Дети нашего времени — Ирина Медведева, Татьяна Шишова

Дети нашего времени — Ирина Медведева, Татьяна Шишова

(14 голосов4.4 из 5)

Пред­ла­гаем вни­ма­нию чита­те­лей еще одну книгу Ирины Мед­ве­де­вой и Татьяны Шишо­вой — авто­ров, уже зна­ко­мых по ряду работ, опуб­ли­ко­ван­ных нашим изда­тель­ством, извест­ных дет­ских пси­хо­ло­гов, педа­го­гов, дра­ма­тур­гов, чле­нов Союза писа­те­лей России.
«Дети нашего вре­мени» — попытка объ­ек­тивно взгля­нуть на про­блемы дет­ства в Рос­сии конца ХХ — начала ХХI века, а точ­нее — на про­цессы ста­нов­ле­ния лич­но­сти в пре­лом­ле­нии нашей пост­со­вет­ской дей­стви­тель­но­сти, отнюдь не про­стой и не без­об­лач­ной. Условно говоря, это «порт­рет» сего­дняш­него юного поколения.

По бла­го­сло­ве­нию епи­скопа Сара­тов­ского и Воль­ского Лонгина

Памяти Алек­сандра Нико­ла­е­вича Радищева
посвя­щаем эту книгу

От издателей

Пред­ла­гаем вни­ма­нию чита­те­лей еще одну книгу Ирины Мед­ве­де­вой и Татьяны Шишо­вой — авто­ров, уже зна­ко­мых по ряду работ, опуб­ли­ко­ван­ных нашим изда­тель­ством, извест­ных дет­ских пси­хо­ло­гов, педа­го­гов, дра­ма­тур­гов, чле­нов Союза писа­те­лей России.

«Дети нашего вре­мени» — попытка объ­ек­тивно взгля­нуть на про­блемы дет­ства в Рос­сии конца ХХ — начала ХХI века, а точ­нее — на про­цессы ста­нов­ле­ния лич­но­сти в пре­лом­ле­нии нашей пост­со­вет­ской дей­стви­тель­но­сти, отнюдь не про­стой и не без­об­лач­ной. Условно говоря, это «порт­рет» сего­дняш­него юного поко­ле­ния «на фоне…». На фоне вре­мен, собы­тий, нра­вов — то есть на том фоне бытия, кото­рый фак­ти­че­ски явля­ется сози­да­ю­щим и опре­де­ля­ю­щим само­со­зна­ние каж­дого кон­крет­ного чело­века, а сле­до­ва­тельно, и обще­ства в целом.

Книга состоит из двух частей. Пер­вая вклю­чает ста­тьи, в кото­рых авторы рас­суж­дают о воз­дей­ствии объ­ек­тив­ных соци­ально-эко­но­ми­че­ских и поли­ти­че­ских про­цес­сов на пси­хо­ло­гию нашего обще­ства и на то, как это впо­след­ствии может ска­заться на фор­ми­ро­ва­нии души и — шире — на всей будущ­но­сти юных граждан.

Время спе­шит, меня­ются деко­ра­ции и лица, и то, что каза­лось устой­чи­вым и непо­ко­ле­би­мым, низ­вер­га­ется и исче­зает, усту­пая место совер­шенно иному, под­час про­ти­во­по­лож­ному. За отно­си­тельно корот­кий период вре­мени, всего-навсего за каких-нибудь 10–15 лет, наша страна довольно резко изме­нила курс сво­его «исто­ри­че­ского пла­ва­ния», пол­ным ходом направ­ля­ясь в область под назва­нием «Капи­та­лизм». Пре­об­ра­зо­ва­лась цель, не могут не пре­об­ра­зо­ваться и сред­ства, при­бли­жа­ю­щие к ней. На прак­тике это озна­чает транс­фор­ма­цию образа жизни соци­ума вообще и каж­дого инди­ви­ду­ума в част­но­сти — людям поне­воле при­хо­дится адап­ти­ро­ваться к рефор­мам, кото­рые вно­сят они же сами. Любые  пере­мены в госу­дар­стве вынуж­дают чело­века кор­рек­ти­ро­вать по ним и свою лич­ную жизнь со всем, что в ней есть: от мате­ри­аль­ного напол­не­ния до соб­ствен­ного миро­воз­зре­ния, тра­ди­ций и при­вы­чек (хотя в нашем слу­чае про­цесс такой «кор­рек­ции» можно назвать, ско­рее, лом­кой). В чем же заклю­ча­ются изме­не­ния созна­ния и пси­хо­ло­гии людей и каковы при­чины, под­тал­ки­ва­ю­щие к этому? — Часто,  чтобы лучше понять и найти объ­яс­не­ние той дан­но­сти, кото­рая име­ется на сей день, при­хо­дится огля­нуться назад и рас­смот­реть собы­тия, кото­рые уже можно отне­сти к истории.

Должно быть, нема­лому числу чита­те­лей вспом­нится горь­ко­ва­тый при­вкус жизни и собы­тий не так давно минув­ших дней, о кото­рых пишется в этой книге… Совет­ская «ста­биль­ность», лжи­вость и лице­ме­рие «эпохи застоя»; пере­стройка с ее «вет­рами пере­мен», при­нес­шими не только «све­жие потоки воз­духа», но и много сора и грязи; пост­пе­ре­стро­еч­ные годы, начав­ши­еся раз­ва­лом Союза; «кро­ва­вый» октябрь 93-го; жесто­кие меж­до­усо­бицы — война в Чечне и бес­ко­неч­ные локаль­ные кон­фликты, вспы­хи­ва­ю­щие то в одной, то в дру­гой точке Рос­сии, серии бес­че­ло­веч­ных тер­ак­тов; демо­кра­ти­че­ские реформы, ново­вве­де­ния и пре­об­ра­зо­ва­ния; неста­биль­ность эко­но­мики, «шоко­вая тера­пия» и кри­зис вла­сти; уси­ле­ние вли­я­ния Запада — вот тро­пинки, напря­мую веду­щие к столь неуте­ши­тель­ным ито­гам дня сего­дняш­него. А итоги… Ката­стро­фи­че­ское рас­сло­е­ние и кри­ми­на­ли­за­ция обще­ства; посте­пен­ная демо­ра­ли­за­ция и потеря нрав­ствен­ных ори­ен­ти­ров, извра­ще­ние иде­а­лов и цен­но­стей; про­па­ганда и уси­лен­ное внед­ре­ние запад­ной пси­хо­ло­гии, чуж­дой рус­скому духу и куль­туре; школь­ные про­граммы, рас­тле­ва­ю­щие душу с самого ран­него воз­раста; до послед­него вре­мени — поли­тика пла­ни­ро­ва­ния семьи, фак­ти­че­ски направ­лен­ная на умень­ше­ние рождаемости…

И вполне оче­видно, что глав­ные потер­пев­шие в этой тра­ги­че­ской кру­го­верти — дети. Дети как самые вос­при­им­чи­вые, неза­щи­щен­ные, уяз­ви­мые и зави­си­мые от окру­жа­ю­щего мира члены обще­ства. Авторы бьют тре­вогу: дети — это буду­щее, а, сея в души пле­велы, что можно пожать? заме­няя истин­ное извра­щен­ным и сур­ро­гат­ным, во что можно верить и на что надеяться?..

Однако созда­тели этой книги не ста­вят целью оза­да­чить чита­те­лей недо­умен­ными вопро­сами или напу­гать апо­ка­лип­си­че­скими кар­ти­нами конца, но пыта­ются, ана­ли­зи­руя вли­я­ние про­шлого нашей страны на насто­я­щее, рас­смот­реть воз­мож­ный исход из кажу­щейся тупи­ко­вой ситу­а­ции. Выход есть, и он вполне одно­зна­чен — выздо­ров­ле­ние, сохра­не­ние и раз­ви­тие нашего обще­ства, да и госу­дар­ства вообще, воз­можно лишь при вос­ста­нов­ле­нии во всей пол­ноте сло­жен­ного веками архе­типа рус­ского чело­века, при воз­рож­де­нии под­лин­ной духов­но­сти. А глав­ная надежда в этом воз­ла­га­ется на Пра­во­слав­ную Цер­ковь и ее духо­вен­ство, равно как и на тех людей, кото­рые ощу­щают себя «частью тра­ди­ци­он­ной рус­ской куль­туры, не мыс­лят без нее жизни и потому готовы ее защи­щать, как саму жизнь», на тех, кто спо­со­бен вос­при­нять вновь и впи­тать искон­ную веру, нелож­ные духов­ные цен­но­сти, при­су­щие рус­скому чело­веку, вос­ста­но­вить утра­чен­ные тра­ди­ции,— как раз именно они и обла­дают, по мне­нию авто­ров, так назы­ва­е­мой пас­си­о­нар­но­стью, то есть той глу­бин­ной силой и той кре­по­стью духа, кото­рые могут стать энер­гией пре­об­ра­зу­ю­щей и сози­да­ю­щей. Авторы уве­рены, что именно этим новым «пас­си­о­на­риям» уго­тов­ля­ется роль глав­ной дви­жу­щей силы «спа­си­тель­ной рево­лю­ции», кото­рая без крови и жертв и не в одно­ча­сье, а посте­пенно выве­дет Рос­сию из нрав­ствен­ного, демо­гра­фи­че­ского и  соци­аль­ного кри­зи­сов,— той «рево­лю­ции», кото­рая и ста­нет исто­ком воз­рож­де­ния нашего Отечества.

Вто­рая часть книги состоит из целого ряда непри­ду­ман­ных исто­рий: скорб­ная правда сего­дняш­него бытия, с кото­рой авто­рам при­шлось столк­нуться непо­сред­ственно,— в рас­ска­зах о четы­рех-пят­на­дца­ти­лет­них. Этим детям уже в таком юном воз­расте потре­бо­ва­лась пси­хо­ло­ги­че­ская помощь, хотя, в общем-то, боль­шин­ство из них — сыно­вья и дочери вполне бла­го­по­луч­ных, обес­пе­чен­ных роди­те­лей. Авторы под­чер­ки­вают, что наме­ренно обра­ти­лись к при­ме­рам из жизни семей отнюдь немар­ги­наль­ных слоев обще­ства, чтобы пока­зать, «как же худо обстоят дела, если даже бла­го­по­лу­чие теперь выгля­дит так».

Опи­сан­ные слу­чаи лучше и убе­ди­тель­нее вся­ких слов иллю­стри­руют дра­ма­тизм совре­мен­ной жизни, кото­рый невоз­можно при­крыть или при­укра­сить ника­кой мишу­рой: почти в каж­дой исто­рии — боль и слезы, отня­тое дет­ство, иско­вер­кан­ная или поло­ман­ная судьба малень­кого чело­века, став­шего неволь­ным залож­ни­ком неумо­ли­мого «духа вре­мени». Таковы кир­пи­чики, из кото­рых сего­дня сла­га­ется зда­ние обще­ства будущего…

Книга напи­сана настолько живым, образ­ным и ярким язы­ком, что вряд ли кто-то из чита­те­лей оста­нется рав­но­душ­ным к этой, увы, набо­лев­шей и весьма акту­аль­ной теме — «дет­ство сего­дня». И, без­условно, сопе­ре­жи­вая глу­бо­кому бес­по­кой­ству самих авто­ров за насто­я­щее и буду­щее наших детей, а зна­чит, и нашего госу­дар­ства, невоз­можно не заду­маться серьезно над отве­том на вопрос: а что могу сде­лать я, чтобы хоть что-то изме­ни­лось к луч­шему, чтобы появился хоть какой-то намек на про­свет? Какова же моя посиль­ная лепта? Между строк чита­ется при­зыв — не мол­чать, не оста­ваться в сто­роне, не успо­ка­и­ваться, оправ­ды­вая своей немо­щью попу­сти­тель­ство злу!

И нужен насто­я­щий ответ. «Ответ, кото­рый будет про­ек­цией ответственности».

…Итак, прой­дет еще десять, пят­на­дцать лет… Дети нашего вре­мени — какими они будут?.. что с ними будет?..

Смотри все­гда на сердца сограждан.
Если в них най­дешь спо­кой­ствие и 
мир, тогда ска­зать можешь
 воис­тину: се блаженны.

А.Н. Ради­щев

Вступление

Замы­сел книги воз­ник у нас довольно давно, но, видимо, неслу­чайно мы взя­лись за нее только сей­час. То, что вчера лишь смутно про­сту­пало как очер­та­ния мону­мента, с кото­рого еще не сняты покровы, теперь видно доста­точно отчет­ливо. Покровы спали, мно­гие вещи нако­нец названы сво­ими име­нами. Это, с одной сто­роны, облег­чает раз­го­вор, поскольку не при­хо­дится тра­тить время и силы на дока­за­тель­ство оче­вид­ного, а с дру­гой — делает его более инте­рес­ным, так как дает воз­мож­ность загля­нуть глубже, попы­таться уга­дать то, что до поры до вре­мени скрыто, однако неиз­бежно про­явит себя. И может быть, даже раньше, чем мы думаем.

До послед­него вре­мени мало кто откро­венно гово­рил, что в нашей стране стро­ится капи­та­лизм. Сна­чала это назы­ва­лось «обнов­лен­ным соци­а­лиз­мом», «соци­а­лиз­мом с чело­ве­че­ским лицом», потом име­но­ва­лось «рын­ком», «рыноч­ными отно­ше­ни­ями», «постро­е­нием демо­кра­ти­че­ского госу­дар­ства», «рефор­мой» и про­чими эвфе­миз­мами. Ныне о капи­та­лизме гово­рят открыто и уве­ренно как о некоей дан­но­сти и спо­рят уже о его раз­но­вид­но­сти: какая модель, какой путь, какой вари­ант более при­ем­лемы для Рос­сии? И в этой связи зву­чит тема «осо­бого рус­ского пути». Одни гово­рят об этом с надеж­дой, дру­гие с раз­дра­же­нием: дескать, все у нас не как у людей. Но факт оста­ется фак­том: скоро о наци­о­нально-куль­тур­ном свое­об­ра­зии не будет гово­рить только лени­вый или «маль­чик наобо­рот», кото­рому про­сто в силу сво­его харак­тера про­тивно петь в общем хоре. Но «осо­бый рус­ский путь», при всей спра­вед­ли­во­сти и внут­рен­ней оправ­дан­но­сти этого тер­мина,— лишь новый эвфе­мизм, ибо за тро­га­тель­ным внеш­ним еди­но­ду­шием скры­ва­ется все та же, если не бОль­шая, чем в период «все­на­род­ного обсуж­де­ния» пер­спек­тив постро­е­ния «нового обще­ства», мно­го­го­ло­сица мнений.

Пожа­луй, нигде так при­чуд­ливо не пере­пле­та­ются воз­зре­ния и при­стра­стия раз­ных эпох, как в пре­сло­ву­том «рус­ском вопросе». И при­стра­стия играют здесь гла­вен­ству­ю­щую роль. «Стань таким, как я хочу!» — пелось в извест­ной песне шести­де­ся­тых годов, и это, на наш взгляд, можно назвать сей­час лейт­мо­ти­вом рас­суж­де­ний о буду­щем страны. Кто-то хочет видеть в Рос­сии монар­хию (и себя, разу­ме­ется, на одной из верх­них сту­пе­нек иерар­хи­че­ской лест­ницы), кто-то аме­ри­кан­ско-швед­ско-фин­скую модель, помно­жен­ную на рус­ский раз­мах (в газе­тах очень любят рас­ска­зы­вать про то, как, при­ез­жая за гра­ницу, «новые рус­ские» зака­зы­вают все самое доро­гое и потря­сают евро­пей­цев сво­ими тра­тами; в одном изда­нии даже было напи­сано про биз­не­смена, кото­рый тра­тит по десять тысяч дол­ла­ров в… час!). Кто-то пред­став­ляет себе пат­ри­ар­халь­ную лепоту и, не уточ­няя реа­лий, меч­тает вер­нуться в золо­той век. Спектр мне­ний, разу­ме­ется, этим не исчер­пы­ва­ется, но, навер­ное, и ска­зан­ного довольно.

Мы же попы­та­емся вгля­деться в уже суще­ству­ю­щее, наро­див­ше­еся, транс­фор­ми­ро­вав­ше­еся и попы­та­емся понять его неза­ви­симо от того, нра­вится оно нам или не нра­вится. А глав­ное, попро­буем преду­га­дать, куда же все это выру­лит и какие мины зало­жены в насто­я­щем (если, конечно, зало­жены). Объ­ек­том нашего иссле­до­ва­ния будут дети. Но не только те, кото­рых при­во­дят к нам на пси­хо­ло­ги­че­скую кон­суль­та­цию в соци­ально-пси­хо­ло­ги­че­ский центр — иначе нам можно будет бро­сить упрек, что мы рас­про­стра­няем наблю­де­ния за пато­ло­гией на все обще­ство (хотя о стре­ми­тель­ном росте нев­ро­ти­за­ции и пси­хо­ти­за­ции в послед­ние годы гово­рят пси­хи­атры, социо­логи и мно­гие дру­гие специалисты).

Осо­бенно при­стально мы будем смот­реть на детей бога­тых, пре­успе­ва­ю­щих роди­те­лей. И вот почему. Мы уже не раз и не два слы­шали, что стре­ми­тель­ное соци­аль­ное рас­сло­е­ние вскоре при­ве­дет к воз­ник­но­ве­нию «золо­того города» на фоне «нищей деревни»: кучка бога­чей будет жить в четы­рех-пяти­этаж­ных особ­ня­ках и насла­ждаться все­воз­мож­ными бла­гами, тогда как осталь­ная, подав­ля­ю­щая часть насе­ле­ния будет вверг­нута в чудо­вищ­ную нищету и стра­да­ния. При этом сча­стье кучки не вызы­вает сомне­ний, оно акси­о­ма­тично. Однако мы все же поз­во­лили себе задаться вопро­сом: а так ли уж будут счаст­ливы дети «новых рус­ских» в рос­сий­ской реаль­но­сти, кото­рую — слава Богу, теперь это при­знают даже те, кто еще пару лет назад яростно дока­зы­вал обрат­ное,— не уда­лось столк­нуть с тра­ди­ци­он­ных рель­сов? Поз­во­лят ли им быть счаст­ли­выми рус­ская куль­тура, рели­гия, почва?

Не наде­емся, что эта книга всем понра­вится: в ней встре­ча­ются рез­кие оценки, затра­ги­ва­ются болез­нен­ные для кого-то темы. Мы не любим раз­го­во­ров о гря­ду­щей ката­строфе, но с дру­гой сто­роны, когда огля­ды­ва­ешься назад, на не такое уж дале­кое про­шлое, начи­нает кру­житься голова — так стре­ми­тельно все про­ис­хо­дит. Раз­вал Союза, рас­стрел «Белого дома», кон­фликт в Чечне, начав­шийся откры­тым кро­во­про­ли­тием и про­дол­жа­ю­щийся не менее бес­по­щад­ными и уже нееди­нич­ными тер­ак­тами «из под­по­лья», ката­стро­фи­че­ское рас­сло­е­ние обще­ства — собы­тия и явле­ния, во мно­гом и для мно­гих вполне опре­де­ленно ста­вя­щие точки над «i»…

В бреж­нев­ские вре­мена шутили: «Сядем в вагон, задви­нем шторы и сде­лаем вид, что едем». Теперь тоже хочется задви­нуть шторы, да только вагон дей­стви­тельно едет. И не про­сто едет, а стре­ми­тельно несется. А вот под откос или нет — во мно­гом (хоть и не во всем) зави­сит от нас с вами. Мы, во вся­ком слу­чае, в это верим.

Уроки песочницы

Любая эпоха воз­ла­гает боль­шие надежды на моло­дежь. В пере­лом­ные же пери­оды эти надежды пере­рас­тают в упо­ва­ния. «Ком­му­низм — это моло­дость мира, и его воз­во­дить моло­дым». Капи­та­лизм, правда, при всем жела­нии моло­до­стью мира не назо­вешь (в Нидер­лан­дах, напри­мер, бур­жу­аз­ная рево­лю­ция побе­дила в XVI веке), но вто­рая часть лозунга нисколько не утра­тила акту­аль­но­сти. И в печати, и по теле­ви­де­нию, и с три­бун, и в лич­ных раз­го­во­рах уже несколько лет зву­чит «моло­деж­ный лейт­мо­тив», кото­рый обоб­щенно можно сфор­му­ли­ро­вать при­мерно так: «Когда под­рас­тет не пор­чен­ное зара­зой соци­а­лизма поко­ле­ние и у руля поли­тики, эко­но­мики, куль­туры ста­нут люди, вос­пи­тан­ные без этих лож­ных поза­вче­раш­них иде­а­лов, вот тогда в Рос­сии нач­нется нор­маль­ная жизнь».

Кажется очень убе­ди­тель­ным. И если посмот­реть нево­ору­жен­ным гла­зом на сего­дняш­них детей, увле­чен­ных ком­пью­тер­ными играми, пред­став­ля­ю­щих себя то нин­дзей-чере­паш­кой, то Бэт­ме­ном, не хло­па­ю­щих, а сви­стя­щих и улю­лю­ка­ю­щих перед нача­лом спек­такля в куколь­ном театре, можно поду­мать, что это и вправду «племя мла­дое, незна­ко­мое». Настолько незна­ко­мое, что ему даже трудно ска­зать «здрав­ствуй» — с языка как-то само сле­тает слово «при­вет».

А уж когда слы­шишь вопросы типа: «Кто такие пио­неры?» или «А Ленин дей­стви­тельно был анти­хри­стом?», послед­ние сомне­ния уле­ту­чи­ва­ются. Да… «Им жить при…». Ну, в общем, при оче­ред­ном завет­ном «-изме». Лозунг ста­рый, только «-изм» новый. Ну, и, пожа­луй, инто­на­ци­он­ный акцент поме­нялся — жир­ное уда­ре­ние на пер­вом слове: дескать, не вам, иско­па­е­мым, а им, молодым.

Обычно, говоря «видно даже нево­ору­жен­ным гла­зом», под­ра­зу­ме­вают, что уж воору­жен­ным-то тем более. Будем счи­тать, что наша тема в этом смысле исклю­че­ние. В дан­ном слу­чае «воору­жен­ным гла­зом» можно уви­деть не то же самое с еще боль­шей отчет­ли­во­стью, а нечто другое.

Часто обща­ясь с детьми раз­ного воз­раста, мы вновь и вновь убеж­да­емся в том, что они на удив­ле­ние «ста­рые», наши новые дети. Впро­чем, нас это уже и не удив­ляет. Ну ска­жите, кто, где, в какой про­бирке будет выра­щи­вать «совсем дру­гое» поко­ле­ние? И на каком «пита­тель­ном бульоне»?

Пока что дети вос­пи­ты­ва­ются не в про­бирке, а дома, в дет­ском саду, в школе. Круп­ней­шие пси­хо­логи, в том числе Юнг, Пиаже, Выгот­ский, Узнадзе, писали о колос­саль­ном зна­че­нии уста­но­вок, полу­чен­ных в ран­нем воз­расте. Такие уста­новки вполне сопо­ста­вимы с поня­тием «имприн­тинг» — «пер­во­об­раз». Суще­ствуют не только зри­тель­ные, слу­хо­вые и ося­за­тель­ные имприн­тинги, но и эти­че­ские. Вытес­ня­ясь вме­сте с ран­ними вос­по­ми­на­ни­ями, эти­че­ские пер­во­об­разы (как, впро­чем, и вос­по­ми­на­ния), вытес­ня­ются не вовне, а вглубь. На дно чело­ве­че­ской памяти, в сферу бес­со­зна­тель­ного. Что это озна­чает на деле? А то, что чело­век ино­гда может не пони­мать, почему он посту­пает так, а не иначе, почему не в силах через что-то пере­шаг­нуть, что-то совер­шить, откуда идут импульсы, побуж­да­ю­щие его с лег­ко­стью делать одно и упорно меша­ю­щие делать другое.

А какие уста­новки полу­чает у нас ребе­нок, когда он еще «пеш­ком под стол ходит»? Каковы его пер­вые опыты соци­аль­ных кон­так­тов? Вот типич­ная сценка в песочнице.

Малыш двух-трех лет хва­тает понра­вив­шу­юся ему чужую игрушку. Хозяин игрушки, тоже малыш, пыта­ется отобрать ее, и когда попытка закан­чи­ва­ется неуда­чей, с ревом бежит к маме. Но пер­вой, как пра­вило, реа­ги­рует мать обидчика.

— Отдай немед­ленно! Это не твое! — кри­чит она и тут же начи­нает оправ­ды­ваться перед мамой оби­жен­ного: — Полно своих машин, и такая тоже есть. Только что купили. Вечно ему чужое надо схватить!

— Да пус­кай поиг­рает,— поспешно отве­чает вто­рая мама и пыта­ется уве­ще­вать пла­чу­щего сына: — А ты не жад­ни­чай. Он поиг­рает и отдаст. Надо делиться, ты же доб­рый мальчик.

Пер­вая мама роется в сумке, достает машинку или кон­фету, про­тя­ги­вает ее малышу.

Вто­рая мама — первой:

— Ой, да не надо! Да что вы!

А сво­ему ребенку:

—  Вот видишь? Ты поде­лился, и с тобой делятся.

И обе жен­щины, доволь­ные сво­ими педа­го­ги­че­скими талан­тами и друг дру­гом, улыбаются.

Вроде бы пустя­ко­вый эпи­зод, а при этом в нем заклю­чены важ­ней­шие эти­че­ские коды. Что же сооб­ща­ется детям? Прежде всего то, что жад­ность — это порок и что всем обя­за­тельно надо делиться. Кроме того, щед­рость воз­на­граж­да­ется, при­чем не запро­грам­ми­ро­ванно, не раци­о­нально (ты — мне, я — тебе), а сво­бодно, по веле­нию души. Ведь кон­фетку оби­жен­ный ребе­нок полу­чил не от своей мамы в каче­стве педа­го­ги­че­ского поощ­ре­ния и не по пред­ва­ри­тель­ному дого­вору с чужой мате­рью (ты моему сыну машинку, а я тебе кон­фетку). Это про­изо­шло неожи­данно, спон­танно и вме­сте с тем как-то очень естественно.

С дру­гой сто­роны, нельзя ска­зать, что детям не при­ви­ва­ется поня­тие «свое — чужое». Обра­тите вни­ма­ние, пер­вая реак­ция матери малень­кого «экс­про­при­а­тора» — пре­сечь пося­га­тель­ство на чужую соб­ствен­ность («Отдай немед­ленно! Это не твое!»). Но инте­ресно, что ответ­ная реплика («Да пус­кай поиг­рает») тор­мо­зит воз­вра­ще­ние соб­ствен­но­сти в руки хозя­ина. Как пра­вило, взрос­лые не торо­пятся выхва­тить отня­тую игрушку. Ско­рее всего, она будет сразу же воз­вра­щена хозя­ину лишь в том слу­чае, если он сре­а­ги­рует не про­сто нега­тивно, а бурно нега­тивно — допу­стим, забьется в исте­рике. И ско­рее всего, такая реак­ция вызо­вет все­об­щее недо­воль­ство (в том числе и недо­воль­ство его матери, кото­рой ста­нет стыдно за сына-жадюгу).

Мыс­ленно слы­шим сар­ка­сти­че­ский вопрос:

— А в дру­гих стра­нах, по-вашему, детей не при­учают делиться? Это только у нас, да?

Нет, конечно. Мы не знаем куль­туры, кото­рая бы вос­хва­ляла и вос­пи­ты­вала в детях жад­ность (как и вообще любые пороки). Но суть в акцен­тах, оттен­ках, нюан­сах. Одно дело вос­пи­ты­вать щед­рость, а дру­гое — разум­ную доб­роту. Можно при­зы­вать снять с себя послед­нюю рубашку, а можно — отдать изли­шек. Скряги и скупцы осме­и­ва­ются в самых раз­ных куль­ту­рах, но, согла­си­тесь, также и рас­чет­ли­вость и береж­ли­вость не у всех наро­дов фигу­ри­руют в числе глав­ных доб­ро­де­те­лей. Помните? Слова про «уме­рен­ность и акку­рат­ность» Гри­бо­едов вло­жил в уста Мол­ча­лина — героя, отнюдь не вызы­ва­ю­щего сим­па­тий читателя.

Но вер­немся к сценке в песоч­нице, наблю­дая кото­рую мы оце­нили пове­де­ние мате­рей как совер­шенно пра­виль­ное, что назы­ва­ется, педа­го­ги­че­ское, и попро­буем пред­ста­вить себе, какую оценку дали бы ей «неза­ви­си­мые наблю­да­тели», сле­ду­ю­щие дру­гой этике.

Ска­жем, про­те­стант­ской. Им бы пове­де­ние взрос­лых, веро­ятно, не пока­за­лось бы столь без­упреч­ным. Прежде всего, они вряд ли одоб­рили бы вялую реак­цию матери обид­чика, кото­рая огра­ни­чи­лась сло­вес­ным заме­ча­нием, а не поспе­шила отнять у сына чужую игрушку. С дру­гой сто­роны, их могли бы непри­ятно пора­зить слова: «Вечно ему надо чужое схва­тить», ведь в куль­ту­рах, в кото­рых осуж­да­ется малей­шее пося­га­тель­ство на соб­ствен­ность, это очень тяж­кое обви­не­ние. В рам­ках про­те­стант­ской этики куда так­тич­нее про­зву­чала бы фраза типа: «Не пони­маю, что на тебя сего­дня нашло?», под­чер­ки­ва­ю­щая слу­чай­ность, неожи­дан­ность происшедшего.

Но вот что осо­бенно инте­ресно. Быть может, наи­боль­шие наре­ка­ния вызвала бы дру­гая мать, кото­рая, с нашей точки зре­ния, повела себя в дан­ной ситу­а­ции без­упречно. На ее гла­зах по отно­ше­нию к ее ребенку был грубо попран закон, кото­рый по-англий­ски кратко можно сфор­му­ли­ро­вать сло­вом «privacy», а по-рус­ски даже трудно пере­ве­сти (на что уже не раз обра­щали вни­ма­ние наши пуб­ли­ци­сты). Ска­жем так: privacy — это непри­кос­но­венно-интимно-соб­ствен­ное. А мать? Она же еще и «бал­лон катит»! — «А ты не жад­ни­чай!». Хотя при чем же тут жад­ность? Он про­те­стует про­тив пося­га­тель­ства на свою собственность.

Но «про­махи» матери на этом не кон­ча­ются. Мало того, что она не помо­гает сыну вер­нуть игрушку, так еще и совер­шает откро­вен­ное наси­лие над его волей. Какова ее послед­няя реплика? «Ты поде­лился, и с тобой делятся». А ведь он ее не упол­но­мо­чи­вал за себя решать. Он — не поде­лился! Она за него все решила и насильно назна­чила его щед­рым. Разве это не нару­ше­ние прав ребенка?

Мы разо­брали здесь два столь раз­ных под­хода к одной и той же ситу­а­ции вовсе не для того, чтобы опре­де­лить, «кто самее». Нам хоте­лось на про­стом при­мере пока­зать дру­гое: глу­бин­ные, архе­ти­пи­че­ские раз­ли­чия куль­тур про­яв­ля­ются бук­вально на каж­дом шагу, начи­ная с пер­вых шагов ребенка. И очень мно­гое в жиз­не­устрой­стве целого обще­ства, госу­дар­ства, в струк­туре вла­сти и т. п. есть отра­же­ние, пусть в более слож­ном виде, таких вот архе­ти­пи­че­ских моде­лей поведения.

И под этим углом зре­ния как-то осо­бенно отчет­ливо видишь, насколько тщетны попытки кар­ди­нально рефор­ми­ро­вать жиз­нен­ный уклад огром­ного народа. Для этого необ­хо­димо про­из­ве­сти пол­ную транс­план­та­цию, сто­про­цент­ную замену куль­тур­ной ткани, то есть надо заве­сти (или завезти?) дру­гой народ. Даже если не касаться нрав­ствен­ных аспек­тов подоб­ной опе­ра­ции, стоит задать себе хотя бы такой вопрос: а реально ли это?

— Да все это натяжки! Мы нико­гда не ста­нем аме­ри­кан­цами. Этого смешно бояться,— такие вос­кли­ца­ния мы слы­шим всё чаще и чаще.

Харак­терно, что они исхо­дят глав­ным обра­зом от тех людей, кото­рые не так давно вос­кли­цали прямо про­ти­во­по­лож­ное и всюду при­во­дили Аме­рику в каче­стве при­мера для под­ра­жа­ния, а еще раньше, до сожже­ния парт­би­лета, так же пылко рас­ска­зы­вали об оче­реди без­ра­бот­ных за бес­плат­ной похлеб­кой и о том, что Нью-Йорк — город кон­тра­стов. Корот­кая память этих людей про­сто гротескна.

Но когда начи­на­ешь раз­би­раться, в чем, по мне­нию таких людей, заклю­ча­ется осо­бый, ни на чей не похо­жий путь Рос­сии, то вскоре пони­ма­ешь: пер­во­на­чаль­ные планы по транс­план­та­ции не отри­нуты. Про­сто они в ходе опе­ра­ции пре­тер­пели неко­то­рые изме­не­ния. А именно: боль­ному решили оста­вить кожу. Дескать, не надо вол­но­ваться, ваших тра­ди­ци­он­ных цен­но­стей — valenki, matrioshka, vodka — у вас никто не отни­мет. Пожа­луй­ста, пля­шите в кокош­ни­ках, пойте фольк­лор­ные песни, воз­рож­дайте народ­ные игры, празд­ники, обряды. А уж кое-какие внут­рен­ние органы — не обес­судьте — при­дется пере­са­дить. Сме­лый, конечно, экс­пе­ри­мент, боль­ной может и поме­реть, но ничего не попи­шешь, без этого у Рос­сии нет будущего.

А что такое в дан­ном слу­чае пере­садка внут­рен­них орга­нов? Это попытка кар­ди­нально изме­нить систему отно­ше­ний в обще­стве. И прежде всего отно­ше­ний собственности.

Корысть и profit

Сего­дня довольно часто можно услы­шать, что в нашей стране нет и не было ува­же­ния к част­ной соб­ствен­но­сти и отсюда, мол,  мно­гие беды. Даже в совре­мен­ной дет­ской книжке чита­ешь про некую ска­зоч­ную страну «Дай­нию», где живут «дайки» (или «дайкИ» — по ана­ло­гии со сло­вом «совки»?), кото­рые только про­сят, вымо­гают, отни­мают. Обра­ща­ясь ко взрос­лому чита­телю, лите­ра­торы и обще­ствен­ные дея­тели уже безо вся­ких ино­ска­за­ний, вполне прямо и откро­венно заяв­ляют, что в совет­ское время все жили по прин­ципу «Отнять и поделить».

Но даже из при­ве­ден­ного в преды­ду­щей главе про­стого «дет­ского» при­мера ясно, что поня­тие «свое — чужое» в Рос­сии суще­ствует и вну­ша­ется людям с самого неж­ного воз­раста. Дру­гое дело, что рус­ское и запад­ное пред­став­ле­ния о соб­ствен­но­сти не иден­тичны. Во-пер­вых, соб­ствен­ность в Рос­сии не свя­щенна. И так было задолго до боль­ше­ви­ков. Почи­тайте «Письма из деревни» поме­щика А.Н. Энгель­гардта, счи­тав­ше­гося боль­шим зна­то­ком рус­ской деревни и кре­стьян­ства,— там об этом гово­рится прямо и доход­чиво. А вот и еще более выра­зи­тель­ная цитата. «Горе — дума­ется мне — тому граду, в кото­ром и улица, и кабаки без­нужно ску­лят о том, что соб­ствен­ность свя­щенна! Навер­ное, в граде сем имеет про­изойти неслы­хан­ней­шее воров­ство!» — это ска­зал отнюдь не клас­сик марк­сизма, а М.Е. Салтыков-Щедрин.

Евро­пейцу его выска­зы­ва­ние навер­няка пока­жется пара­док­саль­ным и даже абсурд­ным. Что за неле­пость? Как это может быть? Раз соб­ствен­ность свя­щенна, то это как раз и есть надеж­ный заслон от воров­ства. Или уж во вся­ком слу­чае не сти­мул к его процветанию.

А вызо­вут ли удив­ле­ние слова вели­кого сати­рика у наших чита­те­лей? Думаем, вряд ли. Осо­бенно сей­час, когда реаль­ность слу­жит прямо-таки иде­аль­ной иллю­стра­цией его мысли. Пред­ста­ви­те­лям рус­ского мен­та­ли­тета и без объ­яс­не­ний понятно, почему раз­го­воры про свя­щен­ную част­ную соб­ствен­ность слу­жат в Рос­сии дымо­вой заве­сой для без­бож­ного воров­ства. Но мы все же вкратце пояс­ним. В пра­во­слав­ной куль­туре (в тра­ди­циях кото­рой мы все вос­пи­таны неза­ви­симо от сте­пени рели­ги­оз­но­сти или даже отсут­ствия оной) есте­ственно бла­го­го­ве­ние именно перед духов­ными свя­ты­нями, а покло­не­ние мате­ри­аль­ным цен­но­стям (в том числе соб­ствен­но­сти) явля­ется язы­че­ством, идо­ло­по­клон­ством. Что такое соб­ствен­ность, как не золо­той телец? А что такое золо­той телец, как не идол? Ну а коли идол сакра­ли­зо­ван, обо­жеств­лен, сле­до­ва­тельно, истин­ного Бога нет. С отме­ной Бога отме­ня­ются и его запо­веди. А ведь одна из десяти запо­ве­дей гла­сит: «Не укради»!

Вто­рая важ­ная харак­те­ри­стика: отно­ше­ние к част­ной соб­ствен­но­сти в Рос­сии не абсо­лю­ти­зи­ру­ется. Иными сло­вами, отно­ше­ние к соб­ствен­но­сти свя­зано с ее про­ис­хож­де­нием. Извест­ное изре­че­ние Вес­па­си­ана «Деньги не пах­нут» в нашей куль­тур­ной системе не рабо­тает. Здесь деньги пах­нут, и совсем нема­ло­важно, пах­нут ли они тру­до­вым потом или нечест­ной нажи­вой. «От тру­дов пра­вед­ных не нажи­вешь палат камен­ных»,— гла­сит извест­ная пословица.

Вообще, язык — одно из ярких, точ­ных и глу­бин­ных отра­же­ний кол­лек­тив­ной пси­хо­ло­гии. Он может слу­жить пре­крас­ным тестом для диа­гно­стики истин­ного отно­ше­ния народа к тому или иному явле­нию жизни. В рус­ском языке суще­ствует мно­же­ство отри­ца­тельно окра­шен­ных слов, свя­зан­ных с поня­тием при­были: «нажива», «барыш», «куш», «барыга», «барыш­ник», «деляга», «деля­че­ство», «тор­гаш», «выга­ды­вать», «нажи­ваться», «наби­вать карман».

Это отно­ше­ние выра­жено и в посло­ви­цах: «Малень­кая бережь лучше боль­шого барыша», «Лучше с убыт­ком тор­го­вать, чем с бары­шом воро­вать», «Не для барыша, ради почина», «Непра­вед­ная нажива — не раз­жива», «Не до барыша, была бы слава хороша», «Непра­вед­ная нажива — огонь», «Прав­дой жить — ничего не нажить».

А вот, каза­лось бы, вполне ней­трально зву­ча­щее место­име­ние «свой». Рас­кроем сло­варь Даля. Среди про­чих зна­че­ний ука­зы­ва­ется: «Свое — при­род­ное в чело­веке, нрав­ствен­ная порча, пороки, самые стра­сти, собь, все, что должно быть побеж­дено духом для возрожденья»(!).

«Собь», как вы пони­ма­ете, и есть корень слова «соб­ствен­ность». Ну-ка, посмот­рим, как трак­то­ва­лось это слово у того же В. Даля задолго до Октябрь­ской рево­лю­ции и даже до отмены кре­пост­ного права (мы цити­руем изда­ние 1855 года): «Собь — все свое, иму­ще­ство, животы, пожитки, богат­ства; свой­ства нрав­ствен­ные, духов­ные и все лич­ные каче­ства чело­века, осо­бенно все дур­ное (выде­лено нами.— Авт.), все усво­ен­ное себе по дур­ным наклон­но­стям, соблаз­нам, стра­стям». А слова «соб­ли­вый, соб­чи­вый, соби­стый» обо­зна­чают «корыст­ного ско­пи­дома, скоп­ля­ю­щего себе собинку».

То есть даже в ней­траль­ном слове «соб­ствен­ность» спря­тан отри­ца­тель­ный оттенок!

Для срав­не­ния возь­мем англий­ское слово «property» (соб­ствен­ность). Цити­руем по сло­варю Мил­лера: «Property — иму­ще­ство, соб­ствен­ность, поме­стье, име­ние, досто­я­ние, свой­ство, каче­ство… proper — при­су­щий, свой­ствен­ный, пра­виль­ный, долж­ный, над­ле­жа­щий, под­хо­дя­щий, при­стой­ный, при­лич­ный (proper behaviour — хоро­шее пове­де­ние), точ­ный, истин­ный, совер­шен­ный, насто­я­щий, кра­си­вый». Не обя­за­тельно быть уче­ным-линг­ви­стом, чтобы уло­вить ярко выра­жен­ный поло­жи­тель­ный отте­нок двух этих англий­ских слов.

А слово «корысть», име­ю­щее в рус­ском языке бес­спорно отри­ца­тель­ный при­вкус, пере­во­дится ней­траль­ным advantage, profit — «пре­иму­ще­ство, прибыль».

Еще раз повто­ряем (хотя, честно при­знаться, нам уже надо­ело оправ­ды­ваться, равно как и твер­дить, что, говоря «рус­ский», мы имеем в виду не кровь, а куль­туру), наш ана­лиз не ста­вит перед собой задачу оце­нить, что лучше, что хуже, кто прав, кто вино­ват. Но нельзя же не видеть живой реаль­но­сти, и в угоду оче­ред­ной уто­пии, оче­ред­ному фан­тому в оче­ред­ной раз эту реаль­ность корежить!

Нам могут возразить:

— Ну сколько же можно иде­а­ли­зи­ро­вать эту пре­сло­ву­тую рус­скую куль­туру? А то в Рос­сии не было бога­тей­ших двор­цов, пора­жав­ших своим вели­ко­ле­пием ино­стран­ных гостей? И рядом — нищий, голод­ный народ… А что каса­ется языка, то здесь наблю­да­ется неко­то­рая пред­взя­тость. Напри­мер, вы бла­го­по­лучно поза­были посло­вицу: «Своя рубашка ближе к телу». Или ее не существует?

Почему же? Суще­ствует. Но тогда надо вспом­нить и кон­текст, в кото­ром она обычно упо­треб­ля­ется. Когда чело­век не про­явил долж­ного бес­ко­ры­стия, тогда, взды­хая, с оттен­ком сожа­ле­ния гово­рят: «Что поде­ла­ешь? Своя рубашка ближе к телу».

Ну а насчет двор­цов и хижин… Мы нико­гда не гово­рили о суще­ство­ва­нии в Рос­сии иде­аль­ного обще­ства. Но какие в обще­стве эти­че­ские уста­новки, какие иде­алы, нема­ло­важно для хода исто­рии. Что, кстати, и пока­зала печаль­ная исто­рия оби­та­те­лей двор­цов в 1917 году.

При­чем уста­новки, если поль­зо­ваться гео­ло­ги­че­ской тер­ми­но­ло­гией, бывают раз­ной глу­бины зале­га­ния. И важ­ность глу­бин­ных пла­стов бес­со­зна­тель­ного при­знают сего­дня пси­хо­логи самых раз­ных школ и направлений.

Очень инте­рес­ное наблю­де­ние мы сде­лали в Гер­ма­нии. Нам при­шлось там много общаться с интел­ли­ген­цией. На уровне созна­ния все они были выра­женно левыми: воз­му­ща­лись заси­льем капи­тала, рас­сло­е­нием обще­ства, сме­я­лись над убо­гими инте­ре­сами бур­жу­а­зии. Да и рус­ские эми­гранты, с кото­рыми мы там стал­ки­ва­лись, гово­рили, что немец­кие интел­лек­ту­алы если не крас­ные, то уж, во вся­ком слу­чае, ярко-розо­вые. Однако инте­рес­ное наблю­де­ние заклю­ча­ется вовсе не в этом, а вот в чем: когда те же самые люди, кото­рые пять минут назад высту­пали про­тив соци­аль­ной неспра­вед­ли­во­сти, заго­ва­ри­вали о своих дру­зьях или зна­ко­мых, под­хо­дя­щих под кате­го­рию бога­тых, они неиз­менно пони­жали голос и с явным почте­нием про­из­но­сили: «He is very rich» («он очень бога­тый» — мы обща­лись по-англий­ски). Это было не один, не два, не три раза, и голос пони­жался авто­ма­ти­че­ски, и в гла­зах появ­ля­лась какая-то дет­ская зача­ро­ван­ность — так, наверно, загля­ды­вали в окна бога­того дома Тиль­тиль и Митиль из «Синей птицы» Метер­линка. И мы пони­мали, что этот бла­го­го­вей­ный шепот исхо­дит из самых глу­бин души, отра­жая опре­де­лен­ную бес­со­зна­тель­ную установку.

Для срав­не­ния пред­ла­гаем пред­ста­вить себе, будет ли гово­рить шепо­том и с при­ды­ха­нием о своих бога­тых зна­ко­мых наш чело­век, воз­му­ща­ю­щийся, как и немец­кие интел­ли­генты, соци­аль­ной неспра­вед­ли­во­стью. Конечно, бывает, что, кляня бога­чей, люди им втайне зави­дуют. Но это отнюдь не «белая зависть». Она окра­шена ярко отри­ца­тельно и несет в себе боль­шой заряд агрес­сии — эмо­ции, несов­ме­сти­мой с пие­те­том. То есть даже глу­бин­ная уста­новка на богат­ство — это как бы анти­идеал, или, по выра­же­нию Льва Гуми­лева, «суб­пас­си­о­нар­ное» проявление.

В проч­но­сти тра­ди­ци­он­ных уста­но­вок мы посто­янно убеж­да­емся, рабо­тая с детьми, нахо­дя­щи­мися в погра­нич­ных состо­я­ниях пси­хики. А таких детей за послед­ние годы побы­вало у нас в цен­тре мно­же­ство — около пяти­сот чело­век. Учи­ты­вая, что мы тесно обща­емся не только с детьми, но и с их роди­те­лями, бабуш­ками и дедуш­ками, число респон­ден­тов можно смело уве­ли­чить мини­мум до полу­тора тысяч. Так вот, мы наблю­даем очень пока­за­тель­ную кар­тину. На уровне созна­ния и взрос­лые, и даже дети пре­красно пони­мают роль денег и дело­вой хватки в совре­мен­ной жизни. Вчера еще полую­мо­ри­сти­че­ское «Хочешь жить — умей вер­теться» сего­дня вос­при­ни­ма­ется как вполне серьез­ный импе­ра­тив. Фак­ти­че­ски это стало зало­гом выжи­ва­ния. При­чем такая ситу­а­ция длится уже не месяц и не год и, по идее, могла бы повли­ять на изме­не­ние цен­ност­ных ори­ен­ти­ров. К при­меру, пере­чис­ляя поло­жи­тель­ные черты харак­тера ребенка, роди­тели должны были бы в духе вре­мени ука­зы­вать на прак­тич­ность, береж­ли­вость, дело­ви­тость, жела­ние про­биться, стать пер­вым, инте­рес к биз­несу, в конце кон­цов! Но — нет! Вме­сто этого пишут: «Доб­рый», «Ничего не пожа­леет», «Отдаст послед­нее». Что же каса­ется жела­ния быть пер­вым (совер­шенно необ­хо­ди­мого в усло­виях рыноч­ной кон­ку­рен­ции), то тут вообще пара­докс: это пере­чис­ля­ется в ряду глав­ных недо­стат­ков, для иско­ре­не­ния кото­рых роди­тели и обра­ща­ются к спе­ци­а­ли­стам. За все время нам встре­ти­лась только одна мама, кото­рая среди досто­инств сво­его сына ука­зала (цити­руем дословно): «Хочет быть бога­тым». Однако в ряду недо­стат­ков назвала жад­ность и уточ­нила: «Любит копить деньги, нико­гда ничем не поде­лится». Под­черк­нем, что при этом среди роди­те­лей встре­ча­ется немало сто­рон­ни­ков либе­рально-рыноч­ных отношений.

Ну, хорошо. Взрос­лые, они все-таки фор­ми­ро­ва­лись в дру­гое время. Может, у новых детей уже все по-иному? Более сооб­разно «исто­ри­че­скому моменту»? В анкете, кото­рую мы пред­ла­гаем детям, есть вопросы, поз­во­ля­ю­щие сде­лать выводы отно­си­тельно цен­ност­ных уста­но­вок: «Какие каче­ства ты хотел бы при­об­ре­сти?». Далее: «От каких недо­стат­ков желал бы изба­виться?». Нако­нец: «О чем ты мечтаешь?».

Конечно, дети меч­тают о кра­си­вых и мод­ных игруш­ках (как, впро­чем, было все­гда). Но никто ни разу не напи­сал о жела­нии раз­бо­га­теть, стать мил­ли­о­не­ром, вла­дель­цем «заво­дов, газет, паро­хо­дов» и т. п. Или нет… И тут не обо­шлось без исклю­че­ния. Один­на­дца­ти­лет­ний под­ро­сток так прямо и напи­сал: «Хочу иметь много денег». Правда, при­вели его к нам с жало­бой на регу­ляр­ное воров­ство в довольно круп­ных раз­ме­рах. Хотя, кто знает? Может, слу­чайно совпало…

Среди качеств, кото­рые дети, наобо­рот, хотят при­об­ре­сти, в первую оче­редь фигу­ри­руют сме­лость и доб­рота. Опять же ничего нового.

Пред­ви­дим закон­ное возражение:

— Рас­про­стра­нять на всех детей дан­ные, полу­чен­ные в группе риска, это, зна­ете ли, очень сомни­тельно с точки зре­ния науч­ной досто­вер­но­сти. Вы ведь име­ете дело с детьми нерв­ными, у кото­рых хруп­кая, свер­х­ра­ни­мая психика.

Но в том-то и суть, что у таких детей раз­мыты тра­ди­ци­он­ные эти­че­ские гра­ницы, и мы, кстати, доби­ва­емся хоро­ших резуль­та­тов в работе с ними (то есть воз­вра­щаем их к норме) как раз бла­го­даря вос­ста­нов­ле­нию этих гра­ниц. Жела­ния и мечты детей-нев­ро­ти­ков дей­стви­тельно раз­нятся с жела­ни­ями и меч­тами пси­хи­че­ски проч­ных детей. Но зна­ете в чем? В том, что мечты пер­вых инфан­тиль­нее, эго­и­стич­нее и праг­ма­тич­нее. Мы давали такие же анкеты обыч­ным детям и обна­ру­жили, что у них мечты очень рано пере­ме­ща­ются в сферу иде­аль­ного. Уже шести-семи­лет­ний ребе­нок пони­мает, что игрушки и про­чие «мате­ри­аль­ные цен­но­сти» — дело нажив­ное, и гово­рит, что попро­сил бы фею или доб­рого вол­шеб­ника о дру­гом: чтобы роди­тели нико­гда не ссо­ри­лись, чтобы люди (или хотя бы близ­кие) не уми­рали, чтобы на свете не было несчаст­ных и зло­деев, чтобы стали воз­мож­ными путе­ше­ствия во времени.

А еще — и это уж, без­условно, вея­ние вре­мени — ребята постарше, совсем как геро­иня «Пяти вече­ров», меч­тают о том, чтобы не было войны.

Новое время — новые песни

Когда «про­цесс пошел» и не только пошел, но и довольно широко раз­вер­нулся, бывает инте­ресно огля­нуться назад, вспом­нить его истоки. С чего начи­на­лось? Каковы были пер­во­об­разы новой реаль­но­сти? «Из всех видов искус­ства важ­ней­шим для нас явля­ется кино»,— в отли­чие от мно­гих дру­гих ленин­ских фраз эту идео­логи новой жизни явно не забыли. Давайте попро­буем отве­тить на вопрос, какие фильмы эпохи пере­стройки можно назвать уста­но­воч­ными. Прежде всего, разу­ме­ется, «Пока­я­ние» Тен­гиза Абу­ладзе. Вла­сти поза­бо­ти­лись о том, чтобы этот фильм посмот­рела вся страна. И акция была про­ве­дена гра­мотно, с уче­том зако­нов мас­со­вой пси­хо­ло­гии: на фоне непре­кра­ща­ю­щихся раз­го­во­ров о гря­ду­щем запре­ще­нии и даже уни­что­же­нии фильма повсюду — на пред­при­я­тиях и в учре­жде­ниях — орга­ни­зо­вы­ва­лись его мас­со­вые про­смотры. В резуль­тате мно­же­ству людей были даны две уста­новки. Пер­вая: что нужны, то есть имеют право на суще­ство­ва­ние только те улицы, кото­рые ведут к Храму (в трак­товке пуб­ли­ци­стов и поли­ти­ков он был очень скоро заме­нен рын­ком — так пона­чалу замас­ки­ро­ванно назы­вали капи­та­лизм). И вто­рая — на самом деле, как нам кажется, пре­ва­ли­ру­ю­щая,— что прах вовсе не свя­тыня. И прах не абстракт­ный, а более чем кон­крет­ный — прах соб­ствен­ного деда. Очень мно­гое из того, что про­ис­хо­дило впо­след­ствии, под­чи­ня­лось именно этим двум установкам.

Дру­гим, не менее уста­но­воч­ным филь­мом, стал, пожа­луй, фильм «Асса». Мы сей­час не будем обсуж­дать, слу­чайно так полу­чи­лось или это зако­но­мерно. Важно то, что после осуж­де­ния ста­рого пути обще­ствен­ного раз­ви­тия воз­никла потреб­ность в опре­де­ле­нии новой тра­ек­то­рии. И не только тра­ек­то­рии, но и наи­бо­лее актив­ной, не ско­ван­ной пред­рас­суд­ками и уста­рев­шими мораль­ными нор­мами соци­аль­ной группы, кото­рая побе­жит «впе­реди паро­воза». Что ж, она нашлась довольно быстро, и теперь все обще­ство рас­хле­бы­вает послед­ствия случившегося.

Было бы очень странно, если бы в такой ответ­ствен­ный момент, как пере­ход к иному строю, забыли про детей. И про них дей­стви­тельно не забыли. Из всего огром­ного мира дис­не­ев­ской муль­ти­пли­ка­ции для пер­вого мас­со­вого показа по теле­ви­де­нию (а пер­вое впе­чат­ле­ние, как известно, остав­ляет в памяти глу­бо­кий след) юному зри­телю пред­ло­жили сериал «Ути­ные исто­рии», где бук­вально все про­пи­тано запа­хом денег. Не только сюжет (вер­нее, мно­же­ство сюже­тов, и это тоже важно) вра­ща­ется вокруг обо­га­ще­ния, но и весь сло­весно-зри­тель­ный, образ­ный ряд под­чи­нен той же теме. Чего стоит сквоз­ной лири­че­ский образ пер­вой монеты, эта­кого талис­мана или даже «ангела-хра­ни­теля» мил­ли­о­нера Скруджа! Или дол­ла­ро­вый счет­чик, вклю­ча­ю­щийся в гла­зах того же дядюшки Скруджа в моменты оза­ре­ния. А имена Голди (Золотце), Мил­ли­о­нера и нако­нец сам Скрудж, что в пере­воде зна­чит «скряга»? А бук­ва­ли­за­ция мета­форы «купаться в день­гах»?! И когда все это пре­под­но­сится как выс­шее бла­жен­ство? А выска­зы­ва­ния типа: «Деньги — это самое глав­ное…», «Люблю купаться в день­гах, но больше всего я люблю их счи­тать. Чем больше счи­таю, тем больше люблю…», «Я везде узнАю золото. Это мой люби­мый цвет…», «С этой жем­чу­жи­ной я мог бы почув­ство­вать, что зна­чит быть богаче, когда ты уже богат».

Или возь­мем сцену, когда Скрудж делает пред­ло­же­ние своей подруге Миллионере.

Скрудж: Давай поду­маем о союзе, моя доро­гая облигация.

Мил­ли­о­нера: О каком союзе, мой золо­той доллар?

Скрудж: О союзе наших капи­та­лов, моя милая копилочка.

Спе­ци­фи­че­ский юмор, не правда ли? О Скрудже хочется ска­зать отдельно, потому что в его лице нашим детям впер­вые попы­та­лись навя­зать нового поло­жи­тель­ного героя. Героя из совер­шенно иной эти­че­ской системы, никоим обра­зом не свя­зан­ной с пра­во­слав­ной. Прак­ти­че­ски все, что в дядюшке Скрудже подано как поло­жи­тель­ное, с точки зре­ния нашей куль­туры отвра­ти­тельно. Он ску­пой, рас­чет­ли­вый мил­ли­о­нер, у кото­рого «одна, но пла­мен­ная страсть» — при­быль. Он нещадно экс­плу­а­ти­рует своих работ­ни­ков, вполне может выгнать их на улицу (и выго­няет), жалеет лиш­ние пять дол­ла­ров даже для своих пле­мян­ни­ков-утят. Он страш­ный педант, инди­ви­ду­а­лист, эго­ист. Но в мульт­фильме дядюшка Скрудж пред­став­лен оча­ро­ва­тель­ным ста­ри­ком, миля­гой. Да, со сла­бо­стями (а у кого их нет?), со смеш­ными при­выч­ками, над кото­рыми утята могут даже под­шу­тить. Но это, без­условно, идеал. Совре­мен­ный про­те­стант­ский идеал. (Именно совре­мен­ный, потому что сто­ле­тие назад дядюшка Скрудж был бы еще и набожным.)

Разу­ме­ется, новая уста­новка не фор­ми­ру­ется с помо­щью одного образа, пусть даже взя­того из люби­мого и попу­ляр­ного мульт­се­ри­ала. Поэтому парал­лельно (акку­рат в 1992 году) для малы­шей начали изда­ваться бро­шюры в виде комик­сов с крас­но­ре­чи­выми назва­ни­ями: «Что такое тор­говля и миро­вой рынок?», «Что такое инфля­ция?», «Что такое деньги?», «Что такое банки и сбер­кассы?», «Зачем нам акции?», «Зачем нам инве­сти­ци­он­ные фонды?» — самые что ни на есть необ­хо­ди­мые зна­ния для детей пяти-шести лет! А вот и уми­ли­тель­ное назва­ние — «Жила-была денежка». Выби­рай, что тебе нра­вится: ака­де­мизм или сказка.

Для детей постарше пере­вели, среди про­чих подоб­ных, книгу аме­ри­канца Карла Хесса «Так устроен мир» (тираж по совре­мен­ным мер­кам огром­ный — 100 000 экзем­пля­ров). Именно мир, ни больше ни меньше! Пона­чалу кажется смеш­ным, что под устрой­ством мира под­ра­зу­ме­ва­ются здесь изло­жен­ные в попу­ляр­ной форме эко­но­ми­че­ские прин­ципы капи­та­лизма. (Это на фоне не пре­кра­ща­ю­щихся у нас при­зы­вов к деидео­ло­ги­за­ции обра­зо­ва­ния!) Но, про­чи­тав книгу до конца, пони­ма­ешь, что в ней, пусть в очень при­ми­тив­ной форме, но дей­стви­тельно изло­жена модель миро­устрой­ства. Модель, по всем пара­мет­рам отлич­ная от нашей. Не будем надолго оста­нав­ли­ваться на мно­го­чис­лен­ных выска­зы­ва­ниях вроде: «Аме­ри­кан­ская куль­тура — самая вли­я­тель­ная в мире», «Аме­ри­кан­ская Декла­ра­ция неза­ви­си­мо­сти, а не марк­сист­ские глу­по­сти, пере­чи­ты­ва­ется во всем мире», «В то время как неко­то­рые аме­ри­канцы не видят у себя дома ничего, кроме мрака и упадка, люди в дру­гих частях мира взи­рают на США как на све­точ сво­боды и про­гресса». Хотя несколько слов все-таки скажем.

Во-пер­вых, это обра­зец пош­лой, кон­до­вой про­па­ганды. Во-вто­рых, ложь для совсем уж без­гра­мот­ных людей. Кто «взи­рает на США как на све­точ сво­боды и про­гресса»? Англия? Фран­ция? Гер­ма­ния? Или, может быть, бос­ний­ские сербы? Или Вьет­нам, Панама, Гре­нада, Ирак? Да и «марк­сист­ские глу­по­сти» до сих пор вол­нуют умы ничуть не меньше, чем аме­ри­кан­ская Декла­ра­ция неза­ви­си­мо­сти. В Ита­лии, к при­меру, в Испа­нии, в стра­нах Латин­ской Аме­рики и т. д.

И, нако­нец, глав­ный вопрос. Зачем все эти сен­тен­ции нашим детям? Чтобы раз­ви­вать в них чув­ство непол­но­цен­но­сти и с малых лет настра­и­вать на эми­гра­цию? «В США хотело бы пере­се­литься боль­шее число людей, чем в любую дру­гую страну». Допу­стим, так. Но зачем вну­шать это рос­сий­ским подросткам?

Ладно. Это, можно ска­зать, лирика. Тут есть вещи и посу­ще­ствен­ней. Под­рост­кам вну­ша­ется, что все в мире можно и нужно рас­смат­ри­вать с точки зре­ния эко­но­мики, товар­ной сто­и­мо­сти, при­были и т. п. Даже себя самого! «Ты здо­ров, потому что хорошо пита­ешься и зани­ма­ешься спор­том. Это вло­же­ние в соб­ствен­ное тело», «Твоя жизнь — это твоя соб­ствен­ность», «Ты вла­де­лец своей жизни». Совер­шенно оче­видно, что Богу в этой системе места нет. Отсюда, если гово­рить уже не о книге, а об обще­стве, и борьба за раз­ре­ше­ние упо­треб­лять мари­ху­ану (мое здо­ро­вье — это моя про­блема), и отмена нрав­ствен­ного запрета на само­убий­ство (в то время как с пово­ро­том людей к рели­гии у нас во мно­гих семьях детям спра­вед­ливо вну­ша­ется, что само­убий­ство — грех, что чело­век не волен рас­по­ря­жаться своей жиз­нью). Отсюда и мно­го­чис­лен­ные дис­кус­сии на темы эвта­на­зии (доб­ро­воль­ного ухода из жизни с помо­щью врача в слу­чае смер­тель­ной болезни) или пер­спек­тивы улуч­ше­ния «чело­ве­че­ской породы» путем ген­ной инже­не­рии. Понятно, что все это берет свои истоки из бла­гих наме­ре­ний, и мы не будем сей­час рас­суж­дать о том, куда ведет дорога, вымо­щен­ная ими. Повто­рим лишь, что в Пра­во­слав­ной Церкви взгляд на жизнь как на соб­ствен­ность чело­века без­ого­во­рочно осуждается.

Работа на благо обще­ства в книге Хесса объ­яв­ля­ется злом, ибо на самом деле она ока­зы­ва­ется рабо­той «на поли­ти­че­ских вождей». Вопрос наме­ренно заост­ря­ется, дово­дится до абсурда: «Пред­по­ло­жим, что… дру­гие гово­рят тебе, что надо рабо­тать на обще­ство, а не на себя, и что сде­лан­ное тобой должно при­над­ле­жать всем, а ты полу­чишь только то, что обще­ство тебе даст. Они бы ска­зали, что ты не име­ешь права на част­ную соб­ствен­ность. Они бы также ска­зали, что у тебя нет права быть лич­но­стью и решать самому свою судьбу. Все это они отняли бы у тебя!».

Ору­элл — да и только! Это зна­чит, что вы, доро­гие чита­тели,— в про­шлом все, а мно­гие, кто на госу­дар­ствен­ной службе, и теперь (уче­ные, вклю­чая ака­де­ми­ков, врачи, учи­теля, арти­сты, рабо­чие, инже­неры, мини­стры, даже пре­зи­дент!) — не лич­но­сти. И част­ной соб­ствен­но­сти у вас нико­гда ника­кой не было (автор, кстати, вклю­чает в это поня­тие одежду, пла­стинки, книги, инстру­менты и т. п.), а была лишь «лагер­ная пайка и место у параши» — попу­ляр­ное клише вто­рого этапа пере­стройки. Пайка, правда, при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии ока­за­лась не такой уж ничтож­ной. Напри­мер, мно­го­кратно осме­ян­ные у нас шесть соток в послед­ние годы помо­гают выжить (в бук­валь­ном смысле слова) мил­ли­о­нам людей.

Но пой­дем дальше. Раз­де­ле­ние на бога­тых и бед­ных, допу­стим, есте­ственно и разумно (поде­лом вам, без­дель­ники и неумейки!). Конечно, сле­дует ого­во­риться: Карл Хесс — рыноч­ник, что назы­ва­ется, в чистом виде. Однако ж не все про­грес­сив­ное чело­ве­че­ство раз­де­ляет нена­висть автора к нало­гам, суб­си­диям, посо­биям и про­чим видам мате­ри­аль­ной помощи. («Люди, рабо­та­ю­щие плохо, ока­зы­ва­ются воз­на­граж­дены, а те, кто пора­бо­тал хорошо, вынуж­дены пла­тить за дру­гих».) Не правда ли, весьма любо­пытно, что для пере­вода была выбрана именно такая книга?

Осо­бенно крас­но­ре­чивы, на наш взгляд, кон­крет­ные реко­мен­да­ции, даю­щи­еся К. Хес­сом «юноше, обду­мы­ва­ю­щему житье»: «…ты дол­жен осмот­ри­тельно отно­ситься к помощи роди­те­лей, если решил попро­бо­вать себя в каком-нибудь деле. Пред­по­ло­жим, ты решил стричь газоны… Твои роди­тели могут пред­ло­жить тебе пополь­зо­ваться их соб­ствен­ной косил­кой. Это очень мило с их сто­роны, но тебе лучше взять ее напро­кат на дело­вой основе. Это будет гораздо полез­ней для твоей после­ду­ю­щей пред­при­ни­ма­тель­ской дея­тель­но­сти, чем если бы ты полу­чил косилку бес­платно». Роди­те­лям же в спе­ци­аль­ной главе, разу­ме­ется, дан совет пла­тить детям деньги за выпол­не­ние работы по дому.

Вообще, неоце­ни­мое досто­ин­ство этой книги в том, что в ней емко и лако­нично дан иде­аль­ный образ члена рыноч­ного обще­ства: «Ты дол­жен быть чест­ным, упор­ным, забо­титься о своем здо­ро­вье, раз­ви­вать свои умствен­ные спо­соб­но­сти, обду­мы­вать каж­дый свой посту­пок, отве­чать за свои слова и дела, не ныть и не пла­каться, если дела идут плохо, и не хва­статься, если они в пол­ном порядке, ста­раться любую работу выпол­нять хорошо, не бояться зада­вать вопросы, если ты чего-то не понимаешь».

Каза­лось бы, что пло­хого? Разве тут есть что-нибудь непра­виль­ное или тем более воз­му­ти­тель­ное? Нет, но весь вопрос в том, ради чего все это? И ответ дан тут же, в сле­ду­ю­щем абзаце: «Выра­ба­ты­вай в себе эти каче­ства, и они помо­гут тебе быть береж­ли­вым». А если вер­нуться немного назад, то мы про­чи­таем: «Раз ты — вла­де­лец сво­его соб­ствен­ного хозяй­ства и эко­номно ведешь его, твой глав­ный инте­рес — это ты сам». А еще чуть раньше: «Сло­варь тол­кует, что береж­ли­вость — душа эко­но­мики. Эта идея род­ственна дру­гой идее — про­цве­та­нию. Про­цве­та­ние озна­чает эко­но­ми­че­ский успех и счастье».

Когда поли­тики гово­рят о замене куль­тур­ных кодов и куль­тур­ного ядра — а именно с этих пози­ций стоит рас­смат­ри­вать рас­про­стра­не­ние подоб­ной лите­ра­туры, ее ведь, между про­чим, реко­мен­дуют шко­лам,— то для мно­гих людей это оста­ется пустым зву­ком. Именно пустым, потому что он не напол­нен образ­ным содер­жа­нием. Что такое «куль­тур­ный код», «куль­тур­ное ядро»? Абстрак­ция — да и только! Слова, слова, слова. И слова нобе­лев­ского лау­ре­ата, круп­ней­шего уче­ного К. Лоренца: «Ради­каль­ный отказ от отцов­ской куль­туры — даже если он пол­но­стью оправ­дан — может повлечь за собой гибель­ные послед­ствия»,— к сожа­ле­нию, далеко не всех застав­ляют содрог­нуться. Может повлечь, а может и не повлечь. И что пони­мать под «гибель­ными послед­стви­ями»? Надо­ели эти стра­шилки да пугалки! То от СПИДа все пере­мрем, то от голода. А ну их!..

А давайте попро­буем при­ме­рить эти абстрак­ции к нашей повсе­днев­ной жизни, пре­дельно кон­кре­ти­зи­руем их. На про­тя­же­нии послед­них лет мы не раз стал­ки­ва­лись с людьми, кото­рые попы­та­лись было вос­пи­ты­вать своих детей, руко­вод­ству­ясь прин­ци­пами биз­нес-идео­ло­гии. Резуль­тат ока­зы­вался пла­чев­ным прак­ти­че­ски все­гда. Ска­жем, когда роди­тели, сле­дуя сове­там авто­ров типа К. Хесса, начи­нали пла­тить детям деньги за домаш­ний труд, отно­ше­ния в семье быстро раз­ла­жи­ва­лись. «Мой сын за месяц так обнаг­лел — ника­кого с ним сладу не было. Что ни попро­сишь, в ответ: “А сколько ты мне за это дашь?”. И за уроки стал тре­бо­вать деньги, и за хож­де­ние в школу. Чуть ли не за чистку зубов таксу назна­чил!» — подоб­ные при­зна­ния вполне типичны.

Дру­гой рас­про­стра­нен­ный вари­ант: сна­чала роди­тели вну­шают ребенку, что умный — это тот, кто умеет зара­ба­ты­вать, умеет кру­титься. А потом хва­та­ются за голову: ах, какой ужас, его ничего, кроме денег, не вол­нует, учебу забро­сил, читать пере­стал. Только сидит перед теле­ви­зо­ром, смот­рит вся­кие кон­курсы — все наде­ется выиг­рать… В общем, совсем свихнулся.

К сожа­ле­нию, послед­нее — не только фигура речи. Не так уж редки слу­чаи, когда в дет­ском созна­нии про­ис­хо­дит сдвиг — деньги, обо­га­ще­ние, капи­тал ста­но­вятся насто­я­щей идеей фикс. Нам встре­ча­лись дети из вполне куль­тур­ных и нор­мально обес­пе­чен­ных семей, кото­рые, сбе­гая с уро­ков, шли не в парк, на аттрак­ци­оны, а… на помойку, чтобы насо­би­рать пустых буты­лок и, сдав их, «обре­сти эко­но­ми­че­скую неза­ви­си­мость». Повто­ряем, это не соот­вет­ство­вало мате­ри­аль­ному поло­же­нию семьи и потому выгля­дело абсо­лютно неле­пым, неадек­ват­ным. Настолько неле­пым, что застав­ляло роди­те­лей обра­щаться к психоневрологу.

Роди­тель­ская фик­са­ция на береж­ли­во­сти как на одном из глав­ных досто­инств при­во­дит либо к бунту, либо к раз­ви­тию у детей педан­тизма, жад­но­сти, даже ско­пи­дом­ства. Что, в свою оче­редь, повер­гает в ужас роди­те­лей, ибо они, усво­ив­шие «новое откро­ве­ние» только на уровне созна­ния, совер­шенно спра­вед­ливо — с точки зре­ния нашей куль­туры — ква­ли­фи­ци­руют такие каче­ства как про­яв­ле­ние пси­хи­че­ской дефор­ма­ции. Запо­ведь «твой глав­ный инте­рес — это ты сам», отра­жа­ясь на роди­те­лях (а в конеч­ном счете так все­гда про­ис­хо­дит), неиз­менно оце­ни­ва­ется ими как ужа­са­ю­щий, про­ти­во­есте­ствен­ный эгоизм.

Это вполне понятно: несвой­ствен­ные род­ной куль­туре жиз­нен­ные прин­ципы натал­ки­ва­ются на жесто­чай­шее сопро­тив­ле­ние бес­со­зна­тель­ной сферы пси­хики. К. Касья­нова в книге «О рус­ском наци­о­наль­ном харак­тере» рас­ска­зы­вает об очень инте­рес­ном и серьез­ном науч­ном иссле­до­ва­нии, посвя­щен­ном, в част­но­сти, про­блеме столк­но­ве­ния глу­бин­ных осо­бен­но­стей раз­ных куль­тур. Она отме­чает огром­ную устой­чи­вость наших этни­че­ских архе­ти­пов и пишет, что «несмотря на посто­ян­ное “откло­не­ние” интел­ли­гент­ской рефлек­сии сило­выми лини­ями поля запад­но­ев­ро­пей­ской куль­туры, на уровне модели пове­де­ния та же интел­ли­ген­ция… реа­ли­зует в пол­ном объ­еме свои (выде­лено нами.— Авт.) “соци­аль­ные архе­типы”, а вовсе не западноевропейские».

Пре­крас­ной иллю­стра­цией этого слу­жит сле­ду­ю­щий при­мер. В какой-то момент жур­на­ли­сты, словно сго­во­рив­шись, стали пугать обще­ство тем, что вот-вот нач­нется «война всех про­тив всех». Зву­чало это так, что ничего страш­нее и при­ду­мать нельзя. Но у зна­ю­щих людей вызы­вало лишь смех, ибо согласно вели­кому фило­софу либе­ра­лизма Гоббсу, «война всех про­тив всех» — вовсе не запре­дельно страш­ная реаль­ность, а… один из основ­ных жиз­нен­ных прин­ци­пов ато­ми­зи­ро­ван­ного, сво­бод­ного обще­ства. И даже идеал! По Гоббсу, «рав­ными явля­ются те, кто в состо­я­нии нане­сти друг другу оди­на­ко­вый ущерб во вза­им­ной борьбе».

На уровне созна­ния эти жур­на­ли­сты при­няли на ура идею постро­е­ния либе­раль­ного обще­ства, но под­со­зна­ние вос­про­ти­ви­лось и сде­лало из иде­ала жупел. А они даже не заме­тили «неувя­зочку» и до сих пор пугают нас тем, к чему должны были бы призывать.

Мои первые книжки

Навер­ное, в эпохи «гибели богов», или, как гово­рят сей­час поли­то­логи, «кри­зиса смыс­лов», на опу­стев­ший пре­стол зако­но­мерно воз­во­дится то, что вообще-то должно зани­мать вто­ро­сте­пен­ное, слу­жеб­ное место. Когда на фоне краха идео­ло­гии заметно воз­рос инте­рес к явле­ниям пси­хики, чуть ли не маги­че­ское зна­че­ние стали при­да­вать пси­хо­ло­ги­че­ским мето­ди­кам, тех­ни­кам, прак­ти­кам. (Даже в непри­выч­ном мно­же­ствен­ном числе послед­них двух слов улав­ли­ва­ется некий оккульт­ный, жре­че­ский отте­нок.) Сколько раз мы слы­шали от педа­го­гов и пси­хо­ло­гов, что идео­ло­гия и поли­тика их не каса­ются. То ли дело — обу­ча­ю­щий семи­нар по какой-нибудь игро­вой мето­дике, небы­ва­лой пси­хо­тех­нике или восточ­ным прак­ти­кам! Любо­пытно, что эти люди ста­ра­ются отме­же­ваться от поли­тики и идео­ло­гии как раз в тот момент, когда про­ис­хо­дит смена обще­ственно-поли­ти­че­ского строя и, соот­вет­ственно, одним из опре­де­ля­ю­щих фак­то­ров успеха (или неуспеха) всей затеи ста­но­вится именно идео­ло­ги­че­ское вос­пи­та­ние детей.

А что, может, и правда?.. Может, дей­стви­тельно, есть надежда, под­кор­рек­ти­ро­вав дет­ское пове­де­ние, пре­по­дав под­рас­та­ю­щему поко­ле­нию азы веж­ли­во­сти (напри­мер, в издан­ной несколько лет назад «Энцик­ло­пе­дии юного джентль­мена», кроме све­де­ний о видах секса и о пра­ви­лах обра­ще­ния с ору­жием, есть и раз­дел, посвя­щен­ный пра­ви­лам хоро­шего тона), добиться того, чтобы это поко­ле­ние орга­нично впи­са­лось в жизнь, кон­туры кото­рой обри­со­вы­ва­ются уже доста­точно ясно?

Давайте попро­буем себе это пред­ста­вить. Вооб­ра­зим ребенка из бога­той семьи, благо, вооб­ра­же­ние напря­гать осо­бенно не при­дется — такие дети стали пусть малой, но части­цей нашей реаль­но­сти. В любой семье под тем или иным соусом захо­дит раз­го­вор о день­гах. Не только сей­час, так было и раньше, при соци­а­лизме. Правда, тогда этот вопрос не стоял реб­ром — для подав­ля­ю­щего боль­шин­ства людей речь не шла о физи­че­ском выжи­ва­нии. Ну и, разу­ме­ется, не вста­вал столь остро вопрос о бед­ных и бога­тых. Лек­сика — и та была иной. Не гово­рили: «Он из бога­той семьи». Гово­рили: «Из обес­пе­чен­ной». Короче, бед­ные не были такими бед­ными, а бога­тые — такими бога­тыми. Но теперь с хан­же­ством покон­чено, вещи назы­ва­ются сво­ими име­нами, а прин­цип равен­ства назван уто­пи­че­ским и даже про­ти­во­есте­ствен­ным. Поин­те­ре­су­емся, что могут сооб­щить совре­мен­ные бога­тые роди­тели сво­ему ребенку о бед­ня­ках? (Напи­сав послед­нее слово, мы вздрог­нули. Еще недавно нам каза­лось, что все это какое-то мифи­че­ское про­шлое… И снова сказку сде­лали былью.)

Бога­тые семьи, как и все про­чие, конечно, раз­ные, но думаем, что не оши­бемся, пере­чис­лив основ­ные вари­анты эти­че­ских уста­но­вок, быту­ю­щие в этой среде. Один вари­ант: «Бед­ные сами вино­ваты. Не зара­ба­ты­вают, потому что не умеют. А не умеют, потому что не хотят. Дураки они, лен­тяи и пьяницы».

Вто­рой вари­ант: «Бед­ных жалко, но что поде­ла­ешь? Так все­гда было, есть и будет. А равен­ство — миф, фан­том, выдумка боль­ше­ви­ков. Их пар­тий­ными пай­ками, впро­чем, и опро­верг­ну­тое. Помо­гать бед­ным надо… по воз­мож­но­сти, но менять поря­док вещей? Опять устра­и­вать рево­лю­цию? Абсурд!».

Тре­тий вари­ант: «У них свои про­блемы — у нас свои. И мир у каж­дого свой. В нашем мире всего этого нет. А зачем думать и знать о том, чего нет? Разве у нас мало забот, инте­ре­сов, развлечений?».

Назо­вем эти вари­анты «анта­го­ни­сти­че­ский», «гума­ни­сти­че­ский» и «отстра­нен­ный». В их рам­ках, без­условно, могут встре­чаться те или иные инди­ви­ду­аль­ные раз­ли­чия, но в целом нам такой «три­птих» пред­став­ля­ется доста­точно полным.

А что же объ­еди­няет эти три вари­анта, какая свер­хи­дея? Есть ли она? Есть. И зву­чит она весьма банально: мир — для бога­тых! Сего­дня эта свер­хи­дея полу­чила мощ­ное под­креп­ле­ние прежде всего, конечно, обра­зами и тек­стами рекламы, видео­кли­пов, теле­шоу, мно­го­чис­лен­ных лоте­рей и вик­то­рин. Слад­кая, ска­зоч­ная жизнь ожив­ших кукол Барби…

Но с дру­гой сто­роны, у нас не пере­стало быть пре­стиж­ным давать детям хоро­шее обра­зо­ва­ние. Ско­рее, наобо­рот, оно поль­зу­ется мас­со­вым и, мы бы ска­зали, ажи­о­таж­ным спро­сом. При­чем ори­ен­та­ция идет пре­иму­ще­ственно на гума­ни­тар­ное обра­зо­ва­ние. Даже в шко­лах с мате­ма­ти­че­ским укло­ном лите­ра­тура часто нахо­дится в ряду при­о­ри­тет­ных предметов.

Однако сей­час мы побе­се­дуем не о школь­ни­ках, а о дошколь­ни­ках. Бытует мне­ние, что лич­ность фор­ми­ру­ется в основ­ном до пяти лет. Всё, что потом, это уже «тон­кая отделка». Нам трудно согла­ситься с кате­го­рич­но­стью такого утвер­жде­ния, но, конечно, очень мно­гое дей­стви­тельно закла­ды­ва­ется в ран­нем воз­расте. Обра­тите вни­ма­ние, что читать детям вслух у нас тоже при­нято начи­нать с ран­него воз­раста. И не столько комиксы и жур­налы, сколько пол­но­цен­ную дет­скую лите­ра­туру. Во вся­ком слу­чае, роди­тели, кото­рые пекутся об интел­лек­ту­аль­ном раз­ви­тии детей и наме­рены в даль­ней­шем опре­де­лить их в хоро­шую школу, на это нацелены.

А теперь вспом­ним, что же за круг чте­ния у наших дошко­лят? Разу­ме­ется, народ­ные сказки (их сей­час изда­ется как нико­гда много), Чуков­ский, Мар­шак, Барто, Михал­ков… В общем, «мои пер­вые книжки»… Сво­бодны ли они от соци­аль­ной тема­тики? Отра­жены ли в них три выше­пе­ре­чис­лен­ные уста­новки бога­тых родителей?

Самый апо­ли­тич­ный среди них, пожа­луй, Чуков­ский. Но даже у него в «Мухе-Цоко­тухе», «Тара­ка­нище», «Биби­гоне», как это ни смешно на пер­вый взгляд, зву­чит архе­ти­пи­че­ская тема рус­ской лите­ра­туры — тема малень­кого чело­века. Поня­тие «малень­кий» тут даже бук­ва­ли­зи­ро­вано: «малень­кий кома­рик», «воро­бьишка», кро­хот­ный Бибигон…

Ну, пред­по­ло­жим, здесь это еще сво­димо к обще­ми­ро­вым моде­лям вол­шеб­ной сказки (Маль­чик-с-паль­чик, побеж­да­ю­щий вели­кана). Но вот Мар­шака, одного из люби­мей­ших дет­ских писа­те­лей, апо­ли­тич­ным уже никак не назо­вешь. Вспом­ним сти­хо­тво­ре­ние «Мистер-Тви­стер». Вспом­ним пьесу «Кош­кин дом», кото­рую ста­вят в куколь­ных теат­рах по всей стране. Вспом­ним «Две­на­дцать меся­цев», пьесу, по кото­рой снят пре­лест­ный мульт­фильм — его и сего­дняш­ние дети смот­рят с удо­воль­ствием. Тема богат­ства и бед­но­сти зву­чит в этих про­из­ве­де­ниях пусть на доступ­ном детям уровне, но вполне отчет­ливо. Автор выка­зы­вает не про­сто сочув­ствие бед­ным, но и иро­ни­че­ское пре­зре­ние к бога­тым. Кари­ка­турно-урод­ли­вые, тупые, жад­ные и в то же время какие-то жал­кие гости Кошки (сам выбор зве­рей чего стоит: Козел, Сви­нья!) — вот образы бога­чей. С кем из них захо­чет отож­де­ствить себя ребе­нок из семьи нуво­ри­шей? В этих обра­зах начи­сто отсут­ствует даже зло­ве­щая инфер­наль­ность, кото­рая тоже может быть для кого-то при­тя­га­тельна. По отно­ше­нию к бога­тым Мар­шак стоит на клас­си­че­ской пози­ции рус­ского интел­ли­гента. Если вспом­нить пере­чис­лен­ные нами «анта­го­ни­сти­че­ский», «гума­ни­сти­че­ский» и «отстра­нен­ный» вари­анты, то она всем им без­условно враждебна.

Но это еще цве­точки. В нашей дет­ской лите­ра­туре суще­ствует целое направ­ле­ние, кото­рое можно назвать рево­лю­ци­он­ной сказ­кой! При­чем все эти про­из­ве­де­ния не утра­тили попу­ляр­ность и в послед­нее деся­ти­ле­тие. «Три тол­стяка» Олеши, «Коро­лев­ство кри­вых зер­кал» Гун­да­рева, «При­клю­че­ния Чипол­лино» Д. Родари (он хоть и ита­льян­ский писа­тель, но насто­я­щую попу­ляр­ность и при­зна­ние полу­чил именно у нас). А разве «Золо­той клю­чик» А. Тол­стого чужд этому ряду? «Золо­той клю­чик», где самый луч­ший взрос­лый — это бед­няк папа Карло, где поли­цей­ские гоня­ются с соба­ками за Бура­тино, защи­щая инте­ресы бур­жуя Кара­баса, где пре­смы­ка­ю­щийся перед бога­чами Дуре­мар ассо­ци­и­ру­ется с пияв­кой, где куклы, в конце кон­цов, устра­и­вают бунт, побеж­дают и ухо­дят в «свет­лое буду­щее», отпе­рев дверь за нари­со­ван­ным оча­гом… И эта дверь, сим­во­ли­зи­ру­ю­щая рай­ские врата, нахо­дится в каморке бед­няка, то есть бед­няк тож­де­ствен пра­вед­нику. И бед­няки доби­ва­ются вхож­де­ния в этот рай еще при жизни — идея весьма революционная.

И ладно бы это была хал­тура, книги-одно­дневки, напи­сан­ные по соци­аль­ному заказу опре­де­лен­ного вре­мени! Так нет же! Пере­чис­лен­ные нами книги — это насто­я­щая, боль­шая лите­ра­тура, хоть и для детей.

Как вы дума­ете, на чьей сто­роне будет ребе­нок из бога­той семьи, читая, к при­меру, такие строки:

«Со всех сто­рон насту­пали люди… Обна­жен­ные головы, окро­вав­лен­ные лбы, разо­рван­ные куртки, счаст­ли­вые лица… Это шел народ, кото­рый сего­дня побе­дил. Гвар­дейцы сме­ша­лись с ним.

Три Тол­стяка уви­дели, что спа­се­ния нет.

— Нет! — завыл один из них.— Неправда! Гвар­дейцы, стре­ляйте в них.

Но гвар­дейцы сто­яли в одних рядах с бед­ня­ками. И тогда про­гре­мел голос, покрыв­ший шум всей толпы. Это гово­рил ору­жей­ник Просперо:

— Сда­вай­тесь! Народ побе­дил. Кон­чи­лось цар­ство бога­чей и обжор. Весь город в руках народа. Все Тол­стяки в плену.

Плот­ная пест­рая вол­ну­ю­щая стена обсту­пила Тол­стя­ков. Люди раз­ма­хи­вали алыми зна­ме­нами, пал­ками, саб­лями, потря­сали кула­ками. И тут нача­лась песня… Тибул и Про­сперо запели. Тысячи людей под­хва­тили песню. Она летела по всему огром­ному парку, через каналы и мосты. Народ, насту­пав­ший от город­ских ворот к дворцу, услы­шал ее и тоже начал петь. Песня пере­ка­ты­ва­лась, как мор­ской вал, по дороге, через ворота, в город, по всем ули­цам, где насту­пали рабо­чие и бед­няки. И теперь эту песню пел весь город. Это была песня народа, кото­рый побе­дил своих угнетателей».

Отры­вок, конечно, катар­си­че­ский. Пред­ставьте себе, с каким чув­ством читают эти строки дети из обни­щав­ших семей, кото­рых сей­час огром­ное число по всей Рос­сии? Но даже сын реаль­ных «тол­стя­ков» будет сопе­ре­жи­вать девочке Суок, кана­то­ходцу Тибулу, ору­жей­нику Про­сперо и всему побе­див­шему народу. Соб­ственно, среди героев сказки Олеши есть ана­лог такого ребенка — наслед­ник Тутти, кото­рый ста­но­вится на сто­рону бедных.

В конеч­ном счете, ника­кая раци­о­наль­ная уста­новка не может кон­ку­ри­ро­вать с силь­ным худо­же­ствен­ным обра­зом. Тем более, если худо­же­ствен­ный образ соот­вет­ствует тра­ди­ци­он­ным пред­став­ле­ниям народа о добре и зле, а раци­о­наль­ная уста­новка, пусть даже под­креп­лен­ная авто­ри­те­том роди­те­лей, таким пред­став­ле­ниям грубо про­ти­во­ре­чит. Хотя, бес­спорно, финал борьбы далеко не все­гда сиюминутен.

А теперь вер­немся к Барто и Михал­кову. И доба­вим к ним Лагина с его «Ста­ри­ком Хот­та­бы­чем», Носова с «Незнай­кой» и «Витей Мале­е­вым» Дра­гун­ского. Мы нарочно выби­раем про­из­ве­де­ния, кото­рые пере­из­да­ются сего­дня, а зна­чит, их мас­сово читают сего­дняш­ним детям.

В про­из­ве­де­ниях этих авто­ров есть поло­жи­тель­ные и отри­ца­тель­ные пер­со­нажи, есть и кон­фликты, но идил­ли­че­ская атмо­сфера оку­ты­вает всё и всех, как пла­цента оку­ты­вает плод. Однако это не идил­лия Чар­ской или «Дет­ства Тёмы». Она дру­гая. Предо­ста­вим слово клас­сику совет­ской дет­ской лите­ра­туры Арка­дию Гай­дару. Вот как кон­ча­ется повесть «Чук и Гек» (тоже, кстати, пере­из­дан­ная в послед­нее время):

«Это в дале­кой-дале­кой Москве, под крас­ной звез­дой, на Спас­ской башне зво­нили золо­тые крем­лев­ские часы… И, конечно, задум­чи­вый коман­дир бро­не­по­езда, тот, что неуто­мимо ждал при­каза от Воро­ши­лова, чтобы открыть про­тив вра­гов бой, слы­шал этот звон тоже. И тогда все люди встали, поздра­вили друг друга с Новым годом и поже­лали всем сча­стья. Что такое сча­стье — это каж­дый пони­мал по-сво­ему. Но все вме­сте люди знали и пони­мали, что надо честно жить, много тру­диться и крепко любить и беречь эту огром­ную счаст­ли­вую землю, кото­рая зовется Совет­ской страной».

Тема богат­ства и бед­но­сти не то чтобы вообще изъ­ята из подоб­ных про­из­ве­де­ний. Нет, но она как бы снята с повестки дня, ибо неак­ту­альна: все сюжеты раз­во­ра­чи­ва­ются в мире побе­див­ших бедняков.

Но ста­рый мир не забыт, он суще­ствует как напо­ми­на­ние, как отри­ца­тель­ный обра­зец. К при­меру, в «Ста­рике Хот­та­быче» масса сюжет­ных казу­сов вызвана именно тем, что «дре­му­чий» джинн не знает зако­нов совет­ского обще­ства и пио­неру Вольке при­хо­дится про­во­дить с ним полит­ин­фор­ма­цию. У кого-то из сего­дняш­них взрос­лых эта аги­та­ция вызо­вет иро­ни­че­скую улыбку, но сего­дняш­ний ребе­нок сам ока­зы­ва­ется в роли Хот­та­быча. Неко­то­рые дети лишь из этой книги могут полу­чить пред­став­ле­ние об идео­ло­ги­че­ских осно­вах соци­а­лизма. А учи­ты­вая, что дети к иро­нии не склонны, хоть и смеш­ливы (взрос­лые совер­шают боль­шую ошибку, путая эти два свой­ства), и что Волька не про­сто глав­ный, но и очень оба­я­тель­ный герой, его поуче­ния будут вос­при­няты юным чита­те­лем безо вся­кого скеп­ти­цизма. Да, соб­ственно говоря, что уж такого пло­хого в стро­ках типа: «Кому нужны дру­зья за деньги, слава за деньги? Ты меня про­сто сме­шишь, Хот­та­быч! Какую славу можно при­об­ре­сти за деньги, а не чест­ным тру­дом на благо своей родины?» или: «Если нашему чело­веку тре­бу­ются деньги, он может обра­титься в кассу вза­и­мо­по­мощи или занять у това­рища. А ростов­щик — это ведь кро­во­сос, пара­зит, мерз­кий экс­плу­а­та­тор, вот кто! А экс­плу­а­та­то­ров в нашей стране нет и нико­гда не будет. Баста! Попили нашей крови при капитализме!».

Конечно, может, кому-то больше по душе ссуды под высо­кие про­центы и мафи­оз­ное «вклю­че­ние счет­чика», но это до поры до вре­мени. Пока соб­ствен­ные дети не стал­ки­ва­ются с подоб­ными реа­ли­ями. Тут апо­ло­ге­тика пери­ода пер­во­на­чаль­ного накоп­ле­ния капи­тала быстро схо­дит на нет и начи­на­ются поиски опыт­ного пси­хо­лога, кото­рый помог бы избе­жать встречи с орга­нами правопорядка.

— Можно поду­мать,— воз­ра­зят нам,— что в запад­ной лите­ра­туре для малы­шей бога­тые непре­менно пока­зы­ва­ются с сим­па­тией. Да возь­мите хотя бы твор­че­ство пре­крас­ной швед­ской писа­тель­ницы Аст­рид Линдгрен! Что, она поет гимн богатству?

В двух сло­вах тут никак не отве­тишь, потому что ответ гораздо слож­нее, чем может пока­заться на пер­вый взгляд.

Да, бога­тые далеко не все­гда выгля­дят в запад­ной лите­ра­туре сим­па­тя­гами. Но там и нет нерас­тор­жи­мого дву­един­ства «зло — богат­ство», «добро — бед­ность». Пеппи — Длин­ный Чулок, геро­иня пове­сти Линдгрен, доб­рая и при этом очень бога­тая девочка — обла­да­тель­ница сун­дука, бит­ком наби­того золо­тыми моне­тами. Она отдает излишки, а котята из «Кош­ки­ного дома» или Пад­че­рица из «Две­на­дцати меся­цев» делятся послед­ним. Согла­си­тесь, это не очень схо­жие образы доброты.

И Пеппи, и, если вспом­нить М. Твена, принц из «Принца и нищего», и бога­тые филан­тропы Дик­кенса, и мно­же­ство дру­гих подоб­ных пер­со­на­жей запад­ной лите­ра­туры — это все вари­анты част­ной, «точеч­ной» бла­го­тво­ри­тель­но­сти, «гума­ни­сти­че­ского» вари­анта. Идея кар­ди­наль­ного пере­устрой­ства мира им и в голову не при­хо­дит. Принц, узнав­ший на своей шкуре, что такое жизнь нищего, вер­нув­шись на трон, не торо­пится раз­дать бед­ня­кам богат­ства англий­ской короны, а лишь воз­на­граж­дает тех, кто был к нему добр во время его зло­клю­че­ний. Ну, и несколько смяг­чает участь народа, сде­лав неко­то­рые поблажки в налогах.

Пеппи, если посмот­реть на нее под этим углом зре­ния, высту­пает как ана­лог принца: с одной сто­роны, про­яв­ляет похваль­ную доб­роту, поку­пая бед­ным детям леденцы, а с дру­гой — не соби­ра­ется отка­зы­ваться от сун­дука с золо­том «в пользу бед­ных», ибо именно он обес­пе­чи­вает ей сво­боду. Сво­боду жить по сво­ему усмот­ре­нию и в том числе забав­ляться вла­стью сво­его тол­стого кошелька над про­дав­цами и при­каз­чи­ками: сна­чала они отно­сятся к Пеппи пре­зри­тельно, ведь ее вид вовсе не наво­дит на мысли о мил­ли­о­нах, но стоит ей выта­щить из кар­мана золо­тую монету, как те же самые люди начи­нают перед ней пре­смы­каться, бук­вально пол­зать на брюхе.

Выхо­дит, что даже в образ­цах демо­кра­ти­че­ской запад­ной лите­ра­туры, по сути дела, поется гимн богат­ству. Но богат­ству «с чело­ве­че­ским лицом», что нисколько не отме­няет суще­ство­ва­ния бед­ных. Сего­дня Пеппи им купила кон­феты, а завтра?

— Ну конечно! — послы­шится сей­час язви­тель­ное воз­ра­же­ние.— Лучше заби­вать детям голову откро­вен­ными уто­пи­ями. Ведь все, что вы при­во­дите сей­час в при­мер, типич­ные уто­пии. Сего­дня это ясно, как Божий день!

Да, без­условно. Но, во-пер­вых, уто­пичны любые сказки, поэтому сам при­знак уто­пич­но­сти сле­дует выне­сти за скобки, когда речь идет о дет­ской лите­ра­туре, кото­рая вся в той или иной мере ска­зоч­ная, фан­та­зий­ная. А во-вто­рых, уто­пия — она из сферы иде­аль­ного, то есть недо­сти­жи­мого в реаль­ной жизни. Суще­ствует даже такое клише — «недо­сти­жи­мый идеал». Модель уто­пии, свой­ствен­ная той или иной куль­туре, тоже фор­ми­рует эти­че­ские уста­новки народа. И никуда от этого не деться. Точно так же, как не обой­тись в вос­пи­та­нии без иде­а­лов. Попро­буйте — и вы быстро схва­ти­тесь за голову.

— А мы будем читать своим детям только запад­ную, а не сов­ко­вую лите­ра­туру — Лью­иса Кэр­рола и Клайва Лью­иса! — в запаль­чи­во­сти вос­клик­нет оппонент.

Очень хорошо, читайте. Только дру­гие тоже вос­поль­зу­ются таким важ­ным заво­е­ва­нием, как плю­ра­лизм. И их дети будут пре­красно знать совет­скую дет­скую лите­ра­туру. И уже знают, благо, «Бура­тино» и «Три тол­стяка» не схо­дят с книж­ных при­лав­ков. И, стал­ки­ва­ясь с детьми-«знайками» (кото­рых боль­шин­ство), ваши дети неиз­бежно почув­ствуют себя обде­лен­ными. Не верите? Ну пред­ставьте себе в реаль­но­сти семи­лет­него ребенка, кото­рый не знает, кто такой Бура­тино (или Чипол­лино, или Суок). Как на него посмот­рят сверстники?

Да и как убе­речь? Вот уж поис­тине уто­пи­че­ская идея! Эта лите­ра­тура настолько въелась в поры всей нашей куль­туры, что при­дется исклю­чить массу филь­мов, мульт­филь­мов, спек­так­лей, песен, не водить ребенка на елки, где, в част­но­сти, очень попу­ля­рен кар­на­валь­ный костюм Бура­тино. А игрушки? А одно­имен­ный лимо­над? А кон­феты «Золо­той клю­чик»? В общем, не очень понятно, как выкрутиться.

Но нашего оппо­нента не так-то про­сто сбить с панталыку.

— Ладно,— делает он так­ти­че­скую уступку,— читать будем, но выбо­рочно, с купюрами.

Ну что ж, роль цен­зора, в конце кон­цов, есте­ственна для взрос­лого. Мы все­гда что-то даем детям почи­тать, а что-то — нет. Но именно идео­ло­ги­че­скую цен­зуру в дан­ном слу­чае осу­ще­ствить неве­ро­ятно сложно. Ска­жем более опре­де­ленно: нам такая задача пред­став­ля­ется невы­пол­ни­мой. Это все равно, что выдер­нуть из хол­ста попе­реч­ные нити с целью смяг­чить ткань. Вот, напри­мер, В. Дра­гун­ский. Каза­лось бы, в его рас­ска­зах нет и не может быть ника­кой «идео­ло­ги­че­ской под­кладки». Кого-то, навер­ное, даже уди­вило, что мы поста­вили его в один ряд с Гай­да­ром и Лаги­ным. Откроем «Денис­кины рас­сказы». Конечно, это не «Школа» и не «Судьба бара­бан­щика». Но… Впро­чем, цитаты убедительней:

«Папа пока­чал головой.

— Ах вот оно что! Его высо­ко­бла­го­ро­дие фон барон Куть­кин-Путь­кин не хочет есть молоч­ную лапшу! Ему, наверно, надо подать мар­ци­паны на сереб­ря­ном подносе!

Я засме­ялся, потому что я люблю, когда папа шутит.

— Это что такое — марципаны?

— Я не знаю,— ска­зал папа,— наверно, что-нибудь сла­день­кое и пах­нет оде­ко­ло­ном. Спе­ци­ально для фон барона Куть­кина-Путь­кина!.. А ну давай ешь лапшу!» (рас­сказ «Арбуз­ный переулок»).

Это юмор. А вот и лиризм:

«А потом один парень снял пиджак… достал с тре­тьей полки гар­мошку и заиг­рал, и спел груст­ную песню про ком­со­мольца, как он упал на траву, возле ног у коня, и закрыл свои карие очи, и крас­ная кровь сте­кала на зеле­ную траву» (рас­сказ «Поют колеса тра-та-та»).

А вот и рево­лю­ци­он­ный пафос, впле­тен­ный в сюжет, как попе­реч­ная нить в про­доль­ную. Рас­сказ «Сра­же­ние у Чистой речки». Ребята сидят в кино.

«И в это время откуда ни возь­мись появи­лись белые офи­церы, их было очень много, и они начали стре­лять, и крас­ные стали падать и защи­щаться, но тех было гораздо больше… И крас­ный пуле­мет­чик стал отстре­ли­ваться, но он уви­дал, что у него очень мало патро­нов, и заскри­пел зубами, и запла­кал. Тут все наши ребята страшно зашу­мели, зато­пали и засви­стели, кто в два пальца, а кто про­сто так. А у меня прямо заще­мило сердце, я не выдер­жал, выхва­тил свой писто­лет и закри­чал что было сил:

— Пер­вый класс “В”! Огонь!!!

И мы стали палить из всех писто­ле­тов сразу. Мы хотели во что бы то ни стало помочь красным».

Заметьте, что в юмо­ри­сти­че­ском рас­сказе нет ни тени ерни­че­ства. Напро­тив, юмор вир­ту­озно соче­та­ется с тра­ги­че­ским, высо­ким переживанием.

Вы дума­ете, наш оппо­нент сдался? О нет, он бьется до послед­него, ведь он тоже как-никак вос­пи­ты­вался на кни­гах Дра­гун­ского и Гайдара.

— Ничего страш­ного! Можно про­чи­тать все эти книги, только надо их по-умному про­ком­мен­ти­ро­вать: рас­ска­зать детям о звер­ствах боль­ше­ви­ков, о ста­лин­щине, о лагерях.

Вер­ной доро­гой идете, това­рищи! И у вас уже появи­лись про­вод­ники. Напри­мер, в новом учеб­нике рус­ской сло­вес­но­сти Е.Н. Басов­ской читаем: «Когда я учи­лась в школе… рево­лю­ция пред­став­ля­лась нам при­мерно такой — радост­ной побе­дой “хоро­ших” над “пло­хими”. Я очень любила и по сей день люблю “Сказку о ветре”…— бес­по­доб­ный роман­ти­че­ский детек­тив, но сего­дня мне дела­ется не по себе, когда при­шед­шие к вла­сти рево­лю­ци­о­неры гово­рят о тру­до­вом пере­вос­пи­та­нии экс­плу­а­та­то­ров. Слиш­ком хорошо мы знаем теперь, что пред­став­ляли собой реаль­ные тру­до­вые лагеря на Колыме или на Соловках…».

Роди­тели могут раз­вить эту тему и напол­нить кон­крет­ными фактами.

Только пусть они сна­чала попы­та­ются поста­вить себя на место ребенка пяти-семи лет и спро­гно­зи­ро­вать реак­цию. Но под­лин­ную, с уче­том воз­раст­ных воз­мож­но­стей, а не запла­ни­ро­ван­ную взрослыми.

Как про­фес­си­о­налы в обла­сти дет­ской пси­хо­ло­гии мы можем им в этом помочь.

Вме­сто ожи­да­е­мой реак­ции осо­зна­ния у ребенка от рас­ска­зов о лаге­рях могут раз­виться пато­ло­ги­че­ские страхи — фобии. Если уж они зача­стую воз­ни­кают сей­час от загра­нич­ных мульт­филь­мов, то что гово­рить о «суро­вой правде жизни», о правде про Соловки и Колыму?! А с дру­гой сто­роны, подоб­ные рас­сказы могут вызвать у ребенка охра­ни­тель­ную реак­цию оттор­же­ния. Пси­хика, будучи не в состо­я­нии пере­ва­рить непо­силь­ную инфор­ма­цию, вытес­нит ее… И вытес­не­ние это вовсе не без­бо­лез­ненно, не без­обидно для тех же самых роди­те­лей. Страх порож­дает агрес­сию, а она выплес­ки­ва­ется прежде всего на близких.

Есть и дру­гой аспект. Малень­кий ребе­нок по мно­гим при­чи­нам любит ска­зоч­ный жанр. В част­но­сти, и потому, что один из его основ­ных зако­нов — победа доб­рых сил в финале. А тут вдруг полу­чится, что именно эти доб­рые силы и совер­шали в жизни страш­ные зло­де­я­ния. Условно говоря, ору­жей­ник Про­сперо вовсе не бла­го­род­ный защит­ник и вождь всех «уни­жен­ных и оскорб­лен­ных», а кро­ва­вый палач, на сове­сти кото­рого мно­же­ство невин­ных жертв. Оча­ро­ва­тель­ный наслед­ник Тутти — да это ж Пав­лик Моро­зов, отрек­шийся от своих пусть при­ем­ных, но роди­те­лей… Ряд таких пар легко можно продолжить.

Эти пере­вер­тыши настолько зашка­ли­вают, что вос­при­няты ребен­ком попро­сту не будут. В луч­шем слу­чае память удер­жит два отдель­ных образа: один — пло­хого палача (кото­рый, кстати, есть в «Трех тол­стя­ках» и высту­пает, разу­ме­ется, на сто­роне зла), дру­гой — хоро­шего ору­жей­ника Про­сперо. Но зато в памяти может остаться дру­гое — попытка роди­те­лей раз­ру­шить гар­мо­нию хруп­кого, еще очень уяз­ви­мого внут­рен­него мира ребенка, пося­га­тель­ство на правду, какой она должна (выде­лено нами.— Авт.) быть. Должна и потому, что соот­вет­ствует глу­бин­ным уста­нов­кам нашей куль­туры, и потому, что изоб­ра­жена — как ни обидно это кри­ти­кам подоб­ной лите­ра­туры — уди­ви­тельно ярко и талант­ливо. А ведь даже взрос­лые люди, давно, каза­лось бы, вырос­шие из «корот­ких шта­ни­шек», упорно цеп­ля­ются за доро­гие их сердцу мифы и не про­щают разрушителей.

Если же все-таки — чего в жизни не бывает?! — ваш ребе­нок ока­жется в состо­я­нии усво­ить эти страш­ные пере­вер­тыши, не спе­шите радо­ваться. Игра (а дети под­со­зна­тельно пыта­ются пре­вра­тить страш­ное в игру), может быть, только нача­лась. И мало ли какое раз­ви­тие она полу­чит дальше?

— Моя мама днем — мама, а ночью — ведьма,— сооб­щила нам по сек­рету одна девочка, чьи роди­тели тоже ста­ра­лись «по-умному ком­мен­ти­ро­вать» книжки, кото­рые ей читала бабушка. Вер­нее, девочка ска­зала «вемьдя» — она была еще совсем маленькая.

Князь Курбский как первый русский невозвращенец

Хоть и при­нято гово­рить, что чужие дети быстро рас­тут, свои тоже вырас­тают куда быст­рее, чем хоте­лось бы. Не успе­ешь гла­зом морг­нуть, а у них уже появ­ля­ется серьез­ная соци­аль­ная роль: уче­ник. И у госу­дар­ства, соот­вет­ственно, появ­ля­ется зна­чи­тельно больше рыча­гов воз­дей­ствия на юного граж­да­нина. Семье при­хо­дится потес­ниться, деле­ги­руя нема­лую часть вос­пи­та­тель­ных пол­но­мо­чий школе. Там ребе­нок про­во­дит как мини­мум пол­дня, он дол­жен под­чи­няться общим тре­бо­ва­ниям, слу­шаться учи­теля, кото­рый нередко ста­но­вится авто­ри­те­том, кон­ку­ри­ру­ю­щим с роди­тель­ским. И теперь основ­ные дет­ские книги — учеб­ники; их содер­жа­ние школь­ник волей-нево­лей дол­жен усво­ить, иначе не полу­чит хоро­шей оценки.

Наде­емся, в преды­ду­щей главе мы сумели пока­зать, что в нашей дет­ской лите­ра­туре — так уж сло­жи­лось и ничего с этим не поде­ла­ешь — содер­жится зна­чи­тель­ный клас­со­вый эле­мент. А если не бояться повто­рить учеб­ник марк­сизма, то можно выра­зиться более опре­де­ленно: эта лите­ра­тура защи­щает инте­ресы бед­ных и про­ник­нута духом клас­со­вой борьбы. И то, и дру­гое — ее неотъ­ем­ле­мые характеристики.

Поэтому в связи с гло­баль­ными пла­нами пере­устрой­ства обще­ства перед шко­лой стоит серьез­ней­шая идео­ло­ги­че­ская задача. Да-да, именно идео­ло­ги­че­ская, сколько бы ни твер­дили спе­ци­а­ли­сты в обла­сти фило­со­фии обра­зо­ва­ния, что школу необ­хо­димо как можно быст­рее деидео­ло­ги­зи­ро­вать. Не надо обо­льщаться. Труд­но­вы­го­ва­ри­ва­е­мое слово — оче­ред­ной эвфе­мизм. Под­ра­зу­ме­ва­ется-то не только отмена ста­рой идео­ло­гии, но и созда­ние новой. И это совер­шенно есте­ствен­ное жела­ние — ника­кое обще­ство не может жить (и не живет!) без идео­ло­гии. Непо­нятно даже, почему этого надо так стес­няться. Наме­ре­ние вполне закон­ное. Только осу­ще­стви­мое ли?

Не будем надолго застре­вать на школь­ной про­грамме по лите­ра­туре — она всем так или иначе зна­кома. Ска­жем только, что вполне понят­ный соблазн пере­смот­реть эту про­грамму, исклю­чить из нее «все уста­рев­шее, утра­тив­шее зву­ча­ние» (а назы­вая вещи сво­ими име­нами, соци­ально вред­ное и даже опас­ное) не может быть удо­вле­тво­рен. У нас не было дру­гой лите­ра­туры. Вер­нее, была: Греч, Бул­га­рин, Бобо­ры­кин… По выра­же­нию Некра­сова, «милорд глу­пый», кото­рого тем­ный, полу­гра­мот­ный, пья­нень­кий мужик несет с базара. Сей­час, между про­чим, сде­лана попытка вер­нуть тот самый базар. Гипо­те­ти­че­ски можно себе пред­ста­вить, что содер­жи­мое рыноч­ного книж­ного лотка пере­но­сится в состав хре­сто­ма­тии по лите­ра­туре. Но в реаль­но­сти это невоз­можно. И невоз­можно по очень про­стой при­чине: там нет пред­мета лите­ра­туры. Нечего про­хо­дить, нечего изучать.

И тут воз­ни­кает дру­гое иску­ше­ние: так ловко пере­стро­ить школь­ную про­грамму, сме­стив акценты, чтобы по воз­мож­но­сти смяг­чить «соци­аль­ный эле­мент». Поскольку такая заявка доста­точно кон­кретна и серьезна, она заслу­жи­вает и более серьез­ного рас­смот­ре­ния. Мы зафик­си­ру­емся на про­грамме по лите­ра­туре потому, что в фор­ми­ро­ва­нии дет­ского миро­воз­зре­ния ей тра­ди­ци­онно отво­дится одна из важ­ней­ших ролей. Лите­ра­тура дает модели чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний, а это неотъ­ем­ле­мая часть воспитания.

В преды­ду­щей главе мы вскользь упо­мя­нули учеб­ник Е.Н. Басов­ской, выпу­щен­ный в рам­ках про­граммы гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния в Рос­сии, спон­со­ром кото­рой высту­пил извест­ный аме­ри­кан­ский пред­при­ни­ма­тель и обще­ствен­ный дея­тель Дж. Сорос. Подоб­ных учеб­ни­ков сей­час рас­пло­ди­лось, как гри­бов после дождя, но мы оста­но­вимся только на одном, ибо он, на наш взгляд, весьма иллю­стра­ти­вен и дает доста­точно пол­ное пред­став­ле­ние о тен­ден­циях в этой обла­сти. Тем более что упо­мя­ну­тый учеб­ник побе­дил в трех турах кон­курса, в кото­ром участ­во­вало более полу­тора тысяч автор­ских кол­лек­ти­вов из раз­ных реги­о­нов Рос­сии, и — цити­руем пре­ди­сло­вие — ори­ен­ти­ро­ван «на цен­но­сти оте­че­ствен­ной и миро­вой куль­туры совре­мен­ного демо­кра­ти­че­ского обще­ства». В каком-то смысле это вели­ко­леп­ная модель пере­стройки нашего обра­зо­ва­ния в том ключе, кото­рый соот­вет­ство­вал бы инте­ре­сам нового строя.

При бег­лом озна­ком­ле­нии с этой кни­гой может воз­ник­нуть иллю­зия уди­ви­тель­ной насы­щен­но­сти и раз­но­об­ра­зия мате­ри­ала. Здесь и «Поэ­тика» Ари­сто­теля, и Белин­ский, и оба Гуми­лева, и Самой­лов. И Олеша, и Кри­вин, и Кукин, и Кор­нель, и про­то­поп Авва­кум, и Марина Цве­та­ева, и Буало, и Стерн, и Сол­же­ни­цын. И все это для вось­мого класса, то есть для детей три­на­дцати-четыр­на­дцати лет!..

Когда про­хо­дит пер­вая ото­ропь, есте­ственно, зада­ешься вопро­сом: а может ли вось­ми­класс­ник осмыс­лить за год такое коли­че­ство лите­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний? Да хотя бы только про­чи­тать? Совер­шенно оче­видно, что нет. Это вряд ли под силу даже сту­ден­там-гума­ни­та­риям, а ведь в школе, во-пер­вых, мно­же­ство дру­гих пред­ме­тов, и во-вто­рых, у школь­ни­ков, выра­жа­ясь язы­ком точ­ных наук, раз­ре­ша­ю­щая спо­соб­ность не столь велика. Попро­сту говоря, не может дет­ская голова всего этого пере­ва­рить. Больше того, лите­ра­тура, о кото­рой в основ­ном идет речь в этом учеб­нике, сложна для вос­при­я­тия, и с детьми нужно обсто­я­тельно раз­би­рать слож­ный смысл, обле­чен­ный в слож­ную для совре­мен­ного чело­века форму. Как, соб­ственно, все­гда и дела­лось, когда в школе про­хо­дили «Слово о полку Иго­реве», «Путе­ше­ствие из Петер­бурга в Москву», «Бед­ную Лизу».

Зада­ешь себе вопрос: а к чему такая смыс­ло­вая кару­сель? Неужели автор не знает эле­мен­тар­ных зако­нов дет­ской пси­хо­ло­гии — спе­ци­фики вос­при­я­тия, вни­ма­ния, памяти? Навряд ли. Думаем, дело в дру­гом. Учеб­ни­ков много, авторы раз­ные, а схема одна. И есте­ственно, напра­ши­ва­ется вывод о новой педа­го­ги­че­ской уста­новке. Ее можно сфор­му­ли­ро­вать сле­ду­ю­щим обра­зом: имея дело с таким соци­ально взры­во­опас­ным мате­ри­а­лом, как рус­ская лите­ра­тура, надо мак­си­мально запу­тать кар­тину. Запу­тать так, чтобы голова закру­жи­лась. Как у чело­века, кото­рый играет в жмурки: глаза завя­заны, а во тьме раз­да­ются голоса. Только пой­дешь направо — тебя окли­кают слева, дела­ешь шаг впе­ред — слы­шишь голос сзади. И уже хва­та­ешь что попало, кого попало, лишь бы пре­кра­тить это хао­ти­че­ское мельтешение.

На самом деле хаос иллю­зор­ный, ибо кару­сель вра­ща­ется вокруг совер­шенно опре­де­лен­ного стержня. «Рево­лю­ция есть Зло» — такова основ­ная идея учеб­ника. Как сей­час гово­рят — одно­значно. Из этой не слиш­ком ори­ги­наль­ной свер­хи­деи выте­кает про­ти­во­по­став­ле­ние граж­дан­ского долга и — цити­руем — «малень­кого лич­ного сча­стья в укром­ном уголке». И каким бы лите­ра­тур­ным мате­ри­а­лом это про­ти­во­по­став­ле­ние не иллю­стри­ро­ва­лось, автор учеб­ника недву­смыс­ленно дает понять, что пред­по­честь сле­дует вто­рое. Прямо ска­жем, труд это нелег­кий, когда име­ешь дело с рус­ской лите­ра­ту­рой. Конечно, с наи­боль­шей остро­той вопросы соци­аль­ного нера­вен­ства, вос­ста­нов­ле­ния спра­вед­ли­во­сти и испол­не­ния граж­дан­ского долга зву­чали в лите­ра­тур­ном направ­ле­нии XIX века, полу­чив­шем назва­ние «кри­ти­че­ский реа­лизм», но и про­из­ве­де­ния пред­ше­ству­ю­щих пери­о­дов в очень боль­шой сте­пени про­ник­нуты теми же иде­ями. Доста­точно вспом­нить «Слово о полку Иго­реве», насы­щен­ное яркими пат­ри­о­ти­че­скими чув­ствами; Дани­ила Заточ­ника с его бес­страш­ными обли­че­ни­ями силь­ных мира сего за рав­но­ду­шие к сирым и убо­гим; Сума­ро­кова, вос­пе­ва­ю­щего тех, кто забо­тится не о лич­ном, а об обще­ствен­ном благе; Фон­ви­зина, Карам­зина, Державина.

Как же автор учеб­ника выхо­дит из поло­же­ния? Спо­собы раз­ные, хотя их и не очень много. Пер­вый мы уже упо­мя­нули — моза­ич­ность подачи мате­ри­ала, при­во­дя­щая к дез­ори­ен­та­ции в интел­лек­ту­аль­ном про­стран­стве. Такой прием воз­дей­ствия на созна­ние назы­ва­ется фрагментацией.

Вто­рой прием — это лож­ная ана­ло­гия. Вот, к при­меру, «Слово Дани­ила Заточ­ника». Голос, доле­тев­ший до нас из рус­ского Сред­не­ве­ко­вья, и сего­дня вызы­вает острое чув­ство состра­да­ния, вол­нует какой-то вне­вре­мен­ной под­лин­но­стью: «Княже мой, гос­по­дине!.. когда же лежишь на мяг­кой постели, под собо­льими оде­я­лами, меня вспомни, под одним плат­ком лежа­щего, и от стужи оце­пе­нев­шего, и кап­лями дож­де­выми, как стре­лами, до самого сердца пронзаемого».

А вот как пишет о нем Басов­ская (кур­сив в цитате наш.— Авт.): «Именно в искус­стве задеть, оби­деть всех и каж­дого Даниил, видимо, не знал себе рав­ных… Он обру­ши­вает на голову сво­его гос­по­дина град упре­ков, тре­во­жит его совесть, то и дело сби­ва­ется с уни­жен­ного тона на над­мен­ный и изде­ва­тель­ский». Обра­тите вни­ма­ние на под­бор слов. Мало того, что автор наде­ляет стра­дальца мно­же­ством отри­ца­тель­ных свойств, но еще и ста­ра­тельно выби­рает такие, кото­рые осо­бенно нена­вистны детям.

Вы спро­сите, при чем тут лож­ная ана­ло­гия? Она дана ниже. «Такой ори­ги­наль­ной мане­рой обще­ния с силь­ными мира сего,— пишет автор учеб­ника о выше­при­ве­ден­ном отрывке,— Даниил напо­ми­нает мне лите­ра­тур­ного пер­со­нажа — героя… К.Г. Пау­стов­ского “Золо­тая роза”».

Пер­со­наж этот — ста­рый нищий. Он опи­сан Пау­стов­ским так, что вызы­вает чув­ство брезг­ли­во­сти и непри­язни. При­чем в учеб­нике нищий не про­сто упо­ми­на­ется: цитата из «Золо­той розы» зани­мает больше места, чем цитата из про­из­ве­де­ния Дани­ила Заточ­ника. А после этой цитаты — чтобы уж не было ника­ких раз­но­чте­ний! — ста­вится жир­ная точка над «i»: «Если тебе захо­чется узнать, как был посрам­лен страш­ный (кур­сив опять наш.— Авт.) нищий, про­чти главу из “Золо­той розы”. У нас сей­час речь о дру­гом — о чело­ве­че­ском типе, кото­рый живет во все века». Ну, как вам такая аналогия?

При­мер этот не един­ствен­ный. Вспом­ним уже упо­мя­ну­того Сума­ро­кова. При­ведя строки моно­лога Ксе­нии, дочери боярина Шуйского:

Бла­жен на свете тот пор­фи­ро­нос­ный муж,
Кото­рый не тес­нит сво­боды наших душ, 
Кто поль­зой обще­ства себя превозвышает 
И снис­хож­де­нием сан цар­ский украшает,
Даруя под­дан­ным бла­го­по­лучны дни,
Стра­шатся коего зло­деи лишь одни,—

Е.Н. Басов­ская назы­вает его «не совсем умест­ным моно­ло­гом». (Хотя что в нем уж такого неумест­ного, если он обра­щен к князю? Вполне есте­ственно, что неве­ста изла­гает жениху свой идеал прав­ле­ния, ведь, став кня­ги­ней, она будет чув­ство­вать себя в какой-то мере ответ­ствен­ной за дея­ния мужа.) Ну а чтобы еще больше под­черк­нуть неле­пость пове­де­ния Ксе­нии, автор при­зы­вает вспом­нить… строки из пове­сти Стру­гац­ких «Поне­дель­ник начи­на­ется в суб­боту»: «Шар при­зем­лился, из него вышел пилот в голу­бом, а на пороге Пан­теона появи­лась… девица в розо­вом. Они устре­ми­лись друг к другу и взя­лись за руки. Я отвел глаза — мне стало неловко».

Без­условно, если смот­реть на героев клас­си­цизма с пози­ции сего­дняш­него дня, они пока­жутся одно­мер­ными, пря­мо­ли­ней­ными. Осо­бенно поло­жи­тель­ные герои, поскольку отри­ца­тель­ные обла­дают, как пра­вило, более яркой типаж­но­стью. И в совет­ской школе детям гово­ри­лось о неко­то­рой блед­но­сти и ходуль­но­сти поло­жи­тель­ных пер­со­на­жей эпохи клас­си­цизма. Гово­ри­лось и о мора­ли­за­тор­стве, при­су­щем подоб­ным про­из­ве­де­ниям. А вот чего не было — так это попытки поста­вить всё с ног на голову. Не гово­ри­лось, что един­ствен­ный пер­со­наж тра­ге­дии Сума­ро­кова, вызы­ва­ю­щий у чита­теля сочув­ствие,— это Димит­рий Само­зва­нец, кото­рого автор недву­смыс­ленно изоб­ра­зил зло­деем. И князь Курб­ский, кото­рый, как ни отно­сись к лич­но­сти Ивана Гроз­ного, без­условно, совер­шил пре­да­тель­ство, перейдя на сто­рону врага, не пре­под­но­сился детям как «пер­вый рус­ский невоз­вра­ще­нец». Помните автор­ский отзыв о Дани­иле Заточ­нике? Вот и в пас­саже про Курб­ского под­бор слов весьма любо­пы­тен: «Шла Ливон­ская война. Оче­ред­ное сра­же­ние Курб­ский про­иг­рал. Это окон­ча­тельно лишало его шан­сов заслу­жить цар­ское про­ще­ние. И он пред­по­чел эми­гри­ро­вать (здесь и далее выде­лено нами.— Авт.) в Вели­кое кня­же­ство Литов­ское — к воен­ным про­тив­ни­кам Рос­сии. Спор­ный посту­пок с нрав­ствен­ной точки зре­ния? Без­условно. Но Курб­ский не был мало­душ­ным чело­ве­ком, кото­рый думает только о спа­се­нии своей жизни. Ока­зав­шись в отно­си­тель­ной без­опас­но­сти, он напра­вил Ивану Гроз­ному эпи­столу, больше похо­жую на обви­ни­тель­ный акт».

Не будем забы­вать, что жанр учеб­ника весьма далек от жанра лите­ра­тур­ной эссе­и­стики. Даже самый либе­раль­ный учеб­ник, по сути, авто­ри­та­рен — такое уж у него назна­че­ние. Он при­зван сооб­щать уче­ни­кам опре­де­лен­ные уста­новки: как отно­ситься к про­из­ве­де­нию, его идеям, героям, автору.

Когда мы уяс­нили основ­ные прин­ципы «обнов­ле­ния гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния в Рос­сии», нам стало осо­бенно любо­пытно, как автор упра­вится с Ради­ще­вым. Пре­одо­леет ли «сопро­тив­ле­ние мате­ри­ала»? Что и гово­рить, потру­диться созда­телю этого учеб­ника при­шлось усердно (хотели ска­зать «на совесть», но язык не повер­нулся). Были пущены в ход самые раз­ные сред­ства. Не будем оста­нав­ли­ваться на уже упо­мя­ну­тых, лучше при­ве­дем при­меры других.

Вырав­ни­ва­ние. Этот прием мани­пу­ля­ции созна­нием заклю­ча­ется в том, что на чем-то важ­ном вни­ма­ние фик­си­ру­ется мини­мально, а чему-то дру­гому уде­ля­ется, напро­тив, непро­пор­ци­о­нально много места. Что глав­ное в «Путе­ше­ствии из Петер­бурга в Москву»? За что автор был сослан в Сибирь? Каза­лось бы, все ясно. Во-пер­вых, зна­чи­тель­ная часть книги посвя­щена опи­са­нию тяж­кой, уни­зи­тель­ной доли про­стых людей, их стра­да­ниям, их бес­пра­вию. При­чем это не про­сто быто­пи­са­ние, а страст­ное обли­че­ние неспра­вед­ли­во­сти, про­из­вола, под­не­воль­ного труда. Но и это еще не всё. Ради­щев не про­сто кипит бла­го­род­ным него­до­ва­нием, а пыта­ется, как при­нято теперь гово­рить, найти кон­струк­тив­ное реше­ние. И нахо­дит его в революции.

А что же нахо­дит чита­тель в учеб­нике Басов­ской? Как вы уже, навер­ное, дога­ды­ва­е­тесь, он не най­дет там опи­са­ния встречи с паха­рем, кото­рый гово­рит, что у барина «на пашне сто рук для одного рта, а у меня две для семи ртов», ни душе­раз­ди­ра­ю­щей сцены тор­говли кре­пост­ными в селе Мед­ное (а ведь это и в худо­же­ствен­ном отно­ше­нии ярчай­шая сцена!), ни рас­сказа кре­пост­ного Ивана, изму­чен­ного изде­ва­тель­ствами гос­под и вос­при­няв­шего рекрут­чину как счаст­ли­вое избав­ле­ние. Нет здесь и хре­сто­ма­тий­ных цитат. Напри­мер, таких: «Звери алч­ные, пиявицы нена­сыт­ные, что кре­стья­нину мы остав­ляем? То, чего отнять не можем — воздух».

На что же автор не пожа­лела стра­ниц в главе, посвя­щен­ной Ради­щеву? Шесть стра­ниц из один­на­дцати зани­мает био­гра­фия, из кото­рой школь­ники могут почерп­нуть жиз­ненно необ­хо­ди­мые подроб­но­сти. Ну, напри­мер, что Алек­сандр Нико­ла­е­вич обу­чался в Паже­ском кор­пусе по «все­объ­ем­лю­щему плану ака­де­мика Мил­лера, вклю­чав­шему в себя даже курс сочи­не­ния ком­пли­мен­тов», и, пред­ставьте себе, очень в этом пре­успел. Или что он был чле­ном Аглиц­кого клуба, а потом «занял пер­спек­тив­ное место в санкт-петер­бург­ской таможне» и «за раз­ра­ботку экс­портно-импорт­ного тарифа даже полу­чил брил­ли­ан­то­вый пер­стень от импе­ра­трицы Екатерины».

В прин­ципе, в столь подроб­ном жиз­не­опи­са­нии нет ничего пло­хого, если отвлечься от про­пор­ции: шесть стра­ниц на био­гра­фию, пять — на про­из­ве­де­ние. Из них на опи­са­ние глав­ного — стра­да­ний народа — потра­чено всего четыре с поло­ви­ной… строчки.

Инте­ресно и обрам­ле­ние, в кото­ром пода­ются сии ску­пые строки. «В главе “Зай­цово” рас­ска­зы­ва­ется о том, как кре­стьяне учи­нили само­суд над поме­щи­ком и его сыно­вьями». Далее сле­дует крат­кая цитата из «Путе­ше­ствия…». Затем спра­ши­ва­ется: можно ли оправ­дать эту жесто­кую рас­праву? «Я уве­рена, что нет,— опе­ре­жая ответ чита­теля, отве­чает автор учеб­ника, но все же потом ого­ва­ри­ва­ется,— была бы уве­рена, если бы один из пер­со­на­жей “Путе­ше­ствия…” только что не пове­дал мне во всех подроб­но­стях исто­рию столк­но­ве­ния барина и мужи­ков». И только потом сле­дуют те самые четыре с хво­сти­ком строки: «Поме­щик и его сыно­вья изоб­ра­жены зло­де­ями, чудо­ви­щами: гос­по­дин асес­сор разо­ряет, морит голо­дом и звер­ски нака­зы­вает кре­пост­ных, его наслед­ники похи­щают у жениха кре­пост­ную девушку и соби­ра­ются совер­шить над ней наси­лие…». Ну а за этим в конце пас­сажа зву­чит заклю­чи­тель­ный аккорд. Тоже цитата из Ради­щева: «…рус­ский народ очень тер­пе­лив и тер­пит до самой край­но­сти; но когда конец поло­жит сво­ему тер­пе­нию, то ничто не может его удер­жать, чтобы не пре­кло­нился на жестокость».

Цитата эта, правда, взята из дру­гого места. Сам Ради­щев заклю­чает рас­сказ о рас­праве над поме­щи­ком совсем иначе. Кре­стьян­кин, быв­ший пред­се­да­тель уго­лов­ной палаты, гово­рит: «Невин­ность убийц для меня, по край­ней мере, была мате­ма­ти­че­ская ясность». На суде он про­из­но­сит речь, в кото­рой зву­чат такие слова: «Уби­ен­ный кре­стья­нами асес­сор нару­шил в них право граж­да­нина своим звер­ством… и кре­стьяне, убив­шие звер­ского асес­сора, в законе обви­не­ния не имеют». Когда же суд не поже­лал оправ­дать «невин­ных убийц», Кре­стьян­кин ушел в отставку.

Об этом в учеб­нике ни пол­звука! Как, впро­чем, и о том, что мно­гие исто­рии, опи­сан­ные в «Путе­ше­ствии…», под­линны, доку­мен­тальны. Дело в том, что Ради­щев неко­то­рое время слу­жил про­то­ко­ли­стом в Сенате, и в его депар­та­менте про­из­во­дился раз­бор чело­бит­ных, посту­пав­ших от част­ных лиц. И об этом наи­важ­ней­шем факте в такой про­стран­ной био­гра­фии тоже не ска­зано ничего. Зачем? Это ведь пустяк по срав­не­нию с член­ством в Аглиц­ком клубе.

При раз­боре главы «Зай­цово» при­ме­ня­ется еще один пси­хо­тех­ни­че­ский прием. Его при­нято назы­вать при­е­мом про­ти­во­по­став­ле­ния. Он направ­лен на созда­ние контрм­не­ния чита­теля или зри­теля. Для этого ком­мен­та­тор ста­ра­тельно под­чер­ки­вает точку зре­ния, про­ти­во­по­лож­ную точке зре­ния автора. Е.Н. Басов­ская при­бе­гает к этому при­ему очень часто. Помимо всего про­чего, это сооб­щает книге несвой­ствен­ный нашим учеб­ным посо­биям отте­нок заду­шев­но­сти, раз­го­вор­но­сти — того, что, в свою оче­редь, рас­по­ла­гает к ответ­ному дове­рию. «Когда я пере­чи­ты­ваю “Путе­ше­ствие из Петер­бурга в Москву”, то не могу отде­латься от непри­ят­ного ощу­ще­ния: Ради­щеву уда­ется убе­дить меня… Нет, я не хочу согла­шаться с Алек­сан­дром Нико­ла­е­ви­чем Ради­ще­вым, но я вынуж­дена при­знать его частич­ную правоту… Когда-то в совет­ской школе 70‑х годов меня учили: Ради­щев при­зы­вает к рево­лю­ции. У нас тогда все писа­тели только тем и зани­ма­лись, что к чему-нибудь призывали».

О всех про­чих писа­те­лях сей­час гово­рить не будем. А что каса­ется Ради­щева… Беда в том, что он дей­стви­тельно при­зы­вал к рево­лю­ции. И при­зы­вал очень явно и отчет­ливо: «…про­ст­рите на… обще­ствен­ного зло­дея ваше чело­ве­ко­лю­би­вое мще­ние. Сокру­шите ору­дия его зем­ле­де­лия, сожгите его риги, овины, жит­ницы и раз­вейте пепл по нивам…». А вот еще:

Ликуйте, скле­панны народы,
Се право мще­ния природы
На плаху воз­вело царя… и т. д. и т. п.

Да, тут уж фраг­мен­та­цией и про­ти­во­по­став­ле­нием не отде­ла­ешься. И тогда идет в ход тяже­лая артил­ле­рия. Ска­жем, берется такой отры­вок: «Воль­ные люди, ничего не пре­сту­пив­шие, в око­вах, про­да­ются, как скоты!.. О! если бы рабы… раз­били желе­зом, воль­но­сти их пре­пят­ству­ю­щим, и кро­вию нашей обаг­рили нивы свои! что бы тем поте­ряло госу­дар­ство? Скоро бы из среды их исторг­ну­лися вели­кие мужи для заступ­ле­ния изби­того пле­мени, но были бы они дру­гих о себе мыс­лей и права угне­те­ния лишены». Ну что тут поде­лать? Как эти слова истол­ко­вать на дру­гой, «пра­виль­ный» лад? Ока­зы­ва­ется, ничего слож­ного, если немного пора­бо­тать с тек­стом: стоит убрать вопро­си­тель­ный знак после слов «что бы тем поте­ряло госу­дар­ство», поста­вить вме­сто него мно­го­то­чие и опу­стить послед­нюю фразу, как мы полу­чим совсем иную, прямо-таки апо­ка­лип­ти­че­скую инто­на­цию. Дескать, невос­пол­ни­мая утрата. И вообще все пой­дет пра­хом. Улав­ли­ва­ете раз­ницу? У кар­теж­ни­ков это назы­ва­ется «пере­дер­ги­вать».

Или вот такой пас­саж: «Под­твер­ди­лось и еще одно пред­ска­за­ние, кото­рое обычно оста­ется неза­ме­чен­ным при тороп­ли­вом чте­нии “Путе­ше­ствия…”: “Дошед до краев воз­мож­но­сти, воль­но­мыс­лие воз­вра­тится вспять. Исто­ри­че­ский опыт несколь­ких стран, в том числе и Рос­сии, пока­зал, что именно рево­лю­ции порож­дают самых страш­ных тиранов”».

А теперь откроем и нето­роп­ливо про­чтем Ради­щева. Да, цитата на сей раз при­ве­дена точно. Вот только речь идет не о рево­лю­ции и тира­нах, а о рели­гии и суе­ве­риях, о раз­ру­ше­нии рели­ги­оз­ных норм и замене их схо­ла­сти­кой. И опять нам вспо­ми­на­ется Пуш­кин. Вер­нее, его «вели­кое рево­лю­ци­он­ное пред­ска­за­ние»: «Октябрь уж наступил»…

При­меры можно мно­жить и мно­жить, но думаем, мы доста­точно наглядно про­де­мон­стри­ро­вали важ­ней­шую тен­ден­цию нашего «обнов­лен­ного обра­зо­ва­ния». Фак­ти­че­ски вся эта глава — сплош­ная иллю­стра­ция. Однако мы решили не жалеть на это места, поскольку, как нам кажется, взрос­лые люди должны знать, что именно вкла­ды­вают сей­час неко­то­рые авторы в дет­ские головы и души.

Ну а о том, как это может повли­ять на пси­хику, на отно­ше­ния между людьми и, соот­вет­ственно, на атмо­сферу в обще­стве, мы пого­во­рим в сле­ду­ю­щих главах.

«Чумазый ребенок»

Как ни грустно это созна­вать, но, увы, нет такого замысла, на кото­рый бы не нашлось испол­ни­теля. А если испол­ни­тель еще и ретив…

На одной педа­го­ги­че­ской кон­фе­рен­ции нам дове­лось позна­ко­миться с моло­дым дирек­то­ром част­ного лицея. Много мы слы­шали за послед­нее время вся­кого раз­ного, но даже на этом фоне беседа с ним нас весьма впе­чат­лила. Со свой­ствен­ным его воз­расту мак­си­ма­лиз­мом он решил вопрос пре­по­да­ва­ния лите­ра­туры в школе радикально.

— Мы вообще отка­за­лись от пре­по­да­ва­ния лите­ра­туры и заме­нили ее лите­ра­ту­ро­ве­де­нием,— сооб­щил директор.

В ходе даль­ней­шей беседы выяс­ни­лось, что под лите­ра­ту­ро­ве­де­нием пони­ма­ется исклю­чи­тельно раз­бор худо­же­ствен­ных осо­бен­но­стей про­из­ве­де­ния: ана­лиз мета­фор, эпи­те­тов, язы­ко­вых пла­стов и проч., и проч.

Выяс­ни­лось, правда, и то, что недавно лицей вынуж­ден был отка­заться от столь жест­кого подхода.

— Неко­то­рые папаши и мамаши выра­жали недо­воль­ство,— пожа­ло­вался дирек­тор.— Видите ли, дети не знают содер­жа­ния про­из­ве­де­ний! Можно поду­мать, для совре­мен­ной жизни это актуально…

Дальше про­зву­чала еще одна пре­тен­зия. Теперь уже в адрес учителей:

— Учи­теля в нашей стране нор­маль­ного найти — это боль­шая про­блема. Уж, каза­лось бы, делай, что хочешь! И деньги я при­лич­ные плачу, и детей по пять-восемь в классе… Только рабо­тай. Так нет же! Сов­ко­вым учи­те­лям обя­за­тельно надо о смысле жизни с детьми раз­го­ва­ри­вать, о высо­ких мате­риях. А нор­мально пре­по­да­вать пред­мет им неин­те­ресно. За год чет­ве­рых сло­вес­ни­ков сме­нил, пред­став­ля­ете? Вот сей­час опять нового ищу.

Честно говоря, слу­шать эти откро­ве­ния было не только любо­пытно, но и радостно. Радостно, потому что до сих пор не все поку­па­ется за деньги. Даже при такой нужде, какую тер­пят сей­час наши педа­гоги, они не спе­шат отка­зы­ваться от основ своей про­фес­сии. Ведь вопрос о смысле жизни — это глав­ный вопрос лите­ра­туры. И не только лите­ра­туры, но и обще­ство­ве­де­ния, исто­рии, фило­со­фии, социо­ло­гии и т. п. И как можно, пре­по­да­вая эти пред­меты, обойти его мол­ча­нием? Ох, долго неза­дач­ли­вый дирек­тор будет искать «чистых пред­мет­ни­ков»!.. Или это мы такие неза­дач­ли­вые и не пони­маем, что парал­лельно с выпус­ком новых учеб­ни­ков куются новые кадры и про­хо­дят пере­под­го­товку ста­рые? И вообще — жизнь заста­вит, голод не тетка…

Можно, конечно, создать такую без­ра­бо­тицу, что учи­теля будут на чер­ное гово­рить белое и в рас­сказе «Муму» обра­щать вни­ма­ние уче­ни­ков глав­ным обра­зом на зву­ко­под­ра­жа­тель­ный харак­тер заголовка.

Но пред­став­ля­ете, как им будет тошно? С каким пре­зре­нием к себе это будет свя­зано? И как это пре­зре­ние к себе отзо­вется нена­ви­стью к тем, кто их выну­дил посто­янно лгать? И до какого гра­дуса дой­дет эта нена­висть, поскольку будет тай­ной? При­меры-то подоб­ные перед гла­зами. Кто громче всех кри­чит о ком­му­ни­сти­че­ских звер­ствах, об иден­тич­но­сти ком­му­низма и фашизма, о «про­кля­той тота­ли­тар­ной системе» и о «чер­ной дыре дли­ной в семь­де­сят лет»? Те, кто больше всех про­ги­бался, актив­ни­чал, врал — в общем, был, что назы­ва­ется, «три­жды пар­тий­ным». И не зада­ром. Пси­хо­ло­ги­че­ски это легко понять. Нет бОль­ших муже­не­на­вист­ни­ков, чем про­сти­тутки. По нашим мно­го­чис­лен­ным наблю­де­ниям, в послед­ние годы чув­ство пси­хо­ло­ги­че­ского ком­форта (насколько оно вообще воз­можно в столь дис­ком­форт­ной ситу­а­ции) испы­ты­вают либо те, кто всю свою жизнь, а не только в какой-то период, испо­ве­до­вали прин­ципы мак­си­маль­ного «неуча­стия во лжи», не состо­яли в КПСС и даже ста­ра­лись не иметь дру­зей среди пар­тий­ных карье­ри­стов, либо те, кто всту­пал в пар­тию дей­стви­тельно по убеж­де­ниям. Хотя в 70‑е годы таких искрен­них нео­фи­тов уже почти не встре­ча­лось, ибо даже школь­ники постарше знали, что если хочешь быть началь­ни­ком, то надо всту­пать в пар­тию. Поэтому вто­рую кате­го­рию сей­час состав­ляют или люди стар­шего поко­ле­ния, или те, кто попол­нили ряды ком­му­ни­стов недавно, когда это уже не сулило ника­ких выгод.

Если вер­нуться к учи­те­лям, то их внут­рен­ний кон­фликт будет куда дра­ма­тич­нее, чем у пар­тий­ных бос­сов. И вовсе не потому, что им при­дется лгать не во имя пре­стиж­ных благ, а только чтобы с гре­хом попо­лам про­кор­миться. (Это-то как раз могло бы послу­жить неко­то­рым оправ­да­нием.) Тут дело в дру­гом. Пар­тий­ные началь­ники нару­шали мораль­ные нормы, что назы­ва­ется «в инди­ви­ду­аль­ном порядке»: при­зы­вали к добру, правде и спра­вед­ли­во­сти, а посту­пать могли неспра­вед­ливо и зло. Иначе говоря, их пове­де­ние не соот­вет­ство­вало про­воз­гла­ша­е­мым иде­а­лам. Учи­теля же, умол­чав о глав­ном — самих иде­а­лах, кос­венно посяг­нут на них и тем самым пре­да­дут основы нашей куль­туры, а это более страш­ное испы­та­ние для сове­сти. К тому же не надо забы­вать, что учи­те­лями по боль­шей части ста­но­вятся люди с бла­го­род­ными помыс­лами, для кото­рых карьер­ные сооб­ра­же­ния не при­о­ри­тетны. Функ­ци­о­неры и в этом смысле были в более выиг­рыш­ной ситу­а­ции, так как это люди дру­гой породы. Често­лю­би­вый, кон­ку­рент­ный харак­тер не слиш­ком сов­ме­стим с обострен­ной совестливостью.

Кроме того, функ­ци­о­неры зани­мали весьма высо­кое поло­же­ние в обще­ствен­ной иерар­хии (то есть не зазря стра­дали, с их точки зре­ния). Учи­теля же и тут без­на­дежно про­иг­ры­вают, ибо в резуль­тате соци­аль­ного рас­сло­е­ния будут нахо­диться, да и уже нахо­дятся, на одной из низ­ших сту­пе­нек иерар­хи­че­ской лест­ницы. Зар­плату им в десятки раз не уве­ли­чат, мно­го­чис­лен­ные льготы, кото­рыми поль­зо­ва­лись и поль­зу­ются чинов­ники, учи­те­лям тоже никто не даст. А что еще опре­де­ляет соци­аль­ную высоту? Только одно: почет и ува­же­ние обще­ства. А чем это заво­е­вы­ва­лось в нашем куль­тур­ном про­стран­стве? Именно тем, о чем с таким раз­дра­же­нием гово­рил дирек­тор част­ного лицея. Учи­теля стре­ми­лись быть не чистыми пред­мет­ни­ками, а именно «учи­те­лями жизни». И жизнь ими пони­ма­лась не про­сто как сово­куп­ность био­ло­ги­че­ских функ­ций, а напря­жен­ный путь вверх. Не к Богу, ибо совет­ская школа была ате­и­сти­че­ской, но к нрав­ственно-куль­тур­ным вер­ши­нам. В свете этого важ­ней­шей функ­цией учи­теля было раз­ви­тие «нрав­ствен­ного пря­мо­сто­я­ния» учеников.

Если же учи­тель отка­жется от этой функ­ции, ста­нет «профи», если он, ска­жем, не будет учить детей состра­дать кре­пост­ному Гера­симу и при­зы­вать воз­му­титься бес­сер­де­чием его хозяйки — ну что ж, такой педа­гог перей­дет в кате­го­рию обслуги. А что? Одни стри­гут, дру­гие подают, тре­тьи дети­шек по раз­ным пред­ме­там натаскивают.

Сдав идео­ло­ги­че­ские пози­ции, учи­теля ока­жутся некон­ку­рен­то­спо­соб­ными в борьбе за место под солн­цем. Их един­ствен­ным козы­рем будет объем зна­ний, объем инфор­ма­ции по пред­мету. Но и этот козырь в очень неда­ле­ком буду­щем отбе­рет у них ком­пью­тер. Соб­ственно, так уже и про­ис­хо­дит. Мно­жатся обу­ча­ю­щие ком­пью­тер­ные про­граммы, и уже идут раз­го­воры о том, что доста­точно скоро дети смо­гут обу­чаться, не выходя из дому и обща­ясь только с «умным ящиком».

Дирек­тора упо­мя­ну­того лицея такая пер­спек­тива, конечно, обра­дует. Но обра­ду­ются ли педагоги?

Впро­чем, мы думаем, что столь ради­каль­ный под­ход не имеет в нашей стране серьез­ного буду­щего. Гораздо важ­нее (и слож­нее) пого­во­рить о тех учи­те­лях, кото­рые ста­ра­ются отго­ро­диться от темы соци­аль­ного нера­вен­ства и клас­со­вой борьбы не из конъ­юнк­тур­ных сооб­ра­же­ний, а искренне. О тех, кто по-преж­нему хочет «сеять разум­ное, доб­рое, веч­ное», но, не при­емля «октябрь­ского пере­во­рота» и счи­тая все про­ис­хо­див­шее после него тра­ги­че­ской ошиб­кой, стре­мится заме­нить пагуб­ную идею спра­вед­ли­во­сти, кото­рая завела страну в тупик, бла­го­род­ной и пер­спек­тив­ной идеей сво­боды. И тут мы сту­паем даже не на скольз­кую, а, ско­рее, на зами­ни­ро­ван­ную тропу. Дело в том, что для рус­ского мен­та­ли­тета обе эти идеи не про­сто важны, а сверх­ценны. Обе они вхо­дят в куль­тур­ное ядро. Да-да, несмотря на рас­хо­жие сен­тен­ции о «стране рабов» и о «раб­ской пси­хо­ло­гии», сво­бода в Рос­сии — одна из глав­ней­ших цен­но­стей. Но тут такая же исто­рия, как и с поня­тием соб­ствен­но­сти: евро­пей­ская мат­рица не накла­ды­ва­ется на рус­ские пред­став­ле­ния о сво­боде. И поэтому, если сто­ять на пози­циях евро­по­цен­тризма, может пока­заться, что рус­ским вкус сво­боды неве­дом, недо­сту­пен и неуго­ден одновременно.

И тем не менее вся рус­ская исто­рия и куль­тура про­ник­нуты стрем­ле­нием к сво­боде. Что такое соби­ра­ние земель при Иване Калите как не стрем­ле­ние осво­бо­диться от меж­до­усоб­ной рас­при? Разве не осво­бож­де­ние рус­ской земли от «пол­чищ пога­ных» — глав­ная тема «Слова о полку Иго­реве»? А тема воли, так часто и так прон­зи­тельно зву­ча­щая в рус­ском фольк­лоре? И то, что после татаро-мон­голь­ского ига вот уже пол­ты­ся­че­ле­тия никто не смог заво­е­вать нашу страну, хотя не раз пыта­лись? Как это увя­зать с раб­ской пси­хо­ло­гией? (Между про­чим, ни одна евро­пей­ская страна, кроме Англии, не может похва­статься такой дли­тель­ной, пяти­ве­ко­вой независимостью.)

По мере укреп­ле­ния госу­дар­ствен­но­сти соот­вет­ственно умень­ша­лось субъ­ек­тив­ное чув­ство опас­но­сти, исхо­дя­щей от внеш­них вра­гов. В своем край­нем про­яв­ле­нии это назы­ва­ется «син­дро­мом шап­ко­за­ки­да­тель­ства». И акценты посте­пенно сме­ща­лись в сто­рону сво­боды внут­ри­го­су­дар­ствен­ной, кото­рая тесно пере­пле­та­лась с поня­тием соци­аль­ной спра­вед­ли­во­сти. Осво­бож­де­ние кре­стьян, уни­что­же­ние сослов­ных пере­го­ро­док, отказ от ущем­ле­ния граж­дан­ских прав ино­вер­цев, отмена экс­плу­а­та­ции, сво­бода слова, пони­мав­ша­яся прежде всего как воз­мож­ность сво­бодно кри­ти­ко­вать власть,— вот основ­ной, но далеко не пол­ный пере­чень вопро­сов, кото­рые вол­но­вали рус­ское обще­ство XIX — начала XX века.

— Да, но в чем же тут раз­ли­чия с запад­ными пред­став­ле­ни­ями? — спро­сите вы.— Там решали те же самые вопросы, разве что намного раньше.

Где раньше, а где и позже. В США раб­ство было уни­что­жено на четыре года позже, чем у нас кре­пост­ное право, а расо­вые барьеры суще­ство­вали до 70‑х годов ХХ (!) века. Но речь сей­час не о том.

Раз­ли­чия есть. И не в част­но­стях, а в самой сути. В запад­ных пред­став­ле­ниях о сво­боде на пер­вое место постав­лена сво­бода отдель­ного чело­века. То есть част­ная жизнь явля­ется важ­ней­шей цен­но­стью. Образно говоря, на Западе, в этом откры­том мире, «желез­ный зана­вес» висит на окне каж­дого дома, каж­дой квар­тиры. И это вос­при­ни­ма­ется как благо и как свя­щен­ное право.

Ска­зать, что в Рос­сии отдель­ный чело­век и част­ная жизнь не имеют ника­кой цен­но­сти, зна­чит либо ничего не пони­мать, либо без­божно лгать. Все социо­ло­ги­че­ские опросы пока­зы­вают огром­ную важ­ность семьи для наших людей. И это даже сей­час, при такой ужа­са­ю­щей ста­ти­стике раз­во­дов! Довольно наивно пола­гать, что в 30‑е, 40‑е, 50‑е годы, когда семьи были крепче и раз­воды реже, част­ная жизнь не имела цен­но­сти. Конечно имела, поэтому-то мно­гими так болез­ненно вос­при­ни­ма­лось вме­ша­тель­ство в нее: про­ра­ботки на собра­ниях, жалобы об изме­нах мужа в парт­ком и т. п. А бога­тей­шая, на любой вкус лири­че­ская поэ­зия — от Аса­дова до Пастер­нака — это что, сви­де­тель­ство рав­но­ду­шия к част­ной жизни? А то, что наши дети чуть ли не с пеле­нок начи­нают думать о том, кем они ста­нут, когда вырас­тут, при­чем думать, исходя именно из лич­ных при­стра­стий и склон­но­стей? Дру­гое дело, что сво­бо­дой отдель­ного чело­века и его част­ной жиз­нью рус­ские пред­став­ле­ния о сво­боде не исчер­пы­ва­ются. Ска­жем опре­де­лен­нее: част­ная жизнь при всей своей важ­но­сти не ста­вится во главу угла. Больше того, люди, про­воз­гла­ша­ю­щие ее без­ого­во­роч­ный при­о­ри­тет, рус­ской куль­ту­рой столь же без­ого­во­рочно (и часто с пере­хле­стом) пори­ца­ются. Их назы­вают меща­нами, обы­ва­те­лями, эго­и­стами, инди­ви­ду­а­ли­стами (все эти слова имеют в рус­ском языке ярко выра­жен­ный отри­ца­тель­ный отте­нок). А с какой непри­яз­нью про таких гово­рят: «Моя хата с краю, ничего не знаю»! (Срав­ните с совер­шенно ней­траль­ным англий­ским экви­ва­лен­том «It’s not my business» — «Это не мое дело», «I have nothing to do with it» — «Я не имею к этому ника­кого отно­ше­ния».) Вот почему такими жал­кими и смеш­ными выгля­дят совре­мен­ные потуги реа­би­ли­ти­ро­вать эти слова. Напри­мер, идея назвать муж­ской жур­нал «Обы­ва­тель». Или когда интел­ли­гент­ные люди с каким-то над­рыв­ным пафо­сом назы­вают себя меща­нами, как бы бро­сая вызов обще­ству, а при этом совер­шенно оче­видно, что дви­жимы они идей­ными сооб­ра­же­ни­ями — дескать, пора вер­нуть очер­нен­ному боль­ше­ви­ками поня­тию его искон­ный смысл. И это осо­бенно комично, учи­ты­вая, что меща­нам, в каком зна­че­нии это слово ни упо­треб­ляй, свой­ственна при­зем­лен­ность, а не иде­а­лизм, и уж тем более не идей­ная горячка. Да и с обще­ством они в про­ти­во­ре­чие не всту­пают. Но это так, между прочим.

Нам кажется, в кол­лек­тив­ном бес­со­зна­тель­ном рус­ского народа зало­жено пред­став­ле­ние о сво­боде как о лич­ном благе, напря­мую увя­зан­ным с бла­гом все­об­щим, то есть с идеей все­об­щей спра­вед­ли­во­сти. В Рос­сии, как ни ста­райся, не полу­ча­ется отго­ро­диться «желез­ным зана­ве­сом» на окне. Это не дает ощу­ще­ния пси­хо­ло­ги­че­ского ком­форта, ибо сво­бода здесь пред­по­ла­гает и чистую совесть, не мучи­мую угрызениями.

Какая, соб­ственно говоря, основ­ная пре­тен­зия людей к совет­ской вла­сти? Что при­вело в свое время очень мно­гих под зна­мена демо­кра­тов? Что вме­ня­ется в вину КПСС? А то, что ее вожди нару­шали прин­цип спра­вед­ли­во­сти: обе­щали одно — делали дру­гое, про­воз­гла­шали равен­ство, а сами поль­зо­ва­лись мно­же­ством при­ви­ле­гий, декла­ри­ро­вали сво­боду и при этом очень во мно­гом ее ограничивали.

Но больше всего чув­ство спра­вед­ли­во­сти ока­за­лось ранено созна­нием, что в тюрьмы и лагеря было поса­жено много невин­ных людей. Настолько ранено, что совсем недав­няя, близ­кая исто­рия стре­ми­тельно транс­фор­ми­ро­ва­лась в исто­ри­че­ский миф. И теперь уже все, сидев­шие в лаге­рях и тюрь­мах, вос­при­ни­ма­ются как невин­ные жертвы. (Хотя ясно, что такого не бывает.)

В пере­стройку у мно­гих людей воз­ник соблазн отка­заться от иде­ала спра­вед­ли­во­сти, кото­рый был так дис­кре­ди­ти­ро­ван реаль­ной жиз­нью, что уже и сама его иде­аль­ная суть стала вызы­вать сомне­ние. Помните анек­дот про цыгана, кото­рый смот­рит на сво­его чума­зого ребенка и думает: «Что легче? Этого отмыть или нового сделать?».

Но исто­рия про­дол­жа­ется, и порой воз­ни­кает впе­чат­ле­ние, что она решила пре­под­не­сти нам всем, как нера­ди­вым уче­ни­кам, нагляд­ный урок: поста­вила перед нами гигант­ские весы и все под­кла­ды­вает, под­кла­ды­вает гирьки… На одной чаше весов сво­бода слова и печати, демо­кра­ти­че­ские выборы, воз­мож­ность уви­деть мир и зате­ять какое-то свое дело, купить то, что ты хочешь без очереди.

Все это заме­ча­тельно. Кто же спо­рит? Но как быть с тем, что дру­гая чаша — чаша издер­жек сво­боды — стре­ми­тельно тяже­леет? Как быть сель­скому учи­телю, кото­рый, уви­дев зимой полу­пу­стой класс, пони­мает, что дети отсут­ствуют не по болезни, а потому, что у них нет теп­лых вещей и не в чем прийти в школу? (Это настолько уже рас­про­стра­нен­ное явле­ние, что даже обсуж­да­ется в Госу­дар­ствен­ной думе.) Ска­зать, что дети сво­бодны в своем выборе ходить или не ходить в школу и что надо потер­петь лет трид­цать, пока все вста­нет на свои места? А что ска­зать про мил­лион бес­при­зор­ни­ков? Что это как-нибудь рас­со­сется? А про рас­ту­щее число забо­ле­ва­ний дет­ским тубер­ку­ле­зом? Что как-нибудь выле­чится? А про тысячи погиб­ших за годы чечен­ского кон­фликта — непо­сред­ствен­ных участ­ни­ков воен­ных дей­ствий? Да и о тех, кого дости­гает «эхо войны» и сего­дня — непро­гно­зи­ру­е­мыми тер­ак­тами, вполне реаль­ной для каж­дого опас­но­стью — стать залож­ни­ком? Что и в Афга­ни­стане тоже поги­бали, что и в мире неспо­койно и никто нигде не застра­хо­ван от тер­ро­ризма? И вообще, мол, все про­ис­хо­дя­щее — это рас­плата за рево­лю­цию, ста­лин­ские репрес­сии и бреж­нев­ский застой? А если вдруг какой-нибудь шуст­рый уче­ник спро­сит, почему, соб­ственно, рас­пла­чи­ваться должны потомки тех, кто гнил в лаге­рях, голо­дал в деревне и над­ры­вал здо­ро­вье на вели­ких строй­ках,— заявить ему, что он сво­бо­ден выйти из класса? И, спо­койно при­сту­пив к раз­бору «Муму», зафик­си­ро­вать вни­ма­ние уча­щихся на защите прав домаш­них животных?

Но ведь мы с самого начала под­черк­нули, что будем гово­рить не о цини­ках и конъ­юнк­тур­щи­ках, а о людях, кото­рые искренне вос­при­няли при­зывы к гума­ни­за­ции обра­зо­ва­ния. Они-то очень быстро пой­мут (и уже пони­мают), что уход от соци­аль­ных про­блем в столь острой соци­аль­ной ситу­а­ции прежде всего негу­ма­нен. Мы не запад­ные люди, кото­рые могут раз­ве­сти руками и ска­зать: «Да, конечно, неспра­вед­ли­вость огор­чает, но что поде­ла­ешь? Так все­гда было». Во-пер­вых, такой вопи­ю­щей неспра­вед­ли­во­сти, когда одни строят виллы за сотни тысяч дол­ла­ров, а у дру­гих хро­ни­че­ски не хва­тает белка в орга­низме, у нас не было уже десятки лет. А во-вто­рых, даже когда было, не вос­при­ни­ма­лось как тра­ги­че­ская неиз­беж­ность, а вызы­вало жгу­чий про­тест и жела­ние бороться. Это запи­сано в рус­ском куль­тур­ном коде, от кото­рого нам никуда не деться. И чем раньше мы при­знаем, что для Рос­сии раз­рыв сво­боды и спра­вед­ли­во­сти — это как раз­рыв сердца, тем будет лучше для всех. Отмы­вать «чума­зого ребенка» все равно при­дется. И потому, что дру­гого Бог не дал, и потому, что на самом деле только этот нам по-насто­я­щему дорог.

Рождество для бедных детей

Как-то в газете «Сель­ская жизнь» нам дали несколько чита­тель­ских писем. Дали, не осо­бенно выби­рая — такого там сей­час очень много. Письма из раз­ных обла­стей: из Амур­ской, Вол­го­град­ской, Брян­ской, Пен­зен­ской, Ниже­го­род­ской, Вла­ди­мир­ской. В общем, со всей России.

«Зар­плату нам не выдают вообще уже года два. Как же нам детей-то отпра­вить в школу? Насту­пает зима, морозы. Как нам их одеть, не полу­чая денег?».

«В школе дети с пол­вось­мого до трех, и все это время без обеда. Денег на сто­ло­вую у нас нет. Мы про­сили хотя бы напо­ить их горя­чим чаем. Но все ссы­ла­ются друг на друга, и никто ничего делать не хочет. Раньше и дети учи­лись лучше, а сей­час дети голод­ные и сбе­гают с уро­ков. Кому учеба пой­дет впрок на голод­ный желудок?».

«Я сама инва­лид пер­вой группы. Пен­сии хва­тает на мар­га­рин и жир, даже на хлеб не оста­ется, а у меня трое малень­ких детей».

«Я рабо­таю в сов­хозе телят­ни­цей, имею чет­ве­рых детей. Зар­плата очень малень­кая (муж у нее в заклю­че­нии.— Авт.), и мне на один хлеб на пяте­рых чело­век никак не хва­тает, не говоря о дру­гих про­дук­тах… Нет больше сил ника­ких. Часто в газе­тах пишут, что дети кон­чают само­убий­ством от голода. Как бы эта беда не при­шла в мою семью».

«Мне сорок три года, имею пяте­рых детей. Забо­лела семь лет назад, тубер­ку­лез лег­ких. Живем без хлеба, без сахара, детям купить невоз­можно ничего. Сей­час зима, нужно детям учиться, так они ходят по оче­реди, так как сапоги теп­лые одни на троих… Хотела одна­жды отра­виться, но муж не дал, при­шел с работы вовремя…».

«Кар­тошки оста­лось десять ведер, больше нет ничего, мясо все при­ели. Я уж в цер­ковь ходила про­сить, чтоб на работу взяли хоть полы мыть, чтоб вот за те куски, что люди в цер­ковь при­но­сят. Но, увы, и там нет работы. Батюшка гово­рит: “Молись”… Я нико­гда не думала, что так жить будем. Вер­ми­шель раньше меш­ками сто­яла, кон­феты, пече­нье все­гда, а теперь нет ничего. Ребя­тишки ревут, и я с ними. Комис­сия при­ез­жала и дали им кон­фет, так они наки­ну­лись, словно век не видели. Гос­поди, неужели ничего не изменится?».

Конечно, эти письма сви­де­тель­ствуют о край­них про­яв­ле­ниях бед­но­сти. Мас­со­вой нищеты, слава Богу, пока нет. Но про­сто бед­ных, обед­нев­ших по срав­не­нию со своей преж­ней жиз­нью людей очень и очень много. Хлеб и сахар они купить могут. А вот под­пи­саться на при­выч­ный жур­нал, купить диван или поста­вить у зуб­ного врача коронки — для них уже целое дело. Нам кажется, имеет смысл пред­ста­вить себе, как может «обнов­ле­ние гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния» повли­ять на детей из таких семей. Еще раз напом­ним: мы имеем в виду уход от соци­аль­ных про­блем, замал­чи­ва­ние темы соци­аль­ной неспра­вед­ли­во­сти и фик­са­цию на благе лич­ной сво­боды. Каково будет ребенку жить в двух изме­ре­ниях: реаль­ность будет сооб­щать ему одно, а учеб­ник и учи­тель — другое?

Для срав­не­ния обра­тимся к пока еще неда­ле­кому про­шлому, в кото­ром тоже, хоть и не в таком коли­че­стве, были дети из мало­обес­пе­чен­ных семей. Без­условно, жизнь у них была неслад­кой, и им, как и сего­дняш­ним бед­ным детям, были свой­ственны мечты о доро­гих игруш­ках, вкус­ной еде, мод­ной одежде, отдыхе у Чер­ного моря, зависть к тем, у кого все это есть. Но что им при этом сооб­ща­лось в школе (да и не только в школе)? Какой образ мира фор­ми­ро­вали у них, в част­но­сти, учеб­ники по гума­ни­тар­ным предметам?

Возь­мем для при­мера «Род­ную речь» и пере­чис­лим лишь неко­то­рые темы про­из­ве­де­ний, читав­шихся во вто­ром классе. Защита сла­бых, вза­и­мо­по­мощь, осуж­де­ние рав­но­ду­шия; народ как моно­лит­ная сила, кото­рая и кор­мит, и ограж­дает от зла; армия, кото­рая не даст в обиду своих граж­дан, и в осо­бен­но­сти детей; Родина-мать. В дан­ном слу­чае неважно, сколько в этом было правды, а сколько лож­ного пафоса. Важно дру­гое: у детей фор­ми­ро­ва­лось чув­ство защи­щен­но­сти и появ­ля­лась уве­рен­ность, что обще­ство не даст им про­пасть. Иными сло­вами, у ребенка было мно­же­ство внеш­них пси­хо­ло­ги­че­ских опор.

Что мы имеем сей­час? На что может опе­реться ребе­нок в новой реаль­но­сти, кото­рая, как теперь модно гово­рить, «цен­три­ро­вана» на лич­ной сво­боде? Если он из бед­ной семьи, то исклю­чи­тельно на самого себя. Сле­до­ва­тельно, опора у него только одна, и при­том внут­рен­няя. Но реаль­ное жела­ние попро­бо­вать свои силы, а затем и опе­реться на них воз­ни­кает у людей гораздо позже — в юно­сти. Даже для под­рост­ков это в основ­ном демон­стра­ция, а ока­жись они пол­но­стью предо­став­лены сами себе, без под­держки взрос­лых — и угроза пси­хи­че­ского срыва прак­ти­че­ски неизбежна.

Ребе­нок же при опоре только на свои силы не может нор­мально раз­ви­ваться. Не может по одной про­стой при­чине: этих сил еще слиш­ком мало. Их надо нако­пить. А если весь интел­лек­ту­ально-пси­хо­ло­ги­че­ский ресурс будет ухо­дить на само­со­хра­не­ние, что тогда оста­нется на развитие?

А какие чув­ства посте­пенно посе­лятся в душе такого ребенка? Прежде всего чув­ство остав­лен­но­сти, рас­те­рян­но­сти, обиды, страха. Потом — очень скоро — при­дут озлоб­лен­ность, агрес­сия, цинизм. Это тоже свое­об­раз­ное накоп­ле­ние ресурса. Только ресурса отри­ца­тель­ного, веду­щего к пси­хи­че­ским иска­же­ниям. Пока­за­тельно, что среди детей, про­ся­щих мило­стыню (то есть рас­счи­ты­ва­ю­щих исклю­чи­тельно на свои силы), по дан­ным XII пси­хи­ат­ри­че­ского кон­гресса, лишь 6 про­цен­тов может быть при­знано пси­хи­че­ски нор­маль­ными. (Мы, честно говоря, пола­гаем, что и эта цифра черес­чур опти­ми­стична.) На том же кон­грессе при­во­ди­лись дан­ные и по более бла­го­по­луч­ным кате­го­риям детей. Напри­мер, по тем, кото­рые, в отли­чие от нищих, ходят в школу. Ста­ти­стика тоже неуте­ши­тель­ная. 70–80 про­цен­тов школь­ни­ков стра­дают теми или дру­гими нервно-пси­хи­че­скими рас­строй­ствами, при­чем наблю­да­ется выра­жен­ная тен­ден­ция роста подоб­ных заболеваний.

Какова могла бы быть роль учи­теля в пред­ла­га­е­мых обсто­я­тель­ствах? Он мог бы сыг­рать амор­ти­зи­ру­ю­щую, а сле­до­ва­тельно, ста­би­ли­зи­ру­ю­щую роль. Но для этого надо остаться рус­ским интел­ли­ген­том, то есть вос­ста­вать про­тив неспра­вед­ли­во­сти. И тогда хотя бы одна, но очень важ­ная внеш­няя опора у ребенка из бед­ной семьи будет. В «Рос­сии, кото­рую мы поте­ряли», дело именно так и обсто­яло. На сто­роне обез­до­лен­ных была вся рус­ская клас­сика, а учи­тель, насколько мог, слу­жил ее про­вод­ни­ком. Если же раз­го­вор о бед­но­сти, о соци­аль­ном нера­вен­стве и, глав­ное, воз­му­ще­ние этим нера­вен­ством будет в школе табу­и­ро­ваться, если ребенку дадут понять, что про это не гово­рят (ведь сей­час тема секса рас­та­бу­и­ро­вана, и «свято место» пустует), то у него появится допол­ни­тель­ный и очень силь­ный источ­ник невротизации.

И рас­чет, что у нас будет, как на Западе,— дескать, ребе­нок, усвоив с дет­ства, что бед­ность — это «его про­блемы», будет лишь актив­нее про­би­ваться наверх,— подоб­ный рас­чет пред­став­ляет собой оче­ред­ную химеру. Мы вслед за рядом круп­ных фило­со­фов и куль­ту­ро­ло­гов склонны счи­тать, что кон­ку­рент­ность не есть доми­ни­ру­ю­щая черта рус­ского харак­тера. А наша работа с детьми-нев­ро­ти­ками мно­го­кратно убеж­дала нас в том, что жизнь в сорев­но­ва­тель­ном режиме для их пси­хики про­сто губи­тельна. К таким детям непри­ме­нима логика, что самый про­стой путь — это путь пря­мой. Пояс­ним на при­ме­рах. Каза­лось бы, чего проще — отве­тить, как тебя зовут. Но это для ребенка с устой­чи­вой пси­хи­кой. А нерв­ный ребе­нок может дать самую пара­док­саль­ную реак­цию: закрыть лицо, спря­таться за спину матери или под стол, зары­дать и выбе­жать из ком­наты. То есть вроде бы стра­шась люд­ского вни­ма­ния, он своим пове­де­нием как раз это вни­ма­ние при­вле­чет. Или, пред­по­ло­жим, уроки. Сколько мы видели детей, кото­рые спо­собны все сде­лать за пол­часа, но тра­тят на это целый вечер, лишая себя про­гулки, теле­ви­зора, доводя до исступ­ле­ния родителей!

Так что не надо стро­ить иллю­зий: боль­шин­ство детей из числа мало­обес­пе­чен­ных будут пси­хо­ло­ги­че­ски неспо­собны на дли­тель­ный, упор­ный труд и доволь­ство­ва­ние малым в соче­та­нии с пред­при­им­чи­во­стью и гиб­ко­стью — а этот ком­плекс как раз и необ­хо­дим в рыноч­ных усло­виях для дости­же­ния «малень­кого лич­ного сча­стья в укром­ном уголке», к кото­рому при­зы­вают авторы новых гума­ни­тар­ных учеб­ни­ков. Тем более что «укром­ный уго­лок», во-пер­вых, нынче неде­шев, а во-вто­рых, совре­мен­ные уста­новки, реклама и про­чее фор­ми­руют как идеал образы, ассо­ци­и­ру­ю­щи­еся вовсе не со скром­ным достат­ком, а, по выра­же­нию О. Ман­дель­штама, с «бан­дит­ским шиком». Социо­логи, зани­ма­ю­щи­еся про­бле­мами моло­дежи, уже отме­чают огром­ный раз­рыв между реаль­ными воз­мож­но­стями моло­дых людей и уров­нем их при­тя­за­ний, и этот раз­рыв с ростом соци­аль­ного рас­сло­е­ния будет только увеличиваться.

Поэтому разум­нее пред­ста­вить себе реаль­ную судьбу мно­же­ства сего­дняш­них детей. Самые сла­бые поста­ра­ются уйти от реаль­но­сти в алко­го­лизм, нар­ко­ма­нию, бро­дяж­ни­че­ство. С соот­вет­ству­ю­щим каче­ством труда и потомства.

Более шуст­рые и често­лю­би­вые будут всеми спо­со­бами заво­е­вы­вать себе место под солн­цем. Но опять-таки не чест­ным тру­дом и пури­тан­ским обра­зом жизни! Порт­рет совет­ского карье­ри­ста памя­тен, навер­ное, мно­гим. И вряд ли у кого-то (и уж тем более у людей, лично столк­нув­шихся с подоб­ными пер­со­на­жами) вызы­вает сим­па­тию. Но декла­ри­ру­е­мые тогда уста­новки — чест­ность, вза­и­мо­по­мощь, пре­зре­ние к под­ло­сти — хотя бы отча­сти сдер­жи­вали карьер­ный раж. Нынеш­ние же уста­новки не только не про­ти­во­вес, а, можно ска­зать, попут­ный ветер для карье­ри­ста. Лице­ме­рие, эго­изм, про­даж­ность, спо­соб­ность на любой под­лог — эти и мно­гие дру­гие столь же «при­ят­ные» каче­ства рас­цве­тут (и уже рас­цве­тают) пыш­ным цве­том. Каково будет рабо­тать с такими людьми, общаться, созда­вать семью?

Весьма реально и то, что тра­ди­ци­онно назы­ва­ется кри­вой дорож­кой,— уход в кри­ми­наль­ный мир. И сего­дняш­няя-то ста­ти­стика выгля­дит угро­жа­юще. Напри­мер, всего за год общий уро­вень пре­ступ­но­сти уве­ли­чился в 1,3 раза, а кражи, гра­бежи и раз­бои — почти в 1,5 раза. Неуклонно рас­тет коли­че­ство пре­ступ­ле­ний, свя­зан­ных с неза­кон­ным обо­ро­том ору­жия и нар­ко­ти­ков. Осо­бенно печально то, что из всего объ­ема уго­ловно нака­зу­е­мых дея­ний каж­дое один­на­дца­тое совер­шено несо­вер­шен­но­лет­ними или при их соучастии.

Мы берем на себя сме­лость утвер­ждать, что уход от соци­аль­ных про­блем в школь­ном обра­зо­ва­нии не смяг­чит, а зна­чи­тельно усу­гу­бит эту кар­тину. Вы спро­сите, какая связь? Самая непо­сред­ствен­ная. Учи­тель, отго­ра­жи­ва­ю­щийся от борьбы с неспра­вед­ли­во­стью, в усло­виях рус­ской куль­туры авто­ма­ти­че­ски выбы­вает из списка поря­доч­ных людей. И соот­вет­ственно, утра­чи­вает право и воз­мож­ность вли­ять на ребенка, пере­стает быть авто­ри­те­том. А у детей и под­рост­ков, тяго­те­ю­щих к кри­ми­наль­ной среде, потреб­ность в авто­ри­тете гораздо выше, чем у детей обыч­ных. (Кто не верит, пусть пере­чи­тает хотя бы «Педа­го­ги­че­скую поэму» А. Мака­ренко.) Бед­ные и нередко спив­ши­еся роди­тели — какой это авто­ри­тет для маль­чи­ков, жаж­ду­щих яркой, пол­ной ост­рых и силь­ных впе­чат­ле­ний жизни? И тут совер­шенно есте­ственно акту­а­ли­зи­ру­ются кри­ми­наль­ные авто­ри­теты, кото­рые, кстати, с готов­но­стью предо­став­ляют ребенку и внеш­ние опоры. Ведь мафия — урод­ли­вая замена модели тра­ди­ци­он­ного обще­ства с его патер­на­лиз­мом, семей­ными свя­зями. Неда­ром там при­няты такие клише, как «семьи», «кланы», «крест­ный отец», «братва».

Еще раз под­черк­нем, что по трем опи­сан­ным нами путям пой­дет не жал­кая горстка людей, а боль­шие соци­аль­ные группы. И, понят­ное дело, это не будет спо­соб­ство­вать оздо­ров­ле­нию обще­ства. Уже сей­час про­фес­си­о­налы отме­чают рост депрес­сий, агрес­сив­но­сти, неудо­вле­тво­рен­но­сти каче­ством жизни. А пси­хи­че­ский дис­ком­форт ведет к ухуд­ше­нию здо­ро­вья и прежде всего к раз­ви­тию сер­дечно-сосу­ди­стых, онко­ло­ги­че­ских, легоч­ных забо­ле­ва­ний (что четко про­сле­жи­ва­ется и по ста­ти­стике послед­них лет). Так что «боль­ной», кото­рому наш поли­ти­че­ский кон­си­лиум решил сде­лать без его ведома серьез­ную хирур­ги­че­скую опе­ра­цию, не выздо­ро­вел. Но и не помер. В общем, ничьих надежд не оправ­дал. И теперь его при­дется долго и за дорого лечить. А он еще пери­о­ди­че­ски впа­дает в буй­ство и норо­вит хва­тить кого-нибудь по голове.

Ну а если серьезно, то обще­ство не может вечно нахо­диться в состо­я­нии депрес­сии. И часть моло­дежи будет искать выход, отве­ча­ю­щий ее архе­ти­пи­че­ским куль­тур­ным пред­став­ле­ниям о норме, о нрав­ствен­ной пол­но­цен­но­сти. Не удо­вле­тво­рив­шись школь­ным пре­по­да­ва­нием, моло­дые люди сами возь­мут в руки рус­скую клас­сику. Про­чи­тают вни­ма­тельно, с упо­ром на смысл, соот­нося про­чи­тан­ное с лич­ным опы­том и лич­ными пере­жи­ва­ни­ями. (На то она и клас­сика, чтобы каж­дое поко­ле­ние нахо­дило в ней мотивы, созвуч­ные совре­мен­но­сти.) Бед­ные дети начала тре­тьего тыся­че­ле­тия совсем не так, как их роди­тели, вос­при­мут и Коро­ленко, и Тур­ге­нева, и Некра­сова, и Куп­рина, и Ради­щева, и мно­гих-мно­гих дру­гих писа­те­лей. Вот тут и будут обре­тены те самые опоры, кото­рых вовремя не дала жизнь. Но это будут уже не про­сто опоры, а нечто дина­мич­ное, заря­жен­ное и заря­жа­ю­щее энер­гией. (В тех­нике есть даже спе­ци­аль­ный тер­мин — «актив­ная опора».) Так все­гда бывает, когда чело­век долго чего-то жаж­дал и нако­нец полу­чил. Через головы тех, у кого повер­нулся язык ска­зать «малень­кому чело­веку»: «Это твои про­блемы», моло­дым про­тя­нут руки насто­я­щие Учи­теля. И ска­жут: «Нет ника­ких твоих про­блем, а есть наша общая боль, общий позор. И общее дело».

Мы хотели на этом главу закон­чить, а потом вспом­нили один эпи­зод. Дело было под Рож­де­ство. Нас при­гла­сили на пред­став­ле­ние, кото­рое пока­зы­вали при­е­хав­шие в сто­лицу про­вин­ци­аль­ные школь­ники. И все вроде бы было пре­красно: о детях поза­бо­ти­лись, их при­об­щили к куль­туре, устро­или им празд­ник, при­везли в сто­лицу. Сло­вом, все было, как раньше, только пока­зы­вали они уже не лите­ра­турно-худо­же­ствен­ный мон­таж со сти­хами Барто и Михал­кова, а Рож­де­ствен­ский вер­теп. Тонень­кие дет­ские голоса сла­вили Рож­де­ние мла­денца Хри­ста, и рас­тро­ган­ные зри­тель­ницы поспешно доста­вали из сумо­чек носо­вые платки. Но нам что-то мешало испы­тать запро­грам­ми­ро­ван­ное уми­ле­ние. И скоро мы поняли, что именно. Когда мы шли к под­валь­чику, где все это про­ис­хо­дило, подъ­езд к дому был забар­ри­ка­ди­ро­ван чьими-то ино­мар­ками. Это была одна реаль­ность. А когда в зале погас свет, софиты высве­тили дру­гую реаль­ность: худые и блед­ные лица детей, ноги, напо­ми­нав­шие мака­ро­нины. Педа­гоги искренне счи­тали, что они внесли свой скром­ный вклад в воз­рож­де­ние Рос­сии. А мы и теперь уве­рены, что, по сути, они (конечно, не желая того) пре­дали детей, ибо при­знали, что жизнь, в кото­рой сосед­ствуют две такие реаль­но­сти, незыб­лема. При­знали, что каж­дому свое, и в этой под­лой ситу­а­ции учили детей смирению.

Что ж, луч­шего рож­де­ствен­ского подарка власть полу­чить не могла.

Новая русская Касталия

Вы заме­тили, что слово «элита» зву­чит сего­дня все чаще и уве­рен­ней? По рас­хо­же­сти оно уже вполне сопо­ста­вимо со сло­вом «демо­кра­тия». Более того, если к люби­мым сло­во­со­че­та­ниям поли­то­ло­гов типа «пра­вя­щая элита», «власт­ная элита», «реги­о­наль­ные элиты», «борьба элит» еще можно худо-бедно подо­брать «демо­кра­ти­че­ские» ана­логи, то в сфе­рах, дале­ких от поли­тики, рей­тинг эли­тар­но­сти куда выше. Попро­буй скажи: «демо­кра­ти­че­ская мебель», «демо­кра­ти­че­ские сорта кабач­ков», «демо­кра­ти­че­ские дома, меха, отдых… образование»…

Пока­за­тельно и замет­ное сме­ще­ние смыс­ло­вого акцента. Если раньше слова «элит­ный», «эли­тар­ный» обо­зна­чали «луч­ший», то сего­дня это прежде всего зна­чит «для избран­ных», то есть для бога­тых. (Правда, кабач­ков это не кос­ну­лось. Даже самые элит­ные сорта могут стать досто­я­нием широ­ких масс.)

Так что, слыша теперь про эли­тар­ное обра­зо­ва­ние и эли­тар­ные лицеи, наши сограж­дане уже пони­мают, что речь идет не столько о каче­стве обра­зо­ва­ния, сколько о соци­аль­ном составе уча­щихся. И спра­ши­вают обычно не о том, чему там учат, а сколько это стоит.

Мы же поин­те­ре­со­ва­лись пер­вым. И узнали, что именно такие школы в первую оче­редь поспе­шили вос­поль­зо­ваться новыми гума­ни­тар­ными учеб­ни­ками. И это совер­шенно есте­ственно. Идео­ло­гия подоб­ных учеб­ни­ков, по сути, эли­тарна. Это и есть идео­ло­гия нарож­да­ю­ще­гося в Рос­сии нового пра­вя­щего класса. Вот кому новое обра­зо­ва­ние при­звано обес­пе­чить пси­хи­че­ские опоры.

— Ну и хорошо! — ска­жут нам.— Пусть хоть кто-то выиг­рает в этой жизни. Пусть хоть кому-то пере­па­дет. Хоть кто-то вырас­тет нор­маль­ным чело­ве­ком. А там, гля­дишь, эли­тар­ная идео­ло­гия окреп­нет, набе­рет силу и полу­чит доста­точ­ное коли­че­ство приверженцев.

И дей­стви­тельно, если в слу­чае с бед­ными детьми мак­си­маль­ное заглу­ше­ние темы соци­аль­ной неспра­вед­ли­во­сти, так вол­но­вав­шей умы рус­ской доре­во­лю­ци­он­ной интел­ли­ген­ции, без­ого­во­роч­ное осуж­де­ние вос­ста­ний и рево­лю­ций, повы­шен­ное вни­ма­ние к теме отдель­ной лич­но­сти, упор на инди­ви­ду­аль­ное сча­стье — все это идет враз­рез с их истин­ными инте­ре­сами, то инте­ре­сам бога­тых детей это соот­вет­ствует прямо-таки идеально.

Все вроде бы логично, но не будем забы­вать, что суще­ствует поня­тие бре­до­вой логики. Напри­мер, шизо­фре­ники могут рас­суж­дать в выс­шей сте­пени логично, но если спу­ститься по сту­пень­кам их умо­за­клю­че­ний вниз, к базо­вой, исход­ной посылке, то ока­жется, что в осно­ва­нии строй­ной системы лежит фан­том, миф, мираж.

Поэтому нам кажется небес­по­лез­ным пройти несколько сту­пе­нек вниз и посмот­реть, на каком же реаль­ном осно­ва­нии будет поко­иться пред­по­ла­га­е­мая идиллия.

Конечно, для созда­ния пси­хо­ло­ги­че­ского ком­форта лучше всего было бы вос­пи­ты­вать бога­тых детей совер­шенно изо­ли­ро­ванно от мира бед­ных. Но это, увы, недо­сти­жимо, ибо даже из окна «мер­се­деса» ребе­нок может уви­деть нищих с про­тя­ну­той рукой или под­бе­жав­шего к тому же «мер­се­десу» маль­чишку с тряп­кой для про­тирки сте­кол. И живут бога­тые и бед­ные пока что впе­ре­мешку, а не в раз­ных рай­о­нах. (Порой даже в одних и тех же домах.) Да и по теле­ви­зору то объ­явят про голо­довку обни­щав­ших шах­те­ров, то про заба­стовку не менее обни­щав­ших учи­те­лей и вра­чей. В общем, про­блему бед­но­сти не обойти никак, и при­хо­дится волей-нево­лей что-то ребенку объ­яс­нять. И не про­сто объ­яс­нять, а фор­ми­ро­вать пра­виль­ное (по мне­нию бога­тых роди­те­лей) отношение.

Соб­ственно говоря, мы об этом уже писали и даже вкратце рас­смот­рели три вари­анта быту­ю­щих уста­но­вок. Теперь мы оста­но­вимся на них подроб­нее и рас­смот­рим воз­мож­ное вли­я­ние этих уста­но­вок на пси­хику эли­тар­ного ребенка. А также возь­мем на себя сме­лость сде­лать какие-то прогнозы.

Анта­го­ни­сти­че­ский вари­ант («бед­ные сами вино­ваты, потому что лен­тяи и пья­ницы»), по сути, дает уста­новку на пре­зри­тель­ное отно­ше­ние к неиму­щим. Но пре­зре­ние, если можно так выра­зиться, недет­ское чув­ство. Нор­маль­ный ребе­нок по при­роде не высо­ко­ме­рен. И это даже био­ло­ги­че­ски оправ­данно, потому что высо­ко­ме­рие резко сужает круг инте­ре­сов и обще­ния, а зна­чит, и позна­ния мира. Нельзя быть одно­вре­менно высо­ко­мер­ным и пыт­ли­вым. Кроме того, клас­со­вое пре­зре­ние в демо­кра­ти­че­ском XX веке непре­менно должно под­за­ря­жаться агрес­сией (ведь уже нет испо­кон веку уста­нов­лен­ных сослов­ных пере­го­ро­док, и пре­зре­ние к низ­шим клас­сам необ­хо­димо жестко моти­ви­ро­вать, иначе воз­ни­кают вполне оправ­дан­ные сомне­ния). Но агрес­сия и для взрос­лой-то пси­хики раз­ру­ши­тельна, а для дет­ской тем более.

И это еще не все. Давая подоб­ную уста­новку, роди­тели обре­кают ребенка на ответ­ную нена­висть, ибо в этом слу­чае тра­ди­ци­онно нега­тив­ное отно­ше­ние к бога­тым будет мно­го­кратно уси­лено. Мало того, что ты «новый рус­ский», так ты еще и нос воро­тишь?! То есть ребе­нок будет жить в ощу­ще­нии посто­ян­ной угрозы, исхо­дя­щей от огром­ного враж­деб­ного мира. (Ведь про­цент бед­ных намного пре­вы­шает про­цент бога­тых.) При­чем угроза эта не диф­фуз­ная, не «вообще», а направ­лен­ная кон­кретно на него. Сей­час и самые обыч­ные дети склонны к повы­шен­ной тре­вож­но­сти и стра­хам. Что же гово­рить о тех, кото­рые напо­ми­нают брос­кую мишень? И ника­кой тело­хра­ни­тель тут не помо­жет. Душу-то он не охра­нит. В ран­нем воз­расте «анта­го­ни­сти­че­ский» вари­ант вызы­вает у детей болез­нен­ные страхи, в под­рост­ко­вом — повы­шен­ную агрес­сию (в основе кото­рой лежит все тот же неиз­жи­тый страх, порож­да­ю­щий пато­ло­ги­че­ские формы защиты). А это пря­мой путь к хули­ган­ству и уго­лов­щине. Будет ли спо­соб­ство­вать раз­ре­ше­нию внут­рен­него кон­фликта «обнов­лен­ное» обра­зо­ва­ние? Думаем, нет, потому что оно этот кон­фликт тща­тельно зама­зы­вает, уводя ребенка в дру­гой мир. Но реаль­ность настолько ярче и убе­ди­тель­ней учеб­ни­ков, что и ухо­дить от нее надо гораздо более эффек­тив­ными спо­со­бами. Что такие дети и делают. Неда­ром среди «новых рус­ских» одна из важ­ней­ших про­блем — про­блема нар­ко­ма­нии их детей. И смешны объ­яс­не­ния, что, дескать, у бога­тых под­рост­ков много денег на кар­ман­ные рас­ходы. (Как будто кроме как на анашу деньги девать некуда!) И нар­ко­ман, и алко­го­лик — это люди прежде всего неустой­чи­вые, не нахо­дя­щие в реаль­но­сти доста­точно проч­ных опор.

А опи­сан­ные нами дети с ран­них лет попа­дают именно в такую ситу­а­цию. Что может дать опору душе, кото­рую разъ­едает агрес­сив­ное пре­зре­ние? При­чем пре­зре­ние к сла­бым, совсем уж омер­зи­тель­ное в нашей куль­туре? Катар­си­че­ское чув­ство стыда. А именно это спа­си­тель­ное бремя с души таких детей и сни­мают! Сна­чала роди­тели, а потом и школа.

Отстра­нен­ный вари­ант сво­дится к тому, что жизнь бед­ных — это чужая жизнь. А надо инте­ре­со­ваться своей. В одном эли­тар­ном лицее нам даже так и ска­зали: «У нас касталь­ское брат­ство. А то, что тво­рится за окном, нам про­сто неин­те­ресно». (Как вы дога­ды­ва­е­тесь, это ска­зал интел­ли­гент­ный чело­век, читав­ший «Игру в бисер».) То есть это вари­ант касто­вой обособ­лен­но­сти, в основе кото­рого лежит рав­но­ду­шие. В отли­чие от пер­вого, он эмо­ци­о­нально не заря­жен и пона­чалу кажется более бла­го­при­ят­ным для пси­хики, поскольку ее не разъ­едают агрес­сия и презрение.

Но только чело­век, совсем уж не зна­ко­мый с дет­ской пси­хо­ло­гией, может пред­по­ло­жить, что ребенку под силу отдиф­фе­рен­ци­ро­вать, чем стоит инте­ре­со­ваться жителю Каста­лии, а чем не стоит. Тем более что в совре­мен­ном мире, где все так пере­ме­шано и пере­пле­тено, и взрос­лому весьма непро­сто отде­лить зерна от пле­вел. Ска­жем, эли­тар­ность искус­ство­ве­де­ния не вызы­вает сомне­ния. И лице­и­сты-кастальцы идут в Тре­тья­ков­скую гале­рею. А там куда ни посмотри — везде народ! Ведь рус­ская живо­пись очень демо­кра­тична. И детей — так уж они устро­ены — осо­бенно заин­те­ре­сует жан­ро­вая, сюжет­ная живо­пись, а не пей­зажи, натюр­морты и даже порт­реты. Поэтому в память им вре­жутся прежде всего Перов, Репин, Федо­тов, Сури­ков. И при­ме­ров подоб­ных тьма.

Поэтому будучи не в состо­я­нии про­из­ве­сти тон­кую диф­фе­рен­ци­а­цию, ребе­нок вклю­чит в кате­го­рию «чужих» людей вообще. Чтобы упро­стить непо­силь­ную задачу. В пси­хи­ат­рии это назы­ва­ется аути­за­цией. Аутизм, пато­ло­ги­че­ская отго­ро­жен­ность от мира, счи­та­ется тяже­лей­шим пси­хи­че­ским неду­гом. (Между про­чим, число аути­стов год от года рас­тет.) Но аути­зи­ро­ваться под вли­я­нием опре­де­лен­ных жиз­нен­ных обсто­я­тельств могут и вполне нор­маль­ные люди. Напри­мер, оглох­ший чело­век или инва­лид, тяжело пере­жи­ва­ю­щий свое уве­чье. Так вот, детей-«кастальцев», по суще­ству, про­во­ци­руют на аутизацию.

Можно, конечно, воз­ра­зить, что зато у них будет бога­тый внут­рен­ний мир и что само­до­ста­точ­ный чело­век более неза­ви­сим, а неза­ви­си­мость — путь к сча­стью. Но сове­туем таким опти­ми­стам сперва пооб­щаться с роди­те­лями аутич­ных детей и со спе­ци­а­ли­стами, кото­рые бук­вально кла­дут жизнь на то, чтобы хоть как-то их соци­а­ли­зи­ро­вать. Эти люди под­твер­дят, что под тол­стым пан­ци­рем рав­но­ду­шия у аути­стов пря­чутся запре­дель­ные страхи. Отго­ро­жен­ность от мира неиз­бежно при­во­дит к труд­но­стям в уста­нов­ле­нии кон­так­тов, а это, в свою оче­редь, затор­ма­жи­вает раз­ви­тие чело­века (что, разу­ме­ется, в корне про­ти­во­ре­чит инте­ре­сам элиты, ибо высо­кий уро­вень раз­ви­тия — залог ее ста­тус­ного выжи­ва­ния). С неза­ви­си­мо­стью дело обстоит тоже весьма при­скорбно. Не ори­ен­ти­ру­ясь в чужом, неве­до­мом мире, чело­век остро нуж­да­ется в пово­дыре. Без него он про­сто нежизнеспособен.

Что же каса­ется сча­стья, то надо видеть, как про­свет­ля­ются лица аутич­ных детей, когда им, пус­кай на мгно­ве­ние, уда­ется уста­но­вить нор­маль­ный чело­ве­че­ский кон­такт. Тому, кто это видел (а мы видели, и не один раз), совер­шенно ясно, что пато­ло­ги­че­ское стрем­ле­ние к оди­но­че­ству пара­док­саль­ным обра­зом сопря­жено у аутич­ных людей с без­мер­ным стра­да­нием от этого самого оди­но­че­ства. И обре­кать на подоб­ное — даже в малой сте­пени — здо­ро­вых детей можно только от вопи­ю­щей непро­све­щен­но­сти. Или от тоталь­ного отсут­ствия воображения.

Дадут ли пси­хи­че­скую опору таким детям обнов­лен­ные учеб­ники? Есте­ственно, нет, потому что они вос­пи­та­тель­ную уста­новку на обособ­ле­ние про­дол­жат и разовьют.

Ну, и что же будет? А то, что «новые рус­ские кастальцы» и во взрос­лом воз­расте будут напо­ми­нать детей. При­чем детей, лишен­ных имму­ни­тета, а потому обре­чен­ных на жизнь в усло­виях баро­ка­меры. Инфан­тиль­ные, с непо­взрос­лев­шей, ибо не про­буж­ден­ной для состра­да­ния душой, они не смо­гут устро­ить даже соб­ствен­ную жизнь. Какой уж там раз­го­вор о жиз­не­устрой­стве обще­ства! В усло­виях жест­кой кон­ку­рен­ции, тем более в такой кри­зис­ный период, место этих эру­ди­ро­ван­ных недо­рос­лей будет отнюдь не у пульта управ­ле­ния госу­дар­ством, а в луч­шем слу­чае у ком­пью­тера. (Кстати, если гово­рить о ком­пью­тер­ной нар­ко­ма­нии, об уходе в вир­ту­аль­ную реаль­ность, то именно такие дети пред­став­ля­ются нам пер­выми кан­ди­да­тами в группу риска.)

В свете выше­из­ло­жен­ного, оче­видно, бла­го­при­ят­ный для пси­хики — это вари­ант, кото­рый мы условно назвали гума­ни­сти­че­ским («бед­ных жалко, им надо ока­зы­вать посиль­ную помощь, но менять сло­жив­шийся поря­док вещей — абсурд»). Такая пози­ция не отго­ра­жи­вает от мира и не ведет к кон­фрон­та­ции с ним. Спра­вед­ли­во­сти ради отме­тим, что более или менее интел­ли­гент­ные «новые рус­ские» (кото­рые, кстати, зача­стую болез­ненно реа­ги­руют на это клише) при­дер­жи­ва­ются именно гума­ни­сти­че­ской вос­пи­та­тель­ной уста­новки. Но, увы, и она далеко не без­опасна, ибо ребе­нок, чуть повзрос­лев, узнает, что тот поря­док вещей, кото­рый пре­под­но­сился ему как дан­ный от века, уста­нов­лен совсем недавно его роди­те­лями. Одно­вре­менно с этим он узнает и о раз­граб­ле­нии народ­ной соб­ствен­но­сти, благо, об этом гово­рится на каж­дом углу. Интел­лек­ту­ально пол­но­цен­ный ребе­нок доста­точно скоро свя­жет два эти обсто­я­тель­ства и ока­жется перед весьма дра­ма­тич­ным выбо­ром. На одной чаше весов будут роди­тели, кото­рых он не только любит, но кото­рым еще и цели­ком обя­зан своим ком­форт­ным суще­ство­ва­нием. На вто­рой же чаше… ох, много чего там ока­жется: и архе­ти­пи­че­ское тяго­те­ние к спра­вед­ли­во­сти, и лич­ная совесть, раз­ви­тая куль­тур­ным вос­пи­та­нием, и про­буж­ден­ная каким ни есть обнов­лен­ным, но все же обра­зо­ва­нием чув­стви­тель­ность, и неза­ви­си­мый ум, кото­рый особо ценится в подоб­ной среде.

И полу­чится, что гума­ни­сти­че­ская уста­новка, в ран­нем дет­стве дей­стви­тельно давав­шая ребенку пси­хо­ло­ги­че­скую опору, потом, в период взрос­ле­ния, неожи­данно высту­пит в роли ката­ли­за­тора внут­рен­него кон­фликта, поскольку на этом этапе жизни будет лишь усу­губ­лять чув­ство вины.

Под­рос­ший и поум­нев­ший ребе­нок пой­мет, что помощь бед­ным, выда­ва­е­мая за бла­го­де­я­ние,— это лишь жал­кие крохи от недавно укра­ден­ного у тех же бед­ных пирога. И что бед­ные до того, как у них украли пирог, не были такими бед­ными и вполне могли обой­тись без бла­го­де­я­ний бога­чей. И сколько сыну ни рас­ска­зы­вай, что рабо­та­ешь в поте лица по два­дцать пять часов в сутки, рано или поздно он задастся вопро­сом о «пер­во­на­чаль­ном накоп­ле­нии капи­тала». А поскольку быльем это порасти не успеет, непре­менно най­дутся люди, кото­рые про­чтут под­рос­шему ребенку крат­кий курс полит­эко­но­мии нашей жизни и доход­чиво объ­яс­нят, что даже в золо­той период пост­со­вет­ского Клон­дайка на рас­крутку част­ного биз­неса тре­бо­ва­лись доста­точно боль­шие деньги, каких чест­ным тру­дом и тогда не наживали.

Нас спро­сят: «Ну и куда они денутся со своим внут­рен­ним кон­флик­том? В рево­лю­ци­о­неры пой­дут, что ли? Неужели в этой стране, несмотря на горь­кий исто­ри­че­ский опыт, кто-то снова будет рубить сук, на кото­ром сидит?».

Кто-то — непре­менно, можете не сомне­ваться. И чем нрав­ствен­ней будет вос­пи­та­ние (а похоже, сей­час даже власть несколько обес­по­ко­ена паде­нием нра­вов), тем труд­нее ста­нет чело­веку уси­деть на этом суку.

Можно, конечно, попро­бо­вать отго­ро­диться, уйти в раз­вле­че­ния, дружбу, романы и про­чее. В под­рост­ково-юно­ше­ском воз­расте к этому есть все пред­по­сылки, а в бога­той среде — еще и все усло­вия. Но «момент истины» у раз­ви­того чело­века все равно насту­пит, и если образ жизни оста­нется преж­ним, без­за­бот­ность есте­ствен­ная может пере­ра­сти в без­за­бот­ность неесте­ствен­ную, показ­ную. А отсюда совсем неда­леко до цинизма — свой­ства, грубо дефор­ми­ру­ю­щего лич­ность. Если же не обра­сти кор­кой цинизма, про­изой­дет душев­ный над­лом со всеми выте­ка­ю­щими из этого послед­стви­ями (нар­ко­ма­ния, алко­го­лизм, суи­ци­даль­ные мысли и попытки, пони­жен­ная сопро­тив­ля­е­мость к воз­дей­ствию уго­лов­ного мира — короче говоря, зна­ко­мый джентль­мен­ский набор).

Опять же зада­димся вопро­сом: чем могло бы помочь в дан­ном слу­чае гума­ни­тар­ное обра­зо­ва­ние? И вообще, могло бы оно что-то сделать?

Тео­ре­ти­че­ски — да. При­чем именно заост­ряя вни­ма­ние на люби­мых темах рус­ской лите­ра­туры, учи­тель дол­жен был бы вну­шать бога­тым детям, что их долг, когда они вырас­тут, поста­раться изме­нить поло­же­ние вещей. И что тот, кто не хочет рево­лю­ций (а рево­лю­ции — это обя­за­тельно кровь, наси­лие и горе), прежде всего не дово­дит людей до край­но­сти. И что луч­шие люди в Рос­сии, среди кото­рых, кстати, было много бога­тых, это пони­мали.  И что идти на уступки надо не когда тебя заго­няют в угол и тебе ничего больше не оста­ется, а хотя бы немного раньше. Потому что люди не собаки, чтобы бро­сать им кость, и бар­ские жесты вызы­вают только озлобление.

А еще учи­тель-гума­ни­та­рий дол­жен был бы доно­сить до своих вос­пи­тан­ни­ков весьма гуман­ную или гума­ни­сти­че­скую (это кому как нра­вится) мысль: если они, наши «новые рус­ские дети», не пой­мут, что Рос­сия всей своей куль­ту­рой и исто­рией обре­чена на спра­вед­ли­вое пере­устрой­ство обще­ства, не только у страны в целом, но и лично у них не будет ни сча­стья, ни покоя. Уж такая здесь жиз­нен­ная основа, и отри­цать ее не только бес­смыс­ленно, но и губи­тельно. Для всех.

Но, ско­рее всего, будет по-дру­гому. Учи­теля част­ных школ побо­ятся поте­рять место. И в оправ­да­ние про­из­не­сут до боли зна­ко­мую фразу: «А что мы можем? От нас ведь ничего не зави­сит». (Уже боятся. Уже про­из­но­сят.) Роди­тели поста­ра­ются отпра­вить детей за гра­ницу (уже отправ­ляют), опять-таки не пред­видя мно­гих послед­ствий, но об этом мы пого­во­рим далее.

Власть же… власть посту­пит тра­ди­ци­онно. (Тем более что она у нас теперь тоже за куль­тур­ные тра­ди­ции.) Сум­ми­ро­вав дости­же­ния цар­ской и совет­ской Рос­сии, она пове­дет (да и уже ведет с помо­щью рас­то­роп­ной интел­ли­ген­ции) наступ­ле­ние на «вред­ные вея­ния». Уже выска­зы­ва­ются авто­ри­тет­ные мне­ния о том, чтО счи­тать насто­я­щей клас­си­кой, а чтО — нена­сто­я­щей. Ска­жем, позд­ний Пуш­кин, монар­хист и госу­дар­ствен­ник,— «насто­я­щий», а ран­ний, воль­но­лю­бец,— нет.

В новое про­кру­стово ложе втис­ки­ва­ется бес­чис­лен­ное мно­же­ство исто­ри­че­ских собы­тий и лиц. Даже отец Павел Фло­рен­ский, каза­лось бы, кумир послед­них деся­ти­ле­тий, объ­яв­лен «вре­менно впав­шим в бесов­скую пре­лесть» за то, что он осу­дил казнь лей­те­нанта Шмидта.

Сокра­ща­ется объем клас­сики в школе, и уже идут раз­го­воры о том, что рус­скую клас­си­че­скую лите­ра­туру надо бы пре­по­да­вать лишь в двух послед­них клас­сах, до кото­рых «в наше труд­ное время» доучатся далеко не все.

Ну а в Кали­нин­град­ской обла­сти повто­рили еще и зару­беж­ный опыт полу­ве­ко­вой дав­но­сти. В быв­ший пио­нер­ский, а ныне школь­ный лагерь, что на Курш­ской косе, при­е­хали «началь­ники по обра­зо­ва­нию» (так выра­зи­лись мест­ные жители). При­везли «детек­тивы и вся­кую дру­гую глу­пость» (опять цитата), а рус­скую клас­сику из биб­лио­теки изъ­яли и прямо на месте сожгли. Надо же, как почва вли­яет! Тут волей-нево­лей ста­нешь мисти­ком. Осо­бенно, когда, про­ехав кило­мет­ров сорок по побе­ре­жью, видишь вели­ко­леп­ный особ­няк и узна­ешь от ста­ро­жи­лов, что это — чудом уце­лев­шая при бом­беж­ках Восточ­ной Прус­сии дача Геббельса.

Федя и тирольские шорты

Пред­став­ле­ние о Западе как об иде­аль­ной чело­ве­че­ской оби­тели тра­ди­ци­онно для рус­ской куль­тур­ной среды. Но если в доре­во­лю­ци­он­ную эпоху Запад был про­сто цен­но­стью, то в эпоху совет­скую, когда для боль­шин­ства он стал физи­че­ски недо­ся­гаем, цен­ность, есте­ственно, раз­рос­лась до раз­ме­ров сверх­цен­но­сти. В бреж­нев­ское время Париж стоил не только мессы. Он стоил всего. В этом, соб­ственно говоря, и заклю­ча­ется смысл сверх­цен­но­сти: ника­кая цена, отдан­ная за нее, ника­кая жертва не кажется чрез­мер­ной или неоправданной.

Под таким углом зре­ния ста­но­вится более понят­ным, почему сего­дня так много людей ока­за­лось готово про­да­вать стра­те­ги­че­ское сырье и воен­ные тайны. Раз­мах этой про­даж­но­сти может вызвать (и вызы­вает!) сар­ка­сти­че­скую усмешку. Дескать, где же ваши куль­тур­ные уста­новки? Вон как «рашены» деньги любят! Не то что воен­ную тайну, а мать род­ную про­да­дут, лишь бы кар­ман набить. И на это нечего было бы воз­ра­зить, если бы за полу­че­нием «заслу­жен­ного воз­на­граж­де­ния» не сле­до­вала покупка недви­жи­мо­сти за гра­ни­цей. Вот она, истин­ная цель — застол­бить кусок (или кусо­чек) запад­ной тер­ри­то­рии! И чем воз­на­граж­де­ние больше, тем тер­ри­то­рия запад­ней. Вплоть до Запад­ного полушария.

Можно, конечно, ска­зать, что, совер­шив пре­ступ­ле­ние, люди часто ухо­дят в бега. Но, во-пер­вых, зате­ряться гораздо легче где-нибудь на Востоке, в Гима­лаях, а во-вто­рых, рус­ская Фемида нынче либе­ральна, осо­бенно к воро­ва­тому истеб­лиш­менту. Так что дело не в этом. Дело, с поз­во­ле­ния ска­зать, в куль­тур­ной ориентации.

И нет ничего уди­ви­тель­ного в том, что отправка «новыми рус­скими» своих отпрыс­ков за гра­ницу вос­при­ни­ма­ется быв­шими совет­скими граж­да­нами как без­услов­ное благо. Нелепо было бы утвер­ждать, что «исход» «новых рус­ских детей» при­нял мас­со­вый харак­тер (про­сто потому, что и взрос­лых «новых рус­ских» не так уж много), однако явле­ние это не еди­нич­ное, и его стоит рас­смот­реть. При­чем в двух аспек­тах: какие послед­ствия это будет иметь для них самих и какие — для общества.

Посы­лая ребенка в уче­ние за рубеж — надолго, а не на пару меся­цев, роди­тели обычно пред­став­ляют себе что-то вроде Цар­ско­сель­ского лицея или Паже­ского кор­пуса. «Уж если дво­ряне,— думают они,— вос­пи­ты­вали своих детей вдали от семьи, зна­чит, дело того стоит».

Но ведь это идеал совсем дру­гого вре­мени. Вре­мени, когда в при­ви­ле­ги­ро­ван­ных сосло­виях была дру­гая дистан­ция между роди­те­лями и детьми. Отно­ше­ния были весьма почти­тель­ными, но отнюдь не дове­ри­тельно-дру­же­скими. От мате­рей и тем более от отцов не тре­бо­ва­лось гулять с детьми, стро­ить из куби­ков дворцы, читать на ночь книжки, зате­вать шут­ли­вую возню с маль­чи­ками, стря­пать на кухне с девоч­ками — короче, делать все то, что демо­кра­ти­че­ский XX век вклю­чил в кате­го­рию нор­маль­ных роди­тель­ских обя­зан­но­стей. И несо­блю­де­ние чего вос­при­ни­ма­ется окру­жа­ю­щими и самим ребен­ком как яркий при­знак роди­тель­ской нелюбви.

Вы спро­сите: «А как же Англия? Там ведь до сих пор сохра­ни­лись пан­си­оны для детей аристократов».

Но там и мед­ве­жьи шапки коро­лев­ской стражи сохра­ни­лись. И при­вычка инте­ре­со­ваться каж­дым чихом коро­лев­ской фами­лии. Да, нако­нец, и сама коро­лева сохра­ни­лась! А ари­сто­краты до сих пор меря­ются дли­ной своих гене­а­ло­гий и выяс­няют, кто истин­ный гер­цог, а кто — парвеню, поскольку его гер­цог­скому титулу всего каких-нибудь жал­ких три­ста лет.

Если же вер­нуться к нашим бара­нам, то сколько ни про­из­носи, словно маги­че­ское закли­на­ние, «част­ный пан­сион закры­того типа», за ним все равно будет упрямо про­гля­ды­вать слово «интер­нат». А в каких слу­чаях у нас отдают ребенка в интер­нат? В слу­чаях его инва­лид­но­сти, инва­лид­но­сти роди­те­лей либо при их соци­аль­ной несо­сто­я­тель­но­сти (напри­мер, низ­ко­опла­чи­ва­е­мая мать-оди­ночка) и/или морально-пси­хи­че­ской деградации.

Кстати, мотив роди­тель­ского невни­ма­ния и даже забро­шен­но­сти весьма типи­чен для детей «новых рус­ских». «Пусть бы папа зара­ба­ты­вал поменьше, зато играл бы со мной побольше»,— фразы, подоб­ные этой, зву­чат сего­дня очень часто. И гораздо чаще, чем у обыч­ных детей, у «новых рус­ских» появ­ля­ется злая мечта поме­нять роди­те­лей. А также зависть к зна­ко­мым ребя­там, кото­рым отцы уде­ляют больше внимания.

Так что пред­став­ле­ния взрос­лых о том, что бли­зость отца и матери можно заме­нить «огнями боль­шого города» (или малень­кого англий­ского граф­ства — при­знак запре­дель­ной эли­тар­но­сти),— подоб­ные пред­став­ле­ния, увы, лишь диа­гноз. Диа­гноз, гово­ря­щий о пси­хо­ло­ги­че­ских про­бле­мах самих взрос­лых. Это они готовы были отдать все на свете, чтобы хоть один раз одним глаз­ком взгля­нуть на насто­я­щую жизнь, «уви­деть Париж — и уме­реть». Но для их детей эти мечты дво­ро­вых кре­пост­ных уже неак­ту­альны. Они не болеют болез­нью, кото­рую можно назвать «рус­ским Запа­дом». Запад для них не сверх­цен­ность, ибо он досту­пен. Точно так же, как и весь запад­ный анту­раж, от кото­рого шалеют люди, много лет жив­шие с ощу­ще­нием, что они выросли на помойке.

Поэтому у «новых» детей на пер­вый план выхо­дят ста­рые цен­но­сти. Если можно так выра­зиться, цен­но­сти чело­ве­че­ских отно­ше­ний. Тем более, когда ребе­нок постав­лен перед необ­хо­ди­мо­стью адап­ти­ро­ваться к дру­гой куль­туре, языку, образу жизни. Ведь тут, каза­лось бы, гораздо больше, чем все­гда, тре­бу­ется под­держка роди­те­лей. А именно раз­лука с ними и вхо­дит в изме­не­ние образа жизни как важ­ная составляющая.

Но разве роди­тели не могут и на рас­сто­я­нии ока­зы­вать под­держку ребенку? В какой-то сте­пени — да. Напри­мер, силой сво­его авто­ри­тета. Осо­бенно если этот авто­ри­тет может быть предъ­яв­лен окру­жа­ю­щими. Ну, ска­жем, гром­кое имя, титул, заслуги пред­ков, наци­о­наль­ные корни, кото­рыми можно гор­диться. В сего­дняш­ней запад­ной реаль­но­сти это было бы более чем уместно. Не надо же серьезно отно­ситься к мифам об «обще­ев­ро­пей­ском доме», где якобы никому нет дела араб ты или индус, англи­ча­нин, немец или испа­нец. Ну, насчет ара­бов с инду­сами доста­точно уви­деть пару теле­сю­же­тов про демон­стра­ции (а то и погромы), направ­лен­ные про­тив цвет­ных имми­гран­тов… Между «насто­я­щими» евро­пей­цами сей­час, конечно, таких выра­жен­ных анта­го­низ­мов нет (хотя англи­чане не пре­ми­нут ска­зать вам какую-нибудь гадость про фран­цу­зов, те — про нем­цев etc.). Но все пре­красно пом­нят, у кого какие этни­че­ские корни. Чело­век может сорок лет про­жить в Гер­ма­нии с женой-нем­кой, счи­таться круп­ным немец­ким худож­ни­ком, однако при каж­дом удоб­ном слу­чае и даже совсем не к месту напо­ми­нать окру­жа­ю­щим, что он австриец. А его внук уже к пяти­лет­нему воз­расту твердо усва­и­вает, что в его жилах течет не только немец­кая, но и австрий­ская кровь. И на дедуш­ки­ном юби­лее гордо дефи­ли­рует перед собрав­шимся бомон­дом в ста­рин­ных тироль­ских шор­тах, до слез уми­ляя гостей пес­ней с гор­ло­выми тре­лями, напо­ми­на­ю­щими весен­ние крики павлинов.

Наверно, излишне напо­ми­нать, что все выходцы из Рос­сии, неза­ви­симо от наци­о­наль­но­сти, счи­та­ются за гра­ни­цей рус­скими. Так же как и дока­зы­вать, что отно­ше­ние к рус­ским на сего­дняш­ний день, мягко говоря, не самое бла­го­при­ят­ное. Нет, оно непо­хоже на ярую нена­висть, кото­рой нас любит пугать пат­ри­о­ти­че­ская пресса. Ско­рее, это снис­хож­де­ние циви­ли­за­то­ров к вар­ва­рам. И чем вар­вар больше жаж­дет циви­ли­зо­ваться, тем боль­шей теп­ло­той окра­шено такое снисхождение.

А наи­луч­шее отно­ше­ние воз­ни­кает тогда, когда циви­ли­за­ци­он­ный про­цесс завер­шен. После того как вар­вар меняет свои глу­бин­ные эти­че­ские уста­новки, пере­стает не только гово­рить, но и думать, как индеец, негр или поляк (в Аме­рике), к его выхо­ло­щен­ной куль­туре можно даже про­явить опре­де­лен­ный инте­рес. Так, в Мек­сике сей­час очень инте­ре­су­ются циви­ли­за­цией ацте­ков. Правда, самих ацте­ков давно уже нет, и никто тол­ком не пред­став­ляет себе, о чем они думали, что чув­ство­вали и даже сколько у них было богов (ну, хотя бы при­бли­зи­тельно: число их колеб­лется в раз­ных уче­ных тру­дах от двух до… несколь­ких десят­ков!). Зато флейт, фигу­рок из обси­ди­ана, орна­мен­тов, плю­ма­жей — пруд пруди. И на пира­ми­дах по вече­рам устра­и­ва­ются кра­соч­ные «ацтек­ские» шоу. В общем, если вспом­нить наше ста­рое срав­не­ние насчет внут­рен­них орга­нов (то есть глу­бин­ных основ куль­туры) и кожи (более внеш­них, фор­маль­ных при­зна­ков), то ацтек­ской «кожи» сей­час в Мек­сике предо­ста­точно. Как и раз­го­во­ров о ее непо­вто­ри­мых, уни­каль­ных свойствах.

Вы ска­жете: «Ацтеки — мерт­вая циви­ли­за­ция, а такие циви­ли­за­ции все­гда вызы­вают у чело­ве­че­ства повы­шен­ный инте­рес». Хорошо. Возь­мем аме­ри­кан­ских и афри­кан­ских негров. У пер­вых от негри­тян­ской куль­туры и в пере­нос­ном, и в самом пря­мом смысле слова оста­лась только кожа. Но посмот­рите, какую огром­ную роль она играет в искус­стве и моде США. В то же время дух негри­тян­ской куль­туры был вытес­нен запад­ной циви­ли­за­цией, и теперь если и суще­ствует, то разве что в виде кича. Если кто заин­те­ре­су­ется этим вопро­сом подроб­ней, отсы­лаем его, в част­но­сти, к зна­ме­ни­той книге «Маль­кольм Икс», авто­био­гра­фии очень извест­ного, как теперь при­нято гово­рить в США, «афро­аме­ри­канца». Каза­лось бы, в такой ситу­а­ции сам Бог велел обра­титься к циви­ли­за­ции Африки, кото­рая не только жива, но и вполне пас­си­о­нарна. Ряд футу­ро­ло­гов даже пред­ре­кает чер­ной расе гла­вен­ство на зем­ном шаре! Без­условно, отдель­ные люди — про­фес­си­о­налы и люби­тели — этим инте­ре­су­ются. Но разве такой инте­рес фор­ми­ру­ется в мас­со­вом созна­нии Запада?  Ни в коей мере. Ско­рее, наобо­рот. Глу­бин­ные основы куль­туры, энер­ге­ти­че­ски заря­жен­ное куль­тур­ное ядро, кото­рое активно сопро­тив­ля­ется белым циви­ли­за­то­рам, вся­че­ски демо­ни­зи­ру­ется в обще­ствен­ном созна­нии. (В этой связи любо­пытно срав­нить отоб­ра­же­ние культа воду в аме­ри­кан­ской книго- и кино­про­дук­ции и в про­из­ве­де­ниях Ж. Амаду, где воду­изм — неотъ­ем­ле­мая часть своей культуры.)

Вы спро­сите, при чем тут какой-нибудь Федя, кото­рого бога­тые роди­тели послали в эли­тар­ный загра­нич­ный интер­нат? Он что, ацтек? Или, упаси Боже, негр?  Нет, Федя, конечно, не ацтек, но у Феди тоже есть своя гор­дость. И между про­чим, побольше, чем у сред­него ребенка! Дети «новых рус­ских», по нашим наблю­де­ниям, как пра­вило, намного амби­ци­оз­нее и кон­ку­рент­нее, чем все остальные.

Учась в ари­сто­кра­ти­че­ском заве­де­нии, Федя видит, что запад­ные дети гор­дятся сво­ими куль­турно-исто­ри­че­скими кор­нями. Образно говоря, тироль­скими шор­тами пред­ков. А он что предъ­явит? Наде­емся, из преды­ду­щих глав уже доста­точно ясно, насколько чужд весь образ жизни «новых рус­ских» тра­ди­ци­он­ной рус­ской куль­туре. И как дис­ком­фортно чув­ствует себя ребе­нок при столк­но­ве­нии одного с дру­гим. Когда чело­веку больно, он инстинк­тивно при­ни­мает позы, поз­во­ля­ю­щие избе­жать боли или хотя бы ее при­ту­пить. Не слу­чайно дети «новых рус­ских», если срав­ни­вать их со сверст­ни­ками из сред­них куль­тур­ных семей, читают гораздо меньше (осо­бенно рус­скую клас­сику), пред­по­чи­тая импорт­ный кон­струк­тор, видео и ком­пью­тер. Так зачем же, уехав за три­де­вять земель, они будут вспо­ми­нать то, от чего им дела­ется неуютно?

Что же каса­ется атри­бу­тов, кото­рые мы назвали «куль­тур­ной кожей», то у рус­ской элиты соб­ствен­ной наци­о­наль­ной атри­бу­тики про­сто нет. И нет уже очень давно, с неза­па­мят­ных вре­мен. Евро­пей­скими тут были не только мода, мебель, архи­тек­тура, танцы, манеры, но и язык, на кото­ром гово­рили ари­сто­краты. Конечно, есть бога­тая народ­ная куль­тура, но, опять же, начи­ная с пет­ров­ских вре­мен, воз­никло — сперва насиль­ствен­ное, а потом уже и орга­нич­ное — оттор­же­ние от нее, порой дохо­див­шее почти до отвра­ще­ния. Не будем сей­час оста­нав­ли­ваться на вли­я­нии Арины Роди­о­новны, на теме сла­вя­но­фи­лов и запад­ни­ков, а также на позд­нем совет­ском пери­оде, когда ста­рая элита (из кре­стьян) млела от пения Л. Зыки­ной, а эли­тар­ные дети и осо­бенно внуки брезг­ливо мор­щили носы. Ска­жем только, что теперь и в этом, как и во мно­гом дру­гом, про­ис­хо­дит усу­губ­ле­ние тен­ден­ции. (Мы думаем, именно под дан­ным углом зре­ния инте­ресно посмот­реть на заму­со­ри­ва­ние совре­мен­ного языка англо-аме­ри­кан­скими сло­вами и выра­же­ни­ями. Налицо жал­кая попытка создать осо­бый эли­тар­ный язык. Жал­кая потому, что в усло­виях демо­кра­тии этим язы­ком может вос­поль­зо­ваться кто угодно, любое «быдло».)

Так вот, сто пять­де­сят лет назад малень­кий Федя в ответ на ста­рин­ную тироль­скую песенку спел бы фран­цуз­скую. Сей­час он тоже не будет петь «Во саду ли в ого­роде» или играть на бала­лайке «Барыню», а испол­нит что-нибудь аме­ри­кан­ское. Как отре­а­ги­руют на это в Европе, думаем, ясно. Пом­нится, в Гер­ма­нии, когда мы пока­зы­вали в самых раз­ных ауди­то­риях видео­за­пись наших заня­тий с детьми, зри­тели, как по команде, начи­нали иро­ни­че­ски зака­ты­вать глаза, посме­и­ваться и пере­гля­ды­ваться при виде куклы Барби. «Ох уж эта Барби!» — сокру­шенно взды­хали они и недву­смыс­ленно давали нам понять, что в при­лич­ных немец­ких семьях аме­ри­кан­ская игрушка — пер­сона нон-грата. У фран­цу­зов и англи­чан непри­я­тие аме­ри­кан­ской мас­со­вой куль­туры выра­жено еще более ярко.

В Шта­тах реак­ция, разу­ме­ется, будет иной, но и она тоже вряд ли обра­дует нашего маль­чика. Он ведь пре­тен­дует не на снис­хо­ди­тель­ное одоб­ре­ние, а на лидер­ство, гла­вен­ство. Если наши рос­сий­ские рок­фел­леры пока еще и усту­пают аме­ри­кан­ским, то уж во вся­ком слу­чае не в сфере лич­ного потреб­ле­ния. А наш герой именно этот пока­за­тель берет за основу соот­не­се­ния себя с дру­гими. Вос­пи­тан­ный на том, что в его среде домик за один мил­лион дол­ла­ров назы­ва­ется скром­ным (см., напри­мер, жур­нал «Домо­вой»), он вряд ли захо­чет мириться со своей вто­ро­сорт­но­стью. Только отсюда, из Рос­сии, кажется, что сам факт попа­да­ния за гра­ницу уже как бы гаран­ти­рует сер­ти­фи­кат каче­ства. Там, на месте, выяс­ня­ется, что ничуть не менее важно, кто ты, откуда, чей. (Юный Клин­тон, при­над­ле­жав­ший к аме­ри­кан­ской элите, без­условно, полу­чил силь­ный удар по само­лю­бию, при­е­хав на учебу в Англию. Ари­сто­краты, учив­ши­еся в Окс­форде, не желали при­зна­вать его рав­ным. Сего­дня, по сви­де­тель­ству оче­вид­цев, ситу­а­ция мало изменилась.)

Ну а что если Федя все же будет как-то обо­зна­чать свою при­над­леж­ность к рус­ской куль­туре: играть на бала­лайке, петь рус­ские песни, гово­рить о Пуш­кине как о луч­шем в мире поэте, а о Москве как о тре­тьем Риме? В каче­стве одно­ра­зо­вой акции это, ско­рее всего, вос­при­мут бла­го­же­ла­тельно. Но если в Феди­ном пове­де­нии нач­нет про­гля­ды­ваться уста­новка на при­о­ри­тет род­ной куль­туры, то у окру­жа­ю­щих посте­пенно воз­ник­нет раз­дра­же­ние. Раз тебе так хорошо в твоей Рос­сии, с какой стати ты тор­чишь у нас? Это вполне есте­ствен­ная реак­ция обще­ства, кото­рое счи­тает себя более циви­ли­зо­ван­ным. Дикарь не дол­жен упор­ство­вать в своем дикарстве.

Нельзя не учи­ты­вать и еще одно обсто­я­тель­ство. Пат­ри­о­тизм «рус­ского мед­ведя» и раньше-то вызы­вал у запад­ного обы­ва­теля лег­кую ото­ропь, а в послед­ние годы про­из­во­дит откро­венно шоки­ру­ю­щее впе­чат­ле­ние, поскольку ста­ра­ни­ями поли­ти­ков и прессы ока­зался жестко сцеп­лен­ным с орто­док­саль­ным мыш­ле­нием, ком­му­низ­мом, а сле­до­ва­тельно, и с тира­нией и даже фашиз­мом (не надо забы­вать про клише «красно-корич­не­вые»). Эта идея широко транс­ли­ро­ва­лась в массы мно­же­ством запад­ных книг и кино­филь­мов. Суще­ствует уже некий сте­рео­тип: в совре­мен­ной Рос­сии идет оже­сто­чен­ней­шая борьба страш­ных, ужас­ных, дре­му­чих пат­ри­о­ти­че­ских сил, гото­вых раз­не­сти весь мир в щепки во имя дости­же­ния миро­вого гос­под­ства, и про­грес­сив­ной части обще­ства, усво­ив­шей новое мыш­ле­ние и гото­вой при­нять дея­тель­ное уча­стие в стро­и­тель­стве «общего дома».

Вряд ли под­ни­мет Федин рей­тинг и его при­над­леж­ность к пра­во­слав­ной вере (неча­сто, но ино­гда детей в семьях «новых рус­ских» на это ори­ен­ти­руют). Пред­ставьте себе, что он будет соблю­дать посты, отме­чать рели­ги­оз­ные празд­ники по пра­во­слав­ному кален­дарю и т. п. Напом­ним, что само слово «пра­во­сла­вие» зву­чит на евро­пей­ских язы­ках как «орто­док­сия». А где орто­докс, там и фун­да­мен­та­лист. Такая сцепка сего­дня тоже при­нята. Ну а фун­да­мен­та­лист — это агрес­сор, и опять все кон­ча­ется миро­вым гос­под­ством… В общем, как ни кинь — всюду клин. Без наци­о­наль­ных кор­ней юному пред­ста­ви­телю элиты быть не пола­га­ется, а про­яв­ле­ния живой наци­о­наль­ной куль­туры пугают. Пугают, потому что она чужая, неве­до­мая и, глав­ное, пас­си­о­нарно заря­жен­ная (правда, пока неиз­вестно, до какой сте­пени). И в такой реак­ции Запада нет ничего стран­ного или воз­му­ти­тель­ного. Кого может радо­вать появ­ле­ние актив­ного кон­ку­рента, от кото­рого к тому же неиз­вестно чего ожи­дать? Странно дру­гое: то, что после столь­ких лет дирек­тив­ного пат­ри­о­тизма, когда он, каза­лось бы, стал мерт­вой, оро­го­вев­шей обо­лоч­кой, в глу­бине сохра­ни­лось под­лин­ное пат­ри­о­ти­че­ское чув­ство. Но это тема отдель­ного раз­го­вора, а мы про­дол­жаем о Феде.

Потер­пев фиа­ско на почве наци­о­наль­ного само­утвер­жде­ния, он мог бы отыг­раться, козыр­нув лич­ным про­ис­хож­де­нием. Но, с точки зре­ния запад­ных людей, Федин отец — это в выс­шей сте­пени сомни­тель­ное осно­ва­ние для гор­до­сти. Кто такие наши сего­дняш­ние бан­киры и воро­тилы биз­неса? Во-пер­вых, если выра­жаться высо­ким шти­лем, это пред­ста­ви­тели кри­ми­наль­ных струк­тур, ну а попро­сту говоря — бан­диты. (Не только в нашей, но и в запад­ной печати уже не раз и не два сооб­ща­лось о том, сколько рос­сий­ских бан­ков «отмы­вают» пре­ступ­ные деньги.) В неко­то­рых стра­нах Запада появи­лась, правда, экс­тра­ва­гант­ная мода на пра­пра­де­душку-пирата, но насчет моды на папашку-пахана пока что не слы­хать. Во-вто­рых (впро­чем, мы на такой после­до­ва­тель­но­сти не наста­и­ваем, жела­ю­щие могут поме­нять местами пер­вое и вто­рое), «новые рус­ские» — это, как пра­вило, выходцы из пар­тийно-ком­со­моль­ско-чекист­ской номен­кла­туры. Можно было бы пред­по­ло­жить, что к ним (а сле­до­ва­тельно, и к их детям) на Западе отно­сятся более бла­го­же­ла­тельно, ведь они не укра­шены накол­ками и золо­тыми цепями, умеют поль­зо­ваться туа­ле­том и носо­вым плат­ком и даже порой вла­деют ино­стран­ными язы­ками. Но такое пред­по­ло­же­ние чисто умо­зри­тельно. Мало того, что в весьма неда­ле­ком про­шлом именно эти люди оли­це­тво­ряли враж­деб­ный ком­му­ни­сти­че­ский режим, так они еще и пре­дали свою вче­раш­нюю идео­ло­гию. А пре­да­те­лей во всех без исклю­че­ниях куль­ту­рах пре­зи­рают. Это поис­тине обще­че­ло­ве­че­ский прин­цип. И един­ствен­ная воз­мож­ность избе­жать ост­ра­кизма состоит в том, чтобы пред­ста­вить свое пре­да­тель­ство как про­зре­ние. Что наша цинич­ная номен­кла­тура и попы­та­лась сде­лать в начале пере­стройки. Но сего­дня, когда о сра­щи­ва­нии быв­ших номен­кла­тур­щи­ков с уго­лов­ни­ками знают даже дети дошколь­ного воз­раста, раз­го­воры о про­зре­нии уместны разве что в среде шизофреников.

Так что хва­стов­ство папой не при­ба­вит Феде ува­же­ния в кругу одно­класс­ни­ков и учи­те­лей. Мно­гие из тех, кто бывал за гра­ни­цей, обра­щали вни­ма­ние на то, что евро­пейцы явно ста­ра­ются дер­жаться подальше от наших нуво­ри­шей. И даже, как нам кажется, излишне мус­си­руют тему рус­ской мафии. (Чем мафия, есте­ственно, недо­вольна и порой выплес­ки­вает свое него­до­ва­ние на стра­ни­цах жел­той прессы.) Аре­сты круп­ных мафи­ози вроде Япон­чика или гром­кие исто­рии с убий­ствами — помните, напри­мер, бога­того рус­ского под­ростка, рас­стре­ляв­шего во Фран­ции все свое семей­ство? — тоже не добав­ляют попу­ляр­но­сти нашим новым «героям».

Разу­ме­ется, рус­ских мил­ли­о­не­ров вся­че­ски обха­жи­вают как выгод­ных кли­ен­тов, но это биз­нес, он жестко отгра­ни­чен от лич­ного отно­ше­ния. А Феде-то как любому ребенку школь­ного воз­раста важно именно отно­ше­ние. Дружба, при­зна­ние — вот самые акту­аль­ные цен­но­сти в эти годы.

Поло­же­ние детей высо­ко­по­став­лен­ных рос­сий­ских чинов­ни­ков прин­ци­пи­ально ничем не отли­ча­ется от опи­сан­ного, так как о повад­ках и выход­ках этих «буль­до­гов под ков­ром» на Западе пишут еще откро­вен­нее, чем у нас.

Итак, наш Федя ока­зы­ва­ется за гра­ни­цей как бы меж двух огней: там его не при­ни­мают за сво­его, а «повер­нуться к Европе задом» и опе­реться на тра­ди­ци­он­ные куль­тур­ные цен­но­сти он не может. И начи­нает нена­ви­деть и тех, и этих. Одних за то, что они его уни­зили, а дру­гих — свой народ и страну — за то, что они его на такое уни­же­ние обрекли.

И здесь уже начи­на­ется ответ на вопрос, какова будет роль повзрос­лев­шего и вер­нув­ше­гося из-за гра­ницы Феди в жизни рос­сий­ского обще­ства. Ведь Федю с пеле­нок наце­ли­вали на клю­че­вые пози­ции — на то он и элита! Однако свою страну он не только не любит, но и не знает. Прежде всего потому, что был вдали от дома как раз в том воз­расте, когда фор­ми­ру­ются сте­рео­типы вза­и­мо­от­но­ше­ний чело­века с опре­де­лен­ным соци­у­мом (выра­жа­ясь язы­ком пси­хо­ло­гии, это сен­зи­тив­ный период для соци­а­ли­за­ции), и потому, что рус­ская жизнь сей­час очень дина­мична и выпа­де­ние из нее даже на год может вызвать дезориентацию.

В резуль­тате мы полу­чим капи­тана, кото­рый тер­петь не может свой корабль и команду — а сле­до­ва­тельно, не забо­тится о них — и к тому же не знает ни устрой­ства этого корабля, ни тон­ко­стей нави­га­ции. И тогда — будет как в люби­мой наро­дом песне «Поедем, кра­сотка, кататься…». Помните ее неве­се­лый финал?

«А утром кача­лись на вол­нах лишь щепки того челнока…».

Из области зоопсихологии

В меди­цине суще­ствует поня­тие ана­мнеза. Попро­сту говоря, это исто­рия болезни. А точ­нее — предыс­то­рия, про­ис­хож­де­ние. Ана­мнез очень важен. Он и допол­няет кар­тину насто­я­щего, и поз­во­ляет сде­лать про­гноз на будущее.

Мы (да и не только мы) уже писали о том, что «новых рус­ских» можно раз­де­лить на две основ­ные группы — быв­шую номен­кла­туру и, так ска­зать, про­ти­во­прав­ный эле­мент. Назо­вем их условно «чистыми» и «нечи­стыми». И посмот­рим, какие пер­спек­тивы у них самих и у их потом­ства. Ведь в послед­нее время все чаще захо­дит речь о борьбе этих двух групп за клю­че­вые пози­ции в стране. Думаем, что при реше­нии дан­ного вопроса очень полезно учи­ты­вать, так ска­зать, соци­аль­ный ана­мнез и неот­де­ли­мые от него пси­хо­ло­ги­че­ские характеристики.

Мно­гое в судьбе взрос­лого чело­века кажется необъ­яс­ни­мым, если не загля­нуть в его дет­ство, когда пове­де­ние более непо­сред­ственно, а свой­ства натуры про­яв­ля­ются ярче. Какими же были в дет­стве наши «новые рус­ские»? Навер­ное, чита­тель, огля­нув­шись с высоты про­жи­тых лет на свои школь­ные годы, не будет отри­цать, что уже тогда мно­гое уга­ды­ва­лось и в его соб­ствен­ной судьбе, и в судьбе его одно­класс­ни­ков. Только глаз не был еще наме­тан­ным и не все­гда мог это уви­деть. Но про кого-то даже в шестом-седь­мом классе вполне можно было пред­по­ло­жить, что это буду­щий мате­ма­тик, или био­лог, или при­рож­ден­ный обще­ствен­ный дея­тель (в то время, читай, ком­со­моль­ско-пар­тий­ный функ­ци­о­нер). А про кого-то довольно быстро ста­но­ви­лось понятно, что он плохо кон­чит. Это не зна­чит, что все пред­по­ло­же­ния непре­менно сбы­ва­лись, но они воз­ни­кали не слу­чайно, не на пустом месте.

А что такое «при­рож­ден­ный функ­ци­о­нер»? Какова его типо­ло­гия? Без каких свойств его невоз­можно себе пред­ста­вить? Прежде всего это, конечно, высо­кие при­тя­за­ния на фоне — увы! — довольно сла­бого инте­реса к школь­ным пре­муд­ро­стям. Люди с выра­жен­ными позна­ва­тель­ными инте­ре­сами, как пра­вило, посвя­щали себя серьез­ной науч­ной или куль­тур­ной дея­тель­но­сти, не пре­тен­дуя на долж­но­сти осво­бож­ден­ных сек­ре­та­рей и про­чие. Кроме того, власт­ность в таких нату­рах обя­за­тельно должна быть сцеп­лена с уме­нием кла­няться перед началь­ством; это явля­ется одним из важ­ней­ших качеств, спо­соб­ству­ю­щих про­дви­же­нию функ­ци­о­нера по карьер­ной лест­нице. Но самое пара­док­саль­ное в дру­гом. Гораздо более пара­док­сально жела­ние царить и в то же время пол­ная неспо­соб­ность взять на себя ответ­ствен­ность в момент насто­я­щего риска. Иными сло­вами, это соче­та­ние гос­под­ской спеси с лакей­ской тру­со­стью. Помните, у Галича? «Про­молчи — попа­дешь в пер­вачи». Отча­ян­ные прав­до­любцы тоже, конечно, порой выхо­дят в «пер­вачи», но надолго в этой роли не задерживаются.

Теперь попро­буем столь же кратко опи­сать харак­тер «уго­лов­ного эле­мента». Рискуя всту­пить в про­ти­во­ре­чие с бла­го­род­ной совет­ской педа­го­ги­кой, кото­рая про­воз­гла­шала, что ника­ких дур­ных наклон­но­стей не суще­ствует, а все зави­сит от среды и вос­пи­та­ния, мы счи­таем, что кри­ми­наль­ный харак­тер бывает врож­ден­ным. К сожа­ле­нию, в своей работе с детьми мы не раз встре­чали слу­чаи, когда асо­ци­аль­ные выходки ребенка, как ни ста­райся, нельзя было спи­сать на недо­статки вос­пи­та­ния или пси­хи­че­скую болезнь.

Что харак­терно для таких детей? Высо­кие при­тя­за­ния? Да. Сред­ние спо­соб­но­сти? Да. А часто и ниже сред­них. Отсюда обшир­ные низ­мен­ные потреб­но­сти и сла­бые «тор­моза». Жела­ние власт­во­вать, без­условно, тоже при­сут­ствует: юные хули­ганы обо­жают тер­ро­ри­зи­ро­вать класс, двор, улицу. А вот с уме­нием про­ги­баться дело обстоит похуже. Гонор здесь пере­ве­ши­вает. И риск не пугает, а, наобо­рот, раз­жи­гает азарт.

Ока­зы­ва­ется, в диа­мет­рально про­ти­во­по­лож­ных на пер­вый взгляд типа­жах — одни вопло­ще­ние офи­ци­оза, а дру­гие — анде­гра­унда — много общего! И если мы, как в опе­ра­ции с дро­бями, про­из­ве­дем сокра­ще­ние в чис­ли­теле (харак­тер функ­ци­о­нера) и в зна­ме­на­теле (харак­тер уго­лов­ника), то про­изой­дет нечто уди­ви­тель­ное. Почти все сокра­тится, а в зна­ме­на­теле оста­нется самая малость — любовь к риску. Но эта малость очень мно­гое опре­де­ляет. Во вся­ком слу­чае сейчас.

В более ста­биль­ные эпохи для того, чтобы про­биться к вер­ши­нам вла­сти, на пер­вый план обычно выхо­дят дру­гие каче­ства: «гиб­кость» спины, уме­ние согла­со­вы­вать раз­но­на­прав­лен­ные инте­ресы, тон­кое искус­ство аппа­рат­ных цере­мо­ний. Но в такие вре­мена, когда в обще­стве наблю­да­ются поис­тине тек­то­ни­че­ские сдвиги, посло­вица «Кто смел, тот и съел» рабо­тает, как нико­гда. Кто, спра­ши­ва­ется, в пред­ла­га­е­мых обсто­я­тель­ствах одер­жит победу — «чистые» или «нечи­стые»? Ответ, каза­лось бы, оче­ви­ден, но обще­ство упорно тешит себя мифами.

Дескать, какой раз­го­вор? Не может быть двух мне­ний! Конечно же, «циви­ли­зо­ван­ные капи­та­ли­сты» гораздо пер­спек­тив­нее тупой, нераз­ви­той и, в сущ­но­сти, трус­ли­вой мафии. При­чем по поводу тру­со­сти про­яв­ля­ется ред­кост­ное еди­но­ду­шие: они и, как крысы, пря­чутся по тем­ным углам и обли­ва­ются холод­ным потом, когда их при­хо­дят брать, и «колются» на пер­вом же допросе, выда­вая всех своих друж­ков. А какой был самый убой­ный аргу­мент в пользу того, что чечен­ские бое­вики не бан­диты, а герои сопро­тив­ле­ния? То, что они про­яв­ляли бес­стра­шие и готовы были рис­ко­вать жиз­нью. Неко­то­рые добав­ляли еще, что бан­диты не спо­собны на дли­тель­ную борьбу. А кто-то — что они не стали бы сра­жаться за идею сво­бод­ных выбо­ров. Так и хочется вос­клик­нуть сло­вами клас­сика: «Дурят нашего брата!». А то борьба колум­бий­ского пра­ви­тель­ства с мафией не тянется Бог знает сколько лет, теперь уже и при уча­стии аме­ри­кан­цев! Что же каса­ется сво­бод­ных выбо­ров, то отчего не взять на воору­же­ние лозунг, кото­рый помо­жет запо­лу­чить без­раз­дель­ную власть и прямо свя­зан­ные с ней каналы обогащения?

Люби­те­лям пого­во­рить о тру­со­сти мафии мы сове­туем не мудр­ство­вать, а опять-таки вспом­нить школу. И запис­ных хули­га­нов. Не при­ма­зав­шихся к ним «шесте­рок», а лиде­ров, из кото­рых потом часто вырас­тали насто­я­щие бан­диты. И если это сде­лать честно, то при­дется в клише «трус­ли­вые уго­лов­ники» сильно усо­мниться. Трусы не лезут в драку, а маль­чишку-хули­гана хле­бом не корми — дай подраться. И с ним не могут спра­виться не только дру­гие маль­чики, но и взрос­лые. Роди­тели жалу­ются на пол­ную неуправ­ля­е­мость своих чад и бегут за под­мо­гой в школу, кото­рая тоже обычно ока­зы­ва­ется бессильна…

Когда об этом заду­мы­ва­ешься, ста­но­вится понятно, что миф о тру­со­сти хули­га­нов — это типич­ная «ложь во спа­се­ние», необ­хо­ди­мый эле­мент обще­ствен­ной пси­хо­те­ра­пии. Обыч­ному чело­веку, чтобы не чув­ство­вать себя «тва­рью дро­жа­щей», жиз­ненно важно верить в тру­сость, при­та­ив­шу­юся на дне хули­ган­ской души. Это ему вну­ша­ется с самого дет­ства род­ствен­ни­ками, вос­пи­та­те­лями, обра­зами лите­ра­туры и кино. Вот и мы, рабо­тая с детьми-нев­ро­ти­ками, гово­рим им, что хули­ганы все­гда пасуют, полу­чая отпор. Но роди­те­лей при­зы­ваем вся­че­ски ограж­дать детей от обще­ния с насто­я­щим хули­га­ньем, поскольку бой этот заве­домо нерав­ный. Честно говоря, и взрос­лый чело­век, хоть и тешит себя иллю­зи­ями о тру­со­сти бан­ди­тов, а все же ста­ра­ется по воз­мож­но­сти с ними не сталкиваться.

Вплоть до XX века дело обсто­яло иначе. Добро было с кула­ками. В дво­ря­нах, из кото­рых потом и полу­ча­лись круп­ные госу­дар­ствен­ные функ­ци­о­неры, с дет­ства куль­ти­ви­ро­ва­лась храб­рость. Вся система вос­пи­та­ния не только давала право, но и обя­зы­вала отве­тить агрес­сией на агрес­сию. Детей учили ловко фех­то­вать, метко стре­лять. Немного повзрос­лев, дво­рян­ские маль­чики рва­лись на войну (благо, рус­ская исто­рия часто предо­став­ляла им такую воз­мож­ность). И цена жизни была совер­шенно дру­гой. Чело­век, доро­жив­ший своей репу­та­цией в обще­стве, и помыс­лить не смел о том, чтобы объ­явить жизнь выс­шим при­о­ри­те­том. Были цен­но­сти поваж­нее жизни: «вера, царь и Оте­че­ство», воин­ская слава, честь близ­ких, соб­ствен­ная честь.

Потом посте­пенно госу­дар­ство сде­лало защиту лич­ной чести граж­дан своей пре­ро­га­ти­вой, и граж­дане на это согла­си­лись. «Нечи­стые» же про­дол­жали дей­ство­вать по своим вол­чьим зако­нам. При совет­ской вла­сти эта тен­ден­ция полу­чила даль­ней­шее раз­ви­тие. Осо­бенно когда после Вели­кой Оте­че­ствен­ной войны у людей изъ­яли ору­жие, и адек­ват­ный ответ граж­да­нина на бан­дит­скую агрес­сию мог быть при­рав­нен к пре­ступ­ле­нию (если, ска­жем, чело­век, обо­ро­ня­ясь от бан­дита в соб­ствен­ном доме, шарах­нул его табу­рет­кой по голове и слу­чайно убил).

Таким обра­зом «добро» и «кулаки» были раз­ве­дены. Для функ­ци­о­не­ров это выли­лось в то, что изна­чально при­су­щая им тру­со­ва­тость уже не гаси­лась вос­пи­та­нием, а, наобо­рот, обре­тая закон­ные осно­ва­ния, фак­ти­че­ски пере­во­ди­лась в ранг досто­ин­ства. То есть шел прямо-таки гене­ти­че­ский отбор по этому при­знаку. И цар­ские вель­можи, «псы госу­да­ревы» (тоже рабо­леп­ству­ю­щие перед выше­сто­я­щими, но всей дво­рян­ской эти­кой обя­зы­вав­ши­еся в нуж­ный момент про­яв­лять храб­рость) мало-помалу выро­ди­лись в ком­нат­ных боло­нок. Форсу много, а силе­нок хва­тает лишь на визг­ли­вый лай. Волки же (любо­пытно, что этот образ у мно­гих наро­дов сопря­жен с раз­боем, вот и нынеш­ние рос­сий­ские уго­лов­ники назы­вают себя вол­ками) тем вре­ме­нем про­дол­жали отта­чи­вать зубы.

Но болонки могут спать спо­койно, только оби­тая в надежно укреп­лен­ном доме. Иными сло­вами, если креп­кое госу­дар­ство эффек­тивно их защищает.

Однако госу­дар­ство рушится. Рушится, несмотря на все закли­на­ния, угрозы покон­чить с кор­руп­цией и сепа­ра­тиз­мом, а также при­зывы в удар­ные сроки изоб­ре­сти объ­еди­ня­ю­щую наци­о­наль­ную идею. Так что вме­сто креп­кого дома у боло­нок теперь фанер­ные будки-каби­неты да кар­тон­ные коробки-офисы. Одна утеха — евро­ре­монт. Утеха, но не защита. Защита нынче фик­тив­ная. Так, само­вну­ше­ние… Дескать, уго­лов­ники между собой пере­гры­зутся. Вон, они даже «из-за бугра» друг друга достают. А кто-то уте­шает себя тем, что «чистые» пре­крас­ным обра­зом сра­щи­ва­ются с «нечи­стыми». И даже выска­зы­вает сме­лую гипо­тезу, что, может быть, это и послу­жит зало­гом вожде­лен­ного наци­о­наль­ного согла­сия. Ну а те, кто, брезг­ливо кри­вясь, такое согла­сие отвер­гают, наде­ются на свое интел­лек­ту­аль­ное пре­вос­ход­ство. Мы, мол, умнее и обра­зо­ван­нее. И в гря­ду­щий век высо­ких тех­но­ло­гий кому как не нам… Короче, venceremos! Победа за нами!

О сла­дост­ные май­ские грезы! Как неуютна, как тре­вожна была бы жизнь без них! Ведь тогда при­шлось бы при­знать, что «нечи­стые» гораздо спло­чен­нее «чистых». Конечно, у братвы бывают раз­борки, но согла­си­тесь, к типажу функ­ци­о­нера ника­кое слово с кор­нем «брат» в прин­ципе не при­ме­нимо. Разве что пре­зри­тельно-сар­ка­сти­че­ское «шатия-бра­тия». У них связи чисто ситу­а­ци­он­ные, поэтому выра­же­ния «пра­ви­тель­ствен­ный клан», «пре­зи­дент­ский клан» и т. п. тоже не более чем кра­си­вые слова. Клан — это когда за сво­его стоят насмерть (в бук­валь­ном смысле слова). А тут даже тело­хра­ни­тели в откро­вен­ном раз­го­воре заяв­ляют: «Я что, боль­ной? Жиз­нью ради него рис­ко­вать? Да пошел он со сво­ими день­гами!». А спро­сите чинов­ника, поте­ряв­шего кресло — сей­час, а не в страш­ные ста­лин­ские вре­мена! — что было на сле­ду­ю­щий день после уволь­не­ния? И он вам обя­за­тельно рас­ска­жет про мол­ча­щий теле­фон. А можно ли пред­ста­вить себе сего­дняш­них бан­ди­тов, кото­рые не в виде позор­ного исклю­че­ния, а мас­сово, как феде­ралы чечен­цам, про­дают ору­жие про­тив­нику (в дан­ном слу­чае «мен­там»)?

— Да, но у бан­ди­тов сей­час столько раз­бо­рок! Это же типич­ное вза­и­мо­ис­треб­ле­ние,— успо­коит себя и нас невоз­му­ти­мый читатель.

Вынуж­дены воз­ра­зить: это не вза­и­мо­ис­треб­ле­ние, а типич­ный есте­ствен­ный отбор, в кото­ром выжи­вает силь­ней­ший. И из таких силь­ней­ших выво­дится элит­ная порода супер­вол­ков. То есть волки мате­реют, при этом совер­шенно не соби­ра­ясь завя­зы­вать с вол­чьей жиз­нью и начи­нать новую, чест­ную. Тем более что чест­ная жизнь, кото­рая и раньше-то людям уго­лов­ного склада не была осо­бенно любезна, сей­час и вовсе лишена при­вле­ка­тель­но­сти. Что она им пред­ла­гает? Отка­заться от бан­дит­ской воль­ницы и уни­женно выма­ли­вать у боло­нок подачки? Стать «тва­рью дро­жа­щей»? Да с какой-такой стати? Где это видано, чтобы волки под­чи­ня­лись болон­кам? Ничего подоб­ного! Все будет наобо­рот. Они под­на­ко­пят еще немного сил и сло­пают боло­нок вме­сте с их раз­но­цвет­ными бантиками.

Можно это, конечно, назы­вать сра­щи­ва­нием, но уж очень оно спе­ци­фи­че­ское. А вре­мен­ный союз… это до пово­рота. Пока болонки не ука­жут путь к хозяй­ским (госу­дар­ствен­ным) закро­мам. Что и про­ис­хо­дит со стре­ми­тель­ной ско­ро­стью на всех уров­нях эко­но­мики и политики.

И послед­ний рас­чет — рас­чет на интел­лек­ту­аль­ное пре­вос­ход­ство — тоже, гос­пода хоро­шие, несо­сто­я­те­лен. Малень­кие у боло­нок головки. И мозги малень­кие, жал­кие и трус­ли­вые. Басни про их могу­чий интел­лект до смеш­ного напо­ми­нают домыслы допе­ре­стро­еч­ной интел­ли­ген­ции о том, что там (в КГБ) «тоже не дураки сидят». Где резуль­таты их интел­лек­ту­аль­ных бде­ний? Где без­опас­ность? Или она све­лась к тому, чтобы поста­вить охран­ника у две­рей сво­его особ­няка? Так на это мощ­ный интел­лект не требуется.

Оста­ется обра­зо­ван­ность. Серьез­ный вроде бы аргу­мент. Тут «чистые», конечно, опе­ре­жают. Но дети-то, спра­ши­ва­ется, на что? Ведь дети мафии тоже обу­ча­ются нынче в эли­тар­ных заве­де­ниях и зуб­рят англий­ский, и, может быть, даже более ста­ра­тельно, чем наслед­ники быв­шей номен­кла­туры. По край­ней мере, мы уже не раз слы­шали от педа­го­гов, рабо­та­ю­щих с «новыми рус­скими», что ребе­нок из мафи­оз­ной среды (а его при­над­леж­ность к тако­вой нетрудно опо­знать по мно­же­ству при­зна­ков) обычно при­хо­дит в школу с мень­шим куль­тур­ным бага­жом, но зато потом быстро наби­рает очки и выры­ва­ется вперед.

Почему? Во-пер­вых, потому что они гене­ти­че­ски более витальны (соче­та­ние амби­ций и храб­ро­сти явно про­дук­тив­нее, чем нев­ро­ти­зи­ру­ю­щее соче­та­ние амби­ций и тру­со­сти). Во-вто­рых, «кру­тые» и с соб­ствен­ными детьми обра­ща­ются круто. За двойки рас­права бывает суро­вой. И в‑третьих, как это ни уди­ви­тельно, но люди, в свое время не оси­лив­шие школь­ную про­грамму, испы­ты­вают тай­ный тре­пет перед обра­зо­ван­но­стью. Сколько бы они ни хоро­хо­ри­лись, изоб­ра­жая пре­зре­ние к «мозглякам»-интеллигентам, это не избав­ляет их от заста­ре­лого ком­плекса вто­ро­год­ни­ков. И потому обра­зо­ван­ные дети для них — сим­вол реванша.

Вот и полу­ча­ется, что волки по всем ста­тьям пре­вос­хо­дят боло­нок. И резуль­тат борьбы пред­ре­шен. Но когда пита­ешь на сей счет иллю­зии, созда­ется впе­чат­ле­ние, будто все про­ис­хо­дя­щее есть лишь след­ствие роко­вой ошибки или чьей-то злой воли. И доста­точно эту ошибку испра­вить (напри­мер, втол­ко­вать болон­кам, что они должны объ­еди­ниться и отсто­ять в борьбе с вол­ками госу­дар­ствен­ные инте­ресы), как морок, пре­сле­ду­ю­щий нас столько лет, рас­се­ется, и мы нако­нец вый­дем на вер­ную дорогу.

Но не может болонка стать госу­дар­ствен­ни­ком! Даже если очень захо­чет. «Это же собачка, hund («собака» — нем.), она не может сорок стра­ниц на машинке»,— так отве­чал у Ильфа и Пет­рова дирек­тор цирка сце­на­ри­сту, кото­рый тре­бо­вал, чтобы дрес­си­ро­ван­ная собака выучила наизусть кон­спект «Капи­тала» Маркса. А она, хоть и была гово­ря­щей, но умела про­из­но­сить всего три слова: «любовь», «елки-палки» и «фин­ин­спек­тор».

Хранители

Чело­ве­че­ская пси­хика так хитро устро­ена, что умеет до послед­него момента с помо­щью самых раз­ных уло­вок отго­ра­жи­ваться от опас­но­сти. Конечно, не от вся­кой — иначе род люд­ской давно бы пре­кра­тил свое суще­ство­ва­ние, а от той, кото­рая на глу­бин­ном, бес­со­зна­тель­ном уровне ощу­ща­ется как непо­бе­ди­мая. Когда же эта опас­ность под­сту­пает так близко, что не заме­тить ее про­сто невоз­можно, пси­хика совер­шает послед­ний и стре­ми­тель­ный трюк: она вдруг пере­стает вос­при­ни­мать опас­ность как несо­мнен­ное зло и даже начи­нает видеть в ней поло­жи­тель­ные сто­роны (из серии «все не так одно­значно»). А потом и про­воз­гла­шает это зло бла­гом. Как из рукава фокус­ника, появ­ля­ются вес­кие аргу­менты, яркие образы, исто­ри­че­ские ана­ло­гии. Каж­дое лыко в строку.

Все это мы можем сей­час наблю­дать на при­мере отно­ше­ния нашего обще­ства к угрозе кри­ми­на­ли­за­ции. Вот уже более десяти лет в мас­со­вом созна­нии живет уба­ю­ки­ва­ю­щая иллю­зия, что как-нибудь про­не­сет, зачем дра­ма­ти­зи­ро­вать… Начи­на­лось, вообще, с того, что ника­кой мафии у нас нет. Теперь, правда, и дошколь­ники не сомне­ва­ются в суще­ство­ва­нии мафии, но все равно нельзя ска­зать, что обще­ство пол­но­стью отдает себе отчет в реаль­ном поло­же­нии дел.

А поло­же­ние дел, как нам кажется, таково, что един­ствен­ная на сего­дняш­ний день устой­чи­вая, раз­ветв­лен­ная и, судя по всему, жиз­не­спо­соб­ная система в Рос­сии — это мафия. При­чем мафия не в рас­ши­ри­тель­ном тол­ко­ва­нии слова: дескать, все они — пра­ви­тель­ство и вообще власть — сплош­ная мафия. А в самом что ни на есть бук­валь­ном смысле.

У «струк­ту­ри­ро­ван­ных уго­лов­ни­ков» име­ется все, что необ­хо­димо для управ­ле­ния стра­ной. Не только деньги и вол­чья хватка, спо­соб­ству­ю­щие в борьбе за власть. С раз­ви­тием тене­вой эко­но­мики раз­ви­ва­лась и тене­вая куль­тура, кото­рая, кстати, вышла на свет пер­вой, пока «базис» еще томился в тени. Вышла — и одер­жала стре­ми­тель­ную победу.

Из чего глав­ным обра­зом соткана сего­дняш­няя мас­со­вая куль­тура? Какие сюжеты, образы, ори­ен­тиры в ней пре­об­ла­дают? И что про­ти­во­по­ста­вила этому офи­ци­аль­ная власть? Мы думаем, что каж­дый живу­щий здесь чело­век отве­тит без подсказки.

Более того, власть еще с начала пере­стройки уси­ленно поощ­ряла уго­лов­ную тема­тику в искус­стве. Рас­чет поня­тен: это помо­гало рас­ша­тать ста­рую систему при­о­ри­те­тов. Вообще, когда вспо­ми­на­ешь недав­нее про­шлое, воз­ни­кает впе­чат­ле­ние, что лидеры пере­стройки были хорошо зна­комы с пси­хо­ло­ги­че­ской тех­но­ло­гией NLР (ней­ро­линг­ви­сти­че­ское про­грам­ми­ро­ва­ние). Один из важ­ней­ших прин­ци­пов этого метода заклю­ча­ется в том, что сна­чала утвер­жда­ется нечто без­услов­ное и легко про­ве­ря­е­мое. А затем, когда паци­ент рас­слаб­ля­ется, про­ник­нув­шись дове­рием к пси­хо­те­ра­певту, тот осто­рожно вкрап­ли­вает в эти легко про­ве­ря­е­мые утвер­жде­ния дру­гие — те, кото­рые про­ве­рить нельзя. Посте­пенно удель­ный вес вто­рых ста­но­вится больше, и паци­ента вво­дят (а порой, по выра­же­нию авто­ров метода, даже «втал­ки­вают») в так назы­ва­е­мое изме­нен­ное состо­я­ние пси­хики, в кото­ром чело­ве­ком легко манипулировать.

Если про­сле­дить за раз­ви­тием кри­ми­наль­ной темы в пере­стро­еч­ную и пост­пе­ре­стро­еч­ную эпоху, то мы убе­димся, что тех­но­ло­гия NLP при­ме­ня­лась вполне гра­мотно. Сна­чала в мас­со­вое созна­ние было вбро­шено мно­же­ство прав­ди­вых и страш­ных фак­тов о лаге­рях. Мало того, что эту инфор­ма­цию каж­дый легко мог про­ве­рить и, соб­ственно говоря, какими-то ее фраг­мен­тами уже вла­дел, ему еще и уси­ленно помо­гали ею овла­деть. Факты были обильно доку­мен­ти­ро­ваны и про­ил­лю­стри­ро­ваны. Потом пошли «вкрап­ле­ния». Смысл их сво­дился к сле­ду­ю­щему: пре­ступ­но­стью пора­жено все обще­ство. Она тотальна. Если кто не ворует, то только потому, что ему нечего украсть. Карьера валют­ной про­сти­тутки — самая при­вле­ка­тель­ная для нынеш­них школь­ниц. Армей­ская «дедов­щина» рас­про­стра­нена повсе­местно и т. д. и т. п.

Дальше — больше. От тоталь­ного — к тота­ли­тар­ному: ничего уди­ви­тель­ного, что «в этой стране» сплош­ная пре­ступ­ность. В тота­ли­тар­ном госу­дар­стве, где все стри­жены под одну гре­бенку, иначе и быть не может. Чув­ству­ете, как меня­ется про­пор­ция про­ве­ря­е­мых и непро­ве­ря­е­мых утвер­жде­ний? Но в том-то и дело, что на этом этапе люди уже не стре­мятся к такой про­верке. Мало того, нахо­дясь в состо­я­нии эта­кого интел­лек­ту­аль­ного транса, они болез­ненно реа­ги­руют на любую попытку поста­вить хоть что-то под сомнение.

Посте­пенно добра­лись до того, что для мно­же­ства живу­щих здесь людей счи­та­лось незыб­ле­мым, а глав­ное, непри­кос­но­вен­ным: до рево­лю­ции, до боль­ше­ви­ков, до Ленина. Нра­вится это кому-то или не нра­вится, но именно тут нахо­ди­лась сфера сакраль­ного. Задача была непро­стая, ибо рево­лю­ци­он­ная эпоха была как бы закап­су­ли­ро­вана, отде­лена в мас­со­вом созна­нии от 30‑х и после­ду­ю­щих годов. Не слу­чайно до пере­стройки никому и в голову не при­хо­дило назы­вать вождей КПСС большевиками.

И был най­ден очень изящ­ный ход: слово «боль­ше­вик» стало при­ме­няться ко всем пар­тий­цам, в том числе и к совре­мен­ным номен­кла­тур­щи­кам. А поскольку номен­кла­тур­щики у очень мно­гих людей сим­па­тии не вызвали, то «ста­лин­ские соколы» и бреж­нев­ские «герон­то­краты», при­стег­нув­шись к образу боль­ше­ви­ков, как бы зара­зили его сво­ими свой­ствами, вызы­вав­шими все­об­щую анти­па­тию. Назва­ние взяли — свой­ства отдали. Кап­сула была разгерметизирована.

Ну а затем был при­ме­нен прием ста­рый, как мир. Еще рефор­ма­торы древ­но­сти, низ­вер­гая куми­ров, знали, что очень эффек­тивно объ­явить их не только бес­силь­ными шар­ла­та­нами, но и мах­ро­выми пре­ступ­ни­ками. В наш про­све­щен­ный век эта арха­и­че­ская тех­ника тоже сра­бо­тала без­от­казно. Боль­ше­вики были объ­яв­лены сна­чала пре­ступ­ни­ками, нару­шав­шими мораль­ные нормы, после чего их, уже не цере­мо­нясь, при­рав­няли к уго­лов­ни­кам, к уго­лов­ной банде.

Парал­лельно с этим мно­же­ство людей, чис­лив­шихся раньше в раз­ряде пре­ступ­ни­ков («тене­вики», фар­цов­щики, рас­хи­ти­тели госу­дар­ствен­ной соб­ствен­но­сти, вла­совцы, совет­ские шпи­оны, сбе­жав­шие за гра­ницу, люди, тор­го­вав­шие госу­дар­ствен­ными сек­ре­тами, и про­чие), были названы кто самым пред­при­им­чи­вым, кто — слав­ным бор­цом за «белую» идею, кто — смель­ча­ком, кото­рый, рискуя жиз­нью, вырвался из тота­ли­тар­ного плена, чтобы про­кри­чать на весь мир правду об ужа­сах совет­ского ада. При­чем в этом не было какой-то осо­бой демо­ни­че­ской зло­на­ме­рен­но­сти. Про­стая логика жизни под­ска­зы­вала подоб­ные выводы. Раз боль­ше­вики — пре­ступ­ники, то те, кого они карали, конечно же, луч­шие люди. Зло, оно ведь борется с Добром!

Борцы с «уго­лов­ным боль­ше­вист­ским режи­мом», веро­ятно, рас­счи­ты­вали на то, что про­цесс как пошел по их воле, так в нуж­ный момент и оста­но­вится. Ничего уди­ви­тель­ного — это же были люди ста­рой пар­тий­ной закваски. Однако в «бес­пар­тий­ной реаль­но­сти» сюжет повел себя само­стийно. Во-пер­вых, круг амни­сти­ру­е­мых стал рас­ши­ряться, ибо обще­ствен­ное созна­ние посте­пенно вклю­чало в него все новые и новые группы: про­сти­ту­ток, кото­рых роман­ти­че­ски назы­вали пута­нами, бан­ди­тов, выши­ба­ю­щих деньги из долж­ни­ков (кто-то из газет­чи­ков даже окре­стил их «сани­та­рами рынка»), бое­ви­ков, а потом и тер­ро­ри­стов. Ну и, во-вто­рых, мафия не согла­си­лась на роль мавра и не поже­лала уйти, когда началь­ство решило, что она сде­лала свое дело. А силой ее уже не про­гнать — власть сама выбро­сила в окошко метлу.

Эта исто­рия, помимо всего про­чего, наглядно пока­зала, что вла­де­ние совре­мен­ной пси­хо­тех­но­ло­гией, кото­рое мно­гими вос­при­ни­ма­ется как некая маги­че­ская сила, неиз­бежно при­во­дя­щая к успеху, на самом деле — типич­ный новый миф. Ника­кая тех­но­ло­гия не может заме­нить насто­я­щего стра­те­ги­че­ского ума, кото­рым наша номен­кла­тура, увы, не отли­ча­ется, так как отбор в эту кате­го­рию давно идет по дру­гим признакам.

В чем состоял основ­ной смысл пере­стро­еч­ного про­екта? В том, чтобы демон­ти­ро­вать ста­рый строй и уста­но­вить новый, при этом не только остав­шись у вла­сти, но и рас­ши­рив свои воз­мож­но­сти. Иными сло­вами, номен­кла­тура, свято веря в лозунг «Для нас ничего невоз­мож­ного нет», замыс­лила уни­каль­ный исто­ри­че­ский экс­пе­ри­мент. При­вык­нув к поли­ти­че­скому шулер­ству в отно­ше­ниях со своим наро­дом, она наде­я­лась оду­рить исто­рию: вос­поль­зо­ваться силами мощ­ной мар­ги­наль­ной группы, совер­шить рево­лю­цию, а потом при­сво­ить себе плоды этой рево­лю­ции, загнав помощ­ни­ков на преж­нее место. (Ну да, уго­лов­ники же «трус­ли­вые крысы», кото­рые — только стукни кула­ком по столу — момен­тально забьются в подпол!)

Это все равно как фео­далы решили бы про­из­ве­сти рево­лю­цию руками наро­див­шейся бур­жу­а­зии и народ­ных масс, а потом захо­тели бы оста­вить в дура­ках не только народ (эта тех­но­ло­гия отра­бо­тана веками), но и пас­си­о­нар­ное в то время тре­тье сосло­вие. В нашей кри­ми­наль­ной рево­лю­ции роль оду­ра­чен­ных народ­ных масс сыг­рала интел­ли­ген­ция. Но насто­я­щая дви­жу­щая сила (а не рупор) рево­лю­ции a priori пас­си­о­нарна, и ее так про­сто в сто­рону не отста­вить. Это тепе­реш­няя интел­ли­ген­ция, вздо­хув, ска­жет, как в песне Галича, что «ока­зался наш отец не отцом, а сукою», но при этом не только не возь­мет в руки авто­мат, а даже сочтет непри­лич­ным пошу­тить на эту тему. Мафии же меч­тать об авто­мате нечего. Она давно воору­жена. В неко­то­рых весьма пре­стиж­ных заве­де­ниях уже можно встре­тить при­мерно такие кор­рект­ные объ­яв­ле­ния: «Гос­пода! Убе­ди­тель­ная просьба сдать охран­ни­кам при входе лич­ное ору­жие». Как вы пони­ма­ете, эта просьба обра­щена вовсе не к «аку­лам пера».

Слу­чайно ли вме­сто заду­ман­ной бур­жу­азно-демо­кра­ти­че­ской рево­лю­ции в Рос­сии вто­рой раз полу­ча­ется что-то совсем дру­гое, боль­шин­ством поли­ти­ков непред­ви­ден­ное? Думаем, нет. И даже уве­рены. Вто­рой раз на про­тя­же­нии одного сто­ле­тия в Рос­сии пред­при­ни­ма­ется попытка заме­нить базо­вые куль­тур­ные цен­но­сти на дру­гие, чуже­род­ные. А они, как ни ста­райся, не при­жи­ва­ются. (Наде­емся, в преды­ду­щих гла­вах мы доста­точно убе­ди­тельно пока­зали, что они про­сто не могут при­житься здесь, на этой куль­тур­ной почве.) В итоге, отка­зы­ва­ясь от ста­рых цен­но­стей, пра­вя­щая вер­хушка не в состо­я­нии внед­рить новые. Рано или поздно они обя­за­тельно бывают отторг­нуты. Но люди не могут долго жить в цен­ност­ном ваку­уме, и непре­менно появ­ля­ется сила, кото­рая зака­чи­вает новый куль­тур­ный воз­дух. Новый, но свой. Пус­кай смрад­ный, но зато не вызы­ва­ю­щий аллер­ги­че­ского удушья.

Если под этим углом зре­ния посмот­реть на борьбу «чистых» и «нечи­стых», то опять же ста­нет оче­вид­ным огром­ное пре­иму­ще­ство вто­рых. Пона­чалу такое утвер­жде­ние может пока­заться диким. Что за чушь?! Какая там куль­тура у бан­ди­тов? Куль­тура — это духов­ные цен­но­сти, а тут сплош­ная анти­ду­хов­ность, анти­куль­тура. Но если посмот­реть повни­ма­тель­ней и без предубеж­де­ния, то ока­жется, что «анти» по отно­ше­нию к нашей куль­туре — это модер­ни­за­ци­он­ные цен­но­сти запад­ного образца. Бан­дит­ские же цен­но­сти, вкусы и законы отно­ше­ний — это вовсе не «анти», а суб­куль­тура. Сни­жен­ная, конечно (поэтому и «суб»), но не ино­при­род­ная. Иссле­до­ва­тели, изу­чав­шие пре­ступ­ную среду — такие, напри­мер, как извест­ный пра­во­за­щит­ник В. Чалидзе (США) — отме­чали, что воров­ской мир весьма кон­сер­ва­ти­вен в почи­та­нии своих орга­ни­за­ци­он­ных и эти­че­ских прин­ци­пов. Чалидзе даже про­во­дит ана­ло­гию между воров­ской орга­ни­за­цией и работ­ной арте­лью —  рус­ским соци­аль­ным инсти­ту­том. И ука­зы­вает харак­тер­ные признаки:

— «мол­ча­ли­вый» дого­вор участников;

— огра­ни­че­ние сво­боды выхода из артели;

— прин­цип кру­го­вой поруки;

— рав­но­пра­вие основ­ных чле­нов при при­о­ри­тете лидера («ата­мана», «стар­шого»);

— внут­рен­няя система наказаний;

— высо­кая сте­пень инфор­ма­ци­он­ной замкнутости;

— осо­бый внут­рен­ний язык;

— вза­и­мо­дей­ствие с дру­гими арте­лями в раз­деле тер­ри­то­рии промысла.

И мно­гие внеш­ние черты, и глу­бин­ные, архе­ти­пи­че­ские, свой­ства род­нят сни­жен­ную, низ­кую куль­туру с высо­кой. Стран­ного тут ров­ным сче­том ничего нет. Уго­лов­ники по боль­шей части про­ис­хо­дят из низов обще­ства, и уже одно это при­бли­жает их к почве. А сла­бые пси­хи­че­ские тор­моза и необре­ме­нен­ность высо­кой куль­ту­рой — пло­хой заслон на пути кол­лек­тив­ного бес­со­зна­тель­ного (тер­мин К. Г. Юнга), в кото­ром эти архе­ти­пи­че­ские свой­ства про­яв­ля­ются в своем пер­во­здан­ном, даже пер­во­быт­ном, виде.

Взять хотя бы рав­но­пра­вие основ­ных чле­нов при при­о­ри­тете лидера («ата­мана», «стар­шого»). Чем не модель иде­аль­ного рус­ского цар­ства? Здесь и «воль­ница», и равен­ство, и силь­ная отцов­ская длань — суро­вая, но справедливая.

А мол­ча­ли­вый дого­вор участ­ни­ков? Разве он не отра­жает архе­ти­пи­че­скую непри­язнь нашего народа к при­о­ри­тету фор­маль­ного права и, наобо­рот, искон­ную тягу к реше­нию спор­ных вопро­сов «по правде», «по спра­вед­ли­во­сти»? (Не слу­чайно в рус­ском языке — а в языке вообще ничего слу­чай­ного не бывает — «пра­во­су­дие» и «спра­вед­ли­вость» — это раз­ные, хотя и одно­ко­рен­ные слова; в англий­ском же, фран­цуз­ском, испан­ском и дру­гих язы­ках поня­тия «пра­во­су­дие» и «спра­вед­ли­вость» обо­зна­ча­ются одним сло­вом, то есть нет ника­кой дру­гой спра­вед­ли­во­сти, кроме пра­во­вой, юри­ди­че­ской.) Насколько мы пони­маем, мол­ча­ли­вый дого­вор участ­ни­ков осно­вы­ва­ется не на писа­ных зако­нах, а на тра­ди­циях (в дан­ном слу­чае уго­лов­ных). В юрис­пру­ден­ции это носит назва­ние «есте­ствен­ное право». И симп­то­ма­тично, что о пер­спек­тив­но­сти постро­е­ния в Рос­сии обще­ства, осно­ван­ного на прин­ци­пах есте­ствен­ного права, заго­во­рили сей­час и неко­то­рые наши поли­то­логи. Можете не сомне­ваться, «мол­ча­ли­вый дого­вор» при­жи­вется здесь гораздо лучше, чем «Декла­ра­ция прав чело­века». Так уж устро­ена наша куль­тура, и с этим надо сми­риться неза­ви­симо от лич­ного вкуса. Иначе невоз­можно будет выйти за пре­делы пороч­ного круга.

Теперь о кру­го­вой поруке. В высо­кой куль­туре это назы­ва­ется «вза­и­мо­по­мощь» и «вза­и­мо­вы­ручка», но носи­тели высо­кой куль­туры сего­дня от нее пуб­лично отрек­лись, объ­яс­нив обще­ству, что кол­лек­ти­визм тож­де­ствен стад­но­сти, а нор­маль­ные люди думают каж­дый о себе и не вме­ши­ва­ются в чужие дела. А кто вме­ши­ва­ется, тот пося­гает на сво­боду воли (то есть рав­но­ду­шие полу­чило еще и кон­цеп­ту­аль­ную под­держку). Что ж, сво­бода воли, дей­стви­тельно, один из важ­ней­ших прин­ци­пов хри­сти­ан­ской этики. Но любые поступки имеют послед­ствия, и, выби­рая линию пове­де­ния, сво­бод­ный чело­век дол­жен сво­бодно же брать на себя и бремя ответ­ствен­но­сти. Ибо оно все равно ляжет на его плечи, но если не быть к этому гото­вым, то от неожи­дан­но­сти можно сло­мать хребет.

Так что, когда на верх­них эта­жах куль­туры отка­зы­ва­лись от идеи кол­лек­ти­визма, сле­до­вало пред­ви­деть, что на ниж­них эта­жах такого отказа может и не про­изойти. И ско­рее всего не про­изой­дет. Как гово­рят врачи, «по жиз­нен­ным пока­за­ниям», ведь для уго­лов­ни­ков прин­ципы кол­лек­ти­визма — залог выжи­ва­ния. И люди, в чьем архе­типе запи­сана тяга к общин­ной жизни, будут спус­каться вниз, в под­вал. И закры­вать глаза на то, что там пах­нет пле­се­нью и кры­сами, а по углам висит пау­тина. В ситу­а­ции, когда на верх­них эта­жах вообще нельзя дышать, все это ста­но­вится второстепенным.

Тяга к общин­но­сти в нашей куль­туре есте­ственно свя­зана с потреб­но­стью, а для мно­гих и с жаж­дой «Общего Дела». И опять-таки — «наверху» ста­рое «Общее Дело» заклей­мили позо­ром, а нового не подо­брали. «Внизу» же и с этим все о’кей. И не только потому, что бан­диты вме­сте «идут на дело». Иссле­до­ва­тель кри­ми­наль­ной жизни В. Овчин­ский пишет: «В XIX сто­ле­тие пре­ступ­ный мир Рос­сии всту­пил окреп­шим, спло­чен­ным, име­ю­щим силы про­ти­во­по­ста­вить себя обще­ствен­ному порядку и закону». Но это носило при­спо­со­би­тель­ный харак­тер — урвать и зата­иться. Сей­час же «Общее Дело» мафии при­об­рело явно насту­па­тель­ный харак­тер. Она уже не при­спо­саб­ли­ва­ется, а пыта­ется под­мять под себя госу­дар­ство, сде­лать его собой. Задача поис­тине гран­ди­оз­ная. Аж дух захва­ты­вает: и как это воз­можно? Но именно такие «боль­шие про­екты» — не вялые мани­лов­ские мечты, а несу­щие в себе мощ­ный энер­ге­ти­че­ский заряд и потому реа­ли­зу­е­мые — и обла­дают для пред­ста­ви­те­лей рус­ской куль­туры ни с чем не срав­ни­мой притягательностью.

В этой связи довольно неожи­данно высве­чи­ва­ется и пре­сло­ву­тая борьба за выжи­ва­ние. При­знА­емся друг другу честно: ведь это ужасно уни­зи­тельно — выжи­вать неиз­вестно зачем. Есть для того, чтобы жить, и жить для того, чтобы есть. По край­ней мере, в нашей куль­туре это все выгля­дит как-то убого, жалко, мизе­ра­бельно. Если только не освя­щено уже упо­мя­ну­тым «Общим Делом». К при­меру, жители бло­кад­ного Ленин­града тоже во что бы то ни стало стре­ми­лись выжить. Но это было геро­и­че­ски окра­шено (чув­ство, несов­ме­сти­мое с мизе­ра­бель­но­стью). Выжить напе­ре­кор врагу.

И посмот­рите, до чего инте­ресно полу­чи­лось! «Верх­ние этажи» с удо­воль­ствием под­хва­тили чуж­дую нам идею био­ло­ги­че­ского выжи­ва­ния как само­цели и стали спус­кать это в массы самыми раз­ными спо­со­бами: от радио­пе­ре­дачи «Школа выжи­ва­ния» до созда­ния Меж­ду­на­род­ного фонда выжи­ва­ния. Но люди от этого только нев­ро­ти­зи­ро­ва­лись. Выжи­вать они в резуль­тате стали хуже, а сле­до­ва­тельно, идея выжи­ва­ния пус­кай на бес­со­зна­тель­ном уровне, но была отторг­нута. В «под­ва­лах» же эта идея быто­вала все­гда, но в ней и все­гда содер­жа­лась сверх­цен­ная состав­ля­ю­щая: выжить, чтобы «пока­зать этим гадам». А уж сей­час, на общем жал­ком фоне, уста­новка на выжи­ва­ние «вопреки» обре­тает осо­бую весо­мость, что, опять-таки, весьма при­вле­ка­тельно, осо­бенно для моло­дых, чьей при­роде жал­кость претит.

И уж совсем пара­док­саль­ная исто­рия с отно­ше­нием к день­гам. Кажется, что деньги и, соот­вет­ственно, рос­кошь — это то, что для пре­ступ­ни­ков само­ценно. То, ради чего они гра­бят, уби­вают, рискуют жиз­нью и сво­бо­дой. Но и это очень поверх­ност­ный взгляд на вещи. Да, без­условно, уго­лов­ники в силу своей гру­бой, чув­ствен­ной при­роды любят «жир­ную жизнь». Но это один уро­вень. А есть и дру­гой, более высо­кий. В уго­лов­ном мире суще­ствует «общак» — свое­об­раз­ная касса вза­и­мо­по­мощи, кото­рую исполь­зуют для под­купа судеб­ных вла­стей, оплаты адво­кат­ских услуг, выз­во­ле­ния особо цен­ных кад­ров. В послед­нее время, как отме­чают спе­ци­а­ли­сты, «общак» исполь­зу­ется для пре­тво­ре­ния в жизнь раз­лич­ных «про­грамм», направ­лен­ных на благо мафии (сей­час ведь прямо какое-то поме­ша­тель­ство на «про­ек­тах» и «про­грам­мах», так почему же те, у кого есть «Общее Дело», будут оста­ваться в сто­роне?). «Общак» все чаще вкла­ды­ва­ется в ком­мер­че­ские струк­туры для полу­че­ния при­бы­лей и спа­се­ния «общей кассы» от инфля­ции. А кража «общака» — одно из наи­тяг­чай­ших пре­ступ­ле­ний, кара­ю­ще­еся смертью.

Пока­за­тельны и уста­новки самой элит­ной группы уго­лов­ни­ков — «воров в законе». Вот уж поис­тине «ари­сто­краты духа»! Хотя они бывают бас­но­словно богаты, богат­ство для них вто­ро­сте­пенно. Доста­точно раз уви­деть подоб­ного «авто­ри­тета» — а их уже спо­койно пока­зы­вают по теле­ви­де­нию,— чтобы понять, чем он на самом деле гор­дится, что ему по-насто­я­щему дорого. А дорог ему не кир­пич­ный трех­этаж­ный дом и даже не вилла с видом на Ман­х­эт­тен. Это сим­вол вели­чия для боло­нок-функ­ци­о­не­ров. Нет, мате­рому волку дороги его отвага, стой­кость, непо­бе­ди­мость. Именно это стоит за лозун­гом «Зона — дом род­ной». Чем больше сидел — тем больше почета (если, конечно, не измель­чал, а остался насто­я­щим вол­ком). Вы можете себе пред­ста­вить Аль Капоне, кото­рый два­дцать пять лет про­вел в тюрьме и очень этим гор­дится? Нет ведь, правда? Потому что это дру­гой архе­тип. Если можно так выра­зиться, «телесно ориентированный».

Конечно, мы неда­ром поста­вили кавычки. Но, нисколько не обо­льща­ясь насчет вол­чьей стаи и ее «духов­но­сти», мы все же вынуж­дены кон­ста­ти­ро­вать, что на наших гла­зах про­ис­хо­дит уди­ви­тель­ное явле­ние: в рус­ской куль­туре сей­час сра­ба­ты­вает система двой­ной защиты. При­чем высо­кая куль­тура в дан­ный момент защи­ща­ется в основ­ном пас­сивно. Нас защи­щают наш язык, пра­во­слав­ная вера, клас­си­че­ская лите­ра­тура, живо­пись, музыка, фило­со­фия — в общем, то, что суще­ство­вало или было создано до нас. А мы сами, пус­кай не все, но мно­гие, отка­за­лись от того, что состав­ляло суть этой высо­кой куль­туры, соскольз­нули с ее кру­той вер­ти­кали. Но неожи­данно и, разу­ме­ется, неосо­знанно эту защит­ную роль начи­нает играть уго­лов­ная суб­куль­тура. Волки, они ничего не знают о транс­план­та­ции, но, видно, нут­ром чуют, что с чужими потро­хами долго не про­тя­нешь. И чем больше на «верх­них эта­жах» раз­гла­голь­ствуют про уто­пич­ность равен­ства, про спра­вед­ли­вость неспра­вед­ли­во­сти и про обре­чен­ность любой борьбы, тем громче и уве­рен­ней зву­чат на «ниж­нем этаже» песни про «брат­ков».

А, соб­ственно говоря, что мы все твер­дим «на ниж­них» да «на ниж­них»?! Когда жизнь пре­вра­ща­ется в тра­ги­че­ский бала­ган, верх и низ посте­пенно меня­ются местами.

И при­зывы к вла­сти «поста­вить заслон на пути мут­ных пото­ков кри­ми­наль­ной куль­туры» теперь про­сто смешны. Начав с поощ­ре­ния уго­лов­ни­ков, она (власть) пере­шла к их обслу­жи­ва­нию. И пере­чень услуг все рас­тет, и назад уже не повер­нуть. И, видя, что они со сво­ими ком­нат­ными повад­ками уже не впи­сы­ва­ются в «кру­тую» реаль­ность, болонки тороп­ливо натя­ги­вают вол­чью шкуру. Вдруг за вол­ков сой­дут? Но в пани­че­ской суете забы­вают о том, что у вол­ков без­оши­боч­ный нюх.

Разлука будет без печали

Навер­ное, самый мод­ный «лейбл» в нашей стране — госу­дар­ствен­ник. Даже те, кто совсем недавно если и про­из­но­сили это слово, то разве что с оттен­ком иро­нии, теперь торо­пятся попол­нить ряды «насто­я­щих, креп­ких госу­дар­ствен­ни­ков». (Ну а чтоб не так резало слух, име­нуют себя «ста­ти­стами».)

Мы не ста­нем сей­час раз­би­рать, как трак­тует тот или дру­гой поли­тик столь почет­ное зва­ние. Нам инте­рес­нее поду­мать, какие ассо­ци­а­ции — и явные, и до поры скры­тые — рож­дает оно у мно­же­ства обыч­ных людей. Без­условно ли «госу­дар­ствен­ник» зву­чит для них со зна­ком плюс? Каковы вообще пер­спек­тивы даль­ней­ших вза­и­мо­от­но­ше­ний ста­рой, как Филе­мон и Бав­кида, пары «госу­дар­ство — народ»?

Брач­ный союз, о кото­ром пой­дет речь, был заклю­чен в неза­па­мят­ные вре­мена. И нельзя ска­зать, что по страст­ной любви. Впро­чем, тогда и чело­ве­че­ские браки, как пра­вило, осно­вы­ва­лись не на роман­ти­че­ском вле­че­нии. «Стер­пится — слю­бится» — вот тра­ди­ци­он­ная рус­ская уста­новка. Несмотря на свой сред­ний род, госу­дар­ство играло роль мужа, а народу — опять-таки вопреки грам­ма­тике — доста­лась роль жены. Мно­гие мыс­ли­тели обра­щали вни­ма­ние на «жен­ствен­ность» Рос­сии (читай, ее народа). Мы же хотим, раз­ви­вая свою нехит­рую мета­фору, под­черк­нуть, что это была не роль жены вообще, а жены кре­стьян­ской, кото­рая везла на себе тяже­лен­ный воз обя­зан­но­стей, содер­жа­лась мужем в чер­ном теле, тер­пела побои и при­тес­не­ния, не смела пере­чить и даже помыс­лить не могла о разводе.

А что же гроз­ный муж? Только экс­плу­а­ти­ро­вал и карал? Да нет. Он плохо ли, хорошо ли, но все же воз­глав­лял семью: защи­щал от вра­гов (посто­ян­ное укреп­ле­ние обо­ро­но­спо­соб­но­сти страны), рас­ши­рял жил­пло­щадь (поко­ре­ние новых земель). Потом, при соци­а­лизме, начал бес­платно лечить, давал воз­мож­ность отдох­нуть от работы в ста­ро­сти, опе­кал и учил детей (короче, у людей появи­лось мно­же­ство соци­аль­ных гаран­тий). И что, может быть, самое важ­ное, у жены была уве­рен­ность в том, что ее муж — и соот­вет­ственно, она сама — непо­бе­дим. Брак с ним давал ей высо­кий соци­аль­ный ста­тус. В семье могло про­ис­хо­дить вся­кое, но зато было ощу­ще­ние проч­ного, неру­ши­мого дома. И это мно­гое окупало.

Но вот при­шла пере­стройка. И тут вдруг муж сам заго­во­рил о том, что домо­строю конец. Была раба, а теперь будешь сво­бод­ная, мыс­ля­щая жен­щина! И отно­ше­ния у нас будут рав­ные и ува­жи­тель­ные. Я тебе все воз­мож­но­сти предо­ставлю для само­ре­а­ли­за­ции, только захоти. И бла­го­со­сто­я­ние нашей семьи от этого только приумножится.

Жена сна­чала не пове­рила. А потом гля­дит — вроде правда. Раньше слова попе­рек не ска­жешь, а теперь ничего. Даже наобо­рот, при­зы­вает к какой-то глас­но­сти. И под зам­ком не дер­жит. Да и вообще пове­се­лее стало, пораз­но­об­раз­ней. И в душе бла­го­дар­ной жены шевель­ну­лось что-то похо­жее на любовь. Ей даже пока­за­лось, что она только сей­час и жить начи­нает по-люд­ски. Не ведала наив­ная душа, что не к добру все это и скоро ей суж­дено стать соло­мен­ной вдо­вой. Воль­но­сти при­бы­вало, но и муж ее опе­кал все хуже и хуже, а жизнь между тем ста­но­ви­лась все жестче и жестче… И чем тяже­лее при­хо­ди­лось жене, тем меньше заме­чал ее тяготы муж.

И в какой-то момент ситу­а­ция пред­ста­ви­лась такой: муж где-то на сто­роне пьет, гуляет — в общем, живет исклю­чи­тельно для себя. А когда ему что-то нужно, при­хо­дит и тре­бует денег. Так что жене от него не только ника­кой радо­сти, но и ника­кого проку. И жена, за годы пере­стройки, с одной сто­роны, осме­лев­шая, а с дру­гой, при­вык­шая к оди­но­кой жизни, посте­пенно дозре­вает до вполне зако­но­мер­ного вопроса: а зачем ей эта голов­ная боль? Может, раз­ве­стись нако­нец и жить уже совер­шенно самостоятельно?

Дело ведь не только в том, что госу­дар­ство не одна­жды нару­шало баланс прав и обя­зан­но­стей по отно­ше­нию к своим граж­да­нам. Не менее важно и то, что под­спуд­ное оттор­же­ние чело­века от госу­дар­ства нача­лось не вчера и даже не десять лет назад. Про­цесс был запу­щен на рубеже XIX–XX веков, когда нача­лось опас­ное бро­же­ние в умах и все больше людей при­хо­дило к выводу, что можно пре­красно про­жить и без царя. В рус­ской исто­рии это слу­чи­лось впер­вые. Кто-то воз­ра­зит: «А как же “смут­ное время”?». Но тогда речь шла не об отмене царя вообще, а о поис­ках «пра­виль­ного монарха».

Итак, сна­чала рух­нула идея царя. И как пома­зан­ника Божия, и — чуть позже — как непо­гре­шимо муд­рого, иде­аль­ного вождя (Ленин, Ста­лин). Ну а затем, когда с идеей госу­даря было покон­чено, настал черед идеи госу­дар­ствен­но­сти. И опять-таки все это полу­чи­лось не сразу, не вдруг, а накап­ли­ва­лось годами, деся­ти­ле­ти­ями. Так в крови накап­ли­ва­ются тяже­лые металлы.

Дума­ете, когда в школе и в инсти­туте заучи­вали, что госу­дар­ство — аппа­рат наси­лия и что при ком­му­низме оно ото­мрет, это было пустым зву­ком? Слово, оно не только отра­жает реаль­ность. Оно ее тво­рит. Тво­рит посте­пенно, испод­воль. (И не обя­за­тельно «как по писа­ному». В дан­ном слу­чае ком­му­низма не полу­чи­лось, а госу­дар­ство отми­рает.) Очень часто это мина замед­лен­ного действия.

Правда, не ска­жешь, что сила слова сыг­рала тут доми­ни­ру­ю­щую роль. Госу­дар­ство сде­лало все, чтобы опо­сты­леть своим граж­да­нам. Осо­бенно, конечно, в послед­ние деся­ти­ле­тия, когда, с одной сто­роны, люди и видят сами, и слы­шат от жур­на­ли­стов, что госу­дар­ство их гра­бит, уни­жает, уби­вает, а с дру­гой — они уже не боятся в откры­тую на это реа­ги­ро­вать. Вла­сти, должно быть, кажется, что это лов­кая, давно апро­би­ро­ван­ная тех­но­ло­гия — выпуск лиш­него пара. Ну, как в Япо­нии, про кото­рую с вос­тор­гом рас­ска­зы­вала наша выезд­ная интел­ли­ген­ция: недо­во­лен началь­ством — захо­дишь в спе­ци­аль­ную ком­нату, где стоит чучело тво­его шефа, и лупишь по нему рези­но­вой дубин­кой. А потом как милень­кий воз­вра­ща­ешься на свое рабо­чее место и слу­жишь началь­нику дальше.

Мы много раз в этой книге гово­рили об осо­бен­но­стях нашей куль­туры. Вот еще одна: рус­ская куль­тура очень серьез­ная и нефор­маль­ная. В ней неиз­ме­римо боль­шее вни­ма­ние уде­ля­ется сути. Неда­ром здесь не при­нято особо фик­си­ро­ваться на быто­вой куль­туре. Это не зна­чит, что ее нет. Она есть и вполне сопо­ста­вима с быто­вой куль­ту­рой запад­ных стран. Но чело­век, зафик­си­ро­ван­ный на этой сто­роне жизни, выгля­дит в Рос­сии странно. Его назы­вают зану­дой, педан­том, а порой и жло­бом (это дей­стви­тельно нередко бывает сцеп­лено с жад­но­стью), то есть он выпа­дает из тра­ди­ци­он­ного куль­тур­ного про­стран­ства. Да и у самих таких людей воз­ни­кает стой­кое ощу­ще­ние, что все, кроме них, живут непра­вильно, ненор­мально, «как в хлеву».

И чело­ве­че­ское обще­ние у нас тоже нефор­маль­ное, даже если встреча мимо­летна — на оста­новке, в элек­тричке, в поли­кли­нике. И дело не только в том, что рус­ские гораздо чаще, чем жители запад­ных стран, заго­ва­ри­вают с незна­ком­цами и откры­вают им душу. Глав­ное, что у нас чело­века в первую оче­редь оце­ни­вают по тому, какой он есть, а не по фор­маль­ным кри­те­риям (долж­ность, сте­пень, поло­же­ние, доста­ток и про­чее). Свет­ское обще­ние здесь сино­ним скуч­ного заня­тия, пустой траты вре­мени, а склон­ность кон­так­ти­ро­вать фор­мально очень часто явля­ется аргу­мен­том врача-пси­хи­атра в пользу диа­гноза «шизо­фре­ния». Так и пишут в меди­цин­ском заклю­че­нии: «Фор­мально кон­так­тен». А на Западе, спро­сят нас, что — дру­гие кри­те­рии диа­гно­стики? Мягко говоря, не совсем такие: если фор­маль­ная кон­такт­ность не сопро­вож­да­ется ярко выра­жен­ным неадек­ват­ным пове­де­нием, абсурд­ными дей­стви­ями, агрес­сией, бре­дом и т. п., то в сего­дняш­ней запад­ной реаль­но­сти такого чело­века вряд ли сочтут шизофреником.

Рус­ский чело­век вос­при­ни­мает мир иначе, нежели запад­ный, именно поэтому пост­мо­дер­низм в Рос­сии так и не стал — да и, думаем, не ста­нет — досто­я­нием масс. Дело не в том, что эти массы тем­ные и тупые. Про­сто они не покло­ня­ются игро­вой сти­хии, а напро­тив, счи­тают искус­ство, в кото­ром форма съела содер­жа­ние, бессмысленным.

Можно было бы при­ве­сти еще мно­же­ство при­ме­ров из самых раз­ных сфер жизни, но, пожа­луй, для иллю­стра­ции доста­точно. Так что уловки по «выпус­ка­нию пара» не дадут в наших куль­тур­ных усло­виях дол­го­вре­мен­ного эффекта. Да уже не дают!

Разу­ме­ется, нельзя ска­зать, что в дру­гих, более бла­го­при­ят­ных усло­виях чело­век и госу­дар­ство все­гда сли­ва­ются воедино. Зазор непре­менно дол­жен суще­ство­вать, чтобы не было крена в сто­рону тота­ли­та­ризма. Но сей­час пре­дел допу­сти­мого, как нам кажется, уже перей­ден. При­чем перей­ден давно. Кри­ти­че­ской точ­кой был, конечно, рас­пад Совет­ского Союза. Спо­кой­ная реак­ция боль­шин­ства совет­ских людей потрясла тогда весь мир. Ино­странцы недо­уме­вали. Наши пат­ри­оты гово­рили о том, что массы обол­ва­нены, зом­би­ро­ваны. Демо­краты лико­вали, уве­рен­ные в том, что теперь нач­нется новая жизнь. И она дей­стви­тельно нача­лась, только не в смысле постро­е­ния здо­ро­вого граж­дан­ского обще­ства, а в том смысле, что теперь рядом с госу­дар­ствен­ными инсти­ту­тами, как грибы, вырас­тают «парал­лель­ные струк­туры». И пер­вые все меньше могут кон­ку­ри­ро­вать со вто­рыми. Поэтому и граж­дане все чаще доб­ро­вольно обра­ща­ются ко вто­рым, укло­ня­ясь от обще­ния с первыми.

Чем прежде всего оза­бо­чен тот, кто зате­вает в наших усло­виях соб­ствен­ное дело? Поис­ком «крыши». (Даже само слово взято из мафи­оз­ного жар­гона.) А возь­мите ситу­а­цию с нало­гами. Госу­дар­ство ста­ра­ется выжать из людей все, что только может, а мафии, кото­рая в дан­ном слу­чае высту­пает в виде фирмы по обна­ли­чи­ва­нию денег, отстегни 5–10 про­цен­тов — и живи спо­койно. А кого про­сят «выко­ло­тить» деньги из обнаг­лев­шего долж­ника? Судеб­ного испол­ни­теля? А сколько людей уже и не заяв­ляют в мили­цию об ограб­ле­нии квар­тиры, о под­жоге дачи или об изби­е­нии на улице? Не заяв­ляют, ибо твердо уве­рены, что это бес­смыс­ленно. Но если у них будет воз­мож­ность «выйти на авто­ри­тета», мно­гие этой воз­мож­но­стью вос­поль­зу­ются и даже не вздрог­нут при мысли о том, что защиту от пре­ступ­ле­ния они ищут у… преступников.

А чего стоит скла­ды­ва­ю­щийся на наших гла­зах новый иде­аль­ный образ вла­сти! Изве­рив­шись в том, что став­лен­ники госу­дар­ства могут быть чест­ными, люди все чаще гово­рят: «А ну их! Пусть воруют. Лишь бы нам жить давали». Сле­до­ва­тельно, кри­ми­наль­ный харак­тер вла­сти уже не вызы­вает воз­ра­же­ний,— глав­ное, чтобы она оста­вила людей в покое. Зна­чит, отчуж­де­ние уже фатально. И думаем, что не будет ошиб­кой назвать нынеш­нее время новым эта­пом, и даже новой эпо­хой, в исто­рии рос­сий­ской госу­дар­ствен­но­сти — эпохи леги­ти­ми­за­ции бан­дит­ских режи­мов. В Чечне — сколько ни назы­вай нар­ко­дель­цов и бан­ди­тов повстан­цами — это уже свершилось.

Навер­ное, у мно­гих сразу воз­никли в вооб­ра­же­нии апо­ка­лип­ти­че­ские кар­тины: стрельба, кровь, люди с авто­ма­тами хозяй­ни­чают в городе. В общем, жизнь кон­чена. Но это совсем не факт! Реаль­ность сви­де­тель­ствует, ско­рее, об обрат­ном. Известно, что в Сици­лии, на родине мафии, жен­щина может совер­шенно без­бо­яз­ненно воз­вра­щаться ночью одна, укра­шен­ная доро­гими брил­ли­ан­тами. Да и в Москве стало на ули­цах гораздо спо­кой­ней, когда мафи­оз­ные груп­пи­ровки поде­лили между собой город.

И вообще, вы, может, уже заме­тили, что на фоне все­об­щего раз­вала и рас­пада в тех зонах, кото­рые вхо­дят в сферу инте­ре­сов пре­ступ­ного мира, идет быст­рое и вполне успеш­ное сози­да­ние?  При­чем отстра­и­ва­ются не только сугубо кри­ми­наль­ные участки (нар­ко­биз­нес, тор­говля ору­жием, кон­тра­банда и про­чее). Вовсе нет! Отстра­и­ва­ется вся жизнь, и именно так, как ее пред­став­ляют себе уго­лов­ники. Жратвы нава­лом, тря­пок тоже сколько угодно. Да что ни возьми! Тур­бюро, казино, ресто­раны, глян­це­вые жур­налы с оби­лием ярких иллю­стра­ций и мини­му­мом тек­ста, трил­леры, детек­тивы и жен­ские романы… А теле­ви­де­ние с его играми, лоте­ре­ями, бес­ко­неч­ными теле­се­ри­а­лами и бое­ви­ками, музы­каль­ными кли­пами, рок-кон­цер­тами и анек­до­тами!.. Да, у куль­тур­ных людей заси­лие подоб­ного хлама вызы­вает ото­ропь. Но при чем тут они? Эта жизнь не для них. А уго­лов­ни­кам она очень даже любезна. «Как вы не пони­ма­ете? — услы­шали мы одна­жды от подруги “авто­ри­тета”.— Мы кай­фуем от этой жизни!».

Но «волки» не полу­чают осо­бого насла­жде­ния от того, что их «кайф» про­ти­во­по­став­лен ничто­же­ству всех осталь­ных. В этом смысле они тоже не похожи на «боло­нок», для кото­рых именно кон­траст все­гда был глав­ным удо­воль­ствием. Вспом­ните пре­сло­ву­тые рас­пре­де­ли­тели, заказы, мага­зины «Березка», загра­нич­ные поездки для избран­ных. Ска­жем больше: мы уве­рены, что нынеш­нее запре­дель­ное рас­сло­е­ние в обще­стве — это харак­тер­ный почерк номен­кла­туры. Им ничто не всласть, если то же самое доступно осталь­ным. И немуд­рено — чем они еще могут выде­литься? Талан­тов боль­ших нет, сме­ло­сти и любви к риску, кото­рые при­дают жизни осо­бую остроту, тоже. Даже по внеш­но­сти — и то они, как пра­вило, мало­раз­ли­чимы. Одно слово — серость. Но серость вла­сто­лю­би­вая. И поскольку сей­час они уже не могут запре­тить всем осталь­ным поль­зо­ваться теми же бла­гами, какими поль­зу­ются они, то акцент, вполне есте­ственно, сме­стился на сто­и­мость этих благ.

А в пове­де­нии «вол­ков» совсем дру­гая подо­плека. Спро­сим себя: как может само­утвер­диться мар­ги­нал? Конечно, есть много спо­со­бов, но глав­ный — это пере­ме­ститься в центр. А для чело­века с выра­жен­ной пре­тен­зией на лидер­ство важно не только пере­ме­ститься в центр, но и стать жиз­не­об­ра­зу­ю­щим нача­лом. Как, нахо­дясь в поло­же­нии «волка», этого достичь? Путь, в сущ­но­сти, только один: надо делиться. И чем больше людей будет тобой обла­го­де­тель­ство­вано, тем больше у тебя шан­сов на гла­вен­ство, тем проч­нее твои позиции.

Так что при­ход к вла­сти «паха­нов» сулит еще и более спра­вед­ли­вое устрой­ство общества!

И дороги — извеч­ный сим­вол рос­сий­ской бес­хо­зяй­ствен­но­сти — они построят, и жилищ­ную про­блему решат. Можете не сомне­ваться! И даже если в даль­ней­шем для реше­ния их стра­те­ги­че­ских задач пона­до­бится наука, они и на нее най­дут средства.

В общем, «все будет путем»…

И очень скоро, когда неот­вра­ти­мость при­хода мафии к вла­сти ста­нет оче­вид­ной и сле­пому, со всех сто­рон посы­пятся аргу­менты, подоб­ные тем, кото­рые мы только что при­вели. А сколько будет све­жих, неожи­дан­ных и, глав­ное, без­упреч­ных в своей логике!

Пред­вос­хи­щая все это, мы отсы­лаем наших чита­те­лей к про­из­ве­де­нию рус­ского фило­софа В. Соло­вьева «Три раз­го­вора о войне, про­грессе и конце все­мир­ной исто­рии». Оно было напи­сано сто­ле­тие назад и теперь вос­при­ни­ма­ется как гени­аль­ное пророчество.

В главе «Крат­кая повесть об Анти­хри­сте» автор рас­ска­зы­вает о гря­ду­щем сверх­че­ло­веке, кото­рый полу­чил свое могу­ще­ство, отрек­шись от Хри­ста. С при­хо­дом этого сверх­че­ло­века в мире воца­ри­лось насто­я­щее бла­го­ден­ствие. Все было пре­красно: народы Земли полу­чили «веч­ный все­лен­ский мир», «объ­еди­ни­лись в общий дом». Сверх­че­ло­век осу­ще­ствил «про­стую и все­объ­ем­лю­щую соци­аль­ную реформу… по жела­нию бед­ных и без ощу­ти­тель­ной обиды для бога­тых». Он поощ­рял «обще­ства покро­ви­тель­ства живот­ных», дал людям не только хлеб, но и зре­лища, яркие, кра­соч­ные, захва­ты­ва­ю­щие — те, что сего­дня назы­ва­ются «шоу». В этом жиз­не­устрой­стве нашлось место и для Церкви. Новый импе­ра­тор мира стре­мился объ­еди­нить хри­стиан самого раз­ного толка (В. Соло­вьев пред­ви­дел даже раз­ви­тие эку­ме­ни­че­ского дви­же­ния!). И почти все были довольны. Лишь кро­хот­ная горстка людей зада­ва­лась тре­вож­ным вопро­сом: во имя чего все это? Что вдох­нов­ляет вла­сти­теля на бла­гие начи­на­ния? Как выяс­ни­лось, тре­вога была не напрас­ной. Несмотря на все­об­щее бла­го­ден­ствие, власть, постро­ен­ная на непра­вед­ной основе, рух­нула. И ника­кие ухищ­ре­ния вели­ких при­двор­ных магов не помогли ее сохранить.

Государство — это я

Кого-то, веро­ятно, уди­вит, что мы так далеко и надолго ушли от дет­ской темы. Но на самом деле ничего уди­ви­тель­ного здесь нет. Мы хотели пока­зать тот куль­тур­ный и соци­аль­ный фон, на кото­ром эта тема будет раз­ви­ваться. Фон, прямо ска­жем, небла­го­при­ят­ный. Да что небла­го­при­ят­ный! Ката­стро­фи­че­ский! И по своей ката­стро­фич­но­сти в рус­ской исто­рии бес­пре­це­дент­ный. Ведь сокру­шен­ное госу­дар­ство не только реально не заме­нено новым, нет даже фан­том­ного образа этого нового. Как ска­зал поэт, «образа мира, в слове явленном».

Зато образы вла­сти ярки и пер­со­нажны настолько, что могут кон­ку­ри­ро­вать со зло­де­ями из вол­шеб­ных ска­зок — Коще­ями, лешими, водя­ными. И глав­ное опре­де­ля­ю­щее свой­ство пред­ста­ви­те­лей вла­сти тоже вос­хо­дит к мифо­ло­гии. Это зло­коз­нен­ность. Что сей­час слы­шит ребе­нок уже в ран­нем дет­стве? Что они обма­ны­вают, наду­вают, гра­бят, изде­ва­ются, не дают жить, отклю­чают элек­три­че­ство, не пла­тят зар­плату, заку­пают за гра­ни­цей вред­ную еду, бом­бят мир­ные города, уби­вают ни в чем непо­вин­ных жите­лей, пло­дят бом­жей и бес­при­зор­ни­ков, обре­кают всех, в том числе и детей, на голод­ную смерть и вообще хотят всех умо­рить (послед­ний мотив ста­но­вится все более попу­ля­рен). То есть в самом что ни на есть бук­валь­ном смысле слова это враги народа.

При­чем если взрос­лые при­ни­мают сего­дняш­нюю ситу­а­цию как нару­ше­ние нормы, поскольку в их дет­стве и власть была несколько дру­гой, и дости­же­ния глас­но­сти были не столь велики, то наши дети иного и не знают. Враж­деб­ная чело­веку власть для них — имприн­тинг, пер­во­об­раз, прочно впе­ча­тав­шийся в память. В памяти этих детей уже нет кар­ти­нок типа «воин с ребен­ком на руках», «глава госу­дар­ства на три­буне Мав­зо­лея, обни­ма­ю­щий девочку с буке­том», «дядя Степа-мили­ци­о­нер». Нет госу­дар­ства как инсти­тута отцов­ства, нет Отечества.

А какие чув­ства порож­дает без­от­цов­щина? Чув­ство отвер­жен­но­сти, непол­но­цен­но­сти, без­за­щит­но­сти. Отсюда мно­же­ствен­ные страхи и — как обрат­ная сто­рона медали — агрес­сия. Неда­ром пси­хо­логи и пси­хи­атры сей­час при­хо­дят в ужас от бур­ного роста дет­ских фобий и под­рост­ко­вой агрессивности.

Крах госу­дар­ствен­ного патер­на­лизма в любом слу­чае создает избы­точ­ные пси­хи­че­ские нагрузки для отдель­ной лич­но­сти. У нас же это осо­бенно опасно. Не будем забы­вать о глу­бин­ной тяге рус­ских к общин­но­сти, с одной сто­роны, и о глу­бин­ном анар­хизме — с дру­гой. Когда госу­дар­ство ста­бильно, общин­ность играет доми­ни­ру­ю­щую роль, а анар­хизм суще­ствует в скры­том, подав­лен­ном виде. Как при­нято выра­жаться в гене­тике, это рецес­сив­ный ген. Общин­ность же — гла­вен­ству­ю­щий, доми­нант­ный. Ну а в пери­оды смуты анар­хизм, наобо­рот, может занять — и зани­мает! — основ­ную пози­цию. Но самое опас­ное, когда «воль­ница» ста­но­вится кол­лек­тив­ной. То есть ослаб­лен­ное неста­биль­но­стью общин­ное чув­ство зара­жа­ется виру­сом анар­хии. Вот она, гре­му­чая смесь, при­во­дя­щая одних в банды, а дру­гих на бар­ри­кады! Нынеш­ние дети напи­ты­ва­ются этой гре­му­чей сме­сью с самого рождения.

А если учесть, что совре­мен­ная масс-куль­тура несет в себе мощ­ней­ший заряд агрес­сии, то полу­ча­ется, что под­питка про­ис­хо­дит и изнутри, и извне. Посмот­рите мульт­фильмы, кото­рые пока­зы­вают сего­дня малы­шам: и сюжет, и изоб­ра­зи­тель­ная манера, и инто­на­ции героев, и даже частота кад­ров — все про­во­ци­рует агрес­сию. Ее бук­вально зака­чи­вают в ребенка. К совер­шен­но­ле­тию совре­мен­ные дети успе­вают уви­деть по теле­ви­зору десятки тысяч (!) убийств. При­чем кра­соч­ных, с выдум­кой — на любой вкус.

А ком­пью­тер­ные игры? Цель в них — убий­ство, основ­ное дей­ствие — убий­ство. Чего стоят одни только вос­кли­ца­ния дошколь­ника, сидя­щего за пуль­том домаш­него ком­пью­тера! У мате­рей, вос­пи­ты­вав­шихся не на таких кро­во­жад­ных заба­вах, сты­нет сердце, когда из сосед­ней ком­наты доно­сится тонень­кий голо­сок: «Меня убили! Я убит!».

Вообще, ком­пью­тер­ные игры заслу­жи­вают и серьез­ного иссле­до­ва­ния, и серьез­ного раз­го­вора. Здесь мы ска­жем лишь о том, что они под­спудно фор­ми­руют у совре­мен­ных детей пси­хо­ло­гию сверх­че­ло­века. А что еще может полу­читься из ребенка, кото­рый уни­что­жает отдель­ных людей или даже целые города и госу­дар­ства про­стым нажа­тием кно­пок? Он сидит перед экра­ном, а там — много малень­ких дви­жу­щихся чело­веч­ков, изоб­ра­жен­ных вполне реа­ли­стично. Эта­кие ожив­шие лили­путы, и ребе­нок-Гул­ли­вер ими вла­деет. Он может в любое мгно­ве­ние эту жизнь оста­но­вить, прервать.

Нам воз­ра­зят: дескать, раньше дети играли в войну, в сол­да­тики. Разве там не уби­вали? Даже в шах­ма­тах и шаш­ках, где «едят» фигуры про­тив­ника, тоже совер­ша­ется услов­ное убийство.

Все это так, но в ком­пью­тер­ных играх гра­ница услов­но­сти недо­пу­стимо сдви­нута в сто­рону реа­лизма. И сдви­га­ется все больше и больше. Неда­ром сей­час при­нято гово­рить о вир­ту­аль­ной реальности.

И вот какое мы сде­лали наблю­де­ние: сте­пень увле­чен­но­сти ком­пью­тер­ными играми прямо про­пор­ци­о­нальна пси­хо­ло­ги­че­скому дис­ком­форту. Иными сло­вами, чем больше у ребенка — обычно у маль­чика — пси­хо­ло­ги­че­ских труд­но­стей в жиз­нен­ной реаль­но­сти, тем глубже он погру­жа­ется в вир­ту­аль­ную. Конечно, уход от реаль­но­сти в мир фан­та­зий, грез и игры все­гда был при­сущ людям с тон­кой, рани­мой пси­хи­кой. Но чте­ние книг и тем более твор­че­ство тре­буют нема­лых уси­лий. Сверх­че­ло­ве­ком, твор­цом себя можно почув­ство­вать только путем пре­одо­ле­ния. А тут все по дешевке, почти зада­ром! Научился быстро нажи­мать на кнопки — и ты король.

Когда вы слы­шите, что ребе­нок ничем, кроме ком­пью­тер­ных игр, не инте­ре­су­ется, не обма­ны­вай­тесь сло­вом «инте­рес». Не может у интел­лек­ту­ально пол­но­цен­ного ребенка вызы­вать устой­чи­вый инте­рес то, что так одно­об­разно и легко дости­жимо. Инте­рес в дру­гом. Он лежит за пре­де­лами игры и назы­ва­ется жаж­дой вла­сти. Но это не власть какого-то сверх­ра­зума, сверхволи, то есть всего того, чем бре­дили в конце XIX — начале XX века поклон­ники Ницше. Сего­дня сверх­че­ло­век — это герой кри­ми­наль­ной суб­куль­туры. Если можно так выра­зиться, суб­че­ло­век, сни­жен­ный, при­ми­тив­ный и, что самое суще­ствен­ное, агрес­сивно насаж­да­ю­щий эту при­ми­тив­ность как наи­выс­шее жиз­нен­ное благо. Эта­кая супер­реп­ти­лия, кото­рая желает, чтобы все покорно пол­зали под ее тол­стым брюхом.

Сти­хия редук­ци­о­низма — а попро­сту говоря, при­ми­тив­но­сти — захле­сты­вает зем­ной шар. И на Западе дети мало читают и до умо­по­мра­че­ния смот­рят теле­ви­зор или играют в ком­пью­тер­ные игры. И там у умных взрос­лых это вызы­вает тре­вогу. (В Гер­ма­нии, напри­мер, мно­гие куль­тур­ные роди­тели не дер­жат дома ни видео, ни ком­пью­тер, ни игро­вую при­ставку, чтобы у детей не было соблазна.) Но там реа­ли­за­ции «сверх­че­ло­ве­че­ских» пре­тен­зий мешают креп­кое госу­дар­ство, законы, име­ю­щие реаль­ную силу, дее­спо­соб­ные поли­цей­ские службы. У нас же раз­гулу свое­во­лия сей­час ничто не препятствует.

Напро­тив, оно вся­че­ски под­пи­ты­ва­ется и даже воз­во­дится в ранг высо­чай­шего досто­ин­ства! Сколько уже ска­зано и напи­сано про то, что мы росли зажа­тыми, заком­плек­со­ван­ными! И что наши дети зато будут рас­кре­по­щен­ными и сво­бод­ными. Ска­зано — сде­лано. И, конечно, с пре­сло­ву­тым рус­ским раз­ма­хом. Потря­сен­ная этим раз­ма­хом англий­ская жур­на­листка рас­ска­зала зем­ля­кам о посе­ще­нии одного эли­тар­ного дет­ского сада в Москве, где вос­пи­та­тели раз­го­ва­ри­вают с детьми… стоя на коле­нях! Чтобы не воз­вы­шаться над ними и тем самым не уни­жать милых кро­шек. «Мы вос­пи­ты­ваем малень­ких прин­цев и прин­цесс»,— гордо про­ком­мен­ти­ро­вала «коле­но­пре­кло­нен­ность» взрос­лых дирек­триса сада.

Без­условно, этот слу­чай анек­до­ти­че­ский, но при­ме­ров част­ных школ, в кото­рых на детей совер­шенно «не давят» и они посе­щают уроки по жела­нию — сего­дня пой­дут к одному учи­телю, зав­тра к дру­гому, а после­зав­тра вообще оста­нутся в кори­доре,— сколько угодно. Да и во мно­гих госу­дар­ствен­ных шко­лах уче­ники с мало­лет­ства дышат «воз­ду­хом сво­боды», кото­рый про­ни­кает в классы сквозь раз­би­тые стекла. И там со школь­ного двора несется отбор­ный мат, а вось­ми­класс­ницы с виду мало чем отли­ча­ются от проституток.

И вот какая выри­со­вы­ва­ется общая кар­тина: госу­дар­ствен­ная власть «отвра­ти­тельна, как руки бра­до­брея», вос­пи­та­тели и учи­теля — то есть школь­ная власть — вообще не власть, а обслу­жи­ва­ю­щий пер­со­нал, роди­тели пота­кают свое­во­лию ребенка, путая его со сво­бо­дой. «Пусть вырас­тет хозя­и­ном жизни! — гово­рят они и с тай­ным удо­вле­тво­ре­нием добав­ляют:—  Ничто на него не дей­ствует: ни уго­воры, ни просьбы, ни ремень. Если что вобьет себе в голову — все равно настоит на своем!..». Плюс под­питка вла­сто­лю­бия ком­пью­тер­ными играми и бое­ви­ками, где герои — кру­тые супер­мены, по сути, ничем не отли­ча­ю­щи­еся от уго­лов­ни­ков. Плюс кри­ми­наль­ный воз­дух в стране…

«Госу­дар­ство — это я»,— гово­рил Людо­вик XIV. В разо­рен­ном рус­ском коро­лев­стве сей­час под­рас­тают мил­ли­оны людо­ви­ков. И не только во двор­цах, но и в хижи­нах, поскольку пси­хо­ло­гия сверх­че­ло­века рас­ти­ра­жи­ро­вана. Еще несколько лет — и масса коро­лей и король­ков ста­нет кри­ти­че­ской. «Я» будет много. А государств?

Скверный анекдот

Чем дальше мы про­дви­га­лись в напи­са­нии этой книги, тем чаще гово­рили друг другу — сна­чала шутя, а потом и всерьез:

— Нет, ничего у них не вый­дет! Наших людей — только дустом…

Был такой ста­рый совет­ский анек­дот. На собра­нии сек­ре­тарь обкома сооб­щает: «За истек­ший период в связи с вне­зап­ным паде­жом круп­ного рога­того скота потреб­ле­ние сли­воч­ного масла на душу насе­ле­ния сни­зи­лось на 100 процентов».

Вопрос из зала: «Ну, и как народ?».

Доклад­чик: «Нор­мально. Отнес­лись с пони­ма­нием. (Про­дол­жает.) В связи с ремон­том ТЭЦ вода посту­пает к насе­ле­нию раз в квартал».

Голос из зала: «И как народ?».

Доклад­чик: «С пони­ма­нием. В связи с пожа­ром на эле­ва­торе хле­бо­бу­лоч­ные изде­лия в мага­зины не заво­зи­лись. (Пред­видя оче­ред­ной вопрос.) Но люди наши созна­тель­ные. И на этот раз поняли все правильно».

Голос из зала (участ­ливо): «Иван Ива­ныч! А вы дустом не пробовали?».

И вполне спра­вед­ливо заме­чено, что наши анек­доты мало чем отли­ча­ются от реаль­но­сти! А зача­стую реаль­ность бывает еще анекдотичней.

Иван Ива­ныч не забыл совет участ­ли­вого ано­нима. И, пере­сев в началь­ственно-демо­кра­ти­че­ское кресло, решил-таки «попро­бо­вать дустом». Ведь не только нам, но теперь уже и ему посте­пенно ста­но­вится понятно, что рус­ская куль­тура не модер­ни­зи­ру­ема в своих основах.

Оче­ред­ной пара­докс: каза­лось бы, такие рево­лю­ци­он­ные пере­ломы, такие ката­клизмы, всё вверх дном… Отказ от рели­гии и пово­рот к воин­ству­ю­щему ате­изму, ярост­ная борьба с мел­ко­бур­жу­аз­ной (читай, кре­стьян­ской) пси­хо­ло­гией, Иваны, не пом­ня­щие род­ства, сброс клас­си­ков с корабля совре­мен­но­сти, откре­щи­ва­ние от доре­во­лю­ци­он­ных героев и экс­трен­ное созда­ние новых, затем про­кля­тие этих новых и — пустота… Вроде бы нет ничего посто­ян­ного, сплош­ное шара­ха­нье из край­но­сти в край­ность, пора­зи­тель­ная, даже шоки­ру­ю­щая пере­им­чи­вость, высо­чай­шая адап­тив­ность, пла­стич­ность… Мно­гих все это наво­дило на мысль, что у рус­ского народа вообще нет ничего сво­его. Но в послед­нее время стало ясно (нам, во вся­ком слу­чае, и, наде­емся, не только нам), что эта пла­стич­ность иллю­зорна. Она свой­ственна лишь куль­тур­ным обо­лоч­кам, куль­тур­ной «коже», то есть фор­мальна. А форме, как мы уже писали, в Рос­сии не при­да­ется осо­бого значения.

И тут же напра­ши­ва­ется еще один вывод: чем пла­стич­нее обо­лочки, тем больше дефор­ма­ций они берут на себя и тем, соот­вет­ственно, целост­нее ядро. Тем недоступнее.

Но вер­немся к «дусту» и спро­сим: как, по-вашему, что это в сего­дняш­ней ситу­а­ции? Вы дума­ете, рез­кое обни­ща­ние? Но здесь нико­гда и не было черес­чур бога­той жизни. А пять­де­сят лет назад, сразу после войны, она была для боль­шин­ства про­сто нищен­ской. Кто-то ска­жет про оби­лие потря­се­ний, стрес­сов. Дескать, они раз­ру­ши­тельно вли­яют на пси­хику, а зна­чит, и на здо­ро­вье в целом. Но наша жизнь и раньше не поз­во­ляла осо­бенно рас­сла­биться. Когда здесь не было стрес­сов? Может, в период ста­лин­ских репрес­сий? Или после рево­лю­ции? Даже в бреж­нев­ское время, кото­рое мно­гие склонны вос­при­ни­мать как идил­ли­че­ское, люди поз­во­ляли себе по-насто­я­щему рас­сла­биться только в ком­па­нии близ­ких дру­зей. Да и то — шутки о сту­ка­чах зву­чали уж больно навяз­чиво и как-то совсем не смешно…

Нет, стресс в Рос­сии — дело привычное.

И духов­ное небла­го­по­лу­чие послед­них лет — это еще не «дуст». Рас­те­рян­ность — состо­я­ние вре­мен­ное и, похоже, это время на исходе.

Короче говоря, на невзгоды и лише­ния у наших людей выра­бо­тался стой­кий имму­ни­тет. А «дуст» — это нечто такое, на что имму­ни­тет отсут­ствует. Нечто небы­ва­лое, а потому с тру­дом опо­зна­ва­е­мое в каче­стве смер­тель­ного яда.

Секс как школь­ный пред­мет… Небы­ва­лое? Небы­ва­лое. Вос­при­ни­ма­ется ли это обще­ством как серьез­ная опас­ность? Нет. В целом не вос­при­ни­ма­ется. По край­ней мере сразу, с порога эту «нова­цию» отвер­гают лишь две кате­го­рии людей: свя­щен­ники и пси­хи­атры — те, кто знают глу­бины чело­ве­че­ской души. Осталь­ным же надо долго объ­яс­нять и дока­зы­вать, что уроки секса в школе вредны и про­ти­во­есте­ственны. Но, даже согла­сив­шись с этим и назвав пре­сло­ву­тое про­све­ще­ние гораздо более адек­ват­ным сло­вом «рас­тле­ние», мало кто отдает себе отчет в том, что это и есть «дуст». При­чем не только обы­ва­тели, но и поли­тики. Дескать, мел­кая тема, немас­штаб­ная. До того ли, когда заводы-гиганты встают, наука заги­ба­ется и вообще в стране эко­но­ми­че­ский спад и кри­зис власти?

Но ведь заводы и науку можно вос­ста­но­вить. Да и кри­зис вла­сти, бывает, закан­чи­ва­ется выздо­ров­ле­нием обще­ства — в том слу­чае, если на смену ста­рым пра­ви­те­лям при­хо­дят более умные и спра­вед­ли­вые. Чело­века же не вос­ста­но­вишь. А без него не будет ни заво­дов, ни науки, ни эко­но­мики, ни власти.

Необ­хо­ди­мость вве­де­ния сек­су­аль­ного про­све­ще­ния в школе моти­ви­ру­ется забо­той о репро­дук­тив­ном здо­ро­вье наших сограж­дан. Мол, сего­дняш­ние дети — это зав­траш­ние роди­тели. И нужно, чтобы у них было здо­ро­вое потом­ство. Но вот что любо­пытно: в стра­нах, где поло­вое вос­пи­та­ние в школе суще­ствует уже около трид­цати лет, с потом­ством дела обстоят весьма при­скорбно. Его ста­но­вится все меньше и меньше. В раз­ви­тых стра­нах вос­про­из­вод­ство насе­ле­ния попро­сту пре­кра­ти­лось. В США, напри­мер, про­ис­хо­дит стре­ми­тель­ное раз­ру­ше­ние семьи: треть детей рож­да­ется вне брака, свыше поло­вины бра­ков кон­ча­ется раз­во­дом. Уро­вень брач­ной рож­да­е­мо­сти уже больше чет­верти века ниже порога про­стого вос­про­из­вод­ства. То есть налицо тен­ден­ция вообще не иметь потом­ства. Сто­лицу Шве­ции Сток­гольм уже назы­вают «пер­вым пост­се­мей­ным горо­дом». Две трети ее оби­та­те­лей живут одни и не думают обза­во­диться семьей. «Дети пере­стали быть необ­хо­димы семье. Вот страш­ный вывод, к кото­рому при­хо­дит наука»,— такие горь­кие слова про­из­нес социо­лог А.И. Анто­нов, участ­ник одного из Все­мир­ных кон­грес­сов семей, еще в сере­дине 90‑х годов.

— Но при чем тут сек­су­аль­ное про­све­ще­ние? — спро­сит насто­ро­жив­шийся оппонент.

Да, мы знаем: при­нято счи­тать, что при­чины тут прежде всего эко­но­ми­че­ские. Но, как спра­вед­ливо заме­тил герой «Соба­чьего сердца» про­фес­сор Пре­об­ра­жен­ский, раз­руха начи­на­ется в голове. Раз­ру­ше­ние семьи — плод прежде всего духов­ной дефор­ма­ции. И с сек­су­аль­ным про­све­ще­нием тут самая пря­мая связь.

Вот он, не сию­ми­нут­ный, а истин­ный резуль­тат — цып­лята, кото­рых можно посчи­тать по осени. Их обу­чили «без­опас­ному сексу», им ста­ра­тельно, поль­зу­ясь авто­ри­те­том учи­теля, вну­шали, что нужно «полу­чать удо­воль­ствие от своей сек­су­аль­но­сти» (цитата из одной про­све­ти­тель­ской про­граммы), и подробно, педан­тично рас­ска­зы­вали про устрой­ство пениса и фал­ло­пи­е­вых труб, под­креп­ляя рас­сказ яркими кар­тин­ками, нату­ра­ли­сти­че­скими муля­жами и даже мульт­филь­мами. Люди все раз­ные. На одних подей­ство­вало одно, на дру­гих — дру­гое. Кто-то сыз­маль­ства усвоил, что дети на празд­нике жизни лиш­ние и что «сте­ри­ли­за­ция — самый надеж­ный спо­соб кон­тра­цеп­ции» (опять-таки цитата из про­граммы!). У наи­бо­лее впе­чат­ли­тель­ных под­рост­ков ана­томо-физио­ло­ги­че­ские подроб­но­сти вызвали брезг­ли­вость и отвра­ще­ние. Это их, конечно, предо­хра­нило от «преж­де­вре­мен­ного дебюта», но и свое­вре­мен­ного тоже не про­изо­шло. Кто-то, напро­тив, так запойно насла­ждался, что быстро иссяк. Запад­ные про­све­щенцы не захо­тели услы­шать пре­ду­пре­жде­ние круп­ней­шего пси­хи­атра В. Франкла, кото­рый писал: «Сек­су­аль­ность нару­ша­ется по мере того, как уси­ли­ва­ется созна­тель­ная направ­лен­ность и вни­ма­ние к ней. Мы, пси­хи­атры, посто­янно видим у наших паци­ен­тов, насколько же они под дав­ле­нием “инду­стрии про­све­ще­ния”… чув­ствуют себя прямо-таки обя­зан­ными стре­миться к сексу. Однако мы, пси­хи­атры, знаем и то, насколько сильно это ска­зы­ва­ется на ослаб­ле­нии потенции».

В итоге рас­пло­ди­лось огром­ное коли­че­ство импо­тен­тов, жен­щин, стра­да­ю­щих фри­гид­но­стью, гомо­сек­су­а­ли­стов и лес­би­я­нок, людей, кото­рые «полу­чают удо­воль­ствие от своей сек­су­аль­но­сти» не с мужем или с женой, а… с сыном или с доче­рью. Послед­нее на Западе сей­час очень попу­лярно и часто име­ну­ется «про­бле­мой номер один». Бытуют и «меж­ви­до­вые кон­такты» (тер­мин из оте­че­ствен­ной про­граммы Б. Шапиро «Быть вме­сте» для седь­мого класса) — живот­ный мир, зна­ете ли, очень раз­но­об­ра­зен, и такое удо­воль­ствие можно полу­чить… в общем, ломо­вой кайф!

Как вы пони­ма­ете, все это не спо­соб­ствует про­дол­же­нию рода, так что удив­ляться демо­гра­фи­че­скому спаду в раз­ви­тых стра­нах нечего. У нас же и без того ката­стро­фи­че­ское сни­же­ние рож­да­е­мо­сти. По утвер­жде­нию демо­гра­фов, раз­рыв между смерт­но­стью и рож­да­е­мо­стью в боль­шей мере обу­слов­лен низ­кой рож­да­е­мо­стью, нежели высо­кой смерт­но­стью. За 2001 год в Рос­сии умерло 2 251 800 чело­век, а роди­лось 1 308 600. Вну­ши­тель­ная раз­ница, не правда ли? И похоже, в бли­жай­шем буду­щем ситу­а­ция не выпра­вится. По край­ней мере, из про­гноза Цен­тра демо­гра­фии и эко­ло­гии чело­века Инсти­туту народно-хозяй­ствен­ного про­гно­зи­ро­ва­ния РАН сле­дует, что чис­лен­ность насе­ле­ния Рос­сии к 2010 году сокра­тится на 7,3 млн чело­век, то есть почти на 5 про­цен­тов! Сек­су­аль­ное обра­зо­ва­ние в школе зна­чи­тельно уско­рит про­цесс депо­пу­ля­ции. Как тут не вспом­нить М. Жва­нец­кого: «Если мы захо­тим, моло­дежи вообще не будет»?!

Но в жизни это совсем не смешно. Сквер­ный анек­дот. Уже сей­час можно уви­деть в метро или в авто­бусе такую кар­тину: глу­бо­кая ста­руха еле стоит на ногах, но стоит, поскольку никто не усту­пает ей место. А не усту­пают потому, что среди сидя­щих это сде­лать некому — все люди пожи­лые. А теперь пред­ставьте себе то же самое метро, только лет этак через два­дцать-трид­цать. Длин­ный пере­ход, по обе сто­роны кото­рого застыло с про­тя­ну­той рукой мно­же­ство ста­ри­ков и ста­рух. И некому подать им мило­стыню, потому что моло­дых, здо­ро­вых, рабо­то­спо­соб­ных, то есть тех, кто обычно подает, ничтожно мало. Может, кто-нибудь думает, что при­е­хав­шие сюда на зара­ботки ино­стран­ные рабо­чие возь­мут на себя бла­го­тво­ри­тель­ную функ­цию? Но это очень глу­пая надежда, ведь они потому и при­ез­жают на работу в дру­гую страну, что им надо кор­мить своих детей и стариков.

И вообще, сто­рон­ни­кам сек­су­аль­ного про­све­ще­ния школь­ни­ков сле­дует отда­вать себе отчет в том, что в наших усло­виях это будет «штука посиль­ней, чем “Фауст” Гете». Пожа­луй, в рус­ской куль­туре нет более табу­и­ро­ван­ной темы, чем тема физи­че­ской любви. В одной из преды­ду­щих глав мы уже писали о куль­тур­ном ядре, о той части куль­туры (и натуры), кото­рая не под­да­ется транс­фор­ма­ции. Ядро можно только взо­рвать. Так вот, замал­чи­ва­ние интим­ных отно­ше­ний — неотъ­ем­ле­мая часть рус­ского куль­тур­ного ядра. И попытки «отбро­сить лож­ную стыд­ли­вость» (штамп, назой­ливо повто­ря­ю­щийся в речах побор­ни­ков сек­су­аль­ного про­све­ще­ния) ни к чему, кроме откро­вен­ного без­об­ра­зия, не при­во­дят. При­том натура здесь у людей очень страст­ная: «Коль любить — так без рас­судку…». Не забы­вайте, что вирус анар­хизма живет обычно в горя­чей крови. Но этот вирус, как мы уже писали, до поры до вре­мени нахо­дится в рецес­сив­ном состо­я­нии. Он подав­лен пра­во­слав­ной этикой.

Кто-то спро­сит:

— А что, разве като­ли­че­ская этика поощ­ряет откро­вен­ность в вопро­сах пола?

Как бы это поточ­нее ска­зать… Не поощ­ряет, конечно, но и не исклю­чает. Вспом­ните мадонн с обна­жен­ной гру­дью, мике­лан­дже­лов­ский «Страш­ный суд», кото­рый иначе как «гимн плоти» не назо­вешь и кото­рый, между про­чим, укра­шает не что-нибудь, а оплот като­ли­че­ства — Ватикан.

Что же каса­ется встреч­ных аргу­мен­тов про язы­че­скую Русь с ее оргий­ной куль­ту­рой — в послед­нее время такое слы­шишь довольно часто — то, во-пер­вых, дело это тем­ное и мало­изу­чен­ное, а во-вто­рых, даже если оргий­ная куль­тура и суще­ство­вала, она не оста­вила замет­ных сле­дов — ни пись­мен­ных сви­де­тельств, ни уст­ных пре­да­ний. Нет рус­ского «Дека­ме­рона», нет ана­лога кур­ту­аз­ному роману. Вер­нее, их нет на «стол­бо­вой дороге» нашей куль­туры. Никому ведь не при­хо­дит в голову вклю­чать в хре­сто­ма­тию по рус­ской лите­ра­туре поэму И. Бар­кова «Лука М…в» и ста­вить «Гав­ри­ли­аду» (в сочи­не­нии кото­рой, кстати, впо­след­ствии рас­ка­и­вался сам автор) в один ряд с «Евге­нием Оне­ги­ным». Так же, как никому в тече­ние ста с лиш­ним лет не при­хо­дило в голову зачи­ты­вать подоб­ные про­из­ве­де­ния при детях и женщинах.

Ну а теперь пред­ста­вим себе, что наши дети будут под руко­вод­ством взрос­лых изу­чать то, о чем у нас в раз­го­во­рах с детьми при­нято тра­ди­ци­онно умал­чи­вать. Что может про­изойти при таком вар­вар­ском пося­га­тель­стве на куль­тур­ное ядро? Конечно, ядер­ный взрыв. Осо­бенно впе­чат­ля­юще это будет смот­реться на сего­дняш­нем кри­ми­наль­ном фоне. Мы уже писали, что пре­ступ­ная среда сей­час ста­но­вится все более при­тя­га­тель­ной для под­рост­ков. Фак­ти­че­ски только семья может пре­пят­ство­вать такому при­тя­же­нию, да и то не все­гда. Сколько раз нам встре­ча­лись в послед­ние годы вполне интел­ли­гент­ные мамы и папы, детей кото­рых неудер­жимо влекло в уго­лов­ную среду! И печаль­ному исходу тут мог поме­шать лишь силь­ный роди­тель­ский авторитет.

Сек­су­аль­ное про­све­ще­ние в школе под­ры­вает авто­ри­тет роди­те­лей. Да и как может быть иначе, если дру­гой авто­ри­тет­ный взрос­лый — учи­тель — вдруг объ­яв­ляет уста­новки, вос­пи­ты­ва­е­мые семьей, непра­виль­ными и уста­рев­шими? У нас в куль­тур­ных семьях детям бук­вально с пеле­нок дают понять, что не сле­дует про­яв­лять повы­шен­ное вни­ма­ние к своим или чужим поло­вым орга­нам. А здесь именно это ста­но­вится объ­ек­том самого что ни на есть при­сталь­ного вни­ма­ния! Кар­тинки, схемы, кар­точки, кросс­ворды, муляжи, муль­ти­пли­ка­ция и даже… осо­бые игры! Дети кидают друг другу мячик, один ребе­нок назы­вает тер­мин, вто­рой дает опре­де­ле­ние («матка — это…», «вла­га­лище — это…»). Стыдно? Да ничего подоб­ного! Детям быстро объ­яс­няют, что стыд, кото­рый в семье счи­тался несо­мнен­ным и необ­хо­ди­мым досто­ин­ством, это ата­визм, что-то вроде аппен­дикса, и его надо как можно ско­рее уда­лить, чтобы не мешал. И вообще слово «стыд» упо­треб­ля­ется только с эпи­те­том «лож­ный», а ложь — это же плохо!

Точно такая же исто­рия про­ис­хо­дит прак­ти­че­ски со всем, что каса­ется «сек­су­аль­ной про­бле­ма­тики». Роди­тели, нахо­дя­щи­еся в здра­вом уме и твер­дой памяти, ста­ра­ются вся­че­ски огра­дить детей от ран­них свя­зей, вну­шают им, что это до добра не дово­дит и что всту­пают в такие связи только небла­го­по­луч­ные под­ростки. И зна­чит, это вер­ный путь на соци­аль­ное дно.

Взрос­лые даже наме­ренно сгу­щают краски, чтобы «застра­щать» свое чадо. Раньше школа была в этом вопросе соли­дарна с роди­те­лями. А теперь педа­гог-про­све­ти­тель стре­мится «снять у детей страхи, свя­зан­ные с сек­сом» (цитата!), «повы­сить прак­тику секса» и помочь под­рост­кам «познать истин­ные цен­но­сти, насла­диться своей сек­су­аль­но­стью» (снова цитаты).

Что стоИт за раз­да­чей детям пре­зер­ва­ти­вов и утвер­жде­нием, будто бы сей­час выхо­дить на улицу без этих изде­лий «немодно»? (Да-да, именно так теперь ста­вится вопрос, а на книж­ных заклад­ках, кото­рые сотруд­ники Рос­сий­ской ассо­ци­а­ции пла­ни­ро­ва­ния семьи раз­дают школь­ни­кам, кра­су­ется над­пись «Пре­зер­ва­тив — это круто» и изоб­ра­жен «пре­зер­ва­тив-весель­чак».) А то, что поло­вая жизнь в школь­ном воз­расте — норма?! Этим зани­ма­ются прак­ти­че­ски все! А раз все, зна­чит, так и надо. И раз­го­воры «пред­ков» про цело­муд­рие и дев­ствен­ность нелепы и несостоятельны.

Почему-то никто до сих пор не обра­тил вни­ма­ния на то, что эти про­граммы пред­ла­га­ются детям самого взры­во­опас­ного воз­раста, когда под­рост­ко­вый бунт про­тив роди­тель­ского авто­ри­тета запро­грам­ми­ро­ван самой при­ро­дой. А тут еще и школа вобьет клин между детьми и роди­те­лями. И по какому вопросу? По самому что ни на есть интим­ному, а зна­чит, непри­кос­но­вен­ному. Да это не про­сто клин, а прямо-таки оси­но­вый кол. Право же, нашим секс-про­све­ти­те­лям не сто­ило бы с таким аплом­бом твер­дить о своем высо­ком про­фес­си­о­на­лизме. Ведь тогда может воз­ник­нуть вполне зако­но­мер­ное пред­по­ло­же­ние, что они спе­ци­ально под­кла­ды­вают под наше обще­ство мину, кото­рая раз­не­сет его вдре­безги. Нет уж, в дан­ном слу­чае им куда выгод­нее было бы счи­таться без­дар­ными диле­тан­тами… Сей­час и без вся­кого сек­су­аль­ного про­све­ще­ния учи­теля и роди­тели хором жалу­ются на стре­ми­тельно воз­рас­та­ю­щую дет­скую воз­бу­ди­мость, неуправ­ля­е­мость, рас­тор­мо­жен­ность. Все, что сего­дня окру­жает наших детей — агрес­сив­ная жизнь, агрес­сив­ная масс-куль­тура, агрес­сив­ные игры, грубо нару­шает баланс двух основ­ных нервно-пси­хи­че­ских про­цес­сов: воз­буж­де­ния и тор­мо­же­ния. Пер­вое в избытке, вто­рое в дефиците.

Одним из важ­ней­ших прин­ци­пов, на кото­рых зижди­лась и рус­ская, и совет­ская педа­го­гика, был прин­цип невоз­буж­де­ния уча­щихся. Именно спо­кой­ствие «низа» давало воз­мож­ность досту­чаться до «верх­них эта­жей» лич­но­сти ребенка и таким обра­зом, насколько воз­можно, обла­го­ро­дить даже самые при­ми­тив­ные натуры. Вве­де­ние сек­су­аль­ных про­грамм в школу поста­вит на этом крест. Это пря­мое, откро­вен­ное, гру­бое воз­буж­де­ние (осо­бенно в усло­виях нашей куль­туры). Все равно как машину со сла­быми тор­мо­зами пустить с горы.

Мно­гие педа­гоги жалу­ются, что дети после уро­ков сек­со­ло­гии «дела­ются беше­ными». А в неко­то­рых шко­лах учи­те­лям уже при­хо­дится сопро­вож­дать малы­шей в туа­лет, чтобы огра­дить их от сек­су­аль­ных пося­га­тельств «про­све­щен­ных» старшеклассников.

На Западе неуправ­ля­е­мость школь­ни­ков сего­дня доросла до мас­шта­бов госу­дар­ствен­ной про­блемы. Во Фран­ции то в одной, то в дру­гой школе уче­ники звер­ски изби­вают учи­те­лей. В США при­хо­дится про­ве­рять, нет ли у школь­ни­ков ору­жия, и дер­жать во мно­гих шко­лах так назы­ва­е­мую команду «Кто?» — дюжих молод­цов типа наших ОМО­Нов­цев, кото­рые в край­нем слу­чае силой выво­ла­ки­вают зарвав­шихся под­рост­ков из класса. А вы что думали, даром про­хо­дит систе­ма­ти­че­ское рас­тле­ние детей, когда уже в ряде аме­ри­кан­ских школ мед­сестры каж­дое утро забот­ливо напол­няют две кар­тон­ные коробки пре­зер­ва­ти­вами — для обыч­ного секса и для орального?

Что же ждет нас? Или зага­доч­ная рус­ская душа будет бла­го­го­веть перед учи­тель­ни­цей, кото­рая натя­ги­вает пре­зер­ва­тив на банан?

У нас и так под­рост­ко­вая пре­ступ­ность рас­тет вдвое быст­рее взрос­лой. Неужели мало? Ей-Богу, скла­ды­ва­ется впе­чат­ле­ние, что «наверху» поста­но­вили постро­ить кри­ми­наль­ное госу­дар­ство в удар­ные сроки и, как бывало в преж­ние вре­мена, бро­сают на выпол­не­ние плана все силы и средства.

Ю. Нику­лин в коме­дии Гай­дая пел: «Меня засо­сала опас­ная тря­сина…». Так вот, когда всю страну заса­сы­вает тря­сина пре­ступ­но­сти, каза­лось бы, нужно из послед­них сил обе­ре­гать сохран­ные участки — куль­тур­ную часть обще­ства, кото­рая к пре­ступ­но­сти не склонна. Но — нет! Бук­вально на аркане тянут. Вме­сто того чтобы вер­нуть в школы бес­при­зор­ни­ков, раз­вра­щают тех детей, кото­рые пока еще хотят учиться.

В начале пере­стройки было модно гово­рить, что вся наша страна — сплош­ная «зона». Неужели накликали?

Залог выживания

Дети, по край­ней мере сто­лич­ные, стали гораздо меньше читать. Это слы­шишь почти от каж­дого роди­теля. Эмо­ци­о­нально они тоже сей­час бед­нее, одно­мер­нее. Такие наблю­де­ния делают мно­гие наши кол­леги: дет­ские пси­хо­логи, пси­хи­атры, педа­гоги. При­чины кажутся настолько оче­вид­ными, что и гово­рить не о чем: мол, чего вы еще хотите при таком заси­лье теле­ви­де­ния и ком­пью­тер­ных игр? При­мерно то же самое, кстати, гово­рят и о взрос­лых, добав­ляя, есте­ственно, слова про «закру­чен­ность», «работу на износ» и т. п.

И опять (в кото­рый раз) за види­мой про­сто­той скво­зит загадка, кото­рую мало кому охота раз­га­ды­вать. А сто­ило бы задать вопрос: почему, соб­ственно, все вокруг так резко взяли и поглу­пели? Еще совсем недавно были самым чита­ю­щим наро­дом в мире, а теперь выше жен­ских рома­нов и детек­ти­вов не под­ни­ма­емся… Только ли потому, что раньше этого добра почти не было, а теперь, наобо­рот, навалом?

Да, конечно, запрет­ный плод сла­док, но он уже давно не запрет­ный. Так в чем же дело? Ведь и кино­бо­е­вики, и детек­тивы, и уже упо­мя­ну­тые жен­ские романы при всей своей пест­роте очень одно­об­разны, ибо сде­ланы по опре­де­лен­ным рецеп­там. Это не искус­ство, а кули­на­рия, блюда одного сорта, отли­ча­ю­щи­еся лишь теми или иными добав­ками. Не слу­чайно в серии книг «про любовь» не вклю­ча­ются про­из­ве­де­ния насто­я­щих писа­те­лей. Не потому, что они не писали на эту тему, а потому, что их книги в серию не укла­ды­ва­ются, они слиш­ком нестан­дартны, нере­цеп­турны. Но ведь нор­маль­ному чело­веку шаб­лон, набор стан­дарт­ных при­е­мов быстро при­еда­ется. Это, прежде всего, безумно скучно. Скучно до тош­ноты. Зна­чит, дело не в инте­ресе. И уж, понятно, не в том, что негде взять про­из­ве­де­ния боль­шой лите­ра­туры или боль­шого кино. Кто хочет — тот нахо­дит. Почему же не хотят?

Без­условно, сей­час наблю­да­ется некий обще­ми­ро­вой про­цесс опро­ще­ния, инфан­ти­ли­за­ции взрос­лых людей. Появился даже новый тер­мин — «плей­бо­иза­ция». Сотни мил­ли­о­нов муж­чин и жен­щин по всему миру отвер­гают высо­кую куль­туру, доволь­ству­ясь сур­ро­га­тами. И в отли­чие от преж­них вре­мен это не вызы­вает у них чув­ства непол­но­цен­но­сти, а напро­тив, дает ощу­ще­ние пре­вос­ход­ства. Эта­кие герои рас­ска­зов М. Зощенко, только не убо­гие и неле­пые, а гор­дые своей эталонностью.

Но, во-пер­вых, в Рос­сии это про­изо­шло уж больно стре­ми­тельно, ведь еще не выросло ни одного поко­ле­ния, вос­пи­тан­ного, условно говоря, на жур­нале «Плей­бой». А во-вто­рых, «эта­лон­ный образ жизни» досту­пен у нас только весьма незна­чи­тель­ной группе людей и ассо­ци­и­ру­ется у боль­шин­ства осталь­ных граж­дан с воров­ством, то есть не может слу­жить истин­ным образцом.

Еще выска­зы­вают сооб­ра­же­ние, что в совет­скую эпоху для огром­ной кате­го­рии людей про­сто не было книг и филь­мов, соот­вет­ству­ю­щих их вку­сам. Им нечего было читать, нечего смот­реть, а теперь они, спа­сибо демо­кра­ти­че­ским пере­ме­нам, обрели такую возможность.

Но и в этом аргу­менте есть какая-то неувязка. Посмот­рите повни­ма­тель­ней на уста­лую мать семей­ства, кото­рая едет в метро после рабо­чего дня и читает книгу с мало­при­стой­ной кар­тин­кой на обложке. Взгля­ните на муж­чину, кото­рый вошел в элек­тричку и нена­ту­рально звон­ким голо­сом рекла­ми­рует газету «Мил­ли­о­нер». Вспом­ните, нако­нец, своих зна­ко­мых, кото­рые раньше читали Фолк­нера и Мар­кеса, а теперь инте­ре­су­ются только газе­тами. Но ино­гда — осо­бенно если они немного выпьют — их будто про­ры­вает, и они начи­нают, вол­ну­ясь, как на пер­вом экза­мене, гово­рить о чем-то слож­ном, трудно выра­зи­мом, небы­то­вом — о чем все­гда было при­нято здесь гово­рить среди куль­тур­ных людей. И ухо­дят со счаст­ли­вой улыб­кой, хотя в раз­го­воре вовсе не был обре­тен путь к сча­стью. А про­ща­ясь, сму­щенно бор­мо­чут, что им давно не было так хорошо и что они как будто вдруг стали преж­ними. И тогда пони­ма­ешь, что их опро­ще­ние на грани при­ми­ти­ви­за­ции — это форма пато­ло­ги­че­ской защиты.

Мы давно об этом дога­да­лись, наблю­дая детей-нев­ро­ти­ков. Неко­то­рые из них выгля­дят эмо­ци­о­нально и даже интел­лек­ту­ально нераз­ви­тыми, а потом, когда уда­ется пре­одо­леть их нев­ро­тизм, ока­зы­ва­ется, что они, наобо­рот, сверх­чув­стви­тельны и не по годам умны. Но, не справ­ля­ясь с «суро­вой прав­дой жизни», их рани­мая душа поста­ра­лась отго­ро­диться от мира, обра­сти кор­кой, коростой.

Вот и мно­гие взрос­лые «опро­ща­ются» по этой схеме. Слиш­ком больно быть пас­сив­ными реци­пи­ен­тами зла. Потому и от насто­я­щего искус­ства отго­ра­жи­ва­ются, под любым пред­ло­гом избе­гая обще­ния с ним — боль­шое искус­ство своей кон­цен­три­ро­ван­ной энер­гией про­жи­гает коро­сту. А в такие вре­мена, когда чело­веку кажется, что он бес­си­лен перед сти­хией зла, лучше не бере­дить душу. А то встре­пе­нется она, рва­нется и упа­дет, уда­рив­шись о реаль­ность. И лиш­ний раз будет уни­жена ощу­ще­нием своей немощи.

Не нару­шайте ж, я молю, 
Вы сна души моей.
И слово страш­ное «люблю»
Не повто­ряйте ей,

— напи­сал в своей «Эле­гии» А. Дельвиг.

Да, бес­по­мощ­ному, фруст­ри­ро­ван­ному чело­веку страшны и счаст­ли­вые воспоминания!

Навер­ное, тут уж наш оппо­нент не выдер­жит и взорвется:

— Вас послу­шать — так сей­час прямо ад кро­меш­ный! А в ста­лин­ские вре­мена чело­век что, чув­ство­вал себя Герак­лом? Разве он не был жал­ким вин­ти­ком в чудо­вищ­ной, гигант­ской машине зла? И ничего, пре­красно потреб­лял высо­кое искусство!

Что каса­ется Герак­лов, вин­ти­ков и высо­кого искус­ства. Можно, конечно, утвер­ждать, что «совет­ская система стре­ми­лась сфор­ми­ро­вать тип лич­но­сти, одной из важ­ных осо­бен­но­стей кото­рой явля­лось прин­ци­пи­аль­ное отсут­ствие у чело­века потреб­но­сти самому стро­ить свои жиз­нен­ные планы» (сбор­ник «Этика успеха». Вып. 10). Но лучше пред­ста­вить себе, что за этим стоит. Раньше чело­век устра­и­вался на работу и мог оста­ваться на ней до пен­сии. Но отсут­ство­вала ли у него потреб­ность стро­ить жиз­нен­ные планы? Или, наобо­рот, соци­аль­ная ста­биль­ность высво­бож­дала энер­гию для част­ной жизни, для лич­ных инте­ре­сов? Не нужно было  «кру­титься», поэтому оста­ва­лось время для вос­крес­ных турист­ских похо­дов, уча­стия в само­де­я­тель­но­сти, лек­ций и бес­ко­неч­ных кур­сов повы­ше­ния ква­ли­фи­ка­ции, заоч­ных инсти­ту­тов куль­туры, посе­ще­ния театра, кино, кон­цер­тов и выста­вок, рыбалки и охоты, обще­ния с дру­зьями, любов­ных рома­нов, сиде­ния в биб­лио­те­ках и домаш­него чте­ния, раз­ных хобби, вос­пи­та­ния детей — да мало ли что еще мы не пере­чис­лили! Част­ная жизнь людей была очень насы­щен­ной. Правда, им порою каза­лось, что это не так, но они тогда еще «жизни не нюхали». Полу­ча­ется, что в допе­ре­стро­еч­ную эпоху сохра­нялся для рус­ского куль­тур­ного чело­века баланс формы и содер­жа­ния: фор­мально, внешне жизнь выгля­дела довольно одно­об­разно, а «начинка» отли­ча­лась богат­ством и разнообразием.

Теперь всё наобо­рот. При внеш­ней пест­роте внут­рен­няя жизнь боль­шин­ства людей стала гораздо более одно­мер­ной и, по сути, сво­дится к пре­сло­ву­той борьбе за выжи­ва­ние. Нельзя же все­рьез гово­рить о том, что «сокра­щен­ный» инже­нер или рабо­чий, лихо­ра­дочно обзва­ни­ва­ю­щий фирмы в поис­ках зара­ботка и с тос­кой дума­ю­щий о том, у кого еще можно занять денег на про­корм, осу­ществ­ляет «потреб­ность самому стро­ить свои жиз­нен­ные планы».

Вот что, напри­мер, ска­зала одна наша зна­ко­мая, кото­рой мно­гие зави­дуют, потому что она «хорошо устро­и­лась»: не мерз­нет с утра до ночи у тор­го­вого лотка, не отправ­ля­ется в «чел­ноч­ные рейсы», а сидит себе на теле­фоне и успешно коор­ди­ни­рует поставку раз­ных това­ров на пред­при­я­тия и в учреждения:

— Надо же, у кого-то еще хва­тает сил про миро­вые про­блемы думать! Я лично давно чув­ствую себя выпав­шей из жизни. Не чело­век, а авто­мат для зара­ба­ты­ва­ния денег на себя, ребенка и двух ста­ри­ков. И жен­щины вокруг меня, мои под­чи­нен­ные, они тоже пред­по­чи­тают не заду­мы­ваться. Ведь так больно знать, что ты уже не человек!

— Но зато теперь ты хозяйка своей жизни, а раньше была вин­ти­ком,— ска­зали мы.

— Нехо­рошо изде­ваться,— оби­де­лась она.— Я вам повто­ряю: жизни — нет. Мы все на себе поста­вили крест.

А если посмот­реть фор­мально, эта жен­щина только и делает, что про­яв­ляет инициативу.

Ну а о высо­ком искус­стве она тоже обро­нила весьма симп­то­ма­тич­ную реплику:

— Стихи давно в руки не беру. Даже когда по радио слышу, выклю­чаю. Это мне сей­час не по нервам.

Могла бы она даже в такой небла­го­при­ят­ной для рус­ского куль­тур­ного чело­века ситу­а­ции (раньше была худож­ни­цей, а теперь тор­гует хала­тами и бельем) не чув­ство­вать себя уни­жен­ной и оскорб­лен­ной? Могла бы, если бы знала, что так будет не вечно, а глав­ное, если б в этом была высо­кая цель. Ради ребенка и ста­ри­ков роди­те­лей это с точки зре­ния нашей куль­туры, конечно, лучше, чем ради себя. Но — недо­ста­точно, ибо соб­ствен­ные дети и роди­тели вклю­чены в кате­го­рию «мое». Иначе говоря, имеет слиш­ком био­ло­ги­че­скую при­роду, чтобы чело­век, вос­пи­тан­ный в духе пра­во­слав­ной этики, мог этим гор­диться. И сколько бы он ни вну­шал себе, что так и надо, его архе­ти­пи­че­ское начало, его, как ска­зал бы Юнг, «кол­лек­тив­ное бес­со­зна­тель­ное» бун­тует. Честно говоря, и запад­ного чело­века цен­тра­ция на себе и на каче­стве жизни при­во­дит к самым раз­ным нервно-пси­хи­че­ским иска­же­ниям, кото­рые бле­стяще опи­саны у австрий­ского пси­хи­атра В. Франкла под общим назва­нием «ноонев­розы», воз­ни­ка­ю­щие из-за утраты смысла жизни. А уж для наших людей с их стрем­ле­нием к общин­но­сти, кото­рая — нра­вится нам это или не нра­вится — сидит в самом цен­тре куль­тур­ного ядра, ато­ми­за­ция и био­ло­ги­за­ция жизни совер­шенно губи­тельны. А если бы опи­сан­ная нами жен­щина оста­лась худож­ни­цей? Допу­стим, у нее был бы муж, кото­рый смог бы обес­пе­чить семью. Что тогда? Сча­стье твор­че­ского само­вы­ра­же­ния? Но какое же это сча­стье, когда твор­че­ство не вос­тре­бо­вано? И не потому, что суро­вая власть закры­вает воль­но­лю­би­вому творцу путь к почи­та­те­лям таланта (это вполне соот­вет­ствует нашему тра­ди­ци­он­ному образу Худож­ника), а потому, что замор­до­ван­ным жиз­нью людям не хочется обще­ния с искус­ством. И дело не в том, что жизнь тяжела, а в том, что по своей мел­ко­сти и бес­смыс­лен­но­сти она оскор­би­тельно несо­по­ста­вима с мас­шта­бом насто­я­щего искус­ства. И поскольку с жиз­нью непо­нятно что делать, гораздо проще умень­шить мас­штаб потреб­ля­е­мого искус­ства, сни­зить его гра­дус. Итак, круг быстро замы­ка­ется: наша худож­ница не может быть счаст­лива в обще­стве, кото­рое не пом­нит о ней и не имеет к ней ника­кого отно­ше­ния. Даже отрицательного.

Но это взрос­лые. А дети вроде бы не знали дру­гого. Им не с чем срав­ни­вать. Они с удо­воль­ствием выбе­рут «пепси». Выбе­рут — и своим неза­мыс­ло­ва­тым выбо­ром будут счаст­ливы. Эта­кие радост­ные повзрос­лев­шие обе­зьянки, уме­ю­щие с помо­щью новей­ших пре­па­ра­тов побеж­дать пер­хоть, кариес, прыщи…

И мно­гие взрос­лые, забы­вая о том, что вос­пи­та­ние — это при­об­ще­ние ребенка к верх­ним эта­жам куль­туры, покорно при­ни­мают новые пра­вила игры. Роди­тели (они, есте­ственно, не назы­вают своих детей обе­зьян­ками, но суть от этого не меня­ется) как-то черес­чур легко, и даже не без оттенка мазо­хизма, при­знают свое бес­си­лие в борьбе с куль­тур­ной деградацией.

— Разве его заста­вишь читать? — вопро­шают они так обре­ченно, как будто речь идет о неуправ­ля­е­мой при­род­ной стихии.

Но при этом тра­тят уйму сил и энер­гии на то, чтобы заста­вить того же самого «неуправ­ля­е­мого» ребенка почи­стить зубы перед сном, доесть обед, надеть шапку. У неко­то­рых роди­те­лей почти все обще­ние с детьми сво­дится к такой быто­вой дрес­си­ровке! Зна­чит, дело не в неуправ­ля­е­мо­сти, а в вос­пи­та­тель­ных приоритетах.

При­о­ри­тет­ность «про­стого» куль­ти­ви­ру­ется и в школь­ной среде. Увле­че­ние тестами, легко тира­жи­ру­е­мыми мето­ди­ками, все боль­шая опора на визу­аль­ную инфор­ма­цию в ущерб сло­вес­ной, посте­пен­ный отказ от настав­ни­че­ской роли взрос­лых и от вос­пи­та­ния при­ме­ром. Спро­сите сего­дняш­них под­рост­ков, на кого они хотят быть похо­жими. И мно­гие вам отве­тят, при­чем не поду­мав, уже заученно, авто­ма­ти­че­ски: «На самого себя». Хотя испо­кон веку в самых раз­ных куль­ту­рах вос­пи­та­ние стро­и­лось на под­ра­жа­нии образ­цам, эта­ло­нам. А когда от этого отка­зы­ва­лись, обще­ство стре­ми­тельно при­хо­дило в упадок.

Но теперь отказ от иде­а­лов активно поощ­ря­ется, поскольку рас­це­ни­ва­ется как про­яв­ле­ние инди­ви­ду­аль­но­сти. Само­вы­ра­же­ние стало новой дог­мой. Хотя какую самость может выра­жать под­ро­сток, напич­кан­ный при­ми­тив­ными, мас­со­выми (то есть обоб­щен­ными, без­ли­кими) сте­рео­ти­пами? Любовь к роли­ко­вым конь­кам? К тому или иному сорту жвачки, рекла­ми­ру­е­мой по теле­ви­зору? Очень пока­за­тельна в этом смысле исто­рия, про­ис­шед­шая в одной из мос­ков­ских школ. На уроке лите­ра­туры детей попро­сили срав­нить… ком­по­зи­цию двух живо­пис­ных порт­ре­тов, десять раз повто­рив, что они могут сво­бодно выра­жать свое мне­ние. При этом неко­то­рые школь­ники даже ни разу не были в Тре­тья­ковке! А уж о зако­нах ком­по­зи­ции и про­чих искус­ство­вед­че­ских  «штуч­ках» и слы­хом не слы­хи­вали. Но уста­новка на само­вы­ра­же­ние сра­бо­тала. И, коряво выра­зив что-то невнят­ное и бес­по­мощ­ное, вось­ми­класс­ники пре­бы­вали в бла­жен­ной уве­рен­но­сти, что они ока­за­лись на высоте. Не важно, что они выра­зили ни на чем не осно­ван­ное мне­ние. Глав­ное, что свое! САМО-мне­ние. Так вос­пи­ты­ва­ется, по выра­же­нию Д. Мереж­ков­ского, Гря­ду­щий Хам.

И этого Хама напе­ре­бой обслу­жи­вают дет­ские и юно­ше­ские изда­ния. «Детям нра­вится, когда про­сто. Моло­дежь любит “жаре­ное”»,— гово­рят одни. Дру­гие более откро­венны: «Мы пишем для быдла (вари­ант: для деби­лов)». Коро­тень­кие, про­стень­кие мате­ри­алы, ника­кой тео­рии, только прак­ти­че­ские советы. Жела­тельно с кри­ми­наль­ным душ­ком. Даже такие жур­налы, кото­рые, каза­лось бы, оза­бо­чены судь­бой моло­дого поко­ле­ния, все равно, как дохо­дит до дела, пред­по­чи­тают печа­тать детек­тивы, а не серьез­ную лите­ра­туру. Чтобы не поте­рять чита­теля. Таким обра­зом, они тоже пота­кают деградации.

Ну а теле­ви­де­ние вообще не нуж­да­ется в про­стран­ных ком­мен­та­риях. При­чем самое забав­ное, что мно­гие теле­де­я­тели искренне уве­ренны в полез­но­сти своей куль­тур­трей­гер­ской работы!

— Почему на нас все напа­дают? — него­до­вала веду­щая одной из моло­деж­ных про­грамм.— Что инте­ре­сует совре­мен­ных под­рост­ков? Только рок-музыка и секс. Вот мы и ста­ра­емся удо­вле­тво­рить их интересы.

Исходя из этой логики, пора учить детей, осо­бенно маль­чи­шек, поль­зо­ваться огне­стрель­ным ору­жием и изго­тов­лять взрыв­чатку. Ведь это их тоже очень интересует.

Опыт, правда, пока­зы­вает, что инте­ресы детей надо не столько удо­вле­тво­рять, сколько сна­чала сфор­ми­ро­вать. На «секс-при­мере» это осо­бенно очевидно.

Да, конечно, в под­рост­ко­вом воз­расте дети про­яв­ляют любо­пыт­ство к вопро­сам пола. Но далеко не все так «сек­су­ально оза­бо­чены», как наше Мини­стер­ство обра­зо­ва­ния, черес­чур поспешно вклю­чив­ше­еся в миро­вые про­граммы поло­вого вос­пи­та­ния детей. Зато прак­ти­че­ски все под­ростки начи­нают инте­ре­со­ваться чело­ве­че­скими отно­ше­ни­ями. Самыми раз­ными, не только любов­ными. Именно в этом воз­расте у мно­гих детей впер­вые появ­ля­ются насто­я­щие дру­зья — не ситу­а­ци­он­ные и легко заме­ни­мые това­рищи по играм, а именно дру­зья, без кото­рых немыс­лима жизнь. И соот­вет­ственно, акту­а­ли­зи­ру­ются вопросы рев­но­сти, пре­да­тель­ства, лидер­ства, соб­ствен­ного и чужого досто­ин­ства и прочие.

Появ­ля­ется жела­ние заявить о себе как о лич­но­сти. И страх соб­ствен­ной мало­зна­чи­мо­сти. И судо­рож­ные поиски ори­ги­наль­но­сти. И вопросы о своем месте в мире. Да мало ли что еще вол­нует людей в период гене­раль­ной репе­ти­ции взрос­лой жизни!

Почему же «дру­зья» детей уси­ленно при­вле­кают их вни­ма­ние только к ниже­по­яс­ной сфере? Почему видят в них только посто­янно спа­ри­ва­ю­щихся живот­ных? Выдают жела­е­мое за дей­стви­тель­ное или меряют по себе?

Вот только одна деталь. В печально извест­ных анке­тах, кото­рые в рам­ках «поло­вого вос­пи­та­ния» раз­да­ва­лись уче­ни­кам седь­мых-девя­тых клас­сов, секс упо­ми­на­ется восемь­де­сят пять раз, а любовь — всего два(!). При­чем в таком кон­тек­сте, что, по сути, это тоже легко заме­нимо сло­вом «секс».

А ведь и пси­хи­ат­рам, и пси­хо­ло­гам пре­красно известно, что фик­са­ция под­рост­ков на сексе тор­мо­зит интел­лек­ту­аль­ное раз­ви­тие. «Широ­ко­мас­штаб­ные иссле­до­ва­ния, про­ве­ден­ные австрий­ским пси­хи­ат­ром Ш. Бюлер, пока­зали, что сек­су­аль­ные связи слиш­ком юных деву­шек… при­вели к выра­жен­ному суже­нию их общих инте­ре­сов, к огра­ни­че­нию их интел­лек­ту­аль­ного гори­зонта»,— пишет все тот же В. Франкл. Да разве обя­за­тельно быть круп­ней­шим пси­хи­ат­ром и про­во­дить широ­ко­мас­штаб­ные иссле­до­ва­ния, чтобы доду­маться до истин, извест­ных любому здра­во­мыс­ля­щему чело­веку?! В каж­дом классе можно встре­тить одну-двух рано созрев­ших дево­чек, у кото­рых на уме только сви­да­ния, при­чем отнюдь не роман­ти­че­ские. С уче­бой такой «поло­возре­лый ум» уже не справ­ля­ется или справ­ля­ется с боль­шим тру­дом. А уж на вне­школь­ное (необя­за­тель­ное) интел­лек­ту­аль­ное раз­ви­тие энер­гии и подавно не хватает.

Очень уместно при­ве­сти здесь мне­ние и оте­че­ствен­ного све­тила. Один из пер­вых наших сек­со­па­то­ло­гов про­фес­сор Г.С. Василь­ченко, говоря о поло­вом фор­ми­ро­ва­нии чело­века, под­чер­ки­вает огром­ное зна­че­ние пла­то­ни­че­ской или роман­ти­че­ской фазы для нор­маль­ного раз­ви­тия лич­но­сти. Как нетрудно дога­даться, эта ста­дия при­хо­дится именно на под­рост­ко­вый воз­раст. «В прак­тике сек­со­па­то­лога ино­гда наблю­да­ется редук­ция (упро­ще­ние) одной из ста­дий»,— пишет Г.С. Василь­ченко и пояс­няет, что редук­ция роман­ти­че­ской ста­дии обычно про­ис­хо­дит у людей с «невы­со­ким интел­лек­том и бед­ной фан­та­зией (лег­кая сте­пень олигофрении)».

Детей с задерж­ками пси­хи­че­ского раз­ви­тия в сего­дняш­ней школе более чем доста­точно. Что, надо дове­сти этот пока­за­тель до 100 процентов?

Но, может быть, нашим детям и не нужно быть осо­бенно умными? Может, и правда «горе от ума», а «дура­кам сча­стье»? Ведь именно этот, чаще бес­со­зна­тель­ный, мотив лежит в основе пас­сив­но­сти роди­те­лей, кото­рые видят при­ми­ти­ви­за­цию детей, вяло сожа­леют, но не дают этому бой. «Кому мы нужны со сво­ими зна­ни­ями, своей куль­ту­рой, своей интел­ли­гент­но­стью? — думают они.— Чего мы доби­лись? Нет, пусть будут проще. Чем проще чело­век — тем легче ему жить». Но если исхо­дить из этой логики, то легче всего было бы жить кли­ни­че­скому иди­оту. Однако у таких людей, наобо­рот, резко сни­жена жизнеспособность.

Вы ска­жете, мы утри­руем? Хорошо, оста­вим кли­нику в покое и зада­дим вопрос: в какой среде самый высо­кий трав­ма­тизм, самое боль­шое число убийств, ран­них смер­тей, алко­го­ли­че­ских отрав­ле­ний и про­чего? В отве­тах вряд ли будут раз­но­чте­ния: в среде мало­куль­тур­ной, неве­же­ствен­ной — как раз там, где люди устро­ены при­ми­тивно, и, сле­до­ва­тельно, на слож­ные жиз­нен­ные обсто­я­тель­ства они  не в состо­я­нии адек­ватно отве­тить — у них не раз­вита душа.

Сей­час часто гово­рят, что чем слож­нее система, тем она устой­чи­вее, но почему-то не про­еци­руют это поло­же­ние на чело­века. А ведь у сложно устро­ен­ных людей суще­ствует мно­го­уров­не­вая пси­хо­ло­ги­че­ская защита. Ниж­ние уровни дают сбой — акти­ви­зи­ру­ются верх­ние. Осо­бенно это акту­ально сей­час, когда жизнь так неустой­чива, так непред­ска­зу­ема, а нередко и катастрофична.

Куда денется чело­век с при­ми­тив­ными инте­ре­сами и жела­ни­ями, если одна­жды жизнь повер­нется так, что он больше не смо­жет их удо­вле­тво­рять? «Верхушки»-то у него нет! Он не знает сча­стья роман­ти­че­ской любви, потому что у него еще в дет­стве украли эту тайну; его не окры­лит встреча с насто­я­щим искус­ством, не уте­шит слу­же­ние чему-то с боль­шой буквы: Науке, Идее, Оте­че­ству, Богу; его не отвле­кут от сво­его горя заботы о дру­гом, еще более несчаст­ном. Ибо для всего этого нужно обла­дать раз­ви­той, силь­ной, бога­той душой.

Хочется еще раз вспом­нить запад­ного пси­хи­атра В. Франкла. Не с чужих слов узнав­ший кош­мар гит­ле­ров­ского конц­ла­геря и впо­след­ствии очень много общав­шийся с быв­шими узни­ками Дахау и Освен­цима, он отме­чал, что люди при­зем­лен­ные, с живот­ными инте­ре­сами, поги­бали в лагере быст­рее, чем, каза­лось бы, хуже при­спо­соб­лен­ные к жизни аль­тру­и­сты, меч­та­тели и священники.

Так что про­све­щен­ная душа в «наше труд­ное время» не только не руди­мент, но и — залог выживания.

Образцовые индивидуалы

Из дет­ских учеб­ни­ков посте­пенно исче­зает слово «народ». Да и вообще оно ста­но­вится все менее упо­тре­би­тель­ным. Сна­чала его ста­ра­лись не упо­треб­лять, чтобы не пахло совет­ской пате­ти­кой, потом — чтобы не стал­ки­ваться с каверз­ным вопро­сом: «А что такое народ? Опре­де­лите!». Ну а теперь как будто и опре­де­лять стало нечего, потому что еди­ного народа больше не суще­ствует. Во вся­ком слу­чае это мне­ние сей­час очень попу­лярно. О каком народе, спра­ши­вают, может идти речь, если один народ подался в богачи, а дру­гой обни­щал? Тре­тий рабо­тает на бога­чей, а чет­вер­тый, про­кляв кабалу заво­дов и фаб­рик, где надо было «пахать» от звонка до звонка, тор­гует в свое удо­воль­ствие на рын­ках. Так что вме­сто еди­ного народа страна теперь состоит из эта­ких чле­нов раз­лич­ных клу­бов по инте­ре­сам. А неко­то­рые и вовсе оди­ночки, сами себе клуб. Дескать, где та общ­ность, та объ­еди­ни­тель­ная идея, кото­рая поз­во­ляет назы­вать жите­лей сего­дняш­ней Рос­сии сло­вом «народ»?!

— И слава Богу! — гово­рят либе­ралы.— Что хоро­шего было в этой общин­но­сти (а если назы­вать вещи сво­ими име­нами — стад­но­сти)? Пора понять, что наш пре­сло­ву­тый кол­лек­ти­визм — это порок, кото­рого надо сты­диться. И рас­про­щаться с ним раз и навсегда!

Но, как пока­зы­вает опыт послед­них лет (о чем мы уже неод­но­кратно писали), отказ от уста­новки на ту или иную общ­ность очень быстро при­во­дит в нашей стране к весьма печаль­ным и урод­ли­вым послед­ствиям: к мафи­и­за­ции (то есть все равно к созда­нию общ­но­сти, только пре­ступ­ной) и к рас­пы­ле­нию куль­тур­ных слоев, кото­рые и есть «несу­щая кон­струк­ция» госу­дар­ства. Соот­вет­ственно, и госу­дар­ство в таких усло­виях быстро идет в распыл.

И надежды на закон как выс­ший регу­ля­тор нашей жизни — послед­нее при­бе­жище либе­ра­лов — это роко­вое заблуж­де­ние. В кото­рый раз жела­е­мое выда­ется за дей­стви­тель­ное. То, что у нас не рабо­тают законы, даже непри­лично повто­рять — настолько это сего­дня стало общим местом. Это гово­рят все, вплоть до наших зако­но­да­те­лей из Госу­дар­ствен­ной думы, кото­рых так и хочется спро­сить: «Тогда зачем вы там заседаете?».

Но давайте вду­ма­емся, что стоИт за рас­хо­жими сло­вами о царя­щем у нас про­из­воле. Разве нару­ши­те­лей закона нико­гда не нака­зы­вают и тор­же­ствует одно лишь без­за­ко­ние? Разве не бывает непод­куп­ных судей? И, наобо­рот, разве в тех стра­нах, кото­рые сла­вятся своим ува­же­нием к зако­нам, не бывает судеб­ных оши­бок, под­ло­гов, разве там нико­гда не засу­жи­вают неви­нов­ных, польстив­шись на круп­ные взятки? А как же тогда гром­кие скан­далы, то и дело вспы­хи­ва­ю­щие в самых раз­ных стра­нах? Вот, ска­жем, несколько лет назад Фран­цию потрясла душе­раз­ди­ра­ю­щая исто­рия два­дца­ти­ше­сти­лет­него юноши, кото­рого, когда он был две­на­дца­ти­лет­ним маль­чиш­кой, украли сата­ни­сты. Четыр­на­дцать лет над ним совер­шали уму непо­сти­жи­мые над­ру­га­тель­ства: его наси­ло­вали, истя­зали, застав­ляли пить кровь… Нако­нец каким-то чудом ему уда­лось бежать. Семья юноши, есте­ственно, обра­ти­лась в суд. И потер­пела пол­ное фиа­ско, кото­рое объ­яс­ня­лось очень про­сто: в одном из судей юноша узнал… члена той самой секты! Когда же постра­дав­ший обра­тился в более высо­кие инстан­ции, то и там уви­дел печально зна­ко­мые лица.

Почему же тогда у фран­цу­зов или аме­ри­кан­цев нет устой­чи­вого впе­чат­ле­ния, что их захле­сты­вает сти­хия без­за­ко­ния, а у нас есть?

Вы ска­жете:

— Потому что там не такая высо­кая преступность.

Но уже несколько лет, начи­ная с 1999 года, США зани­мают пер­вое место в мире по отно­си­тель­ному коли­че­ству заклю­чен­ных, обо­гнав по этому пока­за­телю Рос­сию. Так что дело, оче­видно, не в этом.

Люди часто чув­ствуют пра­вильно, а точно выра­зить сло­вами свои чув­ства не могут. В дан­ном слу­чае мы стал­ки­ва­емся именно с таким фено­ме­ном. Рабо­тают у нас законы! Худо-бедно, но рабо­тают. Только они не решают, а вер­нее, не опре­де­ляют нашу жизнь. Не явля­ются выс­шей инстан­цией, сверх­цен­но­стью. Для кого-то это, может быть, очень огор­чи­тельно и даже воз­му­ти­тельно, но воз­му­щаться тут почти так же бес­смыс­ленно, как воз­му­щаться дождем или жарой. Такое отно­ше­ние к зако­нам лежит в самой серд­це­вине рус­ской куль­туры, в куль­тур­ном ядре. Тут и пре­не­бре­же­ние фор­маль­но­стями (вспом­ните хотя бы, какая у нас болез­нен­ная реак­ция на бюро­кра­ти­че­ские про­це­дуры; при­чем после под­ня­тия «желез­ного зана­веса» наши люди с изум­ле­нием обна­ру­жили, что во мно­гих запад­ных стра­нах бюро­краты почище наших, но при этом, про­ти­во­реча своим же наблю­де­ниям, не устают повто­рять про ужас­ное, кош­мар­ное заси­лье бюро­кра­тии в Рос­сии), тут и явное пред­по­чте­ние нефор­маль­ных, чело­ве­че­ских отно­ше­ний всем осталь­ным. Одно это слово — «чело­ве­че­ский» — гово­рит само за себя! Все осталь­ные формы кон­так­тов, стало быть, нече­ло­ве­че­ские… «Я же с тобой по-чело­ве­че­ски раз­го­ва­ри­ваю, а ты…»  — послед­ний аргу­мент в кон­фликт­ном диалоге.

И в суд здесь обра­ща­ются только в самых край­них слу­чаях, когда по-люд­ски дого­во­риться не уда­ется. А очень часто и не обра­ща­ются вовсе, ссы­ла­ясь на воло­киту. Хотя это тоже внеш­нее, фор­маль­ное объ­яс­не­ние. А на самом деле им тас­каться по судам глу­боко про­тивно, про­ти­во­ре­чит есте­ству, про­ти­во­есте­ственно. Те же, для кого обра­ще­ния в суд есте­ственны и не вызы­вают ника­кой внут­рен­ней нелов­ко­сти, те, кто по любому поводу вчи­няют иски обид­чи­кам, в усло­виях нашей куль­туры делятся на две кате­го­рии: на про­фес­си­о­наль­ных юри­стов и на город­ских сума­сшед­ших. Хотя в анту­раже запад­ной куль­туры мно­гие пред­ста­ви­тели вто­рой кате­го­рии были бы отне­сены к людям с раз­ви­тым пра­во­вым созна­нием. А у нас таких в луч­шем слу­чае назы­вают сутя­гами. Отчет­ливо пре­зри­тель­ный отте­нок этого слова (ана­ло­гов кото­рому, между про­чим, в дру­гих евро­пей­ских язы­ках нет) даже у ярых побор­ни­ков «свя­щен­ного права» не может вызвать сомнений.

— Ну что вы мудр­ству­ете? — помор­щится оппо­нент.— Про­сто лень впе­ред нас роди­лась. Да! Нам лень открыть уго­лов­ный кодекс, про­кон­суль­ти­ро­ваться с юри­стом, гра­мотно соста­вить иско­вое заяв­ле­ние, регу­лярно справ­ляться о ходе дела.

Но не странно ли, что тем же самым людям не лень тас­каться в наби­тых элек­трич­ках на заго­род­ный уча­сток и два выход­ных дня, не раз­ги­бая спины, рабо­тать на огороде?

Вы ска­жете, они вынуж­дены делать это, чтобы не уме­реть с голоду. Но, во-пер­вых, на гряд­ках возятся не только обни­щав­шие люди, но и те, кто вполне в состо­я­нии купить салат и редиску на рынке. А во-вто­рых, уж если речь зашла об эко­но­ми­че­ских сооб­ра­же­ниях, то выиг­ран­ный судеб­ный про­цесс сулит гораздо боль­шую выгоду, чем само­лично выра­щен­ная картошка.

Так что суть не в раци­о­наль­ных при­чи­нах, а в глу­бин­ной, невы­трав­ля­е­мой тяге к земле и столь же глу­бин­ной для нашей куль­туры непри­язни к фор­маль­ному праву. В пер­вом слу­чае душа лежит, а во вто­ром — с души воро­тит. Из этого, конечно, не сле­дует, что нам взду­ма­лось вос­петь про­из­вол, но какие-то явле­ния нужно при­ни­мать не потому, что они нам нра­вятся, а потому, что их бес­смыс­ленно отвер­гать. Явле­ния-то не исче­зают, а мы от бес­плод­ной борьбы впа­даем в состо­я­ние хро­ни­че­ского стресса.

Ну а что же озна­чает при­о­ри­тет чело­ве­че­ских цен­но­стей над пра­во­выми? Как тут спле­та­ется обще­ствен­ная ткань? Она спле­та­ется из мно­же­ства нефор­маль­ных кон­так­тов: род­ствен­ных, дру­же­ских, при­я­тель­ских, пря­мых и кос­вен­ных, очных и заоч­ных. Помните в 70‑е годы было слово «нуж­ник»? Так назы­вали про­дав­цов това­ров и услуг, кото­рые что-то доста­вали из-под полы,— то есть нуж­ных людей. С точки зре­ния чело­века, вырос­шего в обще­стве, где при­няты более фор­маль­ные кон­такты, в подоб­ных отно­ше­ниях нет ничего оскор­би­тель­ного. Полез­ный чело­век? — Очень хорошо! В нашем же куль­тур­ном кон­тек­сте функ­ци­о­наль­ное отно­ше­ние к чело­веку трав­ми­рует. И того, к кому так отно­сятся, и того, кто так отно­сится. Неда­ром наши отно­ше­ния почти мгно­венно выхо­дят за рамки дело­вых (нередко в ущерб делам). А люди, окру­жен­ные исклю­чи­тельно «нуж­ни­ками», ста­но­вятся мизан­тро­пами и счи­тают, что мир состоит из подон­ков, что никому нельзя верить и что в конеч­ном итоге никто никому не нужен. (Ну разве не пара­докс?!) Конечно, нефор­маль­ными кон­так­тами про­ни­зана жизнь в любом обще­стве, но в Рос­сии за счет того, что их мно­же­ство, обще­ствен­ная ткань очень плот­ная. По сути, это и есть общин­ность. Дру­гое дело, что она бывает как бы раз­ных сор­тов, раз­ных уров­ней: стад­ность, кол­лек­ти­визм, собор­ность. И, выра­жая непри­язнь к общин­но­сти, назы­вая ее стад­но­стью, обычно имеют в виду или ниж­ний уро­вень (толпу), или сред­ний, когда он гра­ни­чит с ниж­ним. Подоб­ных при­ме­ров в совет­ское время было хоть отбав­ляй. И конечно, когда чело­век стал­ки­ва­ется с такими урод­ли­выми про­яв­ле­ни­ями, ему хочется их искоренить.

Быть может, тема иско­ре­не­ния нам зна­кома несколько больше, чем мно­гим нашим чита­те­лям. Когда про­блем­ного ребенка при­во­дят на кон­суль­та­цию, роди­тели, как пра­вило, наде­ются, что спе­ци­а­лист устра­нит, то есть иско­ре­нит недо­ста­ток: застен­чи­вость, лень, упрям­ство, агрессивность.

— Он у нас такой тихий (или, наобо­рот, слиш­ком раз­вяз­ный),— гово­рят они.— Вот маль­чик на лест­нич­ной клетке, его ровес­ник, ну совсем другой!

И за этими жало­бами отчет­ливо или смутно уга­ды­ва­ется мольба: «Пусть он будет, как тот! Пусть будет дру­гим!». Дума­ете, мы ска­жем сей­час, что они хотят невоз­мож­ного? — Нет, все воз­можно. Подав­ля­ешь волю ребенка раз­ными пси­хо­лого-педа­го­ги­че­скими при­е­мами (или, если исполь­зо­вать мод­ное сло­вечко, тех­но­ло­ги­ями) — и вче­раш­ний дра­чун пре­вра­ща­ется в тишай­шее, крот­чай­шее суще­ство. Слом­лен­ное, правда. Не совсем живое. Словно замо­ро­жен­ное. И соот­вет­ственно, безы­ни­ци­а­тив­ное, рав­но­душ­ное. Роди­тели на такого ребенка не могут смот­реть без слез и меч­тают уже о том, чтобы он вер­нулся в свое обыч­ное состо­я­ние. Пус­кай будет дра­чу­ном, лишь бы самим собой, преж­ним! Яркие при­меры такого «пере­рож­де­ния» — это дети после дли­тель­ного пре­бы­ва­ния в боль­нице в отрыве от роди­те­лей. И конечно, жертвы тота­ли­тар­ных сект, где чело­века пере­ко­ди­руют, пред­ва­ри­тельно пол­но­стью пода­вив его волю. Так что путь ломки и иско­ре­не­ния недо­статка далеко не самый удач­ный. Мало того, он чре­ват мно­же­ством опасностей.

Про­дол­жим при­мер с агрес­сив­но­стью. Кто-то может сказать:

— Да, роди­те­лей, конечно, неесте­ствен­ная кро­тость ребенка огор­чит. Зато окру­жа­ю­щие вздох­нут с облегчением.

Но, условно говоря, волк не может долго нахо­диться в наглухо заши­той ове­чьей шкуре. Рано или поздно он нач­нет зады­хаться, и, когда при­ступ уду­шья будет гро­зить ему гибе­лью, зверь в неисто­вой яро­сти разо­рвет не только опо­сты­лев­шую ове­чью шкуру, но и всех окру­жа­ю­щих. И снова пред­ста­нет в обли­чье волка. Однако теперь это будет взбе­сив­шийся, а зна­чит, еще более опас­ный волк.

Что же делать? Оста­вить агрес­сив­ного чело­века в покое? Пусть будет такой, как есть, чтобы близ­кие хва­та­лись за голову, а чужие шара­ха­лись? — Нет, тоже ничего хоро­шего. Тогда где выход?

Самый, как нам кажется, про­дук­тив­ный путь — это не иско­ре­нять недо­ста­ток, а… пре­вра­щать его в досто­ин­ство. Ведь если разо­браться, то прак­ти­че­ски в любом недо­статке зало­жен потен­циал досто­ин­ства, нужно только пере­ве­сти этот недо­ста­ток на новый, более высо­кий уро­вень, воз­вы­сить его. Возь­мем все ту же агрес­сив­ность. Плохо? — Плохо. Но если чело­век не дерется с кем попало, а воз­вы­ша­ется до актив­ного защит­ника сла­бых, его агрес­сив­ность пере­хо­дит в раз­ряд досто­ин­ства, эле­ви­ру­ется. Или, ска­жем, жад­ность. Это, конечно же, порок, а для нашей куль­туры особо тяж­кий. Но эле­ви­ро­ван­ная жад­ность ста­но­вится береж­ли­во­стью, что уже вос­при­ни­ма­ется со зна­ком плюс. Застен­чи­вость, пере­ве­ден­ная на более высо­кий уро­вень, пре­об­ра­жа­ется в скром­ность, высо­ко­ме­рие — в чув­ство соб­ствен­ного досто­ин­ства, сла­бо­во­лие — в уме­ние идти на ком­про­миссы (в иде­але такой чело­век может стать миро­твор­цем), упрям­ство — в целе­устрем­лен­ность, анар­хизм — в твор­че­скую само­сто­я­тель­ность. Каж­дый может мыс­ленно про­дол­жить этот перечень.

Мы много раз шли по такому пути, рабо­тая с труд­ными детьми и под­рост­ками. И полу­чали отрад­ные резуль­таты. Свой метод повы­ше­ния уровня лич­но­сти, воз­вы­ше­ния души мы назы­ваем пси­хо­эле­ва­цией. И думаем, что основ­ные прин­ципы такого под­хода сто­ило бы пере­не­сти — есте­ственно, твор­че­ски, с поправ­ками — на обще­ство. Так что отвер­гать, иско­ре­нять общин­ность в Рос­сии — заня­тие бес­плод­ное и небез­опас­ное. Лучше поду­мать, как ее эле­ви­ро­вать, чтобы она не дегра­ди­ро­вала в стад­ность, не регрес­си­ро­вала до воров­ских банд, не вырож­да­лась в тота­ли­тар­ное подав­ле­ние личности.

Если же про­дол­жать упор­ство­вать, то наши дети, обре­чен­ные на жизнь в про­ти­во­есте­ствен­ных для нашей куль­туры усло­виях, непре­менно нам ото­мстят. И ото­мстят быстро и страшно.

Пси­хо­логи, ана­ли­зи­ру­ю­щие дет­ские рисунки, дружно отме­чают, что они ста­но­вятся все более мрач­ными, что в них все отчет­ли­вей про­смат­ри­ва­ются темы оди­но­че­ства и агрес­сии. Защиты нет ни в обще­стве, ни в семье. В послед­ние годы боль­шин­ство детей рож­да­ется у мате­рей-оди­но­чек. Во мно­гих семьях дети испы­ты­вают хро­ни­че­ский дефи­цит общения.

При этом уста­новки про­дол­жают быть вполне тра­ди­ци­он­ными. Одна из попу­ляр­ней­ших роди­тель­ских тре­вог — пло­хая кон­такт­ность ребенка. Вот почему пона­чалу кину­лись все кому не лень посе­щать раз­ные тре­нинги обще­ния! (Сей­час, правда, поостыли.) Что, разве у нас общаться не умеют? То-то эми­гранты из Рос­сии не устают гово­рить о том, что они больше всего ску­чают по насто­я­щему обще­нию! Полу­ча­ется, что дело опять-таки в дру­гом! В том, что дар обще­ния в Рос­сии — сверх­цен­ность. А поскольку люди здесь повы­шенно само­кри­тичны (это тоже свой­ство наци­о­наль­ного харак­тера), мно­гим кажется, что столь необ­хо­ди­мый дар раз­вит у них недо­ста­точно. И они наивно пола­гают, что тре­нинги обще­ния «поспо­соб­ствуют». (Оче­вид­ный курьез, ибо тре­нинги обще­ния при­шли к нам оттуда, где, как мини­мум, сто послед­них лет тема оди­но­че­ства — одна из куль­тур­ных доминант!)

Соб­ственно говоря, и пре­тен­зии к детям в плане обще­ния часто бывают завы­шены. Пред­по­ло­жим, роди­тели жалу­ются, что ребе­нок замкну­тый, нелю­ди­мый — сло­вом, бука. А когда начи­на­ешь рас­спра­ши­вать попо­дроб­ней, ока­зы­ва­ется, что у юного ана­хо­рета есть това­рищ. Даже два! Но в боль­шом дет­ском кол­лек­тиве малыш теряется.

— Все играют, а он рядом,— взвол­но­ванно пояс­няет мать. — Хочет, а решиться не может.

Выгля­ните из окна во двор и пона­блю­дайте за дет­ской пло­щад­кой. Мно­гие ли дети играют в оди­ночку? Или вы дума­ете, что так везде?

— У вас дети все­гда что-то делают вме­сте,— ска­зала нам одна немка.— У нас не так.

И дей­стви­тельно, будучи в Гер­ма­нии, мы заме­тили, что там дети пред­по­чи­тают играть если и рядом, то не вме­сте — каж­дый сам по себе.

И вот что суще­ственно. В послед­ние годы мы наблю­даем рез­кое сме­ще­ние вос­пи­та­тель­ных уси­лий в сто­рону дошколь­ного пери­ода. Роди­тели, словно сприн­теры, пол­но­стью выкла­ды­ва­ются на пер­вой сто­мет­ровке. Как будто она послед­няя. Это каса­ется и интел­лек­ту­аль­ного раз­ви­тия, и уме­ния общаться. При­чем в сфере обще­ния эти пере­косы осо­бенно вопи­ющи. На самом деле в дошколь­ном воз­расте мно­гим детям вполне доста­точно обще­ния в кругу семьи и во дворе. Их же запи­хи­вают в дет­ские сады, нередко с трав­ма­ти­че­скими послед­стви­ями для пси­хики. А когда спра­ши­ва­ешь: «Что, не с кем было оста­вить?», часто слы­шишь в ответ: «Почему не с кем? Бабушка бы рада его дома нян­чить. Но надо же при­учать к кол­лек­тиву! Как он дальше жить будет?».

Однако, когда дело при­бли­жа­ется к под­рост­ко­вому воз­расту и насту­пает наи­бо­лее бла­го­при­ят­ный или, как гово­рят пси­хо­логи, сен­зи­тив­ный период для встра­и­ва­ния ребенка в обще­ство, ока­зы­ва­ется, что этим никто не оза­бо­чен. И наобо­рот, детям по всем воз­мож­ным кана­лам транс­ли­ру­ется совре­мен­ная уста­новка на индивидуализм.

В резуль­тате воз­ни­кает очень серьез­ный кон­фликт: с уста­нов­кой на инди­ви­ду­а­лизм всту­пают в борьбу и архе­ти­пи­че­ская общин­ность, и вос­пи­та­ние в ран­нем дет­стве, и сама логика нашей жизни, весь ее уклад. Дети-инди­ви­ду­а­ли­сты попа­дают в раз­ряд изгоев, и им при­хо­дится защи­щаться показ­ным высо­ко­ме­рием, кото­рое тре­бует огром­ных пси­хи­че­ских затрат, а сле­до­ва­тельно, испод­воль раз­ру­шает пси­хику. У таких детей обычно масса про­блем, они озлоб­лены, раз­дра­жи­тельны — короче, иска­жены. И в пер­спек­тиве это, конечно, не пода­рок ни для семьи, ни для общества.

Но если кто-то и думает, что, напло­див инди­ви­ду­а­ли­стов, мы нако­нец-то пре­об­ра­зуем наше обще­ство и оно ста­нет «нор­маль­ным», то спе­шим его огор­чить. Так не будет. Внут­рен­ний кон­фликт най­дет свое архе­ти­пи­че­ское раз­ре­ше­ние: вме­сто того чтобы всту­пить в кон­ку­рент­ную борьбу между собой, «сво­бод­ные рос­сий­ские инди­ви­ду­алы» всту­пят в борьбу с госу­дар­ством, насаж­да­ю­щим про­ти­во­есте­ствен­ные для их нутра уста­новки и, соот­вет­ственно, вос­при­ни­ма­ю­щимся как нечто чуже­род­ное и откро­венно враж­деб­ное. Да, соб­ственно, они уже и всту­пили на раз­ных уров­нях, что мы рас­смот­рели в преды­ду­щих ста­тьях довольно подробно! Но поскольку анар­хи­че­скому гену при­выч­нее здесь быть в подав­лен­ном состо­я­нии, период непри­я­тия госу­дар­ства вообще будет длиться, ско­рее всего, недолго, и на смену ему неиз­бежно при­дет период борьбы с дан­ным кон­крет­ным госу­дар­ством во имя постро­е­ния нового. Наши исто­ри­че­ские уроки в этом отно­ше­нии доста­точно наглядны.

Впро­чем, есть и «мир­ный вари­ант». Зна­ете, кто быст­рее всех вос­при­нял западно-либе­раль­ную уста­новку на неа­грес­сив­ный инди­ви­ду­а­лизм? Попро­буйте дога­даться. Когда не то что бы чело­век чело­веку — волк, а про­сто ты никому не дол­жен и тебе никто не дол­жен. И вы друг друга не тро­га­ете. Живете рядом, но не вме­сте. И в любую минуту вольны уйти, вер­нуться, снова уйти и уже не вер­нуться нико­гда. Сего­дня вам захо­те­лось всту­питься за сла­бого — и вы всту­пи­лись, а зав­тра неохота, «в лом» — и вы невоз­му­тимо про­хо­дите мимо зна­ко­мого мало­летки, кото­рого оби­жают здо­ро­вые лбы. Глав­ное — «я хочу». Это и догма, но в то же время и руко­вод­ство к дей­ствию. Правда, дей­ствие как-то очень быстро сво­дится к удо­вле­тво­ре­нию эле­мен­тар­ных био­ло­ги­че­ских потреб­но­стей. И, как с удив­ле­нием отме­чают люди, изу­ча­ю­щие эту осо­бую среду, в ней прак­ти­че­ски не обра­зу­ется устой­чи­вых соци­аль­ных свя­зей. Ни нега­тив­ных (шайка), ни пози­тив­ных (кол­лек­тив). Даже если люди живут бок о бок целый год. Это ква­зи­со­об­ще­ство и ква­зи­жизнь, кото­рая в боль­шин­стве слу­чаев и длится совсем недолго — в этой среде очень много ран­них смертей.

Навер­ное, все-таки есть какой-то выс­ший смысл в том, что на рус­ской почве прин­ципы либе­ра­лизма смогли так иде­ально вопло­тить только… совре­мен­ные беспризорники!

«Мой отец был очень мягким человеком»

Шли мы как-то мимо Дома лите­ра­то­ров и вдруг видим на две­рях афишу, из кото­рой явствует, что Дво­рян­ское собра­ние, Обще­ство дво­рян­ской моло­дежи, Рус­ский импе­ра­тор­ский театр наме­рены устро­ить тор­же­ствен­ный вечер, посвя­щен­ный вступ­ле­нию в воз­раст пре­сто­ло­на­сле­дия цеса­ре­вича Геор­гия, и при­гла­шают туда всех желающих.

Ну что тут, каза­лось бы, осо­бен­ного? Мало ли какие сюжеты мель­кают в этой новой игро­вой реаль­но­сти, кото­рую неко­то­рые наши интел­лек­ту­алы вели­чают пости­сто­ри­че­ской! Тем более что раз­го­воры о вос­ста­нов­ле­нии монар­хии ведутся в печати уже не пер­вый год.

Почему же мы вздрог­нули и, будто не пове­рив соб­ствен­ным гла­зам, пере­чи­тали афишу вслух? А потом пере­гля­ну­лись и одно­вре­менно выдох­нули: «Это будет конец».

—  Почему же конец?! — уди­вился наш при­я­тель.— Это не повод для паники: как раз я вижу в вос­ста­нов­ле­нии монар­хии хоть какую-то надежду на перемены.

Боль­шин­ство дру­зей, правда, вообще не удо­сто­ило наше сооб­ще­ние сколь-нибудь серьез­ным отве­том. Дескать, о чем тут гово­рить? Оче­ред­ной маразм власти…

Но, на наш взгляд, все же имеет смысл порас­суж­дать о послед­ствиях этого шага. Потому что он, конечно же, не оче­ред­ной, то есть не зауряд­ный. И навер­няка в нынеш­ней тупи­ко­вой ситу­а­ции может быть предпринят.

Мы не будем вда­ваться в поли­ти­че­ские подроб­но­сти и обсуж­дать, кто истин­ный наслед­ник, а кто само­зва­нец. Нас вопрос монар­хии при­ме­ни­тельно к сего­дняш­ней Рос­сии инте­ре­сует в прин­ципе: чем это чре­вато в куль­тур­ном и пси­хо­ло­ги­че­ском плане. И прежде всего для детей и подростков.

Кому из взрос­лых людей незна­комо жела­ние в один пре­крас­ный день бро­сить все и начать жизнь с начала, с чистого листа? Кар­тины, кото­рые они мыс­ленно рисуют при этом, как пра­вило, по-дет­ски роман­тич­ные. Даже лубочно-ска­зоч­ные. И немуд­рено, ведь при пси­хи­че­ских трав­мах (а ощу­ще­ние, что жизнь зашла в тупик, есте­ственно, трав­ми­рует) нередко наблю­да­ется эмо­ци­о­наль­ный регресс, люди отча­сти впа­дают в дет­ство. И чем меньше под­креп­лены кар­тины буду­щего реаль­ным опы­том, тем они сказочней.

В нашей стране прак­ти­че­ски не оста­лось людей, жив­ших при насто­я­щей монар­хии. Поэтому образы, кото­рые рисует фан­та­зия наших сограж­дан при слове «царь», осно­вы­ва­ются не на реаль­ных кар­ти­нах, а ско­рее на чем-то вроде били­бин­ских иллю­стра­ций к рус­ским сказ­кам. Эта­кая лепота и бла­го­об­ра­зие. А сказка, она все­гда с хоро­шим кон­цом… Да и потом в ней есть вол­шеб­ство, а это так созвучно веч­ному рус­скому ожи­да­нию чуда!

Ну а поскольку в массе своей люди стали меньше читать серьез­ной лите­ра­туры, полу­ча­ется, что им про­сто неот­куда почерп­нуть прав­ди­вую инфор­ма­цию. Что там царь?! Уже и Рас­пу­тин объ­яв­ля­ется фигу­рой неод­но­знач­ной, а кто-то даже назвал его истин­ным пат­ри­о­том, «обо­лган­ным вра­гами Оте­че­ства еще при его жизни», а все ком­про­ме­ти­ру­ю­щие этого «пат­ри­ота» доку­менты ква­ли­фи­ци­ро­вал как фальшивки.

Так что если часть обще­ства вдруг отне­сется «с пони­ма­нием» к рестав­ра­ции монар­хии, то в этом, право, не будет ничего уди­ви­тель­ного. А вот чтО будет, это уже дру­гой вопрос.

Тут нас могут ожи­дать мало­при­ят­ные сюрпризы.

Каза­лось бы, все пони­мают, что раз­рыв поко­ле­ний не есть благо. И для народа, и для куль­туры. Сколько гово­рено, сколько напи­сано о сломе всей жизни после рево­лю­ции, о том, как ужасно, когда дети нис­про­вер­гают авто­ри­тет отцов, а отцы смот­рят на детей как на вырод­ков! И как все в резуль­тате идет вразнос.

Теперь нам это пред­ла­гают повто­рить, при­чем нередко те же самые люди, кото­рые вроде бы искренне скор­бят о пре­рван­ной в октябре сем­на­дца­того связи времен.

— В конце кон­цов, что такое отре­зок дли­ною в семь­де­сят лет? — рас­суж­дают они.— Взять да и отре­зать! И свя­зать исто­ри­че­скую нить, выбро­сив все ненуж­ное на помойку.

И опять ненуж­ными ока­зы­ва­ются люди, сотни мил­ли­о­нов людей. Потому что если дей­стви­тельно здесь, как гла­сит чья-то широко рас­ти­ра­жи­ро­ван­ная фор­мула, «пол­страны сидело в лаге­рях, а вто­рая поло­вина их охра­няла»,— такое лучше поско­рее вытес­нить из памяти и из исто­рии как ноч­ной кош­мар. А глав­ный вывод, кото­рый из этого сле­дует, как ни при­скорбно, заклю­ча­ется в том, что наши с вами предки — все пого­ловно! — были либо пала­чами, либо иди­о­тами, тупо и покорно сле­до­вав­шими за пала­чами. Ну да, луч­шие люди были уни­что­жены или уехали в эми­гра­цию, гено­фонд невос­пол­нимо оску­дел, так что оста­лись одни дегенераты!..

Дума­ете, мы будем сей­час «аги­ти­ро­вать за Совет­скую власть», рас­ска­зы­вать о дости­же­ниях науки и куль­туры? Нет, не будем. Об этом и без нас мно­го­кратно гово­рено. Мы лучше про­дол­жим тему «отцов и детей». Сна­чала две цитаты:

«Я ношу его фами­лию, и в моих жилах течет часть его крови. У нас с самого ран­него дет­ства было очень нор­маль­ное отно­ше­ние к дедушке. И к пра­де­душке, и к пра­пра­де­душке. И вообще к тому роду, кото­рый я представляю».

«Мой отец был очень мяг­ким чело­ве­ком… Столько напи­сано о… его нетер­пи­мо­сти к чужому мне­нию, о гру­бо­сти… Все это, заяв­ляю откро­венно, бес­пар­дон­ная ложь… Это по его насто­я­нию… был нало­жен запрет на любое наси­лие над обви­ня­е­мыми… Не был мой отец тем страш­ным чело­ве­ком, каким пыта­лись его пред­ста­вить в гла­зах народа тогдаш­ние вожди. Не был и не мог быть, потому что все­гда отвер­гал любое насилие».

А теперь коротко об авторах.

Пер­вая цитата взята из интер­вью пра­внука Ста­лина, а вто­рая — про мяг­кого чело­века, отвер­гав­шего любое наси­лие,— из книги «Мой отец — Лав­рен­тий Берия».

И не надо думать, что это еди­нич­ные курьезы. Вспом­ните потоки мему­а­ров, хлы­нув­шие со стра­ниц жур­на­лов и газет в пер­вые годы пере­стройки. Они пест­рели фак­тами и собы­ти­ями, но лейт­мо­тив был один: «Мой отец (дед, пра­дед, муж, брат) неви­нен и чист, а все осталь­ные вино­ваты». Ведь именно такие, на пер­вый взгляд абсурд­ные, утвер­жде­ния защи­щают пси­хику от рас­пада. Это только в кино выгля­дит очень эффектно, когда муляж дедушки выка­пы­вают из могилы, опять зака­пы­вают, снова выка­пы­вают, а в финале сбра­сы­вают с обрыва в про­пасть и кон­чают с собой. Дескать, пусть пре­рвется род палачей!

С насто­я­щим дедуш­кой всё гораздо слож­нее. Если при­знать, что твой дед — палач, то, зна­чит, кто ты сам? Пото­мок палача? И на тебе лежит страш­ное про­кля­тие? И ты дол­жен какими-то неслы­хан­ными подви­гами, муче­ни­че­ством иску­пать невинно про­ли­тую кровь? И бояться под­нять глаза на людей? И не знать, что ска­зать сво­ему сыну о пра­де­душке?.. А если ты еще и узна­ешь порой в себе дедуш­кины гены… Тогда надо в бук­валь­ном смысле слова стать Ива­ном, не пом­ня­щим род­ства, и отка­заться от всего того, чем это род­ство снаб­жало. Нельзя чув­ство­вать себя вну­ком палача и спо­койно жить в его квар­тире, насле­до­вать его дачу, поль­зо­ваться его свя­зями при устрой­стве в инсти­тут или на работу. То есть, конечно, можно, но это поро­дит такой внут­рен­ний кон­фликт, кото­рого чело­век всеми силами поста­ра­ется избе­жать. А как? «Отречься от ста­рого мира» неимо­верно трудно. Тем более что тебя свя­зы­вает с дедуш­кой не только соб­ствен­ность, не только стар­то­вая пло­щадка карьеры, но и такая есте­ствен­ная, пере­кры­ва­ю­щая все резоны род­ствен­ная любовь. И может быть, это и есть самое главное.

Ну а если все-таки обру­бать связи с про­шлым, то сде­лать это, не повре­див ядро соб­ствен­ной лич­но­сти, про­сто невоз­можно, что легко наблю­дать на при­мере сек­тан­тов, поры­ва­ю­щих связи с род­ными и, как пра­вило, изме­ня­ю­щихся до неузна­ва­е­мо­сти. (Даже тер­мин такой есть — «изме­нен­ные состо­я­ния пси­хики».) И конечно, ярчай­ший при­мер — бес­при­зор­ники. При­чем не те, кото­рые поте­ряли роди­те­лей волею обсто­я­тельств, а те, кто ушел из семьи доб­ро­вольно. Люди, зани­ма­ю­щи­еся про­бле­мой бес­при­зор­но­сти, утвер­ждают, что таких «доб­ро­воль­цев» сей­час боль­шин­ство. И что они кар­ди­нально отли­ча­ются от бес­при­зор­ни­ков вре­мен Граж­дан­ской войны, так талант­ливо опи­сан­ных Мака­ренко. Пожа­луй, самая пуга­ю­щая их осо­бен­ность — это такая силь­ная аути­за­ция, при кото­рой ядро лич­но­сти дела­ется усколь­за­ю­щим, неуло­ви­мым.  При­чем настолько, что встает вопрос: а есть ли оно вообще, это ядро? Потому и пол­зет, рас­сы­па­ется соци­аль­ная ткань в этой среде. Не на что опе­реться, не за что заце­питься, непо­нятно, на чем выстра­и­вать соци­аль­ные отно­ше­ния, что взять за основу серьез­ного нефор­маль­ного контакта.

Однако это край­но­сти, а в боль­шин­стве слу­чаев люди все-таки под­со­зна­тельно стре­мятся защи­тить свою лич­ность от раз­ру­ше­ния и моби­ли­зуют охра­ни­тель­ные меха­низмы. Но поскольку утвер­ждать, что ника­ких зло­де­я­ний не было, уже невоз­можно (ибо слиш­ком много сви­де­тельств) да и не нужно (ибо осуж­де­ние совет­ской исто­рии еще и соот­вет­ствует сего­дняш­ней конъ­юнк­туре), опти­маль­ный выход из поло­же­ния — это резко раз­ве­сти исто­рию и дедушку, ска­зав себе: «Исто­рия пре­ступна, дедушка неви­нен». А как это полу­чи­лось? Да так и полу­чи­лось: не знал, обма­ны­вали; хотел изме­нить, но не мог; хотел хоро­шего, но не успел; про­бился на самый верх, чтобы рас­ша­тать систему изнутри и т. п.

Для инди­ви­ду­аль­ной пси­хики это, конечно, защита, хотя и небез­упреч­ная, ибо такая пози­ция сужает интел­лек­ту­аль­ный гори­зонт, запре­щает чело­веку думать и сомне­ваться — короче, оглуп­ляет. Но для обще­ства и госу­дар­ства подоб­ная само­за­щита смер­тельна. Это как раз и есть неесте­ствен­ное для нашей куль­туры наве­ши­ва­ние на свои окна желез­ного зана­веса. Мало того, чело­век не про­сто отго­ра­жи­ва­ется от мира! Он отож­деств­ляет этот мир (исто­рию, народ, госу­дар­ство) со злом и не желает иметь с ним ничего общего. Чем больше таких «семей­ных порт­ре­тов в инте­рьере», тем меньше опор у госу­дар­ства. Кому захо­чется слу­жить злу, защи­щать зло?

Соб­ственно говоря, все это уже про­изо­шло на наших гла­зах, когда рас­пался Совет­ский Союз, а никто и паль­цем не поше­вель­нул, чтобы его защи­тить. И вполне может повто­риться, но теперь уже на уровне России.

В создав­шейся ситу­а­ции нам только монар­хии не хва­тало! С кем будет отож­деств­лять себя чело­век, втис­нув­шийся в рамки семей­ного порт­рета, если одна­жды в утрен­них ново­стях вдруг объ­явят монархию?

Правда, у нас сей­час столько дво­рян раз­ве­лось, бук­вально у всех обна­ру­жи­лись дво­рян­ские корни… Слу­ша­ешь и недо­уме­ва­ешь: так выбили дво­рян во время рево­лю­ции или при­умно­жили их коли­че­ство? И куда поде­ва­лись кре­стьяне, рабо­чие и толпы пре­сло­ву­тых куха­рок, ринув­шихся в сем­на­дца­том году управ­лять госу­дар­ством? Или они пред­вос­хи­тили поли­тику пла­ни­ро­ва­ния семьи и, твердо при­дер­жи­ва­ясь «прин­ципа ответ­ствен­ного роди­тель­ства», решили не рожать в непро­стых соци­аль­ных усло­виях, а бла­го­род­ные гос­пода, будучи поли­ти­че­ски незре­лыми, пло­ди­лись, как кро­лики? А может… может, Рос­сия вообще была не кре­стьян­ской, а дво­рян­ской стра­ной? Да-да, нам же пре­под­но­сили исто­рию в иска­жен­ном виде! Вот и здесь, навер­ное, исказили…

Теря­ясь в самых фан­та­сти­че­ских догад­ках, мы нако­нец обра­ти­лись к доку­мен­там. Послед­нюю круп­ную пере­пись в доре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии про­во­дили чуть больше ста лет назад, в 1897 году. В «Таб­лице рас­пре­де­ле­ния насе­ле­ния по сосло­виям и состо­я­ниям» (при­ве­дено в спра­воч­нике «Рос­сия 1913 г.». СПб., 1995) читаем:

«Дво­рян потом­ствен­ных — 1 221 939 чел. (0,97%), дво­рян лич­ных и чинов­ни­ков с семьями — 631 245 чел. (0,5%), духо­вен­ства хри­сти­ан­ских испо­ве­да­ний с семьями — 587 023 чел.(0,4%), потом­ствен­ных и лич­ных почет­ных граж­дан с семьями — 343 111 чел. (0,27%), куп­цов с семьями — 281 271 чел. (0,22%) (это к вопросу о мощи и мно­го­чис­лен­но­сти купе­че­ского сосло­вия в пред­ре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии! — Авт.), мещан (к кото­рым отно­си­лись в те вре­мена и рабо­чие, и ремес­лен­ники, и при­каз­чики в лав­ках, и про­чая обслуга.— Авт.) — 13 391 701 чел. (10,66%), кре­стьян — 96 923 181 чел. (77,12%), ино­род­цев — 8 297 965 чел. (6,6%)».

К 1913 году насе­ле­ние Рос­сии уве­ли­чи­лось при­мерно на 33,5 млн чело­век. Но отнюдь не за счет дво­рян! Весь пра­вя­щий класс, в кото­рый вхо­дили и поме­щики, и бур­жу­а­зия, и выс­шие чины, уве­ли­чился всего лишь на 0,1%.

Так что отож­деств­лять себя с дво­ря­нами, конечно, можно. Но только в фило­соф­ском смысле: дескать, все люди — бра­тья, все от Адама и Евы.

А в реаль­но­сти не нужно долго дока­пы­ваться до гене­а­ло­ги­че­ских кор­ней, чтобы убе­диться в оче­вид­ном: подав­ля­ю­щее боль­шин­ство наших граж­дан, в том числе и пра­вя­щая элита, про­ис­хо­дит из крестьян.

Но может, это хотя бы бога­тые кре­стьяне, кото­рые со вре­ме­нем, если бы не октябрь­ские бес­по­рядки, стали помещиками?

Снова обра­тимся к «сухим цифирям»…

По дан­ным 1913 года, из 109 млн кре­стьян бед­ня­ков было 66%, серед­ня­ков — 20% и, соот­вет­ственно, кула­ков — 14%. А в резуль­тате кол­лек­ти­ви­за­ции число послед­них не только не воз­росло, но и резко сократилось.

В «Запис­ках» круп­ного царе­дворца Е.Ф. Кома­ров­ского нари­со­вана сцена пат­ри­о­ти­че­ского подъ­ема, охва­тив­шего мос­ков­ское дво­рян­ство при встрече с импе­ра­то­ром Алек­сан­дром I. Когда он при­звал дво­рян ока­зать сопро­тив­ле­ние Напо­леону, «все зало огла­си­лось сло­вами: “Готовы уме­реть ско­рее, госу­дарь, нежели поко­риться врагу! Все, что мы имеем (выде­лено нами.— Авт.), отдаем тебе: на пер­вый слу­чай деся­того чело­века со ста душ кре­стьян наших на службу”. Все быв­шие в зале не могли воз­дер­жаться от слез. Госу­дарь сам был чрез­мерно тро­нут и доба­вил: “Я много ожи­дал от мос­ков­ского дво­рян­ства, но оно пре­взо­шло мои ожидания”».

Нашим чита­те­лями, у кото­рых эта сцена, вполне воз­можно, и сего­дня вызы­вает уми­ле­ние, хорошо бы иметь в виду, что их пред­ков в зале Сло­бод­ского дворца, ско­рее всего, не было. Они с гораздо боль­шей веро­ят­но­стью могли ока­заться среди тех, кем так щедро рас­по­ря­ди­лось пат­ри­о­тич­ное дво­рян­ство. Будто это не живые люди, а часть состо­я­ния, ничуть не более оду­шев­лен­ная (хоть их и назы­вали «души»), чем пашни, лес, домо­вые постройки, фамиль­ное серебро.

А через сто с лиш­ним лет, в 1938 году, И.А. Бунин в зна­ме­ни­том рас­сказе «Тем­ные аллеи», опи­сы­вая встречу сво­его героя с неко­гда страстно люби­мой жен­щи­ной «из про­стых», заклю­чает этот рас­сказ очень харак­тер­ными сло­вами: «“Да, пеняй на себя! Да, конечно, луч­шие минуты. И не луч­шие, а истинно вол­шеб­ные! «Кру­гом шипов­ник алый цвел, сто­яли тем­ных лип аллеи…». Но Боже мой, что же было бы дальше? Что если бы я не бро­сил ее? Какой вздор! Эта самая Надежда не содер­жа­тель­ница посто­я­лой гор­ницы, а моя жена, хозяйка моего петер­бург­ского дома, мать моих детей!”. И, закры­вая глаза, качал головой…».

Сего­дняш­ние чита­тели Бунина, вос­хи­ща­ясь этим поис­тине гени­аль­ным про­из­ве­де­нием и носталь­ги­руя по «Рос­сии, кото­рую мы поте­ряли», все же не должны забы­вать, что про­об­ра­зом геро­ини, кото­рую барин Нико­лай Алек­се­е­вич соблаз­нил в три­на­дцать лет, а потом, как и было при­нято в то время в том кругу, бро­сил, вполне могла послу­жить его пра­ба­бушка. Это, конечно, не зна­чит, что нужно про­ник­нуться клас­со­вой нена­ви­стью к боль­шому писа­телю, но забы­вать, «откуда ноги рас­тут», глупо и подло. «Если вы забыли, чьи вы дети, я вам напомню»,— гово­рила одна учи­тель­ница своим рас­ша­лив­шимся уче­ни­кам. Вот так и нам сама жизнь быстро напом­нит о наших кор­нях. Как уже напом­нила мно­гие печаль­ные уроки исто­рии. Но чем все же пси­хо­ло­ги­че­ски чре­вата для нас рестав­ра­ция монар­хии? Даже если она и будет, то, как уве­ряют мно­гие, только чистым сим­во­лом, деко­ра­цией. (Хотя в этом слу­чае уж тем более нелепо так рисковать!)

Прежде всего это чре­вато уси­ле­нием соци­аль­ной шизо­фре­нии. И так-то трудно уме­стить в одной голове папу-бан­кира, дедушку-пар­тийца, пра­де­душку — стой­кого «сол­дата рево­лю­ции» и пра­пра­де­душку — про­сто сол­дата, кото­рого — цити­руем по Куп­рину — «унтер-офи­церы жестоко били… за ничтож­ную ошибку, за поте­рян­ную ногу при мар­ши­ровке,— били в кровь, выби­вали зубы, раз­би­вали уда­рами по уху бара­бан­ные пере­понки, валили кула­ками на землю». Или не сол­дата, а рабо­чего. Или порт­ного из местечка в черте осед­ло­сти… Соче­тать все это с роман­ти­че­скими обра­зами царя и гос­под-офи­це­ров можно было только в бес­клас­со­вом обще­стве, кото­рое худо ли, бедно ли, но сло­жи­лось у нас после войны. Теперь эта рос­кошь будет нам недоступна.

Пока, правда, еще дей­ствует инер­ция,— видно, слиш­ком сильна была эга­ли­тар­ная совет­ская при­вивка. Даже у людей, кото­рые любят порас­суж­дать о есте­ствен­но­сти нера­вен­ства и о том, как, в сущ­но­сти, хорошо, когда чело­век по праву сво­его про­ис­хож­де­ния воз­вы­ша­ется над дру­гими,— даже у них за этими рас­суж­де­ни­ями не воз­ни­кают реаль­ные, зри­мые образы. Но они очень быстро появятся. Как сей­час уже для мно­гих, насе­ля­ю­щих пост­со­вет­ское про­стран­ство, за сло­вами «граж­дан­ская война» стоят не только образы люби­мых акте­ров, но и лица своих уби­тых детей.

Осо­бенно полезно под­го­то­виться к вос­при­я­тию слова «реванш». А то вче­раш­них ком­со­моль­цев, кото­рые любили петь в строй­от­ряде у костра про пору­чика Голи­цына и кор­нета Обо­лен­ского, могут ждать непри­ят­ные сюр­призы при встрече с геро­ями песен. Точ­нее, с их потом­ками, кото­рые, вполне воз­можно, захо­тят вер­нуться в Рос­сию и занять подо­ба­ю­щее их про­ис­хож­де­нию место в иерар­хи­че­ской струк­туре. А учи­ты­вая, что в дво­рян­ской среде при­нято чтить пред­ков и что мно­гие из этих пред­ков (хотя и не все), рабо­тая в эми­гра­ции так­си­стами и офи­ци­ан­тами, не счи­тали такую судьбу спра­вед­ли­вым воз­мез­дием, вер­нув­ши­еся потомки, немного осво­ив­шись, нач­нут вос­ста­нав­ли­вать свою истин­ную, по их пред­став­ле­ниям, спра­вед­ли­вость и захо­тят посчи­таться с потом­ками «отъ­ев­ше­гося хамья» (выра­же­ние З. Гиппиус).

И если наши поли­ти­че­ские актеры, похоже, немного заиг­рав­ши­еся во все­рос­сий­ском бала­гане, само­уве­ренно рас­счи­ты­вают, что куп­лен­ный граф­ский титул послу­жит им надеж­ной индуль­ген­цией на все вре­мена, то, несо­мненно, их ждет глу­бо­кое разо­ча­ро­ва­ние. Сей рас­чет наи­вен. То будет лишь пер­вый акт пред­став­ле­ния. Новые спа­си­тели Рос­сии не поже­лают сидеть в одной лодке с вну­ками сотруд­ни­ков ГУЛАГа: им не поз­во­лит это сде­лать та самая дво­рян­ская честь, о кото­рой они полу­чали пред­став­ле­ние не из совет­ских песен.

Из пепла возгорится пламя

Шизо­фре­ни­че­ский рас­кол созна­ния — вещь мучи­тель­ная. Чело­век не в состо­я­нии при­ми­рить непри­ми­ри­мое, и либо рас­кол пере­рас­тает в рас­пад, либо (если это, конечно, не насто­я­щая болезнь) люди отсе­кают и отбра­сы­вают за борт созна­ния все то, что мешает им жить.

Так, в совет­ское время мно­гие вытес­няли из созна­ния мысли о лаге­рях, а теперь вытес­няют вос­по­ми­на­ния о погиб­ших во время октябрь­ского рас­стрела 1993 года, во время «стран­ной» чечен­ской войны и того, что так уми­ро­тво­ря­юще-лукаво назы­ва­лось «локаль­ными кон­флик­тами». (Типич­ная мани­пу­ля­ция созна­нием: война — это нечто запре­дельно страш­ное и из ряда вон выхо­дя­щее, а кон­фликты — дело житей­ское, обык­но­вен­ное; да и слово «локаль­ный» очень успо­ка­и­вает: «локаль­ный» зна­чит «мест­ный»,— сле­до­ва­тельно, кон­фликт малень­кий, огра­ни­чен­ный, тебя не затро­нет, спи спокойно.)

И в общем-то жела­ние вытес­нить из памяти совет­скую исто­рию вполне понятно. Слиш­ком много там тра­ги­че­ского, а зна­чит, прин­ци­пи­ально непри­ми­ри­мого. Ну а как в дан­ном слу­чае легче всего снять тра­ги­че­скую нераз­ре­ши­мость? — Нужно объ­явить всех жерт­вами системы.

Пожа­луй, выра­зи­тель­нее, чем сын Берии, об этом не скажешь:

«У пра­вя­щей вер­хушки не было нико­гда и не могло быть каких-либо дока­за­тельств вины отца, а ском­про­ме­ти­ро­вать его в гла­зах народа было крайне необ­хо­димо… Мой же рас­сказ об отце — лишь штрихи к порт­рету чело­века, кото­рый честно делал свое дело, был насто­я­щим граж­да­ни­ном, хоро­шим сыном и хоро­шим отцом, любя­щим мужем и вер­ным дру­гом. Я, как и люди, знав­шие его мно­гие годы, нико­гда не мог сми­риться с утвер­жде­ни­ями офи­ци­аль­ной про­па­ганды о моем отце, хотя и пони­мал, что ждать дру­гого от Системы, в основе кото­рой ложь,— по мень­шей мере наивно».

Если уж для такого леген­дар­ного зло­дея нахо­дятся оправ­да­ния, то что гово­рить о дру­гих, дей­стви­тельно «без вины вино­ва­тых», о тех, кто сам никого не погу­бил, о людях, дале­ких от аппа­рата вла­сти и от поли­тики?! В опре­де­лен­ном смысле их потомки нахо­дятся в луч­шем поло­же­нии: они могут обой­тись без шизо­фре­ни­че­ского раз­дво­е­ния при взгляде на про­шлое. У них на самом деле дедушка был хоро­ший — хоро­ший врач, хоро­ший инже­нер, хоро­ший агро­ном и вообще хороший.

Поэтому соблазн объ­явить жерт­вами всех и таким обра­зом снять со всех ответ­ствен­ность вполне объ­яс­ним. Кому-то даже может пока­заться, что это почва для при­ми­ре­ния и объ­еди­не­ния. Раз все жертвы, никто никому не дол­жен мстить, а вино­вата пагуб­ная ком­му­ни­сти­че­ская идея. Вот только суд над ком­му­низ­мом устроим, при­го­во­рим его к смерти на веки веч­ные — и заживем!

Но давайте посмот­рим на ситу­а­цию гла­зами сего­дняш­них детей. Как они будут отно­ситься к взрос­лым, кото­рых им пред­став­ляют в виде кол­лек­тив­ной жертвы? И жертвы отнюдь не геро­и­че­ской — это бы, наобо­рот, воз­вы­сило авто­ри­тет пред­ков,— а какой-то ужа­са­юще бес­смыс­лен­ной. Когда несколько поко­ле­ний неиз­вестно за что поло­жило свою жизнь, это сви­де­тель­ствует уж во вся­ком слу­чае не в пользу их интел­лекта. «Страна дура­ков», да и только! Но если для взрос­лых людей подоб­ные сен­тен­ции явля­ются частью слож­ней­шего ком­плекса, кото­рый заме­шан не только на само­уни­чи­же­нии, но и на само­воз­ве­ли­чи­ва­нии (ибо Иван-дурак по кано­нам рус­ской мифо­ло­гии и есть самый умный), то для ребенка, еще не успев­шего осво­ить этот архе­ти­пи­че­ский рус­ский образ во всей его пол­ноте, «дурак» зву­чит вполне одно­значно: быть дура­ком стыдно. Не слу­чайно это самое пер­вое руга­тель­ство, кото­рое усва­и­вают наши дети.

Конечно, в мире нет народа, кото­рый не ценил бы ум, но для нашей куль­туры это чуть ли не самый глав­ный при­о­ри­тет. Базо­вая цен­ность, как теперь при­нято выражаться.

Изоб­ра­зив целый народ ско­пи­щем обла­по­шен­ных дура­ков (а как еще ква­ли­фи­ци­ро­вать мно­го­мил­ли­он­ные бес­смыс­лен­ные жертвы?), детей ста­вят в совер­шенно несвой­ствен­ное и непо­силь­ное для их воз­раста поло­же­ние: они должны либо пре­зи­рать своих дедов и пра­де­дов, либо, в луч­шем слу­чае, их жалеть.

О каком авто­ри­тете стар­ших может после этого идти речь? И о каком ува­же­нии к зако­нам, кото­рые эти стар­шие созда­вали? А если вспом­нить, что тра­ди­ци­он­ная рус­ская куль­тура не вну­шает нам свя­щен­ного тре­пета перед зако­ном, то как, спра­ши­ва­ется, вы в усло­виях демо­кра­тии заста­вите «непу­га­ное» и свое­воль­ное поко­ле­ние втис­нуться в рамки пра­во­вого государства?

И сколько бы ни созда­ва­лось комис­сий по борьбе с пре­ступ­но­стью, сколько бы средств ни вкла­ды­ва­лось в осна­ще­ние нашей мили­ции новей­шей тех­ни­кой, все будет ухо­дить в песок, пока мы не при­знаем, что паде­ние авто­ри­тета взрос­лых — в том числе и в исто­ри­че­ской пер­спек­тиве (!) — глав­ная при­чина роста под­рост­ково-юно­ше­ской пре­ступ­но­сти. Точно так же, как глав­ная при­чина быст­рого рас­про­стра­не­ния сифи­лиса среди под­рост­ков — это вовсе не сек­су­аль­ная непро­све­щен­ность, не отсут­ствие пре­зер­ва­ти­вов, а паде­ние нра­вов, непро­све­щен­ность души. Что, кстати, тоже непо­сред­ственно свя­зано с утра­той мно­гими взрос­лыми права на роль наставников.

Дей­стви­тельно, разве может серьезно пре­тен­до­вать на настав­ни­че­ство извест­ный писа­тель, кото­рый, высту­пая перед стар­ше­класс­ни­ками, исте­ри­че­ски восклицает:

— Мы так вино­ваты перед вами! Мы вам страшно лгали. Лгали без­божно! Лгали всю жизнь!

Обра­тите вни­ма­ние на это «мы». Даже в момент пока­я­ния он снова лжет. Ему не хва­тает чест­но­сти ска­зать: «Я лгал». Писа­телю эта ложь, конечно, «во спа­се­ние», но юным слу­ша­те­лям, сидя­щим в зале,— во вред. Ибо для них его «мы» зна­чит «все». Все взрос­лые люди.

И сколько подоб­ного слы­шали наши дети за послед­нее десятилетие!..

«Совки», «ман­курты», «шари­ковы и швон­деры»… Ну, ска­жите на милость, кому захо­чется быть детьми таких отцов?

— Да, но отцы-то как раз порвали с тота­ли­тар­ным про­шлым,— воз­ра­зите вы,— и теперь идут тер­ни­стой, конечно, доро­гой, но зато к…

Да-да, можно не про­дол­жать. «Ста­рая погудка», как выра­жался Вла­ди­мир Ильич. Опять — через тер­нии к звез­дам. Но дело даже не в этом. В конце кон­цов, модель вполне тра­ди­ци­он­ная. Только «звезды» какие-то очень тусклые.

Если наши деды и пра­деды поги­бали за то, чтобы вче­раш­ние фар­цов­щики и цеков­ские холуи все больше жирели на огол­те­лом воров­стве и рато­вали за доб­ро­воль­ную сте­ри­ли­за­цию мар­ги­на­лов, кото­рые роются в помой­ных баках, и чтобы все это вме­сте назы­ва­лось сво­бо­дой, тогда, конечно, все жертвы были напрасны. За такое не сто­ило класть живот.

И отцов, кото­рые дали на это добро и до сих пор, когда все уже ясно даже сле­пому, не сты­дятся име­но­вать бес­пре­дель­ное зло «издерж­ками»,— таких отцов дети вправе обо­звать не только иди­о­тами, но и подлецами.

Новые «зия­ю­щие высоты» и новые прин­ципы («мир двор­цам, война хижи­нам») обес­смыс­ли­вают не только совет­ский период нашей исто­рии, но и всю рус­скую культуру.

Трудно запо­до­зрить архи­епи­скопа Сан-Фран­цис­ского Иоанна, урож­ден­ного князя Дмит­рия Шахов­ского, дол­гие годы высту­пав­шего по «Голосу Аме­рики», в сим­па­тиях к рево­лю­ции, но даже он писал: «В эми­гра­ции потом я встре­чался со мно­гими лицами как доре­во­лю­ци­он­ной, так и фев­раль­ской Рос­сии. Все они были жерт­вами, но, как я заме­чал с горе­чью, не все при­ни­мали на себя нрав­ствен­ную ответ­ствен­ность за все про­ис­шед­шее и еще реже дохо­дили до созна­ния своей вины перед Богом и пред своим народом».

А в его же «Поэме о рус­ской любви» есть такое признание:

Мы все гре­шили в ста­рые года 
Сослов­ною коры­стью, равнодушьем 
К про­стым, живу­щим в этом мире душам.
Мы помо­гали бра­тьям не всегда!

И вот стекла дво­рян­ская вода, 
Изъ­ез­див облака, моря и сушу, 
Я пони­маю, что слу­чи­лось тут,—
Бла­го­сло­вен вели­кий Божий Суд.

Несмотря на то что в конце при­ве­ден­ной строфы нет вос­кли­ца­тель­ного знака, она вос­при­ни­ма­ется как скорбно-тор­же­ствен­ное вос­кли­ца­ние. Более того, послед­няя строка по сути катар­си­че­ская: пони­мая вину сво­его сосло­вия, автор не сетует по поводу бес­смыс­лен­ного народ­ного бунта, а при­знает выс­ший смысл слу­чив­ше­гося и даже бла­го­слов­ляет спра­вед­ли­вое воз­мез­дие. Вот тра­ди­ци­он­ный рус­ский под­ход к теме «уни­жен­ных и оскорб­лен­ных». И, ставя крест на нем, мы ста­вим крест на всей рус­ской культуре.

Однако рево­лю­ция очень быстро пере­шла в ста­дию пожи­ра­ния своих детей, и именно с этим все мы до сих пор не можем спра­виться и при­ми­риться. Шара­ха­емся из сто­роны в сто­рону, про­кли­наем и сла­во­сло­вим, ссо­римся друг с дру­гом и все дока­зы­ваем, дока­зы­ваем, дока­зы­ваем… что? Что ника­кой спра­вед­ли­во­сти на этом свете нет и быть не может? Что миром все­гда пра­вили и будут пра­вить подонки и это нор­мально? И что неот­мщен­ные жертвы должны спо­койно взи­рать на остав­шихся у вла­сти пала­чей, кото­рые пло­дят новые жертвы?

Так не будет.

Эти постыд­ные обы­ва­тель­ские штампы на фоне мно­жа­щихся жерт­во­при­но­ше­ний только рас­па­ляют очи­сти­тель­ный огонь. Суд — он уже идет. Кри­ми­на­ли­за­ция обще­ства — это, по боль­шому счету, месть исто­рии за ГУЛАГ. Отсро­чен­ная, конечно, ибо исто­рия сна­чала дает воз­мож­ность ото­мстить людям, а не дождав­шись, мстит сама. В том числе и за тру­сость. Нару­шая законы при­роды, пламя воз­го­ра­ется из пепла. Из пепла Кла­аса, так и не досту­чав­ше­гося до оглох­ших сердец.

Итоги предательства. Истоки надежды

Когда дума­ешь о сего­дняш­нем мас­со­вом одво­ря­ни­ва­нии, на ум при­хо­дит извест­ная пого­ворка, только в несколько изме­нен­ном виде: «Все это было бы смешно, когда бы не было так гнусно». Гнусно, во-пер­вых, потому, что отож­деств­ле­ние идет по самым деше­вым, недо­стой­ным под­ра­жа­ния при­зна­кам: копи­ру­ются дворцы и особ­няки с их рос­кош­ными инте­рье­рами, любовь к гольфу и вер­хо­вой езде, свет­ская суета, тяга ко всему с наклей­кой «эли­тар­ное», высо­ко­мер­ное пре­не­бре­же­ние к тем, кто не «свой круг», и про­чая дре­бе­день. При этом луч­шему, что было во дво­рян­стве,— пре­дан­но­сти Оте­че­ству и готов­но­сти жерт­во­вать собой ради него — никто под­ра­жать не соби­ра­ется. «Болонка» — суще­ство изне­жен­ное, ком­нат­ное. Ее даже псом не назо­вешь — только собач­кой. Вспом­ните хре­сто­ма­тий­ный при­мер с гене­ра­лом Раев­ским, кото­рый бро­сился в атаку, увле­кая за собой двух юных сыно­вей. Кто из сего­дняш­ней элиты спо­со­бен на такую жертву? Если подоб­ное и воз­можно, то лишь как исклю­чи­тель­ный, еди­нич­ный слу­чай… Ну а во-вто­рых, мас­со­вое «хож­де­ние во дво­ряне» гнусно потому, что это самое нату­раль­ное пре­да­тель­ство. Пре­да­тель­ство своих пред­ков, тех стра­да­ний, кото­рые при­шлось пере­жить людям, свя­зан­ным с нами узами род­ства. О мно­гом, навер­ное, думали наши деды и пра­деды, но даже в страш­ном сне им не могло при­сниться, что потомки так легко отре­кутся от них и будут наби­ваться в род­ные к их при­тес­ни­те­лям. Вот для кого, а не для народа вообще актуа­лен раз­го­вор про гены раб­ства! Ладно бы при Ста­лине отре­ка­лись (хотя и тогда не все это делали), но сей­час-то уж никто писто­лет у виска не держит.

Да, есть роко­вая зако­но­мер­ность в том, что тема пре­да­тель­ства посте­пенно ста­но­вится веду­щей темой нашей жизни. Это как не отдан­ный вовремя долг, кото­рый все обрас­тает и обрас­тает процентами.

Раз­об­ла­че­ние культа на XX съезде… разве это было воз­мез­дие? Раз уж мы об этом заго­во­рили, то невоз­можно не про­ци­ти­ро­вать сти­хо­тво­ре­ние «Амни­стия» поэта-эми­гранта вто­рой волны И. Елагина:

Еще жив чело­век, рас­стре­ляв­ший отца моего 
летом в Киеве, в трид­цать восьмом.
Веро­ятно, на пен­сию вышел. Живет на покое 
и дело при­выч­ное бро­сил. Ну а если он умер, 
навер­ное, жив чело­век, что пред самым 
                                                              расстрелом 
тол­стою про­во­ло­кою закру­чи­вал руки отцу 
                                                     моему за спиной. 
Верно, тоже на пен­сию вышел. А если он умер, 
то, навер­ное, жив чело­век, что пытал 
                                                   на допро­сах отца. 
Этот, верно, на очень хоро­шую пен­сию вышел. 
Может быть, кон­воир еще жив, что отца 
                                            выво­дил на расстрел. 
Если б я захо­тел, я на родину мог бы вернуться. 
Я слы­шал, что все эти люди про­стили меня.

А ведь именно тогда, в эпоху XX съезда, была, как нам кажется, упу­щена уни­каль­ная воз­мож­ность разо­мкнуть цепь пре­да­тельств, не порвав при этом связи вре­мен: нака­зать пала­чей, то есть вос­ста­но­вить спра­вед­ли­вость и обре­сти сво­боду. И пала­чей, кстати, было не так уж и много. Их нико­гда не бывает много, но чтобы уйти от лич­ной ответ­ствен­но­сти, они ста­ра­тельно вну­шают людям, что таких, как они, пол­страны. Если вы помните, этот мотив назой­ливо зву­чал в начале пере­стройки, заме­нив­шись затем, когда номен­кла­тура сожгла парт­би­леты, не менее назой­ли­вым моти­вом суда над ком­му­низ­мом. Вина таким обра­зом была окон­ча­тельно депер­со­на­ли­зи­ро­вана: никто якобы не вино­ват, а вино­вата идея.

Но, увы, сколько ни пере­кра­ши­вайся, ни мас­ки­руйся, ни меняй вывески, флаги и гербы, а вина никуда не дева­ется. Это поня­тие мета­фи­зи­че­ское. Ее невоз­можно избыть с помо­щью дикар­ских риту­а­лов. Власть подобна леди Мак­бет, кото­рая с мани­а­каль­ным упор­ством моет руки. А пятна крови никак не смы­ва­ются, и на ста­рую кровь нали­пает новая, све­жая. И снова палачи мило­стиво про­щают своих жертв (яркий тому при­мер — амни­стия 1993 года, когда посмертно «про­стили» без­оруж­ных людей, рас­стре­лян­ных из тан­ков). И так будет все­гда, пока не разо­мкнется пороч­ный круг!

При­чем пре­ступ­ле­ния будут не только мно­житься, но и ста­но­виться все более запре­дель­ными по сво­ему раз­маху и бес­смыс­лен­но­сти. И, соот­вет­ственно, пре­да­тель­ство будет все ближе под­хо­дить к той финаль­ной черте, за кото­рой уже нет ничего. В бук­валь­ном смысле этого слова.

Как быстро все про­изо­шло! Сна­чала «сдали» людей, живу­щих в рес­пуб­ли­ках. Всего через три-четыре года после армян­ского зем­ле­тря­се­ния, сотряс­шего всю страну и вызвав­шего мас­со­вое уча­стие в судь­бах постра­дав­ших, граж­дане неза­ви­си­мой Рос­сии без­участно смот­рели, как их недав­ние сооте­че­ствен­ники уби­вают друг друга, не щадя даже груд­ных детей. И все это под бес­сты­жие кам­ла­ния про «сле­зинку  ребенка»!

Внут­рен­нее отчуж­де­ние было мол­ние­нос­ным. Как будто мы не учи­лись с этими людьми в инсти­ту­тах, не дру­жили, не пере­пи­сы­ва­лись, не объ­яс­ня­лись в любви — кто Арме­нии, кто Гру­зии, кто горам Тянь-Шаня и Памира… Как будто не оста­лось у нас в бро­шен­ных на про­из­вол судьбы рес­пуб­ли­ках род­ствен­ни­ков или знакомых.

Потом настал черед рус­ского Кав­каза. И корен­ных кав­каз­цев, и тех, кого при­нято теперь назы­вать «рус­ско­языч­ными». В раз­гар чечен­ской войны по ОРТ про­шел фильм про людей, кото­рых после при­хода Дуда­ева к вла­сти за их нече­чен­ское про­ис­хож­де­ние выгнали на улицу. Кто-то из этих людей на момент съемки уже два года(!) жил в мусор­ном баке. Фильм видели сотни тысяч зри­те­лей. Реак­ция была нуле­вой. В луч­шем слу­чае можно было услы­шать: «Конечно, ужасно, но что делать? Ста­лин же выслал чечен­цев, вот они и мстят…». И раз­го­вор поспешно пере­во­дился на дру­гую тему.

Далее на оче­реди ока­за­лась про­вин­ция. Рас­ска­зы­ва­ешь какому-нибудь вполне при­лич­ному чело­веку, что в дерев­нях уже поза­были, как выгля­дят деньги, а он в ответ: «Не знаю… Я лично давно из Москвы не выез­жал, а в Москве живут неплохо. Грех жало­ваться. Я при­вык верить тому, что вижу сво­ими гла­зами». А сле­ду­ю­щим так­том заво­дится шар­манка про то, как при Ста­лине кол­хоз­ники рабо­тали за тру­до­дни и еще у них не было пас­пор­тов. (Будто матери, кото­рая вынуж­дена кор­мить своих детей ком­би­кор­мом, от этих исто­ри­че­ских спра­вок ста­нет легче!)

Круг тем, тро­гав­ших за живое, стре­ми­тельно сужался. И на любые доводы нахо­ди­лись контр­ар­гу­менты. Ста­рики вынуж­дены сига­ре­тами и вод­кой тор­го­вать? — Ничего страш­ного! А так бы без­дель­ни­чали, лясы точили, сидя на лавоч­ках. Неко­то­рые ста­ри­кашки, между про­чим, еще очень даже шуст­рые. И пен­сию полу­чают, и под­ра­ба­ты­вают. А в транс­порте ездят бес­платно! С какой такой стати? Это неспра­вед­ливо. Нас надо пожа­леть, а не их… Инсти­туты научно-иссле­до­ва­тель­ские без­дей­ствуют? — И пра­вильно! Нам не нужно столько уче­ных. Насто­я­щих-то среди них — кот напла­кал, а осталь­ные — дар­мо­еды. Писа­тели про­дают газеты в элек­трич­ках? — Иначе и быть не может. В нор­маль­ных стра­нах даже нобе­лев­ские лау­ре­аты не живут на гонорары…

Мы не ста­нем утом­лять вас пере­чис­ле­нием осталь­ных про­фес­сий, а лишь отме­тим, что на нынеш­ний момент, похоже, не оста­лось такой кате­го­рии людей, кото­рую не готов сдать, отбре­хи­ва­ясь дежурно-либе­раль­ными фра­зами, мос­ков­ский обы­ва­тель. И сдает он уже не только взрос­лых, но и детей. И не только чужих (напри­мер, в среде штат­ных пра­во­за­щит­ни­ков можно услы­шать, что борьба с дет­ской бес­при­зор­но­стью — вопрос дис­кус­си­он­ный, так как у ребенка есть… право ноче­вать на улице!), но и своих. Потому что когда в стране еже­годно про­па­дает около два­дцати тысяч детей, то это может кос­нуться каж­дого. И отмена бес­плат­ного здра­во­охра­не­ния кос­нется каж­дого. И при­ход в школы ста­рых педо­фи­лов, кото­рые будут зани­маться с детьми «сня­тием стыда»,— это тоже затро­нет каж­дого. Добавьте сюда помо­ло­дев­шую улич­ную пре­ступ­ность, нар­ко­ма­нию, моду на тер­ро­ризм, пуга­ю­щий рост забо­ле­ва­ний тубер­ку­ле­зом, сифи­ли­сом, нев­ро­зами — и вы полу­чите такое мел­кое сито, через кото­рое уже трудно будет про­со­читься. Не одно, так дру­гое; не там, так здесь; не сего­дня, так зав­тра… Боль­шин­ство, конечно, ста­ра­ется не доду­мы­вать этого до конца — слиш­ком страшно! — но опас­ность никуда не ухо­дит от того, что люди закры­вают глаза.

А чего все-таки наш либе­рал не готов лишиться? И есть ли оно вообще, это завет­ное, за что он не пожа­леет живота сво­его? Может, ему, как и поло­жено истин­ному либе­ралу, больше всего на свете дорога сво­бода слова? Да нет, не похоже. Во время пред­вы­бор­ной пре­зи­дент­ской кам­па­нии ею бла­го­по­лучно посту­пи­лись и нисколько не стес­ня­лись утвер­ждать, что поли­ти­че­ская цен­зура в такой ответ­ствен­ный момент про­сто необ­хо­дима. Да и теперь нисколько не стра­дают, читая газеты, про кото­рые давно известно, что это рупор опре­де­лен­ных финан­со­вых груп­пи­ро­вок и ника­кой насто­я­щей сво­бо­дой слова там и не пах­нет. А жур­на­ли­сты без тени воз­му­ще­ния заяв­ляют: «Нет, у нас такая рез­кая ста­тья не прой­дет. Глав­ный ни за что не про­пу­стит». И до чего же ста­рая, до тош­ноты зна­ко­мая инто­на­ция: дескать, зачем лука­вить, мы с вами взрос­лые люди, все пони­маем!.. Так что, условно говоря, без Сол­же­ни­цына наш либе­рал может и обой­тись. Конечно, скрепя сердце, но в край­нем слу­чае он на это пой­дет. Оста­ются сво­бод­ный выезд за гра­ницу и «мир еды» (назва­ние одного мос­ков­ского мага­зина)… Да, пожа­луй, это оно. Сво­бода кол­басы. Тот вид сво­боды, кото­рую в Москве отме­нять опасно. Вот круг и сузился до ярко-розо­вого кру­жочка дат­ского сер­ве­лата. Какая-то зоо­ло­гия полу­ча­ется… Хотя почему зоо­ло­гия? Живот­ные бере­гут своих дете­ны­шей, а если надо, то и гиб­нут, защи­щая их от хищ­ни­ков. Поэтому срав­не­ние с живот­ными в дан­ном слу­чае оскор­би­тельно для бра­тьев наших мень­ших. Нет, здесь не про­сто дегра­да­ция, не про­сто регресс, а серьез­ная порча! Ведь когда в угоду так­ти­че­ским инте­ре­сам (раз­но­об­разно поку­шать, купить новую вещь, отдох­нуть на Кипре) регу­лярно при­но­сятся в жертву стра­те­ги­че­ские (госу­дар­ство, куль­тура, буду­щее детей), можно запо­до­зрить, что инстинкт само­со­хра­не­ния поврежден.

Быть пре­да­те­лем не только стыдно, но и неце­ле­со­об­разно. Это быстро при­во­дит к исся­ка­нию рода, пре­кра­ще­нию жизни. Чув­ство стыда за пред­ков про­буж­дает в потом­ках раз­ру­ши­тель­ные инстинкты: им бес­со­зна­тельно хочется вытра­вить память о позоре и уни­что­жить про­стран­ство, на кото­ром этот позор про­ис­хо­дил. А глав­ное, логика жизни рано или поздно вынуж­дает пре­да­те­лей самих намы­ли­вать себе веревку. Вот суть того, что про­изо­шло с либе­раль­ной интел­ли­ген­цией. Совер­шив серию пре­да­тельств, кото­рые условно можно было бы обо­зна­чить как «отре­че­ние от малень­кого чело­века», она закон­чила в дале­ком октябре 1993 года при­зы­вом к его рас­стрелу. И закон­чи­лась на этом сама. Закон­чи­лась в каче­стве вла­сти­тель­ницы дум, то есть утра­тила свою роль. Разу­ме­ется, по при­вычке она еще время от вре­мени выхо­дит на сцену, но играет уже в пустом зале.

Сход­ная судьба ждет и учи­те­лей, если они не опом­нятся и будут по-преж­нему лепе­тать про свою бес­по­мощ­ность, а то и про прин­ци­пи­аль­ное невме­ша­тель­ство в поли­тику. Дескать, зачем нам лезть не в свое дело? как наверху решат, так мы и будем учить. Хотя если все будет так, как решат наверху, то очень скоро им учить ста­нет про­сто некого. И, соот­вет­ственно, они ста­нут никому не нужны.

Да и осталь­ным пора бы очнуться от пре­да­тель­ской спячки. Потому что, когда на фоне такого демо­гра­фи­че­ского спада в боль­ших коли­че­ствах заку­па­ется обо­ру­до­ва­ние и рас­ши­ря­ются пока­за­ния для муж­ской и жен­ской сте­ри­ли­за­ции, это дей­стви­тельно «пах­нет» кон­цом. И вполне реаль­ным, а не мас­ка­радно-бар­ка­шов­ским фашизмом.

Но, слава Богу, далеко не все готовы уте­шаться иро­ни­че­ской фор­му­лой, кото­рую любит повто­рять один наш зна­ко­мый: «Ска­жите спа­сибо, что по утрам не пытают». И людей, кото­рые испо­ве­дуют иные жиз­нен­ные прин­ципы и стре­мятся к дру­гим иде­а­лам, ста­но­вится все больше и больше. Они не хотят гово­рить «спа­сибо» вре­менно подоб­рев­шим пала­чам и не желают выби­рать между «болон­ками» и «вол­ками». А глав­ное, уже начи­нают пони­мать, что само не рас­со­сется. Они очень раз­ные, эти люди, и во вче­раш­ней жизни могли нико­гда не сопри­ка­саться, при­над­лежа к раз­лич­ным кру­гам, порой про­сто дале­ким, а порой и враж­деб­ным. В те, уже почти леген­дар­ные, вре­мена люди гораздо чаще, как нам кажется, схо­ди­лись и отчуж­да­лись по довольно вто­ро­сте­пен­ным, не сущ­ност­ным при­зна­кам: цехо­вым, вку­со­вым, харак­те­ро­ло­ги­че­ским. Конечно, и по поли­ти­че­ским тоже, но это было, как пока­зала жизнь, поверх­ностно и дер­жа­лось на немно­го­чис­лен­ных паро­лях: «Сов­де­пия», «Сам­из­дат», «Архи­пе­лаг ГУЛАГ»…

Сей­час, когда обна­жи­лись глу­бин­ные пла­сты жизни, обна­жи­лась и чело­ве­че­ская сущ­ность. Пароли и обо­лочки обвет­шали, зато высве­ти­лась основа для новой, под­лин­ной, более содер­жа­тель­ной общ­но­сти. Что это за основа? Навер­ное, точ­нее всего она опре­де­ля­ется выра­же­нием И. Ильина «совест­ная впе­чат­ли­тель­ность». Это не зна­чит, что у осталь­ных нет сове­сти. Она есть почти у всех, но не у всех высту­пает в каче­стве доми­нанты. В бреж­нев­ские вре­мена совест­ная впе­чат­ли­тель­ность не поз­во­ляла людям мол­чать про лагеря, а сей­час не поз­во­ляет экс­плу­а­ти­ро­вать тра­ге­дию ГУЛАГа, исполь­зуя ее как кляп, кото­рым заты­кают рот собе­сед­нику, едва он заик­нется про пре­ступ­ле­ния сего­дняш­ней власти.

И, навер­ное, не слу­чайно в сфор­ми­ро­вав­шейся пост­со­вет­ской общ­но­сти так много жен­щин. Ведь у них более чут­кая, более отзыв­чи­вая душа. Это, по выра­же­нию гене­ти­ков, «при­знак, сцеп­лен­ный с полом». Да и охрана дет­ства — жен­ское дело. Тут даже тру­сиха может пре­вра­титься в львицу. Так что при­ход жен­щин в реаль­ную поли­тику сулит «граж­да­нам из семей­ства соба­чьих» много неожиданностей.

Но, пожа­луй, самое неожи­дан­ное и инте­рес­ное в дан­ном кон­тек­сте — это роль Церкви. Неожи­дан­ное потому, что власть, конечно, ничего подоб­ного не замыш­ляла. «Болонки» были уве­рены, что они всего лишь сме­нили деко­ра­ции. «Велика важ­ность,— рас­суж­дали они,— вме­сто крас­ных зна­мен — хоругви! Какая раз­ница, где посто­ять: на три­буне Мав­зо­лея 7 Ноября или в Ело­хов­ском соборе на Пасху?». Будучи цини­ками, они и пред­по­ло­жить не могли, что рели­гия кем-то будет вос­при­нята все­рьез. И теперь про­стить себе не могут такого про­кола, пыта­ются рас­суж­дать про фун­да­мен­та­лизм (неудач­ная, кстати, мани­пу­ля­ция — слово «фун­да­мен­та­лизм» для нас заря­жено поло­жи­тельно, ибо фун­да­мент — это основа, а в Рос­сии любят все осно­ва­тель­ное, проч­ное, серьез­ное), но всту­пать в откры­тый кон­фликт с Цер­ко­вью не реша­ются, видя ее рас­ту­щий авто­ри­тет. В послед­ние годы в Цер­ковь при­шло много свя­щен­ни­ков из интел­ли­ген­ции. И моло­дых, и сред­него воз­раста. Они совсем не похожи на тот кари­ка­тур­ный образ тол­сто­пу­зого попа, кото­рый уси­ленно внед­рялся в созна­ние не один деся­ток лет. Они, эти новые свя­щен­ники, прежде всего очень раз­ные (хочется даже вос­поль­зо­ваться лите­ра­ту­ро­вед­че­ским клише и ска­зать «целая гале­рея обра­зов»). Но вот что, пожа­луй, их объ­еди­няет: на фоне мас­со­вой дис­гар­мо­нии они вопло­щают собой норму.

Сей­час почти ни в ком не уви­дишь такого гар­мо­ни­че­ского соче­та­ния тра­ди­ци­он­но­сти и совре­мен­но­сти. А ведь именно это дает в наши дни воз­мож­ность найти общий язык с боль­шим коли­че­ством людей!

Мы уже много раз гово­рили о пара­док­сах. Вот один из самых уди­ви­тель­ных: рево­лю­ци­он­ность обычно ассо­ци­и­ру­ется с аван­гард­ными и даже уль­тра­аван­гард­ными нова­ци­ями в куль­туре. Однако в начале тре­тьего тыся­че­ле­тия после Рож­де­ства Хри­стова про­гресс пре­вра­тился в свою про­ти­во­по­лож­ность и гро­зит нам чудо­вищ­ной дегра­да­цией. А пара­докс заклю­ча­ется в том, что в этих усло­виях истинно аван­гард­ную, про­грес­сив­ную, а зна­чит, жиз­не­твор­ную роль начи­нают играть носи­тели тра­ди­ци­он­ной куль­туры. И в этом поле воз­ни­кает пас­си­о­нар­ный накал.

Мы много писали о «вол­ках» и о «болон­ках». И, наде­емся, убе­ди­тельно пока­зали, что для «боло­нок» настают послед­ние вре­мена. Дегра­ди­ро­вав­шая, раз­ло­жив­ша­яся элита должна уйти. Пока этого не про­изой­дет, жизнь в нашей стране будет отрав­лена труп­ным ядом. Мы не настолько наивны, чтобы наде­яться на доб­ро­воль­ный уход вла­сто­лю­би­вых чинов­ни­ков с исто­ри­че­ской сцены. Но под дав­ле­нием креп­ну­щих «вол­ков» им при­дется это сделать.

И тут воз­ни­кает вопрос: а что при­дется сде­лать нам? Неужели «с вол­ками жить — по-вол­чьи выть»? Но зачем тогда рожать и вос­пи­ты­вать детей, отда­вать их в лицеи, водить в музы­каль­ные школы и худо­же­ствен­ные сту­дии? Зачем рас­тить их людьми, если вос­тре­бо­ван будет зверь?

Чтобы отве­тить на это, зада­дим еще один вопрос: а может ли кто-то побе­дить вол­ков? И ска­жем: да! С вол­ками может совла­дать чело­век, сила духа кото­рого побе­дит живот­ную энер­гию хищников.

Вот уж дей­стви­тельно, «мы диа­лек­тику учили не по Гегелю»! Кому могло прийти в голову лет пят­на­дцать-два­дцать назад, что рус­ское духо­вен­ство ста­нет пас­си­о­нар­ным, а зна­чит, по сути, рево­лю­ци­он­ным клас­сом? Вспом­ните, ктО посе­щал церкви в совет­ское время. Каза­лось, вымрут набож­ные полу­де­ре­вен­ские ста­рухи, и храмы опу­стеют без­воз­вратно. Если уж в тех стра­нах, где не было ника­ких гоне­ний на рели­гию, оста­лась одна обо­лочка, одна форма, то что гово­рить про нас!

Но когда куль­тура жива, пас­си­о­нар­ность как бы кочует, пере­ме­ща­ется от одной группы к дру­гой. Иссякла у рабо­чих, иссякла у либе­раль­ной интел­ли­ген­ции — про­бу­ди­лась у свя­щен­ни­ков «послед­него при­зыва» и у людей, не обя­за­тельно воцер­ко­в­лен­ных, но обя­за­тельно ощу­ща­ю­щих себя частью тра­ди­ци­он­ной рус­ской куль­туры, не мыс­ля­щих без нее жизни и потому гото­вых ее защи­щать, как саму жизнь.

И даже если бы пас­си­о­на­риев была жал­кая горстка (хотя это уже не так!), исход их борьбы с суб­пас­си­о­на­ри­ями все равно был бы пред­ре­шен — потому они и пас­си­о­на­рии, что могут чуть ли не в оди­ночку свер­нуть горы. Пас­си­о­нар­ных людей и не должно быть очень много — иначе быстро про­ис­хо­дит пере­грев и зани­ма­ется пожар, в кото­ром сго­рают все, кто ока­зался побли­зо­сти. А пере­ме­ще­ние пас­си­о­нар­ного заряда в цер­ков­ную среду радует нас еще и потому, что дает надежду на более или менее мир­ное раз­ви­тие собы­тий. Ведь в пас­си­о­нар­но­сти свя­щен­ни­ков нет агрес­сии, а есть сдер­жан­ная, спо­кой­ная сила, при встрече с кото­рой «болонки» и даже «волки» — кото­рых, кстати, вовсе не «тьмы, и тьмы, и тьмы», это оче­ред­ной миф, создан­ный для устра­ше­ния обы­ва­теля! — под­жи­мают хвосты.

Думаем, что опле­вы­ва­ние Церкви не пре­кра­тится, а будет нарас­тать, но при­ве­дет только к даль­ней­шей кон­со­ли­да­ции куль­тур­ных людей. Вообще, пора пере­стать реа­ги­ро­вать на наклейки, вывески, фаль­ши­вые при­манки, одно­об­раз­ные жупелы. Пора повзрос­леть и ори­ен­ти­ро­ваться на суть, а не на обо­лочки. Взрос­лый чело­век не дол­жен из под­рост­ко­вого упрям­ства сохра­нять вер­ность своим куми­рам. Идо­ло­по­клон­ство — при­знак незре­ло­сти. Вот и из сво­боды не стоит делать идола. Насто­я­щее осво­бож­де­ние ощу­ща­ешь тогда, когда чер­ное назы­ва­ешь чер­ным, а белое — белым. И не пыта­ешься оправ­дать чужую под­лость и соб­ствен­ную трусость.

Впро­чем, рус­ская куль­тура все равно не поз­во­лит нам пере­пу­тать правду с кривдой.

«Смотри все­гда на сердца сограж­дан. Если в них най­дешь спо­кой­ствие и мир, тогда ска­зать можешь воис­тину: се блаженны».

Это ради­щев­ское поуче­ние настигло нас через две­сти пять­де­сят лет, когда мы, ничего не подо­зре­вая, рас­се­янно листали ста­рую школь­ную хре­сто­ма­тию. Каза­лось бы, миро­лю­биво-лапи­дар­ное, оно вдруг резко уда­рило в сердце, как пред­смерт­ный окрик, как посмерт­ный приказ.

И тогда мы начали писать книгу.

«Белая книга» нового русского детства

Рабо­тая над этой кни­гой, мы не раз слы­шали просьбу, а то и тре­бо­ва­ние «дать примеры».

— Поверьте, так будет убе­ди­тель­нее! — гово­рили наши сто­рон­ники.— Под­час один-един­ствен­ный кон­крет­ный слу­чай про­из­во­дит больше впе­чат­ле­ния, чем десять стра­ниц теории.

— И с чего вы все это взяли? — скеп­ти­че­ски хму­ри­лись уже не вымыш­лен­ные, а вполне реаль­ные оппо­ненты.— Факты! Где факты? Где чело­ве­че­ские судьбы, о кото­рых вы столько рас­суж­да­ете, но все­гда как-то абстрактно, умозрительно?

— За при­ме­рами дело не ста­нет,— отве­чали мы, но при­меры упорно не желали впле­таться в ткань повест­во­ва­ния. Может быть, потому, что за каж­дым из них не про­сто судьба, а тра­ге­дия или — в луч­шем слу­чае! — драма (что в дет­стве зача­стую одно и то же), и нам под­со­зна­тельно не хоте­лось сво­дить это к ску­пым стро­кам, кото­рые часто в подоб­ных «книж­ках с при­ме­рами» даже наби­рают пети­том, чтобы выде­лить их допол­ни­тель­ность, а зна­чит, второстепенность.

И очень скоро стало понятно, что нам при­дется напи­сать вто­рую часть. Мы условно назы­вали ее «Белой кни­гой», и назва­ние это так при­жи­лось, что его сей­час не хочется менять. «Белых книг» на свете было уже много: после Хол­ло­ка­ста, Вьет­нама, Чечни… Это будет «Белая книга» нового рус­ского детства.

При­чем мы наме­ренно остав­ляем в сто­роне вели­кое мно­же­ство совсем уж вопи­ю­щих слу­чаев: не при­во­дим био­гра­фии бес­при­зор­ни­ков, не пишем о тех, чье дет­ство непо­пра­вимо иско­вер­кала война, о детях, рас­ту­щих в так назы­ва­е­мых «зонах соци­аль­ного бед­ствия» и с малых лет обре­чен­ных видеть аго­нию, поскольку они и их близ­кие — это «бал­ласт, кото­рый дол­жен уйти». Так выра­зился о них еще нака­нуне гай­да­ров­ских реформ один вид­ный социо­лог, есте­ственно, под­дер­жи­вав­ший «шоко­вую тера­пию». Тогда, правда, еще мало кто пони­мал, чтО кон­кретно стоит за этими лихими сло­вами и сколь тра­гично будет их осу­ществ­ле­ние в реаль­ной жизни.

В нашей «Белой книге» вы не най­дете ни мало­лет­них воров, ни убийц, ни про­фес­си­о­наль­ных про­сти­ту­ток. Мы спе­ци­ально выби­рали детей из доста­точно бла­го­по­луч­ных семей и немар­ги­наль­ных слоев, чтобы под­черк­нуть, как же худо обстоят дела, если даже бла­го­по­лу­чие теперь выгля­дит у нас так.

По правде ска­зать, нам не при­шлось напря­гаться. Сто­ило только посмот­реть вокруг — и мате­ри­ала ока­за­лось более чем достаточно.

Впро­чем, если кому-то пока­жется, что мало, он может про­дол­жить эту книгу сам…

Вадик

Мы пови­дали на нашем веку много детей, но такой нам повстре­чался впер­вые. Умные, ясные, доб­рые глаза — и пол­ная неуправ­ля­е­мость. Он не мог поси­деть спо­койно ни минуты, все время куда-то рвался, что-то хва­тал, успе­вал за секунду сло­мать и бро­сить, тут же тянулся за новым пред­ме­том и опять бросал…

Бабушка даже не пыта­лась его оста­но­вить. Не потому, что ей это нра­ви­лось. Нет, она вся покры­лась пун­цо­выми пят­нами от стыда, ведь перед ней были чужие люди. И не про­сто люди, а спе­ци­а­ли­сты — их обычно пона­чалу даже больше стесняются.

— Вы не думайте, он не все­гда такой был,— впол­го­лоса ска­зала бабушка, косясь на Вадика, кото­рый уже побро­сал на пол все, что было можно, и явно тяго­тился отсут­ствием новых идей. — Про­сто два года назад у него роди­тели погибли, и с тех пор он как бешеный…

Трудно ска­зать, что нас тогда насто­ро­жило: то ли еле замет­ная запинка при ответе на вопрос о при­чине гибели зятя и дочери, то ли непо­нятно откуда взяв­ши­еся у ребенка, вос­пи­ты­ва­е­мого интел­ли­гент­ной бабуш­кой, ухватки шпаны, то ли нечто еще более неуло­ви­мое, но оттого не менее реаль­ное… Во вся­ком слу­чае мы, не сго­ва­ри­ва­ясь, пред­по­ло­жили, что отец ребенка был «новым рус­ским». При­чем не из детей парт­ра­бот­ни­ков, а self-made man («чело­век, кото­рый про­бился в жизни само­сто­я­тельно» — англ.) пере­стро­еч­ного раз­лива: если и не насто­я­щий бан­дит, то чело­век бан­дит­ской породы.

Про бан­дита мы, есте­ственно, спра­ши­вать не стали, а про «нового рус­ского» спро­сили. Только упо­тре­били более ней­траль­ное слово — «биз­нес­мен».

— Как вы дога­да­лись? — уди­ви­лась бабушка. — Ведь по нам с Вади­ком сей­час не ска­жешь, что мы еще недавно не знали счета день­гам. Ничего не оста­лось, всё ком­па­ньоны забрали. Якобы за долги… На помин­ках били себя в грудь, обе­щали помо­гать, а сами… — она мах­нула рукой и вроде бы не к месту доба­вила: —  Гово­рила я Вере, что не дове­дет эта жизнь до добра…

Ничего она осо­бен­ного не сооб­щила, а у нас почему-то не оста­лось сомне­ний в том, что ее зятя и дочь убили…

Но пред­по­ло­жить, что убий­ство было совер­шено на гла­зах у трех­лет­него малыша, мы все-таки не могли. Слиш­ком уж это выгля­дело мело­дра­ма­тично, совсем как в кино.

Бог знает почему рас­стре­ляв­шие машину убийцы поща­дили ребенка. Может, впо­пы­хах не обра­тили на него вни­ма­ния, а может, не захо­тели брать лиш­ний грех на душу. Тем более что они, судя по всему, доста­точно хорошо знали это семейство.

После всего слу­чив­ше­гося Вадик на пол­года умолк, даже бабушка не могла из него выудить ни слова. Потом речь вос­ста­но­ви­лась, но зато пове­де­ние маль­чика изме­ни­лось до неузна­ва­е­мо­сти. И чем дальше, тем больше он похо­дил на отца, храб­рого до без­рас­суд­ства, отча­янно-свое­воль­ного, ни в чем не знав­шего удержу и не сомне­вав­ше­гося, что очень скоро целый мир будет у его ног. Разве это могло кон­читься доб­ром? Вадик еще и в школу не успел пойти, а бабушке уже мере­щи­лась колония.

Да, но при всех этих стра­хах она вовсе не была уве­рена в том, что Вадика нужно око­ра­чи­вать. Ведь сей­час такое время: чуть зазе­ва­ешься — затопчут.

— В наше-то время надо быть пона­халь­ней, пона­хра­пи­стей. Из скром­но­сти шубу не сошьешь… — гово­рила эта скром­ная пожи­лая женщина.

И мы пони­мали, что она решает слож­ную про­блему: что лучше — ребе­нок-зверь или ребе­нок-чело­век? С одной сто­роны, ее, конечно, вол­но­вала неуправ­ля­е­мость внука, а с дру­гой — такими сво­ими взгля­дами она фак­ти­че­ски давала ему уста­новку на агрес­сив­ное поведение.

— Жили мы, как в сказке… Если б не это несчастье…

Она явно не свя­зы­вала одно с дру­гим, ей не при­хо­дило в голову, что такой исход был тра­ги­че­ским, но есте­ствен­ным завер­ше­нием кри­ми­наль­ного образа жизни. Про­сто не повезло…

Вы ска­жете: «А что, разве в совет­ское время не было подоб­ных случаев?».

Конечно, были, хотя веро­ят­ность их была ничтожна по срав­не­нию с сего­дняш­ней. И до Вадика, и после мы не раз стал­ки­ва­лись с детьми, оси­ро­тев­шими в резуль­тате мафи­оз­ного убий­ства роди­те­лей. А уж слы­шали и читали об этом невесть сколько! Но суть все же в дру­гом. В том, что мах­ро­вый кри­ми­нал раньше был в мах­рово-кри­ми­наль­ной среде, то есть на своем закон­ном (слу­чай­ная игра слов) месте. При всех смяг­ча­ю­щих обсто­я­тель­ствах воров­ство в созна­нии подав­ля­ю­щего боль­шин­ства людей было злом, нака­зу­е­мым как судом, так и судь­бой. Даже мама или теща вора пони­мала, что сын (зять) полу­чил за дело. И ста­ра­лась изо всех сил, чтобы внук не пошел по кри­вой дорожке. Конечно, их ста­ра­ния не все­гда увен­чи­ва­лись успе­хом, но уста­новка-то была — убе­речь, удер­жать от греха. Знали, что воро­ван­ные деньги до добра не доведут.

Помните, как настав­лял сво­его зятя Папа­нов из люби­мой наро­дом коме­дии «Бере­гись автомобиля»?

— Тебя поса­дят, а ты не воруй!

Виталик

Недавно нам позво­нил папа маль­чика, с кото­рым мы зани­ма­лись несколько лет назад.

— Вы, конечно, нас не помните…

Роди­тели наших быв­ших паци­ен­тов очень часто начи­нают раз­го­вор именно с этих слов. И бывает, в ответ мы мычим что-то неопре­де­лен­ное, но в дан­ном слу­чае пре­красно пом­нили, о ком идет речь. Крови он нам в свое время попор­тил много — мы тогда были неопытны и от его выхо­док впа­дали в тяже­лый пессимизм.

Папу мы тоже отлично пом­нили. Выра­женно-интел­ли­гент­ный, начи­тан­ный, зна­ю­щий массу посто­рон­них для его про­фес­сии физика вещей, он вник в суть нашей работы с Вита­ли­ком так глу­боко, как вни­кает не вся­кая мама. И этим нам очень помог. Через него мы смогли повли­ять и на всю семью, так как Ген­на­дий Арка­дье­вич поль­зо­вался авто­ри­те­том не только у жены, но и у тещи, что, согла­си­тесь, бывает нечасто!

Может воз­ник­нуть вопрос: почему же он тогда без помощи спе­ци­а­ли­стов не мог спра­виться со своим пяти­лет­ним сыном? Он про­сто не очень хотел, пока не понял, что дело зашло слиш­ком далеко. Вита­лик был позд­ним, един­ствен­ным, а потому обо­жа­е­мым ребенком.

Да осо­бенно и неко­гда было отцу все­рьез зани­маться вос­пи­та­нием! Он заве­до­вал отде­лом в солид­ном науч­ном инсти­туте, много вре­мени про­во­дил в биб­лио­теке, ездил в коман­ди­ровки — в общем, был в рас­цвете твор­че­ских сил. Даже пони­же­ние эко­но­ми­че­ского ста­туса в науч­ной среде его нисколько не пугало. Этот чело­век был мастер на все руки и быстро нашел себе надеж­ный при­ра­бо­ток: занялся ремон­том пишу­щих маши­нок. Его жена гово­рила об этом с гордостью.

После окон­ча­ния заня­тий с Вита­ли­ком мы еще какое-то время пере­зва­ни­ва­лись, и все у них шло бла­го­по­лучно. Пове­де­ние ребенка выров­ня­лось, роди­тели были довольны.

Однако встреча через пять лет вызвала у нас насто­я­щее потрясение.

В каби­нет вошли не про­сто сильно повзрос­лев­ший маль­чик и немного поста­рев­ший муж­чина. Перед нами сто­яли дру­гие люди. Вита­лик, кото­рый был подвиж­ным, как ртуть, пре­вра­тился в тихое и будто покры­тое ледя­ной кор­кой суще­ство. Даже его огром­ные голу­бые глаза напо­ми­нали заин­де­ве­лые окна. А отец в свои пять­де­сят пять лет выгля­дел ста­ри­ком. Нет, он вовсе не был седым, без­зу­бым и сгорб­лен­ным. Но он был каким-то потух­шим и иссякшим.

Раз­го­вор начался с троек по мате­ма­тике, но нас не остав­ляло впе­чат­ле­ние, что отец при­шел не ради школь­ных проблем.

Догадка под­твер­ди­лась. Рас­се­янно выслу­шав наши советы, он заго­во­рил о себе. Это был сплош­ной моно­лог, пре­ры­вав­шийся его же раз­дра­жен­ными репли­ками в сто­рону двери, когда в нее про­со­вы­ва­лась голова маяв­ше­гося в кори­доре Виталика:

— Не мешай!.. Подо­жди!.. Оставь нас в покое!

Выяс­ни­лось, что он давно не рабо­тает в своем инсти­туте, да и инсти­тут тот уже пол­тора года как закрыли. Пишу­щие машинки теперь не в ходу, а спе­ци­а­ли­стов по ремонту ком­пью­те­ров и без него доста­точно… Отно­ше­ния с женой испор­ти­лись настолько, что он хоть и живет с ней под одной кры­шей, но брак рас­пался. Зато маль­чишку видит. Правда, не каж­дый день. Почему не каж­дый? Да потому что после ноч­ной работы при­хо­дится целый день отсы­паться. Проснешься к вечеру, а Вита­лику уже пора в постель. Ну, ничего, зато сле­ду­ю­щий день можно цели­ком посвя­тить сыну. Так что работа, в общем-то, удоб­ная, грех жаловаться…

Про­из­неся послед­ние слова, Ген­на­дий Арка­дье­вич так сгор­бился и опу­стил глаза, что у нас не хва­тило духу спро­сить, какая же это работа.

Но он после неболь­шой паузы про­яс­нил ситу­а­цию сам:

— Я в ноч­ном казино рабо­таю. Швей­ца­ром. — А потом доба­вил совсем уже еле слышно: — Если б вы знали, как это уни­зи­тельно… нет, не пода­вать им пальто… и даже не то, что они спьяну блюют по углам… К этому можно при­вык­нуть… Но чае­вые — не могу!

— Папа! Пой­дем домой! Я хочу домой! — неожи­данно резко крик­нул, рас­пах­нув дверь, Виталик.

И мы вдруг уви­дели его преж­ним. Только на ожив­шем лице было напи­сано не каприз­ное, сти­хий­ное свое­во­лие, а вполне понят­ный про­тест. Он не желал, чтобы отец рас­ска­зы­вал кому-то о своем унижении.

Ген­на­дий Арка­дье­вич понял это и начал тороп­ливо про­щаться. А в две­рях, спо­хва­тив­шись, достал коробку кон­фет и сказал:

— Мы ведь на самом деле с 8 Марта вас хотели поздра­вить. А мате­ма­тика — это дело деся­тое. Не всем же быть Лоба­чев­скими! Вот, попейте чаю… Мне ска­зали, хоро­шие… Пока что мы еще можем себе это поз­во­лить. Счаст­ливо, рад был пови­даться. Сынок, попрощайся!

Но тот ушел не простившись.

Коля

В преж­ней жизни Колин папа тоже был физи­ком. Правда, без сте­пе­ней и чинов. И его инсти­тут не закрылся. Про­сто папа решил поме­нять работу. Жизнь «чел­нока», как он уве­рял жену, гораздо больше соот­вет­ство­вала его харак­теру, его при­род­ной общи­тель­но­сти и, глав­ное, свободолюбию.

— Теперь я сам себе хозяин! — хва­стался он зна­ко­мым.— Сего­дня тор­гую, зав­тра лечу за това­ром в Китай, а после­зав­тра, если захочу, буду лежать на диване и пле­вать в пото­лок. Никто мне не указ! Деньги зара­бо­тал — свободен!

Однако его жене в этих тира­дах слы­ша­лась какая-то фальшь. Впро­чем, она спе­шила себя успо­ко­ить: мно­гим сей­час при­хо­дится пере­стра­и­ваться. В конце кон­цов, ничего страш­ного! Не убор­ные же он пошел мыть!

И даже когда он довольно часто стал при­хо­дить домой наве­селе, она все равно ста­ра­лась сохра­нить невоз­му­ти­мость. Ну, выпил чело­век. С кем не бывает? Тем более что когда на холоде целый день сто­ишь — как тут не согреться.

Правда, одна­жды, после раз­го­вора с сосед­кой, кото­рая ска­зала ей, что мно­гие муж­чины, ушед­шие в улич­ную тор­говлю, неза­метно спи­ва­ются, Марина попро­бо­вала осто­рожно пого­во­рить с мужем: мол, не вер­нуться ли ему в инсти­тут. Обидно все-таки: выс­шее обра­зо­ва­ние, да и дис­сер­та­цию начал писать.

— Ты что?! Кому сей­час нужны дис­сер­та­ции? — отмах­нулся муж.— О том, что было в «совке», поза­будь навсе­гда. Встре­тил я вчера в метро нашего зав­лаба. Бомж — и тот лучше одет!

— Но не все же день­гами меря­ется,— робко воз­ра­зила Марина.— Зато ему рабо­тать инте­ресно. Интел­лек­ту­аль­ный труд…

— Мне тоже инте­ресно,— отре­зал муж.— А про интел­лек­ту­аль­ный труд ты кому-нибудь дру­гому рас­скажи. Я‑то знаю, сколько вре­мени науч­ные сотруд­ники про­во­дят в курилке. Если на то пошло, у меня нико­гда еще не было такого про­стора для раз­мыш­ле­ний. Сто­ишь за при­лав­ком, а голова-то сво­бодна! Даже счи­тать в уме не нужно — есть калькулятор.

Впро­чем, пло­дов «сво­бод­ного раз­мыш­ле­ния» было что-то не видать. Ско­рее, наобо­рот, муж совсем пере­стал читать книги. Придя с работы, при­ли­пал к теле­ви­зору. Часто даже засы­пал с пуль­том в руках. И вообще, он заметно опро­стился, огру­бел. В речи его появи­лись агрес­сив­ные инто­на­ции, да и сами слова были из какого-то чужого мира: «кинуть», «баксы», «менты», «впа­рить».

Но Марина гово­рила себе, что это сей­час не глав­ное. Глав­ное — выжи­вать. А на издержки надо поменьше обра­щать вни­ма­ния. В поли­кли­нике, где она рабо­тала участ­ко­вым вра­чом, жен­щины только и жало­ва­лись, что денег хро­ни­че­ски не хва­тает, что дети недо­по­лу­чают вита­ми­нов, не ездят летом отдыхать.

А у ее семи­лет­него Коли полно доро­гих кон­струк­то­ров, кото­рые он обо­жает. И летом ему обе­щана поездка в Еги­пет. «За то, что у ребенка счаст­ли­вое дет­ство, мно­гое можно отдать»,— думала Марина.

Пер­вый серьез­ный скан­дал раз­ра­зился на Новый год, кото­рый они решили отме­чать дома втроем. Коля был счаст­лив, что ему впер­вые поз­во­лили доси­деть до две­на­дцати и с нетер­пе­нием ждал боя часов, чтобы по-взрос­лому чок­нуться с роди­те­лями хру­сталь­ным бокалом.

…Боя куран­тов они не услы­шали, потому что отец со всего раз­маху запу­стил в экран бутылку шам­пан­ского. Теле­ви­зор чудом не взо­рвался, но рабо­тать, конечно, перестал.

Потом, как это часто бывает, уже трудно было вспом­нить, из-за чего раз­го­релся сыр-бор, что послу­жило при­чи­ной пси­хи­че­ского взрыва. Коля только пом­нил, что решили про­во­дить ста­рый год, и отец сказал:

— Давай, Маришка, выпьем за то, чтобы ты встала нако­нец на рыноч­ные рельсы.

Коля еще поду­мал: «Как это так? Мама же не поезд». (У него была игру­шеч­ная желез­ная дорога со шлаг­бау­мами и малень­кими человечками.)

Мама своим отве­том раз­ре­шила Колино недоумение.

— Нет, Сашенька, твои рыноч­ные рельсы — это не для меня. Я люблю свою работу, пони­ма­ешь? — ска­зала она.

А папа ни с того ни с сего закричал:

— А я свою работу не любил, да? Я люблю шмот­ками тор­го­вать? Чистень­кой хочешь остаться за мой счет?

Мама запла­кала, а папа пуль­нул бутыл­кой в теле­ви­зор, ска­зал: «С Новым годом, доро­гие това­рищи!» — и ушел.

Есть при­мета: как встре­тили Новый год, таким и весь год будет. В дан­ном слу­чае при­мета сбы­лась в пол­ной мере. Самое страш­ное было по утрам. Отец про­сы­пался злой, при­ди­рался к какому-нибудь пустяку и начи­нал кри­чать, бук­вально во всем обви­няя жену и сына: в голов­ной боли, в про­паже тапо­чек, в пло­хом каче­стве сме­таны, подан­ной к сырникам.

Вече­ром же он при­хо­дил в состо­я­нии какой-то опас­ной эйфо­рии. Опас­ной потому, что она в любой момент могла обер­нуться агрес­сией. Пил он уже не время от вре­мени и не по чуть-чуть, а ста­бильно и нема­лыми дозами.

Мыс­лил он теперь только штам­пами, гово­рил пре­иму­ще­ственно лозун­гами, и можно было, не загля­ды­вая в газеты и не вклю­чая теле­ви­зор, легко дога­даться, какую про­па­ган­дист­скую кам­па­нию раз­во­ра­чи­вает в дан­ный момент власть. Повто­ряя, как закли­на­ние, что он нако­нец стал сво­бод­ной лич­но­стью, Алек­сандр все больше и больше утра­чи­вал при­знаки лич­ност­ной само­сто­я­тель­но­сти. Каза­лось, в его голову вмон­ти­ро­вали пульт, и чья-то неви­ди­мая рука пери­о­ди­че­ски пере­клю­чает кнопки.

Такое «рас­че­ло­ве­чи­ва­ние» вызы­вало у Марины почти мисти­че­ский ужас, к кото­рому поне­воле при­ме­ши­ва­лось презрение.

А когда муж пре­воз­но­сил новую жизнь, она — опять же невольно — вспо­ми­нала преж­нюю, в кото­рой у него было ров­ное, хоро­шее настро­е­ние, хотя он прак­ти­че­ски не пил и уж тем более не напи­вался допьяна.

Но сто­ило ей об этом заик­нуться (а она, есте­ственно, не удер­жи­ва­лась), как раз­го­рался скан­дал. За пол­года муж пере­бил в доме почти всю посуду, выса­дил дверь в ван­ную, где она запер­лась, спа­са­ясь от его кри­ков. Но самое страш­ное — он стал грубо оскорб­лять Колю: назы­вал его вырод­ком, недо­нос­ком, дармоедом.

Коля боялся высу­нуться из своей ком­наты, но отец насти­гал его и там. Чаша Мари­ни­ного тер­пе­ния пере­пол­ни­лась, когда во время оче­ред­ной без­об­раз­ной сцены Коля неза­метно выскольз­нул из дома, и его нашли только ночью на чер­даке в сосед­нем подъ­езде. После этого Марина стала ноче­вать с сыном у подруг. Ей сове­то­вали обра­титься в мили­цию, но она не могла пре­одо­леть стыд. Да и опыт дру­гих людей под­ска­зы­вал, что это бес­смыс­ленно: сей­час, когда такой раз­гул пре­ступ­но­сти, у мили­ции пол­ным-полно более серьез­ных забот.

Коче­вой образ жизни, понят­ное дело, плохо соче­тался с регу­ляр­ным при­го­тов­ле­нием уро­ков. Коля нахва­тал двоек, воз­не­на­ви­дел школу. У него нару­шился сон, появи­лись частые голов­ные боли. Потом он несколько раз под­ряд проснулся в мок­рой постели. Для вось­ми­лет­него маль­чика такое ЧП, да еще в гостях, было тяже­лей­шей пси­хи­че­ской трав­мой. С тех пор он наот­рез отка­зался ноче­вать у чужих людей. При­шлось вер­нуться домой. Круг замкнулся.

Отец, поняв, что жена и сын никуда не денутся, совсем рас­по­я­сался. Правда, изредка у него бывали про­светы, но они, во-пер­вых, дли­лись недолго, а во-вто­рых, Колю теперь при­ступы отцов­ской любви пугали еще больше, чем при­ступы ненависти.

К девяти годам маль­чик успел два­жды побы­вать в пси­хи­ат­ри­че­ской боль­нице, благо, Марина отыс­кала там сво­его быв­шего одно­курс­ника. Врачи делали все, что могли, и в общем-то при­во­дили пси­хику ребенка в отно­си­тель­ный поря­док, но он воз­вра­щался домой — и воз­вра­ща­лись болез­нен­ные симп­томы. Врачи ведь не могли поме­нять ему жизнь.

Может воз­ник­нуть вопрос: ну, и что же такого спе­ци­фи­че­ского, сего­дняш­него в этой исто­рии? Папа стал алко­го­ли­ком. Разве раньше такого не было?

Было, конечно, но, во-пер­вых, в дру­гой среде. (Напом­ним еще раз, что до своей «рыноч­ной эпо­пеи» отец Коли вообще не пил и, ско­рее всего, не запил бы, если бы не выпал из при­выч­ной жизни, кото­рая давала ему чув­ство под­лин­ного, а не исте­ри­че­ски нагне­та­е­мого само­ува­же­ния.) И, во-вто­рых, раньше в подоб­ной ситу­а­ции не было бы такой тра­ги­че­ской безыс­ход­но­сти. И квар­тиру можно было раз­ме­нять без сума­сшед­шей доплаты. А глав­ное, обще­ство без­ого­во­рочно, порой даже излишне ретиво защи­щало жен­щину и ребенка. Она могла обра­титься во мно­же­ство раз­ных инстан­ций — прежде всего на работу мужа — и нигде ей не посмели бы ска­зать: «Это ваши про­блемы». Да и муж бы так не рас­пу­стился —  он же все-таки был не улич­ной шпа­ной, а интел­ли­гент­ным человеком.

Конечно, такое гру­бое втор­же­ние обще­ства в част­ную жизнь сего­дняш­ние пра­во­за­щит­ники осу­дили бы, но у ребенка была бы здо­ро­вая пси­хика, а зна­чит, не иско­вер­кан­ная судьба.

Миша

Отец Миши был дово­лен жиз­нью «на все сто». Даже не обя­за­тельно было знать, что он вла­де­лец сети мос­ков­ских мага­зи­нов, что у него огром­ная квар­тира и неболь­шой заго­род­ный дво­рец, что он запро­сто может оста­вить в казино не одну тысячу дол­ла­ров,— все это знать было не обя­за­тельно, чтобы почув­ство­вать: вот чело­век, у кото­рого жизнь удалась.

Когда он с нами раз­го­ва­ри­вал, в обла­сти сердца у него пери­о­ди­че­ски раз­да­ва­лось трень­ка­нье, и тогда он выни­мал из-за пазухи малень­кий сото­вый теле­фон и гово­рил при­мерно так:

— Кисуля? Я скоро… Ну, не знаю… Я тут еще насчет Мишки… у пси­хо­ло­гов… Что тебе сде­лать? Пси­хо­ана­лиз? Обе­щаю. И даже два раза. Готовься…

Един­ствен­ным обсто­я­тель­ством, слегка омра­чав­шим жизнь этого чело­века, был его деся­ти­лет­ний сын.

— Он какой-то у меня тупо­ва­тый,— жало­вался отец.— Учится плохо, мед­ли­тель­ный, как чере­паха. Неи­ни­ци­а­тив­ный — в общем, не в меня, а в свою мамашу.

— Вы в раз­воде с женой? — спро­сили мы.

— Есте­ственно! Это пол­ное ничто­же­ство, кото­рое совер­шенно не при­спо­соб­лено к сего­дняш­ней жизни. И внешне серая мышь, и денег не умеет зара­бо­тать. Нищая, опу­стив­ша­яся… Ну пред­став­ля­ете?! Училка!

— Наде­емся, маль­чику вы этого не говорите?

— Как не говорю? — воз­му­тился биз­нес­мен. — Он дол­жен знать правду про свою мать. Я бы ее с удо­воль­ствием роди­тель­ских прав лишил, потому что она даже нор­мально обес­пе­чить не может пацана. Да свя­зы­ваться неохота. Тем более что она и так мне его фак­ти­че­ски отдала. Он уже пол­года у меня живет.

— Пол­года? — ахнули мы.

— Ну да. А что? Она же несо­сто­я­тель­ная. Сна­чала, конечно, были жен­ские капризы… даже угро­жать пыта­лась. Пред­став­ля­ете? Она — мне! Но потом утихла. Я ей прямо заявил: «Будешь воз­ни­кать, вообще сына не уви­дишь. Скажу в суде, что ты про­сти­тутка, а на сви­де­те­лей у меня хватит».

— А она что, действительно…?

— Да о чем вы гово­рите! Кому она такая нужна? Там сек­са­пиль­ность на нуле. Можете мне пове­рить,— биз­нес­мен мно­го­зна­чи­тельно улыбнулся.

— Так вы лишили ребенка матери? — не удер­жа­лась одна из нас.

— Почему? — спо­койно воз­ра­зил биз­нес­мен. — Во-пер­вых, она ино­гда по вос­кре­се­ньям его полу­чает, а во-вто­рых, моя кисуля,— тут биз­нес­мен снова мно­го­зна­чи­тельно улыб­нулся,— отлично с ним управ­ля­ется. Без проблем!

В сле­ду­ю­щий миг у него под пиджа­ком опять зазвенело.

— Во, теле­па­тия! — вос­хи­тился он, доста­вая трубку. А пого­во­рив с дамой сердца, про­дол­жил свой рас­сказ, из кото­рого мы узнали, что Мишина спальня сосед­ствует со спаль­ней отца и «кисули», при­чем две­рей между ними нет.

— Я их снял. Сей­час в моде анфи­лады, под ста­рину,— пояс­нил наш собеседник.

— Но ведь Миша уже боль­шой маль­чик, он может что-то уви­деть или услышать…

— Так он и видит и слы­шит! Буду­щий мужик — пусть при­вы­кает! — с пол­ным созна­нием своей правоты вос­клик­нул забот­ли­вый отец.— Тем более что у нас с кису­лей все так классно. Как в кино! Мишка, между про­чим, и кино вме­сте с нами смот­рит. Я про­тив хан­же­ских запре­тов. Они только пси­хику уро­дуют. Он у меня рас­тет нор­маль­ный, без ком­плек­сов. Ему надо только успе­ва­е­мость нала­дить — и все.

«Нор­маль­ный, без ком­плек­сов» Миша, кото­рого мы при­гла­сили затем в каби­нет, боялся под­нять глаза на незна­ко­мых людей, яростно грыз ногти и все время дер­гал шеей, как будто ворот­ник сви­тера сдав­ли­вал ему горло. А еще у него был жут­кий ней­ро­дер­мит: на руках, на щеках, на лбу шелу­ши­лась крас­ная кожа.

Потом нам все же уда­лось его раз­го­во­рить. Он ожи­вился и даже ска­зал, что папа пода­рил ему на Рож­де­ство отлич­ную игрушку: негра с высу­ну­тым языком.

«Потя­нешь за язык,— объ­яс­нил маль­чик,— а у него поло­вой член под­ни­ма­ется». И огля­нулся на отца.

Тот с непод­дель­ной неж­но­стью погла­дил сына по затылку.

— Вот, пожа­луй­ста! Эти дела он с ходу сечет. Насто­я­щий мужик. Ему бы только успе­ва­е­мость под­пра­вить — и нет проблем!

…Успе­ва­е­мость мы Мише «под­прав­лять» не стали, ведь это было лишь след­ствие, а при­чину мы устра­нить не могли. Впро­чем, как нам стало известно, Мишин отец тоже в ско­ром вре­мени понял, что про­блем у сына гораздо больше, чем ему каза­лось пона­чалу. Но раз­ре­шил их совсем не так, как сове­то­вали мы. Вме­сто того чтобы вер­нуть глу­боко трав­ми­ро­ван­ного ребенка матери, он отпра­вил его за гра­ницу в англий­ский пан­сион. То есть фак­ти­че­ски сде­лал Мишу сиро­той при живых роди­те­лях. Маль­чика, кото­рому с тру­дом дава­лась учеба на род­ном языке, обрекли на жизнь в чужой язы­ко­вой среде, где он вынуж­ден был при­спо­саб­ли­ваться к чужим нра­вам и чужим людям.

— А как отнес­лась к этому мама? — спро­сили мы, когда биз­нес­мен пове­дал нам о Миши­ном отъ­езде и о том, сколько стоит такой пансион.

— Да она радо­ваться должна, что сын живет в Англии,— после­до­вал кате­го­рич­ный ответ.— И не про­сто в Англии, а в сред­не­ве­ко­вом замке. Ей такое в самом счаст­ли­вом сне при­сниться не могло.

Вскоре мы узнали, что Мишина мать покон­чила с собой — выпила огром­ную дозу сно­твор­ного. Веро­ятно, для того, чтобы «счаст­ли­вый сон» не пре­рвался никогда.

Тяпа

Так звали оча­ро­ва­тель­ную куклу, с кото­рой когда-то высту­пал Образ­цов. И так звали девочку с выпук­лыми, как у куклы, щеками, кото­рая жила на Кипре. Вер­нее, имя у нее было дру­гое, но вслед за роди­те­лями все ее назы­вали Тяпой.

На Кипре она жила с бабуш­кой, а мама и папа, хозя­ева тури­сти­че­ской фирмы, нахо­ди­лись в основ­ном в Москве, изредка наве­щая дочь и раз в году при­возя ее на под­мос­ков­ную дачу.

В один из таких при­ез­дов мы и уви­дели Тяпу впер­вые. Ей тогда было шесть лет.

Жалобы матери на исте­ри­че­ские при­падки девочки как-то совсем не вяза­лись с тем весе­лым и румя­ным суще­ством, кото­рое пред­стало перед нами. Тяпа гово­рила без умолку, разыг­ры­вала забав­ные сюжеты с нашими тря­пич­ными кук­лами, очень смешно в этих сцен­ках пока­зы­вала бабушку, сияла, встре­ча­ясь взгля­дом с матерью.

Остав­шись с мамой наедине, мы спросили:

— Давно была послед­няя истерика?

— Ну, когда она здесь, так вообще все нор­мально,— отве­тила мать.— С нами-то не очень повы­кру­тас­ни­ча­ешь. А вот бабушку она бук­вально доко­нала. Моя мама уже отка­зы­ва­ется с ней жить. Гово­рит, только заснешь, крики, слезы, тре­бо­ва­ния зажечь свет, почи­тать книжку, дать шоко­ладку. Она столько слад­кого ест! Это ужас!

— Может, она нерв­ни­чает? — пред­по­ло­жили мы.— Бывает, что дети едят много слад­кого при повы­шен­ной тревожности.

— Так я ее и при­вела к вам, потому что у нее пси­хика не в порядке! Нор­маль­ный ребе­нок разве будет то и дело рыдать в такой потря­са­ю­щей обста­новке? Она там живет, как в раю. У нас двух­этаж­ная вилла, места сколько угодно, бас­сейн. Игруш­ками мы ее зава­лили, видео­тека — любой клуб поза­ви­дует, ком­пью­тер­ные игры… У меня лично ничего похо­жего в дет­стве не было! Мест­ная жен­щина каж­дый день при­хо­дит гото­вить. Гре­че­ская кухня обал­денно вкус­ная. Вы когда-нибудь про­бо­вали мусаку?

Тяпина мама еще долго была готова опи­сы­вать пре­ле­сти кипр­ской жизни, если бы мы не пре­рвали ее вопросом:

— А может, оста­вить девочку здесь? Она же явно ску­чает по родителям.

Ответ был жест­ким и не допус­ка­ю­щим даль­ней­ших дискуссий:

— Это исключено!

Но, веро­ятно, сооб­ра­зив, что такая жест­кость все же нуж­да­ется хотя бы в мини­маль­ной моти­ва­ции, мать добавила:

— Видите ли… у нас такие обсто­я­тель­ства… В общем, здесь она не может нахо­диться без тело­хра­ни­теля. А круг­ло­су­точ­ный тело­хра­ни­тель — это дикие деньги. Гораздо дороже, чем дер­жать Тяпу с бабуш­кой на Кипре. И потом, муж поклялся, что его дочь не будет расти в «совке».

— Может, тогда вы с мужем пере­едете на Кипр? — для очистки сове­сти спро­сили мы, хотя ответ легко было предугадать.

— Ну что вы! У нас же все дела поле­тят. Тут ведь сей­час можно нор­маль­ные деньги делать, а там что? Вино­град выра­щи­вать? Мы больше чем на два дня вырваться не можем. Да и тоска на этом Кипре смер­тель­ная. Осо­бенно когда море холодное…

Похо­див еще какое-то время по кругу, мы убе­ди­лись, что мама на самом деле все пре­красно пони­мала. И то, что бас­сейн и гре­че­ская мусака не могут заме­нить Тяпе роди­те­лей, и даже то, что если не изме­нить ситу­а­цию, девочка обре­чена на страдания.

Но, каза­лось бы, чего тогда она хотела от нас? Это тоже довольно скоро стало понятно. Она хотела, чтобы ее дочь «не воз­ни­кала», потому что бабушке уже было нев­мо­готу, а чужого чело­века нани­мать боязно. Сей­час ни в ком нельзя быть уве­рен­ным, кроме самых близ­ких. Сло­вом, вся кон­струк­ция гро­зила рассыпаться.

Мы пре­ду­пре­дили Тяпину мать, что поло­же­ние будет только усу­губ­ляться. Она, еще раз повто­рив, что изме­нить ничего нельзя, ушла.

А через два года появи­лась вновь — на этот раз с прось­бой поре­ко­мен­до­вать хоро­шего дет­ского пси­хи­атра. Она уже была готова давать девочке таб­летки, а если потре­бу­ется, и уло­жить ее в больницу.

— Я на Кипр сей­час вообще ездить не могу. Мне, зна­ете, надо­ело бол­таться без дела. Надо про­фес­си­о­нально опре­де­ляться. Мы тут кое с кем пере­го­во­рили… короче, меня попро­буют рас­кру­тить как теле­ве­ду­щую. Вка­лы­ваю сей­час, как про­кля­тая: актер­ское мастер­ство, тех­ника речи, пла­стика… Куча про­блем. В общем, муж мота­ется к Тяпе один. При­ле­тает в Москву невме­ня­е­мый. Гово­рит: «Вис­нет на мне, как взрос­лая жен­щина». Целует, садится на него вер­хом, когда он отды­хает, тре­бует, чтобы он засы­пал с ней рядом. Пред­став­ля­ете, какой кош­мар? В восемь лет — и такая беше­ная сексуальность!

Мы попро­бо­вали объ­яс­нить матери, что это все то же про­яв­ле­ние тоски по роди­те­лям. Но она сто­яла на своем.

Мы спро­сили, где девочка сейчас.

— Нет, в Москву мы ее больше не при­во­зим,— пока­чала голо­вой мать.— У наших дру­зей недавно украли ребенка, а Тяпа у нас одна… И потом, у нее еще вот какая стран­ность появи­лась: совер­шенно не тер­пит обтя­ги­ва­ю­щей одежды. Тут ведь летом и холодно бывает, без кол­го­ток не обой­тись, а она ни в какую не хочет их наде­вать. Сразу слезы, скан­дал… В общем, нужен серьез­ный врач. Дорогу, про­жи­ва­ние и услуги мы оплатим.

Поре­ко­мен­до­вав врача, мы поте­ряли эту жен­щину из виду еще на несколько лет.

А когда она снова объ­яви­лась, то раз­го­вор уже зашел об опыт­ном нар­ко­логе. Мы, греш­ным делом, сперва поду­мали, что это нужно ей, что у нее пси­хика тоже ока­за­лась не желез­ной. Но догадка была ошибочной.

Нар­ко­лог тре­бо­вался Тяпе.

Она там, на Кипре, в послед­ние годы совсем отби­лась от рук и завела парня, кото­рый втя­нул ее в ком­па­нию нар­ко­ма­нов. Бабушка пере­несла инсульт и теперь сама нуж­да­ется в опеке. Телезвез­дой мать так и не стала, зато семей­ный биз­нес раз­ви­ва­ется успешно.

Наташа

Наташа была тихой, покла­ди­стой девоч­кой. Вся в мать. Та тоже пред­по­чи­тала пойти на уступки, лишь бы избе­жать кон­фликта. Поэтому жизнь в их доме про­те­кала мирно и гладко.

Но когда Наташе испол­ни­лось десять, в обще­стве начался пси­хоз посред­ни­че­ства. Все кому не лень пере­про­да­вали вагоны сахара, цистерны спирта, фуры с ком­по­тами. Полу­ча­лось в основ­ном как в воз­ник­шем в то же самое время анек­доте, когда уже после заклю­че­ния сделки про­да­вец бежит на поиски товара, а поку­па­тель не менее лихо­ра­дочно ищет деньги. Но азарт побеж­дал — и люди вновь и вновь гна­лись за химе­рой лег­кого обо­га­ще­ния. Слухи о чужих успе­хах рои­лись, словно пчелы, и каза­лось, вот она, гос­пожа Удача! Только руку протяни…

Да что там слухи! По теле­ви­зору то и дело пока­зы­вали моло­дых мил­ли­о­не­ров, кото­рые прямо заяв­ляли, что сей­час только самый лени­вый или дурак не делает деньги. Из чего угодно, хоть из воз­духа! Пом­нится, был даже сюжет про парня, кото­рый за день нажи­вал мил­лион — по тем вре­ме­нам целое состо­я­ние — и охотно делился опы­том с «почтен­ной публикой».

Короче, в обста­новке такого ажи­о­тажа у мно­гих, вполне есте­ственно, «ехала крыша». «Поехала» она и у отца деся­ти­лет­ней Наташи. Но в отли­чие от макле­ров, кото­рые тор­го­вали воз­ду­хом, не вкла­ды­вая в это дело ни копейки и мороча головы своим потен­ци­аль­ным парт­не­рам, Ната­шин отец «вло­жился» осно­ва­тельно. При­чем деньги были взяты в долг, и не у дру­зей — у тех про­сто не могло ока­заться подоб­ной суммы,— а под про­центы у ростов­щика. Их тоже тогда рас­пло­ди­лось, как грязи, и они вовсе не были похожи на бес­по­мощ­ную ста­ру­шонку, уве­ко­ве­чен­ную в извест­ном романе.

Ната­шина мать узнала о про­ис­хо­дя­щем, когда при­шло время отда­вать долги и на семей­ном гори­зонте зама­я­чили угрю­мые люди, от кото­рых за вер­сту несло уголовщиной.

Поняв, нако­нец, что к чему, эта крот­кая жен­щина про­явила желез­ную волю. Реши­тельно взяв ини­ци­а­тиву в свои руки, она быстро про­дала пре­крас­ную трех­ком­нат­ную квар­тиру, рас­пла­ти­лась с кре­ди­то­рами, на оста­ток денег при­об­рела себе и дочери одно­ком­нат­ную «хру­щобу», а мужа выста­вила за дверь.

По нынеш­ним вре­ме­нам — это еще «хэппи-энд». Могло быть гораздо хуже. Слава Богу, обо­шлось без тру­пов, без взя­тия ребенка в залож­ники и про­чих момен­тов, кото­рые вдруг в одно­ча­сье пере­ко­че­вали из ост­ро­сю­жет­ных филь­мов в нашу реальность.

Да, мать и Наташа, можно ска­зать, счаст­ливо отде­ла­лись. Но жизнь тихой жен­щины раз­бита, а девочка… Какие уроки она извлекла из слу­чив­ше­гося? Попро­буйте встать на место ребенка: вдруг, непо­нятно почему, лишиться и отца, и про­стор­ного, при­выч­ного дома, очу­тив­шись в какой-то кле­тушке, куда вдо­ба­вок ко всему заяв­ля­ются полу­пья­ные дядьки с угро­зами! (До того в квар­тире жил алко­го­лик, кото­рый потом исчез, и собу­тыль­ники подо­зре­вали, что Ната­шина мать его извела, чтобы завла­деть квартирой.)

Желая убе­речь дочь от лиш­них травм, мать не посвя­щала Наташу в подроб­но­сти про­ис­хо­дя­щего, не ругала отца. Но и это ей вышло боком. Впро­чем, в подоб­ных ситу­а­циях куда ни кинь — всюду клин. Раз­дра­же­ние, копив­ше­еся в душе девочки, выли­лось в конце кон­цов на и без того затрав­лен­ную мать. Наташа, всту­пив­шая к тому вре­мени в труд­ный воз­раст, при­ня­лась обви­нять во всем… ее!

У матери сдали нервы, она резко поста­рела, исху­дала, на нее стало страшно смот­реть. Сколько еще про­тя­нет — неиз­вестно, но вряд ли долго. Наташе — четыр­на­дцать. Колю­чая, злая, цинич­ная. Год назад свя­за­лась с дур­ной ком­па­нией, часто не ночует дома. Курит, пьет, мате­рится, обо­жает «кру­тых». Гото­вая «неве­ста мафии».

«В гробу я вас всех видала!» — чита­ется в ее при­щу­рен­ных глазах.

Нашим запад­ни­кам очень поучи­тельно было бы пого­во­рить с ней об ува­же­нии к соб­ствен­но­сти и зако­нам, кото­рое нам сей­час так необ­хо­димо для постро­е­ния пра­во­вого государства.

Кирилл

Кирю­шины роди­тели не поску­пи­лись и наняли сво­ему шести­лет­нему сыну круг­ло­су­точ­ного тело­хра­ни­теля. Вер­нее, двоих: они рабо­тали посменно. Тогда, несколько лет назад, это только вхо­дило в моду и могло быть про­дик­то­вано еще и сооб­ра­же­ни­ями пре­стижа. Хотя, конечно, у Кирю­ши­ного папы, дирек­тора част­ного банка, были осно­ва­ния для повы­шен­ной бдительности.

Чтобы не пугать Кирюшу, кото­рого, есте­ственно, насто­ро­жило появ­ле­ние в доме двух нака­чан­ных молод­цов, маль­чику было ска­зано, что это род­ствен­ники. Они при­е­хали из дру­гого города, и им негде жить. Вот они по оче­реди и ночуют в про­стор­ной квартире.

Ну а чтобы слова не рас­хо­ди­лись с делом, бан­кир и его жена поста­ра­лись сде­лать охран­ни­ков чуть ли не чле­нами семьи: тело­хра­ни­тели обе­дали вме­сте с хозя­е­вами, при­ни­мали уча­стие в застоль­ных раз­го­во­рах, с ними часто сове­то­ва­лись по тому или иному хозяй­ствен­ному вопросу.

Но в душу маль­чика все-таки закра­лась смут­ная тревога.

— А почему дядя Коля и дядя Саша ходят за мной? Куда я, туда и они? — одна­жды поин­те­ре­со­вался он.

— Потому что «потому» кон­ча­ется на «у»,— неожи­данно сер­дито отве­тил отец.

А мама с какой-то вино­ва­той улыб­кой добавила:

— Так надо, сынок.

Зага­доч­ные ответы роди­те­лей насто­ро­жили Кирюшу еще больше. А вскоре он полу­чил и насто­я­щий ответ на свой вопрос.

Одна­жды утром дядя Коля, придя на смену дяде Саше, достал из кар­мана пальто газету.

— Во как ува­жают нашу про­фес­сию! Только что в под­зем­ном пере­ходе купил.

Газета назы­ва­лась «Тело­хра­ни­тель». Дядя Саша забыл ее на стуле, а Кирюша подо­брал и про­чи­тал назва­ние — он уже умел читать по складам.

— Что такое «тело­хра­ни­тель»? — спро­сил он у маль­чика, кото­рый при­шел к ним в гости.

— Ты чего, совсем дурак? — засме­ялся при­я­тель.— Тело­хра­ни­тель — это чело­век, кото­рый охра­няет. Чтобы тебя не убили, понял?

И Кирюша понял. Понял, кто такие дядя Коля и дядя Саша. Понял, почему тогда так сму­ти­лись роди­тели. А глав­ное, понял, что его могут убить. В пять-шесть лет дети обычно начи­нают заду­мы­ваться о смерти. И для мно­гих это ста­но­вится по-насто­я­щему тра­ги­че­ским пере­жи­ва­нием. Но в основ­ном ребе­нок стра­дает, пред­став­ляя себе смерть близ­ких, а его соб­ствен­ная кажется такой дале­кой, что тре­во­жит гораздо меньше. Да и роди­тели торо­пятся успо­ко­ить малыша: «Не вол­нуйся, это слу­чится еще не скоро, когда ты будешь совсем-совсем ста­рень­ким. А может, к тому вре­мени даже изоб­ре­тут лекар­ство, чтобы люди не уми­рали». Но все равно для неко­то­рых детей осо­зна­ние факта чело­ве­че­ской смерт­но­сти — это тяже­лей­шая пси­хи­че­ская травма.

А теперь пред­ставьте себе, каково шести­лет­нему маль­чику было узнать, что он может уме­реть прямо сей­час: зав­тра, после­зав­тра, через неделю! Да еще насиль­ствен­ной смер­тью, кото­рая, как он уже знал из кино, бывает сопря­жена с болью и ужа­сом. А у Кирюши обык­но­вен­ный укол вызы­вал панику.

Теперь, когда он знал правду, страх шел за ним по пятам в ногу с охран­ни­ками. Больше всего ему хоте­лось спря­таться за их спины, как за пуле­не­про­би­ва­е­мый щит, сде­лать так, чтобы они шли впе­реди, а он сзади. Но и сзади было жутко. Кирюша пред­став­лял себе, как пуля, про­стре­лив взрос­лого насквозь, все равно попа­дет в него, и содро­гался от ужаса.

Вскоре он наот­рез отка­зался гулять. Ника­кими силами не уда­ва­лось выма­нить его на улицу: то у Кирюши болела голова, то он начи­нал кататься по полу, дер­жась за живот, то бук­вально захо­дился в кашле.

Кирюша стал видеть страш­ные сны. И если наяву он часто пред­став­лял себе смерть от выстрела, то во сне убийца душил его огром­ными ручи­щами в чер­ных пер­чат­ках. Кирюша напря­гал из послед­них сил сдав­лен­ное горло и звал на помощь.

Дядя Коля, устав от этих ноч­ных кри­ков, уво­лился, а появив­шийся вме­сто него дядя Витя внеш­но­стью уди­ви­тельно напо­ми­нал убийцу из Кирю­ши­ных сновидений.

Вскоре у Кирюши нача­лись насто­я­щие аст­ма­ти­че­ские при­ступы. Роди­тели бро­си­лись к вра­чам-аллер­го­ло­гам, гомео­па­там и даже экс­тра­сен­сам. Резуль­тат был нуле­вой. Не помо­гали ни холод­ные обти­ра­ния, ни обли­ва­ния, ни поездки на курорт. Узнав, что астма бывает и нев­ро­ти­че­ского про­ис­хож­де­ния, Кирю­шина мать поста­ра­лась исклю­чить из жизни ребенка все трав­ми­ру­ю­щие фак­торы: убрала из дома теле­ви­зор, не читала ему страш­ных ска­зок, запре­щала мужу гово­рить в при­сут­ствии маль­чика о каких бы то ни было непри­ят­но­стях. Она даже отка­за­лась от услуг дяди Вити, кото­рый почему-то не нра­вился ее сыну!

Но вовсе отка­заться от тело­хра­ни­те­лей роди­тели не могли: в их поло­же­нии это было далеко не без­опасно. Так что глав­ный трав­ми­ру­ю­щий фак­тор устра­нить не уда­лось. Да и потом Кирюша к тому вре­мени был уже бук­вально нашпи­го­ван стра­хами и пси­хо­ло­ги­че­ски не мог обхо­диться без посто­ян­ной охраны точно так же, как не мог обхо­диться без инга­ля­тора, заря­жен­ного эфедрином.

Кирюша теперь в основ­ном сидел дома и непо­нятно чего больше боялся: сна или бодр­ство­ва­ния. В постель он ложился только со скан­да­лом, а утром подолгу не хотел вста­вать и лежал, укрыв­шись с голо­вой одеялом.

Уже пора было идти в школу, но об этом не могло быть и речи. Кирюшу обу­чали на дому. Впро­чем, и это ока­за­лось для него непо­силь­ной нагрузкой.

Сей­час ему девять. Из спо­кой­ного доб­ро­же­ла­тель­ного маль­чика он пре­вра­тился в домаш­него тирана. Бан­кир, кото­рому надо­ело видеть стра­даль­че­ские глаза жены, ста­ра­ется бывать дома пореже. Она даже подо­зре­вает, что муж тайно завел вто­рую семью, и с ужа­сом ждет, что он объ­явит ей о своем уходе, и Кирюша лишится отца.

Хотя — как знать? Быть может, именно это ста­нет нача­лом Кирю­ши­ного исце­ле­ния, ведь вме­сте с отцом (чело­ве­ком не самым щед­рым) из дома уйдет и богат­ство. А зна­чит — опас­ность быть укра­ден­ным и убитым…

Но пока… пока у Кирюши все чаще и чаще бывают при­ступы ноч­ного уду­шья. Это мечется, застав­ляя судо­рожно сжи­маться лег­кие, его загнан­ная стра­хом душа.

Леня

При­рода стра­хов бывает раз­ной, и про­яв­ля­ется она по-раз­ному. Пяти­лет­ний Лёня больше всего любил играть в поли­цей­ского. При­чем не с ребя­тами, а с игруш­ками. Таким обра­зом рас­пре­де­ле­ние ролей было цели­ком в его вла­сти, и роль поли­цей­ского все­гда доста­ва­лась ему, а роли пре­ступ­ни­ков, соот­вет­ственно, игруш­кам. Но само по себе это не вызы­вало ника­кой тре­воги. Вполне есте­ствен­ный для маль­чишки сюжет! Тре­во­жило дру­гое: Лёня-поли­цей­ский пой­ман­ных «пре­ступ­ни­ков»… пытал на элек­три­че­ском стуле. Нра­ви­лось ему и при­ме­нять рас­ка­лен­ный паяль­ник. Не насто­я­щий, конечно, а вооб­ра­жа­е­мый. К слову ска­зать, вооб­ра­же­ние Лёни было несколько одно­об­раз­ным и пугало своей жесто­ко­стью. Осо­бенно изощ­рен­ным пыт­кам под­вер­гался почему-то боль­шой плю­ше­вый Микки-Маус, бес­печно-доб­ро­душ­ная мор­дочка кото­рого, каза­лось бы, могла скло­нить к мило­сер­дию даже отпе­того злодея.

Но самое инте­рес­ное — в Лёни­ной внеш­но­сти не было ни тени того, что наме­кало бы на подоб­ные наклон­но­сти! Ско­рее, наобо­рот. Худень­кий, тихий, с милым доб­рым лицом, он был похож на без­обид­ного маль­чика Вишенку из сказки про Чипол­лино. Глав­ным в его облике была та самая врож­ден­ная интел­ли­гент­ность, кото­рая никак не соче­та­ется с агрес­сив­но­стью и уж тем более с садизмом.

А вот Лёнин отец ни врож­ден­ной, ни при­об­ре­тен­ной интел­ли­гент­но­стью не отли­чался. Он был типич­ным «новым рус­ским»: само­уве­рен­ный и само­до­воль­ный хозяин жизни, не отя­го­щен­ный рефлек­сией. Одним сло­вом, грубо сде­лан­ный чело­век. Или, по нашей тер­ми­но­ло­гии, неэле­ви­ро­ван­ный. Дру­зей его мы не видели, но со слов Лёни­ной матери знали, что они «еще круче». Открыто она, конечно, не при­зна­ва­лась, но давала понять, что ком­па­ния мужа в основ­ном состоит из мафиози.

— Лёня их про­сто не выно­сит,— жало­ва­лась мать.— Осо­бенно одного… он такой шум­ный, чуть что не по нему — сразу в драку. Как-то раз даже запу­стил в дру­гого нашего гостя фрук­то­вым ножом… Хорошо, не попал… А не при­гла­шать его нельзя — он у мужа началь­ник… Лёня от него под стол пря­чется. Вы же видите, какой он… Заячья душа. Когда ведьма в мульт­фильме «Руса­лочка» появи­лась, с ним исте­рика была. На все, бук­вально на все остро реа­ги­рует! Я одна­жды на даче хотела коло­рад­ских жуков потра­вить, так Лёнечка у меня на руках повис. «Мама,— кри­чит,— не надо! Им же больно будет!».

— И при этом он каж­дый день пытает Микки-Мауса? — спро­сили мы.

— В том-то и дело! — с готов­но­стью под­хва­тила мать.— Прямо какое-то раз­дво­е­ние лич­но­сти… И гово­рит, зна­ете, таким хрип­лым голо­сом, так грубо… Жуть берет, когда слышишь.

Мы доста­точно быстро сооб­ра­зили, что дело тут в ино­при­род­но­сти отца сыну. Но все равно ока­за­лись не готовы к той сцене, сви­де­те­лями кото­рой нам вскоре дове­лось стать.

Одна­жды Лёнина мама забо­лела, поэтому папа не про­сто при­вез сына на заня­тие, а вынуж­ден был на этом заня­тии присутствовать.

«Кру­тяк» всем своим видом демон­стри­ро­вал пре­не­бре­же­ние к тому, чем мы зани­ма­лись с детьми.

«Ё‑мое! Куда я попал? Играют тут в какие-то бирюльки…» — было напи­сано на его ску­ча­ю­щем лице.

Осо­бое пре­зре­ние вызвала наша беседа с роди­те­лями в пере­рыве. Мы как раз гово­рили о «пси­хо­те­ра­пии жало­стью», о том, что нерв­ных детей очень важно учить состра­да­нию, поскольку тогда они начи­нают чув­ство­вать себя более сильными.

На этой фразе Лёнин папаша сло­мался. Воз­му­щенно фырк­нув, он вско­чил с места и подо­шел к игра­ю­щим детям.

Лёня и еще один тихий маль­чик, сидя на ковре, стро­или из куби­ков дворец.

— Кон­чайте лабу­дой зани­маться, парни! — заявил этот дело­вой чело­век и рез­ким дви­же­нием под­нял сына с пола.— Муж­чина дол­жен уметь бороться. Ну-ка, Лео­нид, покажи свою силу! Чего сто­Ишь? Не трусь! Нале­тай пер­вый! Тебя папа как учил?

Лёня сжался от ужаса в комок, но покорно замах­нулся на друга малень­ким кулач­ком. Отец победно посмот­рел в нашу сто­рону: дескать, вот она, насто­я­щая пси­хо­те­ра­пия! Однако побо­ища не полу­чи­лось, потому что вто­рой маль­чик кинулся к своей матери со сло­вами: «Я нена­вижу драться!», и во избе­жа­ние скан­дала мы поспе­шили закон­чить пере­рыв и про­дол­жить занятие.

Но исто­рия на этом не закон­чи­лась. Про­дол­же­ние было дома, вече­ром того же дня. Лёню уло­жили спать, и вскоре из его ком­наты запахло пале­ным. Вбе­жав­шая в дет­скую мать уви­дела Микки-Мауса, при­вя­зан­ного Лёни­ными под­тяж­ками к ножке торшера.

Мно­го­стра­даль­ный мышо­нок был охва­чен пла­ме­нем, как ведьма во вре­мена инкви­зи­ции. А рядом стоял малень­кий поли­цей­ский в ноч­ной пижаме, и в его гла­зах горело торжество.

Дело в том, что мы забыли сооб­щить одну очень важ­ную деталь: Микки-Мауса Лёне пода­рил отец.

Кто-то про­чтет эту исто­рию и скажет:

— А что тут, соб­ственно, спе­ци­фич­ного для нашего вре­мени? Раз­ность харак­те­ров. На этой почве кон­фликт. Разве раньше так быть не могло?

Так, да не так. Раньше уго­лов­ник, запус­кав­ший ножом в при­я­теля, не ста­но­вился образ­цом для мас­со­вого под­ра­жа­ния. Преж­ними ана­ло­гами слова «кру­той» были «шпана» и «бан­дит». И отец, обла­дав­ший гру­бой, низ­мен­ной нату­рой, не кичился своей гру­бо­стью, а, ско­рее, с тай­ной гор­до­стью вопро­шал, глядя на сво­его утон­чен­ного ребенка:

— И в кого он такой?

И госу­дар­ство вполне опре­де­ленно демон­стри­ро­вало ува­же­ние к интел­ли­гент­ным профессиям.

Теперь же, когда все постав­лено с ног на голову, «кру­той» отец ощу­щает себя солью земли, а сво­его интел­ли­гент­ного ребенка счи­тает вырод­ком, из кото­рого надо «выбить дурь». Больше того, мы уже встре­чали немало слу­чаев, когда вполне интел­ли­гент­ные люди, став «новыми рус­скими», спе­шили и сами пере­нять манеры «кру­тя­ков», и навя­зать их своим детям. Как вы, навер­ное, дога­ды­ва­е­тесь, в подоб­ных слу­чаях кон­фликт отца и сына выгля­дел еще драматичнее.

Тихон

Этого две­на­дца­ти­лет­него тихоню даже звали Тихо­ном. Сего­дня, да еще в Москве, такое имя — вели­чай­шая редкость.

Да, объ­яс­нила мама, имя, конечно, необыч­ное, но так звали ее дедушку, кото­рый заме­нил ей отца. Увы, Тихон (она звала его пол­ным име­нем) тоже рас­тет без отца. Прямо рок какой-то! Маль­чик повто­ряет ее судьбу. Жалобы? Да вот он живот­ных почему-то любит мучить. Хоть не остав­ляй его наедине с кош­кой! В послед­нее время — воз­раст, должно быть! — стал гру­бить. При­чем такие обид­ные слова гово­рит, ста­ра­ется поболь­нее задеть. Что она ста­рая, что бедно и некра­сиво оде­ва­ется, что не умеет зара­ба­ты­вать, что ему стыдно ходить в школу в таком отрепье…

Хотя на самом деле выгля­дел тихоня не хуже дру­гих, и ника­кого отре­пья мы на нем не заме­тили. Мать в лепешку ради него расшибалась.

Жалобы на жесто­кое обра­ще­ние детей с живот­ными и на гру­бость по отно­ше­нию к роди­те­лям пси­хо­логи слы­шат довольно часто, но при этом не торо­пятся запи­сы­вать всех в сади­сты. Дети могут при­чи­нить живот­ному боль про­сто по глу­по­сти, не рас­счи­тав свои силы или еще не научив­шись сдер­жи­вать вспышки гнева. То же отно­сится и к грубости.

Но маль­чик с ред­ким име­нем Тихон и вправду полу­чал удо­воль­ствие, делая дру­гим больно. Врож­ден­ные садист­ские наклон­но­сти у пси­хи­че­ски вме­ня­е­мых детей встре­ча­ются редко, но зато такие люди при­чи­няют окру­жа­ю­щим много зла, так что их при­сут­ствие в мире весьма ощутимо.

Конечно, подоб­ные дети рож­да­лись и раньше, но давайте посмот­рим, какие впе­чат­ле­ния пре­об­ла­дали в их жизни, ска­жем, в 70‑е годы и какие пре­об­ла­дают сейчас.

Несколько деся­ти­ле­тий назад даже мно­гие взрос­лые люди холо­дели от ужаса, глядя, как вос­кре­сает Пан­ночка в фильме «Вий». И, поль­зу­ясь тем­но­той в зале, пла­кали, если на экране поги­бал кто-то «хоро­ший». Про такие фильмы гово­рили «тяже­лая кар­тина» и ста­ра­лись детей на них не пускать.

Ребенку, склон­ному к жесто­ко­сти, почти неот­куда было почерп­нуть кон­крет­ные образы и рецепты. В газе­тах не писали, кто, где, когда и на сколько частей кого рас­чле­нил. Кино­ре­жис­серы не сорев­но­ва­лись друг с дру­гом в коли­че­стве зверств на еди­ницу экран­ного вре­мени, равно как и в их изощ­рен­но­сти. И уж тем паче по теле­ви­зору не пока­зы­вали круп­ным пла­ном обез­об­ра­жен­ные трупы реаль­ных людей, а сле­дом — пой­ман­ных убийц-под­рост­ков, кото­рые залих­ват­ски улы­ба­ются, глядя в объ­ек­тив. Про взрос­лых же убийц, кото­рых теперь ува­жи­тельно назы­вают «кил­ле­рами», не гово­рили, что их прак­ти­че­ски нико­гда не уда­ется пой­мать и что они, поль­зу­ясь своей без­на­ка­зан­но­стью, наг­леют все больше и больше.

Да на такой почве кто угодно может вырасти сади­стом! А пре­сло­ву­тая ори­ен­та­ция на «кру­тость», о кото­рой мы уже писали? Ведь без­жа­лост­ность — неотъ­ем­ле­мый при­знак «кру­того» парня!

Совсем недавно роди­тели запре­щали детям направ­лять игру­шеч­ный писто­лет на чело­века. Теперь это выгля­дит без­на­деж­ным ана­хро­низ­мом. Вроде бы мелочь, деталь, а за ней очень мно­гое — целое мировоззрение.

Так что если вер­нуться к нашему тихоне по имени Тихон, то ничего уди­ви­тель­ного в его жесто­ко­сти нет. Ско­рее, удив­ляет дру­гое: почему он мучает живот­ных тайно, когда мог бы делать это открыто? Он же не боится матери.

Видимо, пока не уда­лось вытра­вить до конца то есте­ствен­ное, при­су­щее вся­кому нор­маль­ному (даже злому) чело­веку чув­ство стыда.

Заце­пив­шись именно за этот «оста­точ­ный» стыд, мы и постро­или работу с Тихо­ном в своем лечеб­ном театре. Здесь не место опи­сы­вать ее подробно, но суть сво­ди­лась к тому, что Тихон, участ­вуя сперва в теат­раль­ных этю­дах, а потом и в спек­такле, играл фак­ти­че­ски навя­зан­ную ему роль доб­рого, даже сер­до­боль­ного человека.

Надо было видеть, как он пона­чалу на это реа­ги­ро­вал! Есть такое народ­ное выра­же­ние — «бес кру­тит». Нечто похо­жее про­ис­хо­дило и с Тихо­ном. Он пус­кался на самые раз­ные хит­ро­сти, при­бе­гал к все­воз­мож­ным улов­кам, лишь бы не играть пер­со­нажа, кото­рый кого-то пожа­лел, кому-то помог. Его обычно невы­ра­зи­тель­ное лицо в такие минуты нервно кри­ви­лось, левый угол рта полз вниз, и ста­но­ви­лось не по себе от этой кари­ка­турно-зло­ве­щей улыбки. А одна­жды Тихон не выдер­жал и, пока­зы­вая сценку, в кото­рой по сюжету ему пред­сто­яло помочь поскольз­нув­шейся ста­рушке, зло­радно захо­хо­тал, когда она упала, и от вос­торга даже подпрыгнул.

Но посте­пенно нам все-таки уда­лось втис­нуть его в роль, и дело сдви­ну­лось с мерт­вой точки. Опять же, мы не будем долго опи­сы­вать те бла­гие пере­мены, кото­рые про­изо­шли в душе маль­чика. Ска­жем лишь, что его лицо пре­об­ра­зи­лось. Оно стало милым, а глав­ное, обрело дет­ское выра­же­ние. Ведь садизм, то есть спла­ни­ро­ван­ная жесто­кость,— недет­ское чув­ство, и, про­во­ци­руя ребенка на это, теле­ви­зи­он­щики и созда­тели ком­пью­тер­ных игр не про­сто будят в нем зло, а нагло кра­дут у него дет­ство. Ибо дет­ство можно украсть, не только вынуж­дая ребенка слиш­ком рано зара­ба­ты­вать на хлеб, но и при­об­щая его к недет­ским зре­ли­щам, кото­рые вызы­вают недет­ские эмоции.

И это гораздо более серьез­ное нару­ше­ние прав ребенка, чем то, в кото­ром нас может упрек­нуть побор­ник вос­пи­та­ния «сво­бод­ной лич­но­сти». Да, мы фак­ти­че­ски насильно назна­чили Тихона доб­рым, но когда мы это сде­лали, он так легко и радостно поплыл по жизни, как плы­вет рыба, сня­тая с крючка и пущен­ная в воду. И стал гораздо сво­бод­ней, чем был раньше, ибо был осво­бож­ден от зла.

Эта исто­рия, в отли­чие от мно­гих дру­гих, закон­чи­лась счаст­ливо. Но сколько таких Тихо­нов не попало ни к нам, ни к дру­гим спе­ци­а­ли­стам? Да разве и можно сей­час пору­читься за то, что когда-нибудь даже в нашем оче­ло­ве­чен­ном маль­чике вновь не проснется зверь? Ведь этого зверя так настой­чиво, так рьяно будят…

Лелька

Лёль­кину маму обычно при­ни­мали за ее бабушку. Хотя ей было немного за сорок, выгля­дела она на все шесть­де­сят: высох­шая, с глу­бо­кими мор­щи­нами, оде­тая в ста­рое тря­пье. Ее болез­ненно-измож­ден­ное лицо каза­лось испи­тым, но очень быстро выяс­ни­лось, что она не только водки, но и вина не пьет.

— У меня от него голова болит. Да и Лёлька тер­петь не может, когда выпи­вают. Не дай Бог кто-нибудь из наших гостей при­не­сет бутылку — всё! Сразу ста­нет ее смер­тель­ным вра­гом. Она у меня вообще суро­вая. Насто­я­щий цербер.

«Цер­бер» стоял непо­да­леку и мрачно пере­би­рал кукол, раз­ло­жен­ных на малень­ком сто­лике. Худю­щая, блед­ная, она все время недо­вольно хму­ри­лась и по любому поводу начи­нала пре­ре­каться с мате­рью. Даже ее тощие косички как-то злобно топор­щи­лись в раз­ные стороны.

— Вес у нее, как у пяти­лет­ней,— вздох­нула мать.— А ведь ей уже скоро десять. Уж я каж­дое утро ман­ную кашу варю, а все без толку. Не в коня корм.

— Док­тор гово­рил, что мне пар­ную теля­тину надо давать и фрукты,— неожи­данно вме­ша­лась в раз­го­вор Лёлька.— А ты меня этой дурац­кой кашей пич­ка­ешь. И мака­ро­нами без сыра.

— Док­тора свои диеты на мил­ли­о­не­ров рас­счи­ты­вают, и ты это пре­красно зна­ешь,— устало огрыз­ну­лась мать.— Откуда у меня деньги на такие дели­ка­тесы? Я воро­вать не научи­лась. И так на двух рабо­тах, боль­ная, хоть сей­час вто­рую группу получай…

Девочка еще силь­нее насу­пи­лась и про­буб­нила себе под нос:

— А ты научись.

Но от гром­ких реплик воздержалась.

Мы стали зани­маться с Лёль­кой, и дава­лось это, надо ска­зать, с тру­дом. Она вечно была чем-то недо­вольна, страшно зави­до­вала дру­гим детям, заме­чала, какая у кого кукла, какой рюк­зак, какая одежка. И тут же, не сму­ща­ясь при­сут­ствием посто­рон­них, предъ­яв­ляла пре­тен­зии своей матери.

Ситу­а­ция усу­губ­ля­лась еще и тем, что Лёлька учи­лась в так назы­ва­е­мой «пре­стиж­ной школе», куда мно­гих детей при­во­зили на маши­нах, и эти дети, есте­ственно, обла­дали всем тем, о чем тщетно меч­тала Лёлька. А ее мать, рабо­тая в той же школе вос­пи­та­те­лем группы про­длен­ного дня и убор­щи­цей в дет­ском саду, еле сво­дила концы с кон­цами. Рас­счи­ты­вать ей было не на кого: мужа за бес­про­буд­ное пьян­ство при­шлось выгнать, род­ствен­ни­ков не было, а девочка роди­лась болез­нен­ной, и с тех пор, как лекар­ства под­ско­чили в цене, денег хро­ни­че­ски не хва­тало. А глав­ное, не было ника­кой пер­спек­тивы, ника­кой надежды на просвет.

Лёльку это страшно трав­ми­ро­вало, и она посто­янно кон­флик­то­вала со сво­ими «упа­ко­ван­ными» одно­класс­ни­ками. А поскольку, несмотря на тще­душ­ное тело­сло­же­ние, отваги ей было не зани­мать, она слыла гро­зой класса и от нее пла­кали даже мальчишки.

— Я попро­бо­вала посо­ве­то­ваться со школь­ным пси­хо­ло­гом,— пожа­ло­ва­лась мать.— Так он мне зна­ете, что выдал? Нужно, гово­рит, отучать ребенка от зави­сти. Какое ей дело, гово­рит, до того, кто как одет, кто что ест, у кого какая машина? У бога­тых, гово­рит, одни радо­сти, у бед­ных — дру­гие. Каж­дому свое. Она же ходит, дышит, живет — вот пусть и раду­ется! И зна­ете, я слу­шала этого моло­дого чело­века, а сама греш­ным делом думала: «Боже мой! До чего мы дожили! “Каж­дому свое”… Да это же над­пись на воро­тах концлагеря!».

Не найдя пони­ма­ния в школе, мать обра­ти­лась к нам. Мы осто­рожно посо­ве­то­вали ей поис­кать более при­быль­ную работу.

— Да в том-то и вся загвоздка! Если я уйду из школы, Лёльку тут же выго­нят в три шеи. С ней ведь одна морока. А от меня учи­те­лям тоже ника­кой пользы: ни доро­гих подар­ков, ни цен­ных услуг. Кто ее будет тер­петь, если я уйду? А школа хоро­шая, в нашем мик­ро­рай­оне таких больше нет. Если уж я ей ничего дру­гого не могу дать, то дам хоть нор­маль­ное образование.

Ситу­а­ция была какая-то тупи­ко­вая. Мы, конечно, поста­ра­лись, насколько могли, укро­тить Лёльку (и кое-что нам уда­лось), но на душе было пакостно. На наших гла­зах ожи­вал тот мир, кото­рый еще недавно казался дале­ким, невоз­врат­ным про­шлым — мир героев Коро­ленко… Пока, правда, у сего­дняш­них «детей под­зе­ме­лья» есть квар­тира и даже воз­мож­ность бес­платно учиться и полу­чать эле­мен­тар­ную меди­цин­скую помощь (неэле­мен­тар­ная уже под боль­шим вопро­сом). Но это пока… Новые реше­ния и зако­но­про­екты власт­ных струк­тур весьма быст­рыми тем­пами ведут к тому, чтобы покон­чить и с этими остат­ками «пре­зрен­ной уравниловки».

А с Лёль­кой мы встре­ти­лись через пол­года. На дворе стоял октябрь. Уже топили, так что нам было совер­шенно непо­нятно, почему она отка­зы­ва­ется снять пер­чатки. Но вскоре поняли. Пер­чатки были мод­ные, с раз­но­цвет­ными паль­чи­ками, и Лёлька то и дело демон­стри­ро­вала нам свои рас­то­пы­рен­ные руки.

— Ой, какая кра­сота! — при­ня­лись мы вос­хи­щаться ее обнов­кой.— Это мама, наверно, тебе купила, да?

Лёлька замя­лась и почему-то вдруг помрачнела.

За нее отве­тила мать:

— Да что вы! Мы теперь почти ничего не поку­паем. А живем как у Хри­ста за пазу­хой! Мы с Лёль­кой нако­нец-то и отъ­елись, и оде­лись, и обу­лись — спа­сибо моей подруге! У нас рядом дом постро­или для бога­тых. Так она, подружка моя, убор­щи­цей меня туда устро­ила. По сов­ме­сти­тель­ству — я школу не бро­саю! А у них, в этом доме, мусо­ро­про­вод как супер­мар­кет! Чего там только нет! Пред­став­ля­ете, ино­гда даже почти нетро­ну­тые банки с икрой выбра­сы­вают! А фрук­тов — нава­лом! Лёлька, умница, мне все лето помо­гала. Я ведь тогда вас послу­ша­лась — помните, вы мне насчет при­быль­ной работы ска­зали? И стала искать. А тут такой слу­чай под­вер­нулся. Повезло, правда? Вот мы и при­шли похва­статься и вас поблагодарить.

И она выло­жила на стол два пер­сика, похо­жие на вос­ко­вые муляжи.

Рита

Один­на­дца­ти­лет­няя Рита очень любила свою млад­шую сестру Катю, кото­рой было чуть больше трех. Любовь стар­шего ребенка к млад­шему часто, гораздо чаще, чем думают мно­гие взрос­лые, бывает окра­шена рев­но­стью. Но в Рити­ном отно­ше­нии к сестре рев­но­сти не было и в помине.

Жили девочки с мамой и с бабуш­кой. Нельзя ска­зать, чтобы уж очень скудно: мамина зар­плата плюс бабуш­кина пен­сия плюс неболь­шие, но регу­ляр­ные али­менты. В общем, на скром­ную жизнь хва­тало. Правда, летом при­хо­ди­лось тор­чать в Москве (за исклю­че­нием двух недель на даче у мами­ной подруги). Мно­гие вещи Рите тоже доста­ва­лись от мами­ной подруги, у кото­рой дочь была на два года старше. А еще они с мамой гораздо реже стали бывать в театре.

Рита как-то спро­сила, почему. Мама ответила:

— Это нам теперь не по карману.

— Жалко,— вздох­нула Рита, но близко к сердцу мамин ответ не приняла.

Она вообще была непри­хот­ли­вой и совсем не завист­ли­вой. У нее был в бук­валь­ном смысле слова дру­же­люб­ный харак­тер: она любила дру­жить. В свое время Рита сама насто­яла на том, чтобы ее отдали в дет­ский сад. Слу­чай почти небы­ва­лый! Боль­шин­ство роди­те­лей не знает, как убе­дить своих детей туда пойти, а тут по соб­ствен­ной ини­ци­а­тиве! Про таких, как Рита, при­нято гово­рить «золо­той харак­тер». Неуны­ва­ю­щая, доб­ро­же­ла­тель­ная, все­гда в окру­же­нии подруг, девочка была уте­ше­нием для мамы, у кото­рой не очень-то сло­жи­лась лич­ная судьба.

Поэтому, когда учи­тель­ница сооб­щила матери по теле­фону, что Риту «засту­кали» на воров­стве, Нина Сер­ге­евна обви­нила учи­тель­ницу в кле­вете и бро­сила трубку. Потом взяла себя в руки и все же пошла в школу объ­яс­няться. Дока­за­тель­ства были неопро­вер­жи­мыми: вошед­шая в раз­де­валку убор­щица уви­дела, как Рита шарит по кар­ма­нам. Сумма, кото­рую у нее обна­ру­жили, сви­де­тель­ство­вала о том, что Рита успела реви­зо­вать не один карман.

— У меня у самой в голове не укла­ды­ва­ется… — рас­те­рянно про­го­во­рила учи­тель­ница.— Такая хоро­шая девочка… и семья у вас интел­ли­гент­ная… Я, конечно, все сде­лаю, чтобы эту исто­рию замять, но вы уж со своей сто­роны тоже поста­рай­тесь… Глав­ное, надо понять — зачем… Она что, голод­ная? Нет же, правда?

— Нет,— только и могла повто­рить Нина Сер­ге­евна и на ват­ных ногах попле­лась домой.

Дома, есте­ственно, раз­ра­зился скан­дал. На все рас­спросы, угрозы, уве­ще­ва­ния Рита отве­тила несвой­ствен­ным ей упря­мым мол­ча­нием. Но больше всего Нину Сер­ге­евну пора­зило выра­же­ние ее лица. Это был не стыд, не рас­ка­я­ние и совсем уж не страх нака­за­ния. Ско­рее, в лице Риты скво­зила тай­ная гор­дость за свое муже­ство. Как у пар­ти­зана на допросе в ста­рых совет­ских фильмах.

— Вот что зна­чит расти без отца! — при­чи­тала бабушка.— Гово­рила тебе, не раз­во­дись! Ну, загу­лял, с кем не бывает? Поду­ма­ешь, велика важ­ность! Детям отец нужен. Отец! Срочно звони ему, пусть раз­бе­рется со своей доче­рью. А то очень хорошо устро­ился: деньги дает — и до свидания!

Но и отцу не уда­лось добиться от Риты ответа. Бабушка от огор­че­ния уехала пого­стить к род­ствен­ни­кам, а мать объ­явила Рите бой­кот. Так что обща­лась с ней только ни о чем не веда­ю­щая малень­кая Катька.

Тайна рас­кры­лась неожи­данно. Вскоре после слу­чив­ше­гося Нина Сер­ге­евна, войдя в квар­тиру, услы­шала голос Риты, кото­рая в послед­ние дни не ходила в школу и оста­ва­лась дома вдвоем с млад­шей сестрой.

— Не бойся, Катюха! Не будет у тебя рахита! Я уже на целый год нако­пила… и еще накоплю!

Заин­три­го­ван­ная мама на цыпоч­ках при­бли­зи­лась к двери и загля­нула в щелку. На диване в обнимку сидели ее дочери, и стар­шая дели­лась с млад­шей сво­ими пла­нами. Она гово­рила взвол­но­ванно, даже вдох­но­венно, и в ее моно­логе зву­чали какие-то совсем не дет­ские слова: «акции», «про­центы», «инфля­ция». И почему-то «рахит», «рахит», «рахит»…

У Нины Сер­ге­евны голова пошла кру­гом. Что она мелет? Что за бред? А может… Рита дей­стви­тельно забо­лела? Бед­няжка, навер­ное, так пере­жи­вала эту исто­рию с воровством…

Нина Сер­ге­евна уже готова была обна­ру­жить свое при­сут­ствие и схва­ти­лась за двер­ную ручку, но тут до нее доле­тела фраза: «Пле­вать нам на безработицу».

И все вмиг встало на свои места.

Нина Сер­ге­евна вспом­нила, что в послед­ние три месяца у них дома посто­янно мус­си­ро­ва­лась тема ее воз­мож­ного уволь­не­ния. Хими­че­ский завод, на кото­ром она больше десяти лет про­ра­бо­тала стар­шим инже­не­ром, соби­ра­лись закры­вать, и, конечно же, она очень боя­лась остаться на улице. Кому сей­час нужна жен­щина с двумя детьми, да еще спе­ци­а­лист по тон­ким поли­ме­рам? А бабушка, у кото­рой, как у мно­гих людей, пере­жив­ших войну, еда была «пунк­ти­ком», впа­дала от этих раз­го­во­ров в панику и твер­дила, что если ребе­нок в ран­нем дет­стве не полу­чает пол­но­цен­ного пита­ния, у него обя­за­тельно будет рахит. И при­во­дила в при­мер своих зна­ко­мых, фигура кото­рых была изуро­до­вана бло­кад­ным дет­ством (бабушка была родом из Ленин­града). А одной подруге кри­вые ноги поме­шали выйти замуж!

Слу­шая эти «стра­сти-мор­да­сти», Рита пред­став­ляла себе малень­кую сест­ренку Катю с огром­ной голо­вой, раз­дув­шимся живо­том и тон­кими скрю­чен­ными нож­ками. Этот образ теперь то и дело воз­ни­кал в ее вооб­ра­же­нии. И стар­шая сестра решила дей­ство­вать! А то взрос­лые только боятся да причитают…

Нина Сер­ге­евна содрог­ну­лась, вспом­нив раз­го­воры, кото­рые они посто­янно вели в при­сут­ствии детей. И о том, что нет ника­ких пер­спек­тив на буду­щее, и о том, каким непро­сти­тель­ным лег­ко­мыс­лием было в сего­дняш­ней жизни рожать Катьку, и о том, что без денег ты теперь вообще не чело­век, и неот­куда ждать помощи… Короче, все сво­ди­лось к тому, что жить страшно и «от судеб защиты нет».

А еще вспом­нила Нина Сер­ге­евна, как Рита месяца два тому назад с гор­до­стью сооб­щила, что подру­жи­лась с девоч­кой из бога­той семьи. Она ходила к этой девочке в гости чуть ли не каж­дый вечер и, воз­вра­ща­ясь домой, отка­зы­ва­лась ужинать.

Гово­рила:

— На мне можно сэко­но­мить. Я у Лены наелась до отвала. На сутки хва­тит, так что могу и не зав­тра­кать. Банан тоже отдайте Катьке. Она у нас рас­ту­щий организм.

Бабушка еще смеялась:

— Ох и обе­зьяна рас­тет! Все за взрос­лыми повторяет.

Но Нине Сер­ге­евне, кото­рая сей­час все это вспо­ми­нала, было не до смеха.

«Может, она у Лены не только ела, но и…?».

…Домаш­нее след­ствие под­твер­дило самые худ­шие пред­по­ло­же­ния. Да, Рита воро­вала и в школе, и у Лены, и у дру­гих девочек.

Выяс­ни­лось, что она, наслу­шав­шись раз­го­во­ров о ско­рой мами­ной без­ра­бо­тице, начала оце­ни­вать подруг в основ­ном по кри­те­рию состо­я­тель­но­сти и с «несо­сто­я­тель­ными» больше не общалась.

Самое страш­ное, что даже когда обо всем стало известно и за шка­фом был обна­ру­жен тай­ник с весьма зна­чи­тель­ными денеж­ными «инве­сти­ци­ями» и несколь­кими золо­тыми без­де­луш­ками, у девочки не было и тени рас­ка­я­ния. Огор­чало ее лишь то, что от нее отвер­ну­лась мама, но Рита и это склонна была рас­смат­ри­вать как неиз­беж­ную жертву во имя семьи.

Сей­час в самых раз­ных кон­текстах слы­шишь, что семья должна нако­нец стать в нашем обще­стве не про­сто цен­но­стью (это неоспо­римо!), а цен­но­стью номер один. Неко­то­рые умники даже дого­во­ри­лись до того, что семья и будет нашей новой наци­о­наль­ной идеей. Дескать, нечего искать «свой осо­бый путь», надо поста­вить семей­ное бла­го­по­лу­чие во главу угла — и порядок.

Вот один­на­дца­ти­лет­няя Рита и поста­вила. В резуль­тате окру­жа­ю­щие люди, в том числе и близ­кие дру­зья, утра­тили для этой девочки само­сто­я­тель­ную цен­ность, стали объ­ек­тами, кото­рые можно исполь­зо­вать в своих инте­ре­сах. И это гораздо опас­нее, чем откро­вен­ное ниц­ше­ан­ство, ибо Рита ста­ра­лась не ради себя, а ради обще­ства — уста­новка вполне тра­ди­ци­он­ная для рус­ской куль­туры. Только обще­ство све­лось к чле­нам ее семьи, а все осталь­ные ока­за­лись вне.

Евгений и Гришка

Они были род­ными бра­тьями и погод­ками, но никто бы, даже очень всмат­ри­ва­ясь, этого не запо­до­зрил. У них не было ничего общего ни во внеш­но­сти, ни в харак­тере. Стар­ший — юный англий­ский ари­сто­крат. Мы его между собой про­звали Оскар Уайльд. Его том­ное лицо обычно выра­жало над­мен­ность, а нередко и брезг­ли­вое пре­зре­ние. Млад­ший же — вопло­щен­ное доб­ро­ду­шие и весе­лье. Тол­стый и одно­вре­менно подвиж­ный, как колобок.

Их мама обо­жала рус­скую лите­ра­туру и поэтому назвала маль­чи­шек в честь лите­ра­тур­ных героев — Оне­гина и Печо­рина. Но насколько стар­шего невоз­можно было назы­вать Жень­кой и даже Женей, настолько млад­шего язык не пово­ра­чи­вался назвать Гри­го­рием и даже Гришей.

У матери, по суще­ству, жалоба была одна — что она со сво­ими сыно­вьями не справ­ля­ется. Стар­ший каприз­ный, ничем не инте­ре­су­ется, млад­ший непо­сед­ли­вый, при­ста­ву­чий, в школе сплош­ные колы.

Отец на заре пере­стройки эми­гри­ро­вал в Аме­рику, внося с тех пор свой вклад в вос­пи­та­ние детей в основ­ном поздра­ви­тель­ными открыт­ками. При­чем празд­ники выби­рал какие-то стран­ные: то с Хэл­ло­уи­ном поздра­вит, то с днем свя­того Вален­тина, «покро­ви­теля влюбленных».

Спра­вед­ли­во­сти ради надо отме­тить, что папа готов был уехать всей семьей, но мама с несвой­ствен­ной ей рез­ко­стью отвергла эту воз­мож­ность. Она была насквозь про­пи­тана рус­ским куль­тур­ным воз­ду­хом — можно даже ска­зать, сотво­рена из этого воз­духа — и не мыс­лила себе жизни ни в какой дру­гой стране. Хотя сего­дня ей и дома при­хо­ди­лось несладко. Когда она объ­яс­няла, что орга­ни­че­ски не может зани­маться ком­мер­цией, было совер­шенно понятно, что она гово­рит чистую правду. У нее дей­стви­тельно была дру­гая орга­ника. Она рабо­тала в доме-музее одного из рус­ских клас­си­ков и сама каза­лась фигу­рой из того про­шлого, где были «дво­рян­ские гнезда» и виш­не­вые сады. Наверно, она и в совет­ской жизни выгля­дела несколько ста­ро­мод­ной. Но тогда это было, ско­рее, тро­га­тельно. Сей­час же, на фоне новой жизни, Вера сде­ла­лась без­на­деж­ным ана­хро­низ­мом, и если это и тро­гало, то не в первую оче­редь. А в первую оче­редь охва­ты­вал ужас: как она, такая, с двумя детьми на руках сего­дня выжи­вет? Каза­лось, реаль­ность повергла ее в состо­я­ние шока, и в резуль­тате этого шока Вера впала в ана­биоз: замед­лен­ные дви­же­ния, замед­лен­ная речь, пани­че­ский страх при необ­хо­ди­мо­сти что-то поме­нять, хоть чуть-чуть откло­ниться от при­выч­ного жиз­нен­ного маршрута.

А откло­няться было необ­хо­димо, и как можно ско­рее! Ведь маль­чишки пита­лись в основ­ном пер­ло­вой кашей, и, несмотря на все попытки матери про­бу­дить в них духов­ные устрем­ле­ния, устрем­ля­лись душой только к ларь­кам, где про­да­вали фрукты и сла­до­сти. Это очень отчет­ливо про­яв­ля­лось в теат­раль­ных этю­дах, кото­рые они разыг­ры­вали на наших заня­тиях. Пом­нится, им нужно было пока­зать сценку, как ночью, во сне, каж­дому из них яви­лась фея, кото­рая пообе­щала выпол­нить любое их жела­ние. И при всем своем несход­стве бра­тья про­явили пора­зи­тель­ное еди­но­ду­шие. И тот, и дру­гой попро­сили у феи… бана­нов! Только Евге­ний попро­сил три штуки, а Гришка целый кило­грамм! (Это про­изо­шло несколько лет назад, когда бананы еще были неким мери­лом дет­ского бла­го­по­лу­чия.) А ведь бра­тьям было не три и два, а три­на­дцать и две­на­дцать — воз­раст, в кото­ром дети меч­тают о чем-то более инте­рес­ном и менее приземленном!

Веру при­зем­лен­ность ее детей выво­дила из себя.

— Я что угодно готова про­стить, только не это пле­бей­ство! Интел­ли­гент­ному чело­веку должно быть все равно, что он ест, во что он одет… Была бы крыша над головой!

— А что, ребята все­гда были так зацик­лены на еде? — спро­сили мы.

Вера заду­ма­лась, а когда вновь заго­во­рила, в ее голосе зву­чало удив­ле­ние, как будто она поняла нечто для себя неожиданное.

— Вообще-то, вы зна­ете, нет… Вот я сей­час вспо­ми­наю… Нет! Им было совер­шенно все равно… Евге­ний любил читать, оба с удо­воль­ствием ходили со мной на экс­кур­сии… Боже мой! Как они дегра­ди­ро­вали! — доба­вила она с ужасом.

А нас ужас­нуло дру­гое. Взрос­лая, умная жен­щина не выстра­и­вала про­стей­шую при­чинно-след­ствен­ную связь: повы­шен­ный инте­рес ее детей к пище был пря­мым резуль­та­том того, что пища стала убо­гой и однообразной.

Но, каза­лось бы, после того, как Вера это поняла (вер­нее, не поняла, а вынуж­дена была под нашим нажи­мом впу­стить в созна­ние), она должна была бы смяг­чить свое отно­ше­ние к детям. Ведь они были не вино­ваты в том, что работа в музее теперь не давала воз­мож­но­сти нор­мально жить.

Однако все слу­чи­лось ровно наобо­рот! Раз­дра­же­ние матери росло, и, соот­вет­ственно, росла неуправ­ля­е­мость детей. Выра­жа­лась она, правда, по-раз­ному. Евге­ний с порога отвер­гал любые Верины ини­ци­а­тивы, демон­стра­тивно зевал, когда она заво­дила раз­го­воры «о высо­ком» и смот­рел по теле­ви­зору самые глу­пые и пош­лые пере­дачи, уве­ряя, что они ему очень нра­вятся. Гришка же вел себя, как непо­слуш­ный щенок: раз­бра­сы­вал по всей ком­нате вещи, про­гу­ли­вал уроки, огры­зался и вообще стоял на голове. Было такое впе­чат­ле­ние, что его ужасно пугало немо­ти­ви­ро­ван­ное раз­дра­же­ние матери, и он (неосо­знанно, конечно) сво­ими выход­ками хотел его замо­ти­ви­ро­вать. Ведь так тяжело чув­ство­вать, что тебя не любят непо­нятно за что!

Но самое обид­ное, что эта жен­щина как раз очень любила своих детей! Про­сто бес­си­лие перед Голиа­фом насту­пав­шего капи­та­лизма обо­ра­чи­ва­лось неволь­ной агрес­сией про­тив сыно­вей, кото­рые были для нее посто­ян­ным укором.

— Я в этой реаль­но­сти типич­ный изгой. Люм­пен, как теперь при­нято выра­жаться. Я ничего, поверьте, ничего не могу для них сде­лать! Умная ненуж­ность. Гос­поди, если б можно было отпра­вить их к отцу в Аме­рику! Но он женился, они ему не нужны,— с отча­я­нием вос­клик­нула она в одном из раз­го­во­ров с нами и расплакалась.

Дети нетер­пе­ливо загля­ды­вали в ком­нату, где мы сидели, а она, не обо­ра­чи­ва­ясь, звон­ким от слез голо­сом бросала:

— Отстаньте! Сейчас!

…Вере мы помогли — устро­или ее в част­ное изда­тель­ство. Хотя и там ей было неуютно, ведь при­хо­ди­лось редак­ти­ро­вать вся­кую ерунду, а ино­гда и откро­вен­ную непристойность.

Так что Евге­ний уже с пол­ным пра­вом мог при­но­сить домой жур­налы с обна­жен­ными топ-моде­лями. Он же видел, с какими тек­стами рабо­тала по вече­рам его мама! Но во вся­ком слу­чае, пита­лись дети зна­чи­тельно лучше, и глав­ное, мать пре­кра­тила тер­заться чув­ством вины. В семье стало поспокойней.

Правда, с люби­мой рабо­той в музее при­шлось рас­статься, и когда мы через несколько меся­цев снова встре­ти­лись с Верой, она про­из­несла горь­кие слова:

— Меня больше нет. Вы ска­жете, это жертва во имя детей. Но зна­ете, у меня такое чув­ство, что мы все трое при­не­сены в жертву. Неужели все это только ради того, чтобы быв­шие парт­ра­бот­ники стали неф­тя­ными баро­нами? Какая непро­хо­ди­мая пош­лость! Если б я знала, я бы не заво­дила детей…

— И пра­вильно! Нечего пло­дить нищету! — навер­ное, вос­клик­нули бы, услы­шав ее слова, сто­рон­ники «пла­ни­ро­ва­ния семьи».

Но за чер­той бед­но­сти у нас сей­час около трети (!) детей. Их что, всех не надо было «пло­дить»?! А может, целе­со­об­раз­нее «спла­ни­ро­вать» дру­гую власть, не отя­го­щен­ную пси­хо­ло­гией «чело­века из под­по­лья»? Чтобы она не рас­суж­дала, как герой Досто­ев­ского: «Свету про­ва­литься, а чтоб мне чай пить».

Лиза

Роди­тели Лизы были совер­шенно оша­ра­шены, когда выяс­ни­лось, что их дочь уже две недели не посе­щает школу. Ведь она каж­дое утро соби­рала рюк­зак и ухо­дила, появ­ля­ясь, как и поло­жено, после шестого или седь­мого урока. Правда, делала ли она уроки, роди­тели не про­ве­ряли. За семь школь­ных лет они при­выкли не кон­тро­ли­ро­вать Лизу. Учи­лась она бле­стяще и вре­мени на домаш­ние зада­ния почти не тратила.

Зво­нок учи­тель­ницы раз­дался днем, когда Лизы не было дома, и отец с мате­рью долго спо­рили, кто будет объ­яс­няться с доче­рью. Оба они настолько ей дове­ряли (и до сих пор она это дове­рие оправ­ды­вала), что ни тот, ни дру­гой не знали, как теперь к ней под­сту­питься. В конце кон­цов решили пого­во­рить вместе.

Раз­го­вор полу­чился недол­гим. Лиза не лгала, не отпи­ра­лась, но на вопрос «почему?» отве­тить не захо­тела. Ска­зала только, что в школу она вообще больше не пой­дет. А экза­мены за седь­мой класс сдаст экс­тер­ном. В вось­мой, впро­чем, тоже не пой­дет. Еще ска­зала, что она даже рада, что роди­тели знают правду, а то ей ужасно надо­ело по пол­дня ски­таться по улицам.

Есте­ственно, в школу при­шлось пойти Лизи­ной маме. Педа­гоги были потря­сены, когда узнали, что Лиза вовсе не болела, а две недели про­гу­ли­вала. Одна из луч­ших уче­ниц! Нико­гда ника­ких про­блем, и вдруг…

— Да… Сей­час такое время, что от кого угодно можно ожи­дать чего угодно,— горестно вздох­нула нахо­див­ша­яся в учи­тель­ской пре­по­да­ва­тель­ница био­ло­гии.— Почи­тайте газеты! Сплошь и рядом дети из куль­тур­ных семей ста­но­вятся нар­ко­ма­нами, ворами, про­сти­тут­ками. Инте­ресно еще узнать, что ваша Лиза делала, когда вы думали, что она сидит на уроках.

Однако бур­ное обсуж­де­ние в учи­тель­ской не при­вело ни к каким кон­крет­ным резуль­та­там. Для матери так и оста­лось загад­кой, что отвра­тило ее дочь от школы: оценки хоро­шие, отно­ше­ния с учи­те­лями нор­маль­ные, в классе, как утвер­ждали педа­гоги, ее никто не оби­жал. Неужели био­ло­гичка права, и Лиза пошла по кри­вой дорожке?

С этими печаль­ными мыс­лями мать спус­ка­лась по школь­ной лест­нице и уже у выхода столк­ну­лась с Окса­ной, Лизи­ной сосед­кой по парте.

— Лиза скоро при­дет? — спро­сила Оксана.

— Не знаю. Пока что она вообще не хочет ходить в школу… Послу­шай, может, Лизу кто-то оби­дел? Вы все-таки рядом сидите. Может, ты что-то заметила?

Оксана помо­тала голо­вой, но при этом густо покраснела.

— Ну что ж,— печально улыб­ну­лась Лизина мать.— Никто ничего не знает, вино­ва­тых нет. Только вот что делать, непонятно.

…Оксана догнала ее на трол­лей­бус­ной оста­новке. Вид у девочки был встре­пан­ный и смущенный.

— Я знаю, что слу­чи­лось. Только вы, пожа­луй­ста, меня не выда­вайте. А то ска­жут «сту­качка»…

Далее после­до­вал сбив­чи­вый рас­сказ, из кото­рого мать посте­пенно уяс­нила, что в школе был про­ве­ден экс­пе­ри­мен­таль­ный урок по сек­со­ло­гии. Две­на­дца­ти­лет­них детей про­све­тили насчет устрой­ства и функ­ций поло­вых орга­нов, рас­ска­зали, что такое эро­ген­ные зоны и «без­опас­ный секс», а в конце урока пока­зали презерватив.

Лизина мать вспом­нила, как совсем недавно к ее дочери при­шли на день рож­де­ния три одно­класс­ницы, и весь вечер они с вос­тор­гом играли в жмурки. А еще вспом­нила, что Лиза до сих пор засы­пает с плю­ше­вым мишкой…

— Ой, стыдно так было! Ужас! — гово­рила Оксана.— Дев­чонки вообще не знали, куда деваться. А Гре­беш­кова — она с пятого класса за маль­чиш­ками бегает — под­го­во­рила Коня­кина нари­со­вать… ну, это… что у жен­щин… у нас на доске кар­тина висела… А внизу Коня­кин под­пи­сал Лизину фами­лию и по рядам пустил.

Лизина мама вер­ну­лась в школу.

Ока­за­лось, что урок «поло­вого вос­пи­та­ния» про­во­дила та самая пре­по­да­ва­тель­ница био­ло­гии, кото­рая пол­часа назад раз­гла­голь­ство­вала о кри­ми­на­ли­за­ции под­рост­ков из куль­тур­ной среды.

— Как вы могли?! Какое вы имели право обсуж­дать с детьми интим­ней­шие и к тому же совсем не дет­ские про­блемы? — зады­ха­ясь, спра­ши­вала ее Лизина мать.— Кто вам позволил?

— Вы, пожа­луй­ста, на меня не кри­чите, иначе вам при­дется поки­нуть поме­ще­ние,— невоз­му­тимо отве­тила учи­тель­ница.— Мы полу­чили санк­цию окруж­ного депар­та­мента обра­зо­ва­ния. Нам дали про­грамму, ее писали вполне ком­пе­тент­ные люди… И потом, ска­жите на милость, что тут такого? Поло­вые органы — это так же есте­ственно, как голова, нога, ладонь! Вы же не сты­ди­тесь своей ладони?!

И она под­несла к самому лицу Лизи­ной мамы рас­то­пы­рен­ную пятерню.

Однако мама тоже ока­за­лась не роб­кого десятка, и, хотя муж сове­то­вал ей не свя­зы­ваться, она под­няла в школе шум. Ока­за­лось, что роди­тели поня­тия не имели о новом школь­ном пред­мете, поскольку дети стес­ня­лись об этом рас­ска­зы­вать дома. А еще ока­за­лось, что школа, введя такой пред­мет без согла­сия роди­те­лей, грубо нару­шила их права… Короче, сме­лый экс­пе­ри­мент при­шлось прекратить.

Но Лиза в школу так и не вернулась.

Она даже не сразу пере­шла в дру­гую, потому что всю весну пре­бы­вала в состо­я­нии тяже­лой депрес­сии: пере­стала улы­баться, не выхо­дила из дома, часами могла сидеть на диване, уста­вив­шись в одну точку. А когда мать пыта­лась ее рас­тор­мо­шить, вдруг горестно вос­кли­цала, неиз­вестно к кому обращаясь:

— Зачем вам, взрос­лым, нужно было все разрушить?!

И только через год, слу­чайно найдя Лизин днев­ник, мать поняла весь дра­ма­тизм этого вос­кли­ца­ния и запоз­дало ужаснулась.

Ока­зы­ва­ется, Лиза была тайно влюб­лена в сво­его одноклассника.

«Он тоже смот­рел и сме­ялся… Нена­вижу себя за тру­сость, за то, что тогда не реши­лась и до сих пор живу с этим»,— было напи­сано в дневнике.

Маша и Леша

Попу­ляр­ные неко­гда раз­го­воры о дет­ской аксе­ле­ра­ции в послед­нее время утихли. Медики даже наблю­дают сей­час обрат­ное явле­ние. По-науч­ному оно назы­ва­ется «деце­ле­ра­ция», то есть замед­лен­ное пси­хо­фи­зи­че­ское раз­ви­тие. Во вся­ком слу­чае, Машу никак нельзя было назвать аксе­ле­ра­том. Она даже и для сво­его-то воз­раста была не очень раз­вита. Но при этом ее инфор­ми­ро­ван­ность в вопро­сах пола выхо­дила далеко за воз­раст­ные рамки.

При­чем нельзя ска­зать, что она роди­лась с этим инте­ре­сом. Роди­тели немало потру­ди­лись над тем, чтобы его сфор­ми­ро­вать. Ребе­нок дол­жен знать правду, счи­тали они. Пусть он лучше узнает ее от нас, чем в под­во­ротне. Это мы росли зажа­тыми, заком­плек­со­ван­ными, до всего своим умом доходили.

Поэтому когда пяти­лет­няя Маша спро­сила, как и поло­жено в ее воз­расте, откуда берутся дети, роди­тели не огра­ни­чи­лись крат­ким отве­том «у мамы из живо­тика», а достали с полки кра­сочно иллю­стри­ро­ван­ный пер­вый том «Дет­ской сек­су­аль­ной энцик­ло­пе­дии» (от четы­рех до шести лет).

— Мама, что такое пре­зер­ва­тив? — спро­сила девочка год спу­стя, уви­дев рекламу «без­опас­ного секса» по телевизору.

«Совки» обычно в такой ситу­а­ции теря­ются и мычат что-то невра­зу­ми­тель­ное. Но Машины роди­тели были люди совре­мен­ные и объ­яс­нили все как есть. А когда через неделю выяс­ни­лось, что Маша все же недо­по­няла, какую часть тела выше­упо­мя­ну­тое изде­лие при­звано обу­вать, папа про­вел еще одну полит­бе­седу. Хотя от показа воз­дер­жался: видно, поме­шало хан­же­ское воспитание.

Потом Маша посмот­рела пере­дачу про лес­би­я­нок. Потом при­несла из школы под­рост­ко­вый жур­нал «Cool» (что зна­чит «Кру­той»). Маму, правда, шоки­ро­вали неко­то­рые фото­гра­фии и советы девоч­кам, как нащу­пать у себя некую эро­ген­ную точку «G», но она не стала вме­ши­ваться. Мало ли что в ее время счи­та­лось непри­лич­ным? Сей­час дру­гое время и дру­гие нормы. (В том же жур­нале был и такой заго­ло­вок: «Неужели ты в три­на­дцать лет все еще девственница?».)

Мама с папой зани­ма­лись и само­об­ра­зо­ва­нием. К сча­стью, новая жизнь предо­став­ляла для этого массу воз­мож­но­стей. Газеты, жур­налы, а также видео­фильмы, кото­рые эти газеты и жур­налы сове­то­вали посмот­реть вме­сте на ночь, чтобы взбод­риться. Маши­ным роди­те­лям, правда, взбад­ри­ваться было еще необя­за­тельно, но они как-то втя­ну­лись. Да и сек­су­аль­ную куль­туру надо было повы­шать. Сколько можно жить дика­рями? Маша тем вре­ме­нем пере­шла во вто­рой класс.

Учи­лась она вяло, на тройки. Читать не заста­вишь. Впро­чем, и не осо­бенно застав­ляли. Чте­ние ей заме­няли сери­алы. Маша смот­рела сразу несколько, знала всех героев по име­нам и нико­гда не путала, кто кого любил и кто кого убил. Роди­те­лей это немного огор­чало, ведь они были интел­ли­гент­ные люди, но отец гово­рил, что мир изме­нился, а зна­чит, изме­ни­лись и спо­собы пере­дачи инфор­ма­ции. А мать успо­ка­и­вала себя тем, что ребе­нок усвоит из этих сери­а­лов совре­мен­ные и в то же время пра­виль­ные модели пове­де­ния. Да, конечно, там мель­кают и дру­гие при­меры: про­сти­тутки, сек­су­аль­ные маньяки, нар­ко­маны, воры и убийцы. Но дети ведь все пони­мают и выби­рают для под­ра­жа­ния то, что под­хо­дит именно им! Не нужно ничего навя­зы­вать, ребе­нок лучше нас знает, что ему близко.

Из пред­ло­жен­ного мно­го­об­ра­зия вось­ми­лет­няя Маша выбрала то, что раньше назы­ва­лось «фран­цуз­ской любо­вью», а теперь име­ну­ется более про­за­ично — «ораль­ный секс».

Дело было на даче, куда Маша при­е­хала пого­стить к сво­ему деся­ти­лет­нему кузену Леше. С ним и попро­бо­вала. Ночь была про­хлад­ной, и Машина тетя поти­хоньку, боясь раз­бу­дить детей, зашла в ком­нату, чтобы укрыть их вто­рым оде­я­лом. Дети свое­об­разно бодр­ство­вали. Ими отра­ба­ты­ва­лась одна из воз­мож­ных моде­лей поведения.

Несмотря на то, что Машина и Лешина мамы были род­ные сестры, вто­рая ока­за­лась куда кон­сер­ва­тив­нее пер­вой. Мало­лет­них любов­ни­ков отсте­гали рем­нем. Леша ревел в три ручья и обви­нял в своем гре­хо­па­де­нии «про­тив­ную Машку», кото­рая давно при­ста­вала к нему «со вся­кими глу­по­стями». А «про­тив­ная Машка» была искренне воз­му­щена жесто­ким наказанием.

— Ты не име­ешь права! — кри­чала она тетке. — Я ничего пло­хого не делала! Это даже в кино показывают!

И заявила экс­тренно вызван­ным на дачу роди­те­лям, что больше сюда не приедет.

Впро­чем, ее больше и не приглашали.

Пока такие слу­чаи не носят мас­со­вого харак­тера, а глав­ное, боль­шин­ство детей, совер­шая что-то постыд­ное, чув­ствуют свою вину. Но работа по «сня­тию стыда» идет пол­ным ходом. Наше обще­ство ста­ра­ются при­учить к тому, что дети и секс — вещи вполне сов­ме­сти­мые. «Если ребенка не наси­луют, а про­сто раз­де­вают, мастур­би­руют или застав­ляют что-то делать с поло­выми орга­нами взрос­лого, это может вызы­вать у ребенка не столько страх, сколько при­ят­ные эро­ти­че­ские ощу­ще­ния, застав­ляя еще силь­нее полю­бить совра­ти­теля,— пишет апо­ло­гет дет­ского секса И.С. Кон.— Эро­ти­че­ская игра, мастур­ба­ция, при­кос­но­ве­ния к поло­вым орга­нам часто вос­при­ни­ма­ются ребен­ком поло­жи­тельно… Дайте вашим детям соци­аль­ную защиту, мате­ри­аль­ное бла­го­по­лу­чие и, самое слож­ное, ува­же­ние и любовь, и тогда добы­чей слу­чай­ных муж­чин-педо­фи­лов будут только те дети, кото­рые сами этого захо­тят (выде­лено нами.— Авт.), при­чем у них будет сво­бода выбора».

Так что если раз­вра­ще­ние несо­вер­шен­но­лет­них окон­ча­тельно утвер­дится в каче­стве госу­дар­ствен­ной идео­ло­гии (а это про­изой­дет, если в шко­лах вве­дут-таки секспро­свет!), то него­до­ва­ние Маши ста­нет вполне оправ­дан­ным. А ее тете могут даже гро­зить «суд, Сибирь, тюрьма».

Гоша

Гоша выгля­дел как мате­рый рок-певец: на голове крас­ная косынка с чере­пами, пальцы в тяже­лых перст­нях (тоже с чере­пами). Штаны, забот­ливо разо­рван­ные на колен­ках, укра­шали гир­лянды сталь­ных була­вок. Рубашка с одним рука­вом. Голая рука раз­ри­со­вана цвет­ными тату­и­ров­ками, в нагруд­ном кар­мане плеер.

Было ему при этом всего семь лет.

Когда это малень­кое пугало вхо­дило с мамой в метро, в вагоне неиз­менно воз­ни­кало заме­ша­тель­ство. Люди пере­во­дили взгляд с него на при­лично оде­тую и нор­мально при­че­сан­ную моло­дую жен­щину, потом опять на него и совер­шенно не пони­мали, что это за пара. Меньше всего они были похожи на сына и мать.

Посто­рон­ние еще больше бы уди­ви­лись, если б узнали, какова про­фес­сия Гоши­ной мамы. А ее про­фес­сия имела пря­мое отно­ше­ние к детям, к их пове­де­нию и раз­ви­тию: она была дет­ским пси­хо­ло­гом. Хотя если вспом­нить рус­скую посло­вицу «Сапож­ник без сапог», то удив­ляться не при­хо­дится. Осо­бенно если учесть, какие вея­ния рас­про­стра­ни­лись в послед­ние годы в пси­хо­лого-педа­го­ги­че­ской среде.

— Гоша не тер­пит ни малей­шего прес­синга, пони­ма­ете?! Он как бы с пер­вых дней был лич­но­стью. Я чув­ствую, что не имею права ока­зы­вать на него дав­ле­ние. Он как бы отдель­ный, давно сфор­ми­ро­вав­шийся чело­век. База лич­но­сти к трем годам фор­ми­ру­ется пол­но­стью. Это науч­ный факт, понимаете?!

Но окру­жа­ю­щие не пони­мали. Не пони­мали, что, когда Гоша хамит, им над­ле­жит кротко мол­чать, а когда он несет ахи­нею, вме­ши­ва­ясь в раз­го­вор взрос­лых, они должны уми­ляться и выра­жать вос­торг перед его недю­жин­ным умом.

Поэтому Гошу с тру­дом выно­сили даже близ­кие род­ствен­ники. О нянях и дет­са­дов­ских вос­пи­та­тель­ни­цах и гово­рить было нечего. В сад Гоша схо­дил всего один раз, и то на пол­дня. Когда он во время обеда начал лупить лож­кой по тарелке с супом и не реа­ги­ро­вал на заме­ча­ния вос­пи­та­тель­ницы, его вывели из-за стола. Такого наси­лия над лич­но­стью Гоша не потер­пел. Ну а мама, есте­ственно, не посмела его принуждать.

После этого Гоша пере­бы­вал во мно­же­стве круж­ков и сту­дий. Как пра­вило, больше трех раз он не выдер­жи­вал. А его и подавно не выдер­жи­вали. Как только к Гоше предъ­яв­ля­лись тре­бо­ва­ния, даже самые мини­маль­ные, его сво­бо­до­лю­би­вая натура начи­нала бун­то­вать. «Скучно», «про­тивно», «надо­ело» — так он обычно объ­яс­нял свой нега­ти­визм. Хотя на самом деле ему могло быть пона­чалу очень инте­ресно, но свое­во­лие все­гда пере­ве­ши­вало любой инте­рес. В резуль­тате «сво­бодно раз­ви­ва­ю­ща­яся лич­ность» раз­ви­ва­лась все хуже и хуже. Однако уче­ная мама и этому нахо­дила объяснения:

— Да, он не впи­сы­ва­ется ни в какие рамки! Но они ему и не нужны! А в школу мы Гошу отда­вать не будем. Школа только кале­чит чело­века, делает из него посред­ствен­ность. Мы с мужем сами будем Гошу учить. Муж у меня как бы мате­ма­тик, так что он возь­мет на себя все точ­ные науки. А я буду зани­маться с Гошей язы­ками и литературой.

Как бы домаш­нее как бы обра­зо­ва­ние дли­лось недолго. Через пару недель Гоша начал бурно само­вы­ра­жаться, посы­лая роди­те­лей в зад­ницу. (Сие изыс­кан­ное выра­же­ние он почерп­нул из зару­беж­ных мульт­филь­мов.) Роди­тели раз­вели руками и оста­вили его в покое.

— Гоша совер­шенно не при­ем­лет все эти при­чинно-след­ствен­ные связи. У него неев­ро­пей­ский склад мыш­ле­ния, пони­ма­ете?! Он как бы сти­хий­ный дзен-буддист.

В общем, учеба как-то не пошла, зато сти­хий­ный дзен-буд­дист увлекся тяже­лым роком. И, есте­ственно, потре­бо­вал атри­буты, соот­вет­ству­ю­щие этому увле­че­нию. Роди­тели внут­ренне вздрог­нули, но ослу­шаться не посмели и приобрели.

Гоша уже пред­вку­шал, как он целыми днями будет бал­деть в науш­ни­ках, но тут неожи­данно вме­шался дедушка.

— Ребе­нок дол­жен ходить в школу! — заявил он.

А поскольку это был не про­сто дедушка, а финан­сист моло­дой семьи, непо­ви­но­ве­ние гро­зило сня­тием с доволь­ствия. Так что при­шлось покориться.

Впро­чем, школь­ная эпо­пея дли­лась недолго. За год Гоша побы­вал в четы­рех учеб­ных заве­де­ниях (в трех госу­дар­ствен­ных и одном част­ном), но всюду его при­знали неуправ­ля­е­мым. В послед­нем, где Гоша «вру­бал» на уро­ках маг­ни­то­фон на пол­ную катушку, матери прямо было ска­зано о необ­хо­ди­мо­сти обра­титься к психиатру.

Воз­му­ще­нию про­фес­си­о­наль­ного пси­хо­лога не было предела:

— Им самим лечиться надо! Они хотят, чтобы дети ходили строем, как в казарме! Яркие, само­быт­ные лич­но­сти им не нужны. Они же неудобны, пони­ма­ете?! Вот таких, как Гоша, и запи­сы­вают в сумасшедшие.

Она права была лишь в одном: пси­хи­че­ски боль­ным Гоша исходно не был. Однако в помощи пси­хи­атра уже нуж­дался, ибо любое его столк­но­ве­ние с миром неиз­менно закан­чи­ва­лось неуда­чей. А это, есте­ственно, усу­губ­ляло чув­ство отвер­жен­но­сти. И сколько бы маль­чику ни вну­шали, что он исклю­чи­тель­ный, а мир пло­хой и его недо­стоин, он, конечно же, полу­чал травму за трав­мой. Ведь чем старше ста­но­вился Гоша, тем больше он нуж­дался в при­зна­нии окру­жа­ю­щих, не только роди­те­лей. Но с такими урод­ли­выми сте­рео­ти­пами пове­де­ния на это невоз­можно было рассчитывать.

Или нет, почему же? Воз­можно, если только окру­жа­ю­щие — дво­ро­вые хули­ганы. Но Гошины роди­тели от этого вряд ли при­шли бы в восторг…

Исто­рию этого маль­чика мы рас­ска­зали потому, что она сего­дня пере­стает быть част­ным слу­чаем. То, что совсем недавно было фрон­дер­ством богем­ной интел­ли­ген­ции (вполне понят­ным и даже полез­ным, поскольку оно хоть чуть-чуть урав­но­ве­ши­вало чопор­ность застой­ных вре­мен), теперь сде­ла­лось «досто­я­нием масс». Поощ­ре­ние свое­во­лия — одна из глав­ных состав­ля­ю­щих сего­дняш­ней идео­ло­гии. От сколь­ких роди­те­лей мы слы­шали, что они не могут отнять у ребенка пор­но­гра­фи­че­ский жур­нал или выклю­чить теле­ви­зор, если там пока­зы­вают что-то, не пред­на­зна­чен­ное для дет­ских глаз и ушей! Не могут «из прин­ципа», ибо для них глав­ное — чтобы не было запретов!

Одна мама дого­во­ри­лась даже до того, что ее сын обя­за­тельно попро­бует нар­ко­тики, она в этом ни капли не сомне­ва­ется. Ведь запре­щать все равно бес­смыс­ленно! Ей только хочется наде­яться, что он не при­вык­нет. Впро­чем, по ее тону было понятно, что в слу­чае необ­хо­ди­мо­сти она сми­рится и с этим. А сыну-то ее было непол­ных пять лет! Он и слова «нар­ко­тики» пока не знал, а она уже гото­ви­лась при­не­сти его в жертву на алтарь сво­боды. Сво­боды стать нар­ко­ма­ном и рано умереть.

И то, что Гошина мать — пси­хо­лог, лишь на пер­вый взгляд кажется анек­до­тич­ным. Именно пси­хо­логи наряду с масс-медиа стали про­вод­ни­ками идеи свое­во­лия. «Нужно при­нять и полю­бить себя таким, какой ты есть»,— вну­шают они на все­воз­мож­ных тре­нин­гах. Вот только окру­жа­ю­щие совсем необя­за­тельно полю­бят тебя таким, со всеми тво­ими гадо­стями, со всеми тво­ими пси­хи­че­скими шлаками.

И полу­ча­ется, что, вроде бы ори­ен­ти­руя чело­века на сво­боду, его заго­няют в клетку оди­но­че­ства, в барак изгой­ства, кото­рый впо­след­ствии нередко ста­но­вится уже не мета­фо­ри­че­ским, а реаль­ным бара­ком, бит­ком наби­тым уго­лов­ни­ками. Учи­ты­вая же попу­ляр­ность уста­но­вок на «сво­бод­ное вос­пи­та­ние», барак в неда­ле­ком буду­щем может рас­ши­риться до раз­ме­ров страны.

Сева

Отца сво­его Сева не знал.

Мать счи­тала, что отец ребенку вообще необя­за­те­лен. А уж такое ничто­же­ство — и подавно.

— Я ему и отец, и мать,— с неко­то­рым вызо­вом гово­рила она зна­ко­мым.— А мужики… кому они нужны?! Что они могут? Импо­тенты они! И духов­ные, и физи­че­ские! Зачем детям в семье отри­ца­тель­ные при­меры? А глав­ное — для чего взва­ли­вать на себя такую обузу?

У мамы и подруги подо­бра­лись бой­кие, неза­ви­си­мые. В основ­ном неза­муж­ние или раз­ве­ден­ные. Эта­кие совре­мен­ные ама­зонки. Они и вправду все умели делать сами: водили машину, чинили про­водку, зара­ба­ты­вали ничуть не меньше, а то и больше мужчин.

Мама была очень госте­при­имна, и кто-нибудь из ее подруг обя­за­тельно у них жил. Квар­тира была неболь­шая, двух­ком­нат­ная, но на Севину ком­нату никто нико­гда не пося­гал. Ему даже нра­ви­лось, что у них люди. Если мама задер­жи­ва­лась на работе, тетя Галя или тетя Валя кор­мили его ужи­ном, бол­тали с ним, укла­ды­вали спать. Сло­вом, он не был оби­жен вниманием.

Правда, мама отли­ча­лась нелег­ким харак­те­ром, поэтому пла­мен­ная дружба в какой-то момент обо­ра­чи­ва­лась не менее пла­мен­ной нена­ви­стью и сле­зами оче­ред­ных тети Гали и тети Вали. Они яростно швы­ряли вещи в чемо­дан и, хлоп­нув две­рью, исче­зали навсе­гда. Но вскоре в доме посе­ля­лась дру­гая тетя: мама очень ценила жен­скую дружбу.

Такая смена лиц про­дол­жа­лась, пока мама не повстре­чала тетю Женю. Мама в ней души не чаяла. Как-то раз она долго искала и нако­нец нашла одну ста­рую пластинку.

Муж­ской голос пел:

Почему ты мне не встретилась, 
Юная, неж­ная,
В те года мои далекие, 
В те года вешние?..

— Почему? — вос­клик­нула мама, обра­ща­ясь к тете Жене, и в ее голосе зву­чали слезы.

«Бед­ная мама,— поду­мал Сева.— Навер­ное, у нее раньше не было насто­я­щих друзей».

Мама и тетя Женя были нераз­лучны, ведь они и рабо­тали вместе.

Одна­жды Сева,— было ему тогда один­на­дцать лет,— вер­нув­шись из школы, делал уроки. В доме больше никого не было. Вдруг раз­дался теле­фон­ный звонок.

— Севка! Включи тре­тью про­грамму! Быстро! — ско­ман­до­вал приятель.

Сева бро­сился к теле­ви­зору. На экране были мама и тетя Женя. А еще кра­си­вый моло­дой ведущий.

Севе было ужасно обидно, что он вклю­чил не с самого начала и из-за этого не очень хорошо пони­мал, о чем они гово­рят. Мама заметно вол­но­ва­лась, а тетя Женя, наобо­рот, гово­рила с такой спо­кой­ной улыб­кой, как будто не высту­пала по теле­ви­зору, а про­сто так бесе­до­вала со знакомым.

— И у вас нико­гда не воз­ни­кало потреб­но­сти в муж­чине? — спра­ши­вал ведущий.

Мама только отри­ца­тельно помо­тала голо­вой, а тетя Женя с готов­но­стью ответила:

— Видите ли, я долго не осо­зна­вала своей сущ­но­сти… Была в плену у дурац­ких пред­рас­суд­ков. И в то время мне каза­лось, что да, я должна, как все жен­щины, стре­миться к заму­же­ству, искать сво­его героя, свою поло­винку. А потом я слу­чайно попала в жен­ский клуб «Сафо», и там мне все объ­яс­нили. Ока­зы­ва­ется, у меня про­сто дру­гая ори­ен­та­ция, дру­гие склон­но­сти. Только и всего!

И тетя Женя взяла маму за руку.

— А как на ваши отно­ше­ния реа­ги­руют окру­жа­ю­щие? — спро­сил ведущий.

— Нас это не вол­нует,— угрюмо отве­тила мама.

А тетя Женя добавила:

— Да это вообще всё услов­но­сти, вопрос чисто вку­со­вой! Вот вы, напри­мер,— и она посмот­рела на веду­щего,— любите яблоки. Но вам же не при­дет в голову осуж­дать того, кто любит груши. Или, ска­жем, бананы. Так и здесь!

— Бле­стя­щий ответ! — похва­лил веду­щий. — Я счаст­лив позна­ко­миться с такими умными людьми!

Потом была реклам­ная пауза, а после нее веду­щий спро­сил, обра­ща­ясь к маме:

— У вас, кажется, есть сын?

— Да! — отве­тила за нее тетя Женя.— Это наш общий сын.

— Вот как? — усмех­нулся веду­щий.— Неужели наука достигла таких вершин?

— Вы пре­красно пони­ма­ете, о чем я говорю! — немного оби­де­лась тетя Женя.

А мама сказала:

— Какая чудо­вищ­ная неспра­вед­ли­вость, что я не могу пока что по нашим зако­нам создать сыну пол­но­цен­ную семью. У него офи­ци­ально должны быть две матери. Мало ли, что со мной может случиться?

Но тут веду­щий ее пере­бил и ска­зал, что эфир­ное время кончается.

После этой пере­дачи был сериал. Сева вообще-то сери­а­лов не смот­рел, однако в тот раз еще долго сидел перед экра­ном, пыта­ясь собраться с мыс­лями. Он мало что понял из теле­бе­седы. А глав­ное, он не понял, почему мама и тетя Женя не пре­ду­пре­дили его, что их будут пока­зы­вать по теле­ви­зору. Можно поду­мать, что такое каж­дый день случается!

Но спро­сить их об этом Севе так и не уда­лось, потому что взрос­лые в тот вечер при­позд­ни­лись, и Сева лег, не дождав­шись их при­хода. А утром ушел в школу, когда они еще спали…

— Слу­шай, а как твоя мамаша с подруж­кой этим зани­ма­ются? — громко, на весь класс поин­те­ре­со­вался отпе­тый хули­ган Витька.

Сева даже не сразу сооб­ра­зил, что вопрос адре­со­ван ему.

— Не при­ста­вай к чело­веку! — засту­пи­лась за него сер­до­боль­ная Вера.— Ему и так тяжело. Сев, не обра­щай внимания.

— Да я про­сто хочу знать,— не уни­мался хули­ган,— кто из них за бабу, а кто за мужика. Сев, они что, пла­сти­ко­вый… используют?

Класс грох­нул.

Не помня себя, Сева выбе­жал на улицу…

Его искали долго и обна­ру­жили через несколько меся­цев в дру­гом городе. Рас­статься с бес­при­зор­ной жиз­нью он был готов, но домой вер­нуться не поже­лал. При­шлось опре­де­лить его в интернат.

Костя

Дети очень рано науча­ются на про­во­ка­ци­он­ный вопрос: «Кого ты больше любишь?» — дипло­ма­тично отве­чать: «Оди­на­ково». Но на бумаге они лука­вить не умеют, и, когда изоб­ра­жают семью, часто обна­ру­жи­вают свои истин­ные предпочтения.

Костя же, когда был малень­кий, вполне искренне мог ска­зать, что он любит роди­те­лей. Любит оди­на­ково сильно и в то же время по-раз­ному, потому что они сами очень раз­ные, его папа и мама. Папа у него мыс­ленно ассо­ци­и­ро­вался с обра­зом бога­тыря, потому что так назы­вался мага­зин, где ему поку­пали одежду и обувь — в обыч­ном не было таких боль­ших раз­ме­ров. И как пола­га­ется насто­я­щему бога­тырю, он был немного мед­ли­тель­ным и немногословным.

— Серега — это скала,— гово­рили папины друзья.

— Ты за ним как за камен­ной сте­ной,— гово­рили мамины подруги.

Одна­жды Костя с папой были в музее и уви­дели здо­ро­вен­ный гип­со­вый след снеж­ного чело­века. Костя посмот­рел на папины ботинки сорок седь­мого раз­мера и поду­мал: «Может, мой папа тоже снеж­ный чело­век? Снеж­ная скала…».

Во дворе Костю нико­гда не оби­жали, хотя он рано стал гулять один. Кто же решится тро­нуть маль­чика, у кото­рого такой силь­ный папа?

А еще папа ездил в гео­ло­ги­че­ские экс­пе­ди­ции на Тянь-Шань и при­во­зил оттуда раз­ные породы кам­ней. Их было так много в квар­тире — на стел­ла­жах с кни­гами, на шка­фах, на пись­мен­ном столе… Можно было выстро­ить целую камен­ную стену!

Папа обе­щал, когда Костя немного под­рас­тет, взять его в «поле» (так почему-то было при­нято назы­вать лет­ние экс­пе­ди­ции, хотя ездили в горы). Костя был уве­рен, что он тоже ста­нет гео­ло­гом, и они с папой будут вме­сте искать цен­ные породы.

За «камен­ной сте­ной» жила малень­кая мама. Ее при­сут­ствие в доме все­гда было свя­зано с мно­же­ством одно­вре­мен­ных зву­ков. В ван­ной лилась вода, на кухне буб­нило радио и буль­кал суп, из ком­наты доно­сился стук пишу­щей машинки. И по всей квар­тире, как ветер, гулял мамин дев­чо­но­чий голос. Он отве­чал по теле­фону, звал к столу, рас­ска­зы­вал папе про новый (потря­са­ю­щий!) спек­такль. (Мама была теат­ро­ве­дом и посе­щала все пре­мьеры, это назы­ва­лось «отс­мат­ри­вать».)

Не было слышно только звука мами­ных шагов. Она как будто и вовсе не пере­ме­ща­лась, а посы­лала вклю­чать воду, печа­тать на машинке и даже гово­рить по теле­фону своих бес­те­лес­ных двой­ни­ков. Мама была очень шуст­рая. Когда из мага­зи­нов исчезли про­дукты, они с Костей зани­мали сразу несколько оче­ре­дей и ухит­ря­лись напол­нить хозяй­ствен­ную сумку «дефи­ци­том». Вообще, мама умела к раз­ным быто­вым труд­но­стям отно­ситься «с весе­льем и отва­гой». И пре­одо­ле­вать их игра­ючи, пре­вра­щая дело в забав­ное при­клю­че­ние. Ее назы­вали лег­ким чело­ве­ком, а их с папой — иде­аль­ной парой.

Костя знал, что ему повезло с роди­те­лями, и чув­ство­вал себя счастливым…

Первую брешь в «камен­ной стене» про­било лето 1992 года.

— Все, с полем при­дется завя­зы­вать. У Ель­цина нет денег на гео­ло­гию,— угрюмо сооб­щил папа, вер­нув­шись одна­жды с работы.

Все лето он не нахо­дил себе места, тщетно пыта­ясь обре­сти его то в биб­лио­теке, то на рыбалке. Помимо всего про­чего семья лиши­лась довольно при­лич­ной суммы, кото­рую папа полу­чал за лет­нюю работу в особо труд­ных усло­виях. И это его тоже рас­стра­и­вало, ведь он при­вык быть кор­миль­цем семьи.

Денег между тем пере­стало хва­тать даже на скром­ную жизнь.

— Серега, ты бы поду­мал о каком-нибудь зара­ботке,— ска­зала, не выдер­жав, мама.— А то при всем моем фило­соф­ском отно­ше­нии я прямо не знаю, на что мы будем жить. Не на мои же теат­раль­ные рецензии!

Папа не заду­мался, нет! Он, как и пола­га­лось бога­тырю, закру­чи­нился. Но искать при­ра­бо­ток почему-то не побе­жал. Сует­ли­вость ведь не бога­тыр­ская черта.

Оче­ре­дей теперь не было и в помине, но мама часто повто­ряла, что походы в мага­зин стали ей нена­вистны. («Про­тивно счи­тать, сто или сто пять­де­сят грам­мов я могу себе позволить!».)

Ее инто­на­ции, когда она обра­ща­лась к папе, дела­лись все более и более раз­дра­жен­ными. Пере­став чув­ство­вать защиту, мама одно­вре­менно и пере­стала быть похо­жей на девочку. Новые спек­такли уже не обсуж­да­лись, зато посто­янно велись раз­го­воры о дру­зьях и зна­ко­мых, кото­рым уда­лось «пере­стро­иться» и «впи­саться». Мама особо под­чер­ки­вала в подоб­ных раз­го­во­рах досто­ин­ства «насто­я­щих, ответ­ствен­ных за семью мужчин».

В ответ папа только мрачнел.

А один раз не выдер­жал и пере­бил ее на полуслове:

— Ну и выхо­дила бы замуж за «насто­я­щего»!

А мама в запаль­чи­во­сти закричала:

— Да уж конечно! И не думала бы сей­час, как выкро­ить на кусок сыра! Ребенка бы пожалел!

Мама рас­пла­ка­лась и опять стала похожа на девочку. На оби­жен­ную девочку.

А ребенку — к тому вре­мени уче­нику тре­тьего класса — было в эту минуту больше всего на свете жалко роди­те­лей. Но не оди­на­ково. Папу было жальче. Девя­ти­лет­ний муж­чина нут­ром ощу­тил уни­же­ние сорокалетнего.

Дальше пошло-поехало. Папе в его инсти­туте пла­тили копейки, да и то нере­гу­лярно. Мама кру­ти­лась как белка в колесе, под­ра­ба­ты­вая, где только можно, но когда пред­ла­гала заняться тем же самым отцу, выяс­ня­лось, что все очень сложно. Он не мог стать ни макле­ром, ни аген­том тур­бюро. А одна­жды, когда она в отча­я­нии ска­зала: «Если ты ничего не можешь, иди рас­кле­и­вать объ­яв­ле­ния», он так оскор­бился, что не раз­го­ва­ри­вал с ней целую неделю.

При этом папа вовсе не был лен­тяем! Даже наобо­рот, будучи гео­ло­гом, он ста­рался как можно больше ответ­ствен­но­сти брать на себя. И не один год ездил в экс­пе­ди­цию началь­ни­ком. Да и науч­ной рабо­той мог зани­маться день и ночь. Однако, выбро­шен­ный в чужую для него жизнь, он зады­хался. И обви­нять его в этом было жестоко.

Но жестоко было и остав­лять Костю, кото­рый всту­пил в это время в полосу бур­ного роста, без пол­но­цен­ного пита­ния и боти­нок по раз­меру. Мама поняла, что рас­счи­ты­вать можно только на себя. За три года она пере­про­бо­вала мно­же­ство самых раз­ных работ: пре­по­да­вала в част­ной гим­на­зии, гото­вила в теат­раль­ные вузы, пыта­лась устро­ить арт­са­лон, возила ино­стран­цев на экс­кур­сии и в конце кон­цов орга­ни­зо­вала турфирму.

С день­гами теперь все было в порядке. А вот с мужем… Она ста­ра­лась не под­чер­ки­вать свою успеш­ность, не попре­кать его. Но как-то само собой выхо­дило, что пово­дов для попре­ков ста­но­ви­лось все больше и больше. То вер­нув­шись из коман­ди­ровки, она заста­вала дома пол­ный раз­гром, то муж загу­ли­вал с дру­зьями и при­хо­дил «на бро­вях», то забы­вал купить кар­тошку, то не вовремя шутил или был, наобо­рот, мра­чен, когда ей хоте­лось посмеяться…

А самым, пожа­луй, обид­ным было то, что муж ей не сочув­ство­вал. Раньше, когда она рас­стра­и­ва­лась даже по пустя­кам, он все­гда ее уте­шал. А теперь делал вид, что не заме­чает, или даже раз­дра­жался. Взва­лив на себя нежен­скую ношу, она пере­стала быть для него сла­бым полом, пере­стала быть женщиной.

И еще она с ужа­сом заме­чала, что сын под­ра­жает в этом отцу. Став под­рост­ком, Костя помо­гал ей гораздо меньше, чем когда был малень­ким. Забо­лев, она могла целый день про­ле­жать в кро­вати, а сын загля­ды­вал к ней в ком­нату только с вопро­сом, что ему съесть на обед. И вообще, он стал каким-то инфан­тиль­ным, без­ала­бер­ным, даже постель свою уби­рать не желал. Сна­чала она спи­сы­вала такую рас­пу­щен­ность на пере­ход­ный воз­раст, но время шло, а кар­тина в луч­шую сто­рону не менялась.

Утра­тив под­держку мужа, мама какое-то время тешила себя надеж­дой обре­сти ее в сыне. Но теперь все отчет­ли­вей пони­мала, что этому не суж­дено сбыться. Напря­жен­ная работа не поз­во­ляла ей слиш­ком часто пре­да­ваться уны­нию, но порой ее охва­ты­вала нестер­пи­мая тоска. Окру­жа­ю­щим она каза­лась очень бла­го­по­луч­ной жен­щи­ной (в ее кругу мало кто смог так устро­иться). И только она знала, что вме­сте с «камен­ной сте­ной» рух­нуло все: любовь, семья, нор­маль­ное вос­пи­та­ние сына…

Подоб­ные исто­рии часто закан­чи­ва­ются раз­во­дом, но мы наме­ренно не обо­зна­чаем кон­цовку, потому что она, на наш взгляд, неприн­ци­пи­альна. Гораздо важ­нее то, что у этого маль­чика и у мно­гих-мно­гих дру­гих маль­чи­ков было отнято сча­стье жить в нор­маль­ной семье, где роли не пере­пу­таны, где все на своих местах.

Вы ска­жете: «Кто его застав­ляет копи­ро­вать пове­де­ние отца? Может быть, он повзрос­леет и пой­мет, что это вовсе не обра­зец для подражания!».

Да, но что в этом хоро­шего? Ведь тогда Костя вынуж­ден будет откре­ститься от самого близ­кого, люби­мого и в общем-то очень достой­ного чело­века. Чело­века, кото­рый все дет­ство был для него идеалом.

Если же он будет по-преж­нему под­ра­жать отцу, то бес­по­мощ­ность, кото­рая того охва­тила в резуль­тате жиз­нен­ного слома, ста­нет у Кости неотъ­ем­ле­мой чер­той харак­тера и сама уже спро­во­ци­рует жиз­нен­ный слом. Его буду­щим жене и детям не поза­ви­ду­ешь. Равно как и госу­дар­ству, насе­лен­ному такими граж­да­нами. Сколько их будет, ска­зать нелегко, но когда видишь в метро и на вок­за­лах мно­же­ство женщин-«челноков», гру­же­ных, как ломо­вые лошади, пони­ма­ешь, что насто­я­щих муж­чин в сле­ду­ю­щем поко­ле­нии будет ката­стро­фи­че­ский недобор.

И не надо срав­ни­вать с вой­ной: дескать, тогда жен­щины тоже тянули лямку и за себя, и за мужи­ков. Мужики вое­вали, а зна­чит, были сверх­по­ло­жи­тель­ным, геро­и­че­ским при­ме­ром для своих сыно­вей. При­ме­ром отца, кото­рый отве­чает не только за свою семью, но и за целую огром­ную страну.

Володя

Урок исто­рии в 11 «Б» как-то неза­метно пере­рос в поли­ти­че­ский дис­пут. Было это в раз­гар учеб­ного года и в раз­гар чечен­ской войны. Исто­ричка, она же класс­ный руко­во­ди­тель, завела раз­го­вор о том, кто как пред­став­ляет себе свое бли­жай­шее буду­щее, и выяс­ни­лось, что из сем­на­дцати маль­чи­ков ни один (!) не соби­ра­ется идти в армию.

— А если кто-то из вас не посту­пит? — спро­сила классная.

Ответы после­до­вали раз­ные, но все они сво­ди­лись к одному: глав­ное — «отко­сить» от армии. И роди­тели костьми лягут, чтобы им в этом помочь.

Осо­бую пикант­ность ситу­а­ции при­да­вало то, что дело про­ис­хо­дило в под­мос­ков­ном воен­ном городке и почти у всего класса отцы были воен­ными. Маль­чишки напе­ре­бой дели­лись рецеп­тами: как скры­ваться от пове­сток, как вести себя на мед­ко­мис­сии, как про­гло­тить кусо­чек шоко­ладки, чтобы рент­ген пока­зал язву желудка, как симу­ли­ро­вать «шизу». Кто-то даже похва­стался тем, что купил книгу под назва­нием «Как укло­ниться от призыва».

Учи­тель­ница слу­шала молча, не пере­би­вая. А когда все маль­чишки выска­за­лись, спросила:

— Дру­гие мне­ния есть?

— Есть! — вдруг подала голос самая кра­си­вая девочка в классе.— Трусы вы, вот и все! Типич­ные трусы! Вот такое мое мнение.

Что тут нача­лось! Маль­чишки, заде­тые за живое, да еще девоч­кой, о бла­го­склон­но­сти кото­рой мно­гие тайно меч­тали, с пеной у рта рину­лись отста­и­вать свою правоту. (Ведь слово «трус» пока что вос­при­ни­ма­ется у нас как тяж­кое оскорб­ле­ние.) Недо­статка в аргу­мен­тах, конечно, не было. Вспом­нили всё, вплоть до ста­лин­ских «заград­от­ря­дов» и лаге­рей, ожи­дав­ших наших сол­дат, когда они воз­вра­ща­лись домой из немец­кого плена. Вырос­шие в воен­ных семьях, ребята много чего знали.

Но кра­са­вица с ред­ким име­нем Алиса тоже не спасовала.

— Если бы наши дедушки в войну рас­суж­дали, как вы, нас бы вообще на свете не было,— заявила она, и к ней при­со­еди­ни­лось несколько дру­гих девчонок.

Еще немного — и весь класс втя­нулся бы в кон­фликт между полами, но тут про­зве­нел звонок.

Какое-то время стра­сти побур­лили в кори­доре, но с нача­лом сле­ду­ю­щего урока утихли. Володя был един­ствен­ным, кто про­мол­чал в ответ на обви­не­ние Алисы. Он и по харак­теру был довольно роб­ким, а уж перед Али­сой робел втройне. О том, что она ему нра­ви­лась чуть ли не с пер­вого класса, знала вся школа, и в глу­бине души Володя был уве­рен, что это навсегда.

Алиса обви­нила в тру­со­сти всех маль­чи­шек, а ему пока­за­лось, что это обви­не­ние обра­щено лично к нему. Да и выска­за­лась она, решил Володя, исклю­чи­тельно ради того, чтобы больно его задеть.

На остав­шихся трех уро­ках он думал только об одном: что нужно было ей отве­тить? Потом Володя долго шел за Али­сой по пятам. Нако­нец, резко уско­рив шаг, обо­гнал ее и бро­сил на ходу:

— В армию идут только дураки. Поги­бать за неф­тя­ную трубу — это не храб­рость, а идиотизм…

Сле­ду­ю­щие пол­года Володя посто­янно дока­зы­вал себе и окру­жа­ю­щим, что он не трус. Уви­дит изда­лека ком­па­нию хули­га­нов — обя­за­тельно прой­дет мимо, да еще шаг замед­лит. Раньше он нико­гда не дрался, а теперь мог вер­нуться домой с «фин­га­лом» под гла­зом. Он стал нака­чи­вать мышцы, в походке появи­лась несвой­ствен­ная ему раз­вяз­ность, речь обо­га­ти­лась слэн­гом из арсе­нала «кру­тых». Он начал курить. И не тай­ком, а открыто, даже вызы­ва­юще. Роди­тели все­рьез вол­но­ва­лись, как бы он не свя­зался с дур­ной компанией.

Вскоре при­шло время посту­пать в инсти­тут. Экза­мены Володя зава­лил. Опас­ность «загре­меть» в армию при­бли­жа­лась вме­сте с осен­ним при­зы­вом. Мать засу­е­ти­лась в поис­ках зна­ко­мых вра­чей и зара­нее одал­жи­вала деньги на «бла­го­дар­ность». Искала она и под­ходы к воен­ко­мату, благо, кое-какие связи имелись.

— Вот и пона­дейся на этого лобо­тряса! — него­до­вала мать.— И с чего я взяла, что он дол­жен обя­за­тельно посту­пить? Надо было, как делают умные люди, регу­лярно класть в боль­ницу с две­на­дцати лет, фик­си­ро­вать травму головы, соби­рать меди­цин­ские заклю­че­ния… А, что теперь гово­рить! Всё как все­гда на мне!

И она с вызо­вом смот­рела на отца. Отец хмуро отмал­чи­вался. А со стены на эти при­чи­та­ния взи­рал дедушка-пол­ков­ник, умер­ший в год пяти­де­ся­ти­ле­тия Победы.

Володя ста­рался поменьше бывать дома. Тем более что у одного из при­я­те­лей появился ком­пью­тер, и они могли целыми днями играть в раз­ные игры.

Алиса куда-то исчезла из городка. Наверно, уехала отды­хать, думал Володя. Впро­чем, ему бы и не хоте­лось сей­час с ней встре­титься. Ведь при­шлось бы сооб­щить о неудаче с институтом…

Но вскоре встреча все-таки состо­я­лась. Они столк­ну­лись на пороге булочной.

— При­вет! Ты где была?

— В Тюмени.

— К своим ездила? — дога­дался Володя, вспом­нив, что у Алисы в тех краях родня.

— Да,— помол­чав, отве­тила она.— У меня же там брат дво­ю­род­ный был… А теперь нет. Убили.

Володе стало неловко, и он ляп­нул пер­вое, что при­шло в голову.

— Что, разборки?

— Дурак ты! — вспых­нула Алиса.— Он в Чечне погиб…— И, пре­зри­тельно усмех­нув­шись, доба­вила:—  Хотя, что это я? Ты-то, Вовочка, как раз не дурак. Я совсем забыла… Дураки идут в армию. А ты у нас маль­чик умный, рас­су­ди­тель­ный, с тобой все будет в порядке.

И, не дав ему отве­тить, ушла.

Дома Володя заявил, что от армии он бегать не будет.

— Ты что, с ума сошел? — испу­га­лась мать. — Хочешь, чтобы тебе почки отбили? Отец! Скажи ему! Что ты мол­чишь как истукан?

— Тебе в армию нельзя. Харак­тер у тебя не тот,— тихо ска­зал отец.

— Ах не тот?! А у тех, кого уби­вают, зна­чит, тот? — взвился сын.

— Про этих ребят их роди­тели должны думать. И вообще… пусть пра­ви­тель­ство своих детей и вну­ков на смерть посы­лает, а я тебя не пущу. Ты у меня один! — реши­тельно заявила мать.

— Не спорь, сынок. Мама права. Никому эта Чечня не нужна,— отвер­нув­шись к окну, про­из­нес отец.— А ситу­а­цию в армии я знаю изнутри. Это пол­ный беспредел.

…Мамины хло­поты увен­ча­лись успе­хом. Володя без­ро­потно выпол­нил все, что от него потре­бо­ва­лось, и полу­чил осво­бож­де­ние от армии. А вскоре у него появи­лась девушка, с ней он позна­ко­мился на инсти­тут­ских под­го­то­ви­тель­ных кур­сах. Жизнь пошла своим чере­дом, и если б не теле­ви­зор, кото­рый отец смот­рел по вече­рам, ее бы вообще ничто не омра­чало. Слы­шать про Чечню Володе было непри­ятно, а об этом сооб­ща­лось в каж­дом выпуске новостей.

Впро­чем, он нашел выход из поло­же­ния: как только из дру­гой ком­наты доно­сился голос дик­тора, Володя наде­вал науш­ники, и тогда уже никто не мешал ему слу­шать его люби­мую группу «Квин»…

Можно сколько угодно усып­лять себя раз­го­во­рами, что нам никто уже не угро­жает, что война снится только выжив­шим из ума пат­ри­о­там и что впе­реди у Рос­сии — бес­кон­фликт­ное буду­щее, и тор­же­ство «добра без гра­ниц». Но не слиш­ком ли рано забыты чечен­ская война, бои на таджик­ской гра­нице, не про­сто горя­чие, а рас­ка­лен­ные точки Кав­каза, да и мно­гое-мно­гое дру­гое, сви­де­тель­ству­ю­щее, увы, об обрат­ном. И в этом кон­тек­сте осо­бенно дву­смыс­лен­ной выгля­дит бес­по­мощ­ность воен­ного руко­вод­ства в борьбе с «дедов­щи­ной» и газет­ные заго­ловки типа «Начался весен­ний при­зыв на тот свет». Воз­ни­кает про­стой вопрос: кто будет защи­щать «умных», когда все «дураки» поум­неют? Сего­дня нам не нужна Чечня, не нужна нефть, зав­тра не нужна будет Сибирь, сле­ду­ю­щим так­том — Рязань и Вла­ди­мир… Но такими тем­пами, гля­дишь, и вовсе не оста­нется про­стран­ства. Даже для самых «умных». Так что им, бед­ным, негде будет, надев науш­ники, насла­диться пением звезд совре­мен­ной эстрады.

Дато

Мама Дато пекла такие вкус­ные хача­пури, что их рас­ку­пали мгно­венно, они не успе­вали остыть. Все гру­зин­ские жен­щины хорошо гото­вят, однако не все на про­дажу пекут как для себя.

Но когда ее посто­ян­ные поку­па­тели выра­жали вос­торг, Манана отве­чала с груст­ной улыбкой:

— На рояле я тоже играла неплохо. Даже лау­ре­а­том двух меж­ду­на­род­ных кон­кур­сов была…

Они при­е­хали в Москву после гру­зин­ско-абхаз­ских собы­тий: Манана, ее муж и шести­лет­ний Дато. В Абха­зии муж был глав­вра­чом рай­он­ной боль­ницы, но в Москве ему при­шлось срочно пере­про­фи­ли­ро­ваться. К моменту нашего зна­ком­ства он уже был в ранге вла­дельца про­до­воль­ствен­ного ларька. Они сни­мали двух­ком­нат­ную квар­тиру — по мос­ков­ским мер­кам довольно неплохо для семьи из трех чело­век. Но Дато тре­бо­вал, чтобы ему вер­нули его дом.

— Вы пой­мите, ему и в четы­рех­ком­нат­ной квар­тире было бы тесно,— объ­яс­няла мать.— Дом — это совсем дру­гое. Это окна на все четыре сто­роны. В одну сто­рону посмот­ришь — море, в дру­гую — горы, окно его спальни выхо­дило в ман­да­ри­но­вый сад… а когда мы обе­дали на веранде, то могли раз­го­ва­ри­вать с сосе­дями, они нам ближе род­ствен­ни­ков были… Где в Москве это возь­мешь? Что делать, не знаю! Заму­чил меня мой Дато. Сны он видит про наш дом, рисует наш дом, сто раз в день меня спра­ши­вает: «Зачем здесь живем? Почему не вернемся?».

В Москве гру­зин­скому маль­чику было плохо не только поэтому. У него были совер­шенно дру­гие сте­рео­типы пове­де­ния: то, что на Кав­казе счи­та­лось про­яв­ле­нием здо­ро­вой муж­ской ини­ци­а­тивы, кото­рая вся­че­ски поощ­ря­лась с самого ран­него воз­раста, в мос­ков­ской «песоч­нице» вос­при­ни­ма­лось как наг­лость. А южный тем­пе­ра­мент, любовь к шум­ным играм, возне, борьбе на нашей почве выгля­дели драч­ли­во­стью и отпу­ги­вали как детей, так и взрос­лых. Тем более что у Дато на живой от при­роды харак­тер накла­ды­ва­лась повы­шен­ная воз­буж­ден­ность после пере­жи­того стресса. Воз­буж­ден­ность, кото­рую роди­тели при­ни­мали за рез­вость, за непоседливость.

— Он у нас насто­я­щий джи­гит, в пра­деда пошел,— с гор­до­стью рас­ска­зы­вал отец.— Рядом с нами бом­били, а он бегает, кри­чит, раду­ется, глаза свер­кают. Дом сго­рел на его гла­зах — а мой Дави­дик ни одной сле­зинки не про­ро­нил! Я его, между про­чим, так назвал в честь нашего гру­зин­ского царя Давида Строителя.

И даже то, что маль­чик начал сильно заи­каться после пожара, не навело роди­те­лей на мысль, что под мас­кой радо­сти скры­ва­лись совсем иные чув­ства. Впро­чем, когда живешь с чело­ве­ком бок о бок, часто не улав­ли­ва­ешь даже вполне оче­вид­ных при­чинно-след­ствен­ных свя­зей. Отде­лить глав­ное от вто­ро­сте­пен­ного гораздо легче изда­лека. А уж в дан­ном слу­чае взрос­лым столько надо было дер­жать в поле вни­ма­ния, меняя всю свою жизнь, пово­ра­чи­вая судьбу, что их нена­блю­да­тель­ность и вовсе неудивительна.

Дато и раньше был вспыль­чив, а в Москве после всего пере­жи­того стал прямо-таки нетер­пим. Любое воз­ра­же­ние, не говоря уж об отказе, вызы­вало у него при­ступ бешен­ства. В невин­ной шутке ему слы­ша­лось изде­ва­тель­ство, он не желал играть по уста­нов­лен­ным пра­ви­лам, не тер­пел оче­ред­но­сти, отка­зы­вался водить и, не помня себя от яро­сти, вцеп­лялся в «обид­чика» буль­до­жьей хваткой.

Когда сосед­ский ребе­нок, не сошед­ший по пер­вому тре­бо­ва­нию Дато с каче­лей, уго­дил в боль­ницу с сотря­се­нием мозга, роди­тели запре­тили своим детям играть с дра­чу­ном, и за ним прочно закре­пи­лась кличка «псих». А ино­гда зву­чали обид­ные выска­зы­ва­ния и в адрес его кав­каз­ских кровей.

Дато с этим сми­риться не мог и объ­явил войну всему двору. Но, конечно же, был обре­чен на пора­же­ние. Дело кон­чи­лось тем, что маме при­шлось дер­жать его дома, где он томился, как тигр в клетке, и оттого ста­но­вился еще более неуправляемым.

Роди­тели не видели выхода. У них оста­ва­лась одна сла­бая, но все-таки надежда на школу. «Там дис­ци­плина, там новые ребята, там голова будет занята»,— думали они. И дей­стви­тельно, пер­вые школь­ные недели про­шли отно­си­тельно бла­го­по­лучно. Дато с увле­че­нием гото­вил уроки под руко­вод­ством мамы, рвался отве­чать, рас­ска­зы­вал, как его хва­лит учи­тель­ница. Несмотря на новую ситу­а­цию, он даже стал меньше заикаться!

Зато у отца дела шли неважно. Он несколько раз под­ряд про­мах­нулся с това­ром и «сел на мель». Дру­зья, на под­держку кото­рых он рас­счи­ты­вал, не под­дер­жали. Впро­чем, Ирак­лий их в этом и не винил. Они тоже были при­ез­жими и отча­янно боро­лись за место под север­ным солн­цем, таким нелас­ко­вым, таким ску­пым. Вино­ваты были все осталь­ные, и вече­ром, придя домой, Ирак­лий отво­дил душу. Мос­ков­ские парт­неры пред­став­ля­лись ему ско­пи­щем всех чело­ве­че­ских гре­хов: глу­пые, лени­вые, необя­за­тель­ные, лгу­щие на каж­дом шагу, гото­вые про­дать за копейку. С харак­те­ри­стики отдель­ных людей он как-то неза­метно пере­хо­дил на все обще­ство, на всю страну, и полу­ча­лось, что это Богом про­кля­тое место, насе­лен­ное пор­че­ными людьми, у кото­рых нет буду­щего. А уж тех, кто сочув­ство­вал абхаз­цам, а не гру­зи­нам, Ирак­лий вообще за людей не счи­тал! Их же тогда в Москве было немало, поэтому у Ирак­лия созда­ва­лось впе­чат­ле­ние, что он живет во враж­деб­ном лагере. Жена сове­то­вала ему воз­дер­жи­ваться от поли­ти­че­ских деба­тов, но он не мог, и в резуль­тате часто ругался с парт­не­рами, что тоже не луч­шим обра­зом ска­зы­ва­лось на его делах.

Дато посто­янно варился в атмо­сфере недо­воль­ства, напи­ты­вался ею, наби­рался слов и выра­же­ний, и одна­жды, повздо­рив с одно­класс­ни­ком, выдал все «по пол­ной про­грамме». Тот в ответ обо­звал Дато обид­ным про­зви­щем и заявил, что «рус­ским от них про­ходу нет» и что они «все квар­тиры ску­пили» (тоже, видно, дома напи­тался). Его под­дер­жало еще несколько чело­век. Кто-то знал про рынки, окку­пи­ро­ван­ные кав­каз­цами, кто-то — про мафию… Короче, меж­на­ци­о­наль­ный кон­фликт завер­шился изряд­ной пота­сов­кой. Дато в кровь раз­били нос, но самое обид­ное было не это, а слова одного маль­чишки: «Не нра­вится в Рос­сии — поез­жай домой!». Как Дато нена­ви­дел его в эту минуту! Как хотел крик­нуть, что не нужна ему ника­кая Рос­сия и что он хоть сей­час бы уехал, если б у него был дом! И что такого чудес­ного дома, какой был у него, ни у кого из них нет и нико­гда не будет…

После этого про­ис­ше­ствия Дато при­тих, но эта тихость была настолько не в его харак­тере, что насто­ра­жи­вала еще больше, чем повы­шен­ная воз­бу­ди­мость. Он стал часто болеть, поте­рял инте­рес к учебе и даже игрой его трудно было развлечь.

Одна­жды, когда он лежал про­сту­жен­ный с обыч­ным теперь для него угрю­мым выра­же­нием лица, Манана, у кото­рой давно уже сердце раз­ры­ва­лось от жало­сти к нему, спросила:

— Что для тебя сде­лать, сынок? Что ты хочешь?

И вдруг услы­шала в ответ:

— Уме­реть.

И поняла, что он ска­зал правду…

Вече­ром у отца с сыном состо­ялся муж­ской раз­го­вор. Ирак­лий напом­нил Дато слав­ную исто­рию пред­ков, под­черк­нув, что муж­чины в их роду нико­гда не сда­ва­лись, а сто­яли до послед­него. И закон­чил свое отцов­ское настав­ле­ние словами:

— Ты дол­жен вырасти и вер­нуться. Вер­нуться, чтобы ото­мстить вра­гам и постро­ить дом. На том самом месте, где стоял наш.

Дато слиш­ком много про­пу­стил, и его не атте­сто­вали по основ­ным пред­ме­там. При­шлось остаться на вто­рой год.

Но нет худа без добра. В новом пер­вом классе ока­за­лось еще два маль­чика-кав­казца. Они быстро соста­вили малень­кую коа­ли­цию, кото­рую Дато воз­гла­вил по праву стар­шин­ства. Вскоре отыс­ка­лись и покро­ви­тели из под­рост­ко­вой среды, тоже недавно с Кав­каза. У каж­дого за спи­ной были позор и тра­ге­дия бег­ства, а в сердце уже про­бу­ди­лась и все громче заяв­ляла о себе неуто­лен­ная жажда мести. Но поскольку реаль­ные враги были недо­ся­га­емы, агрес­сия ребят частенько выплес­ки­ва­лась на вра­гов мни­мых — ни в чем не повин­ных мос­ков­ских школь­ни­ков. И в этом не было наци­о­наль­ной спе­ци­фики. Очень мно­гие люди, будучи не в силах дать отпор обид­чику, берут реванш в отно­ше­ниях с более слабыми…

— Можете не про­дол­жать! — ска­жет чита­тель.— Финал и так ясен.

Парни обра­зо­вали «пре­ступ­ную груп­пи­ровку» по наци­о­наль­ному признаку.

Но мы не будем про­дол­жать сюжет вовсе не поэтому. Не столь прин­ци­пи­ально, на наш взгляд, чем эта исто­рия закон­чится: обра­зо­ва­нием невин­ного зем­ля­че­ства или банды мало­лет­них пре­ступ­ни­ков. А что же тогда важно? Мы думаем, само появ­ле­ние в нашем обще­стве зна­чи­тель­ного числа людей, кото­рые живут без уста­новки на под­лин­ную адап­та­цию. Раньше у нас так себя чув­ство­вали только ино­странцы. Но, во-пер­вых, их было мало, а во-вто­рых, сте­пень их инте­гри­ро­ван­но­сти в обще­ство была ничтож­ной. К при­меру, полит­эми­гранты-чилийцы не вла­дели в Москве раз­ветв­лен­ной сетью аптек или фрук­то­вых ларь­ков, не боро­лись за раз­де­ле­ние сфер вли­я­ния в какой-либо из отрас­лей про­мыш­лен­но­сти, не шли в поли­тику. А «дети (да и взрос­лые!) раз­ных наро­дов», жив­шие в СССР, не ощу­щали себя, при­ез­жая в Москву  и шире — в Рос­сию — ни бежен­цами, ни пред­ста­ви­те­лями дру­гого, часто враж­деб­ного госу­дар­ства. Про­яв­ле­ния быто­вого наци­о­на­лизма, конечно, были и тогда, но они не под­креп­ля­лись госу­дар­ствен­ными уста­нов­ками. И тем более не могли пере­ра­сти в анта­го­низмы политические.

Теперь же в этом отно­ше­нии мы — как на поро­хо­вой бочке. А те, кто чрез­мерно заиг­рался в поли­ти­че­ские игры, еще и норо­вят под­не­сти к ней зажжен­ный фитиль.

Рома

Рома с самого ран­него дет­ства был стран­ным ребен­ком. Стран­ным — это, пожа­луй, мягко ска­зано. Он был пси­хи­че­ски боль­ным. Как пра­вило, такой факт ста­но­вится оче­вид­ным для роди­те­лей в послед­нюю оче­редь. И это понятно. Слиш­ком страшно про­из­не­сти слово «шизо­фре­ния» по отно­ше­нию к сво­ему сыну. Слиш­ком безысходно.

Но у Роми­ных роди­те­лей хва­тило муже­ства посмот­реть на болезнь ребенка откры­тыми гла­зами. С пяти лет он посто­янно наблю­дался у пси­хи­атра, стоял на учете в рай­он­ном психо-нев­ро­ло­ги­че­ском дис­пан­сере и пери­о­ди­че­ски лежал в больнице.

Но потом раз­ра­зи­лась пере­стройка, и одной из веду­щих тем в нашей печати стала тема совет­ской кара­тель­ной пси­хи­ат­рии, дей­стви­тельно серьез­ная, и для людей, про­шед­ших через этот кош­мар, болез­нен­ная. Однако тут же нашлись и люби­тели под­за­ра­бо­тать на «чер­нухе», в резуль­тате чего появи­лась куча ста­тей и теле­пе­ре­дач, изоб­ра­жа­ю­щих всех совет­ских пси­хи­ат­ров как чеки­стов в белых халатах.

Пом­нится, на Все­мир­ном пси­хи­ат­ри­че­ском кон­грессе в одной из евро­пей­ских стран мы, еще не успев загля­нуть в про­граммку, поняли, какие доклады будут делать наши оте­че­ствен­ные «спецы». Поняли по их физио­но­миям. Было видно, что при ста­рой конъ­юнк­туре они осно­ва­тельно изу­чили вопрос кара­тель­ной пси­хи­ат­рии изнутри (есте­ственно, не в роли жертв). Ну а при новой, когда стало выгодно обли­чать, с успе­хом высту­пили в роли обличителей.

Вы дума­ете, это лири­че­ское отступ­ле­ние? Отнюдь! Дело в том, что важ­ней­шим послед­ствием раз­об­ла­чи­тель­ной кам­па­нии стала дис­кре­ди­та­ция пси­хи­ат­рии вообще и дет­ской пси­хи­ат­рии (кото­рая уж ника­кого отно­ше­ния к кара­тель­ной не имела!) в частности.

И на судьбе Ромы все это не замед­лило ска­заться. Школу он, нахо­дясь на домаш­нем обу­че­нии, не посе­щал, дру­зей в силу пси­хи­че­ских осо­бен­но­стей не имел и запол­нял сво­бод­ное время газе­тами и теле­ви­зо­ром, жадно погло­щая все то, чем тогда пич­кали неис­ку­шен­ного обы­ва­теля. Вскоре маль­чик наот­рез отка­зался при­ни­мать лекар­ства, кото­рые годами под­дер­жи­вали его в более или менее ста­биль­ном состо­я­нии, заявив, что это пси­хо­троп­ное ору­жие. Роди­тели пыта­лись всеми прав­дами и неправ­дами впих­нуть в него нуж­ные таб­летки, но он раз­га­ды­вал их хит­ро­сти и кри­чал, что они нару­шают права чело­века. А врача, кото­рый искренне вол­но­вался за его здо­ро­вье, в глаза назвал чеки­стом и ска­зал, что больше не при­дет к нему никогда.

И в самом деле не пришел.

Жизнь Роми­ных роди­те­лей — и без того не слад­кая — пре­вра­ти­лась в кро­меш­ный ад. Состо­я­ние боль­ного под­ростка резко ухуд­ши­лось, он не пус­кал в дом учи­те­лей, тема кара­тель­ной пси­хи­ат­рии стала основ­ным содер­жа­нием его бреда. Себя он теперь мнил дис­си­ден­том, кото­рого за его воль­но­лю­би­вые убеж­де­ния довели до инва­лид­но­сти. Рай­он­ный врач в этом бреду пред­ста­вал гене­ра­лом КГБ. Ну а папа с мамой — аген­тами, в задачу кото­рых вхо­дило выве­ды­вать инфор­ма­цию у сына и пла­но­мерно раз­ру­шать его психику.

Визит к врачу, понят­ное дело, при­рав­ни­вался к допросу, так что об этом теперь нельзя было даже заик­нуться, но роди­тели все же в особо труд­ные минуты поти­хоньку обра­ща­лись к «гене­ралу», и тот по ста­рой памяти давал им советы, как спра­виться с раз­бу­ше­вав­шимся «ина­ко­мыс­лом».

Но потом Рома вырос, и его карту пере­несли во взрос­лый психо-нев­ро­ло­ги­че­ский дис­пан­сер. Там врач уже при всем жела­нии не мог дать заоч­ный совет роди­те­лям, потому что нико­гда не видел сво­его паци­ента. А когда Роме испол­ни­лось шест­на­дцать, он при­шел в дис­пан­сер, но вовсе не для того, чтобы посе­тить врача, а чтобы… сняться с учета. Ведь по новым демо­кра­ти­че­ским пра­ви­лам учет у пси­хи­атра стал делом доб­ро­воль­ным. Если, конечно, боль­ной не соци­ально опа­сен и не угро­жает соб­ствен­ной жизни. Ну а кинется на кого-то с ножом или в петлю поле­зет — тогда дру­гое дело. Жертве, правда, такая логика вряд ли при­дется по вкусу, но на всех не уго­дишь. Идеал, как известно, недостижим.

В общем, Рома чис­лился теперь в здо­ро­вых. При этом он пере­стал мыться, засте­ги­вать штаны, выхо­дить на улицу, раз­го­ва­ри­вать. О какой-либо работе, даже самой при­ми­тив­ной, не могло быть и речи. А вопрос о день­гах стоял уже очень остро, потому что сня­тие с учета авто­ма­ти­че­ски повлекло за собой сня­тие инва­лид­но­сти, и семья лиши­лась посо­бия, кото­рое, между про­чим, играло не послед­нюю роль в бюд­жете, поскольку Ромина мать неот­лучно нахо­ди­лась при сыне, а зара­ба­ты­вал только отец.

Вскоре отец, кото­рому не было и пяти­де­сяти, умер от обшир­ного инфаркта. Мать обме­няла двух­ком­нат­ную квар­тиру на одно­ком­нат­ную и наде­ется, что выру­чен­ных денег ей с сыном на несколько лет жизни хва­тит. О даль­ней­шем она ста­ра­ется не думать, ведь тогда неиз­бежно при­дется пред­ста­вить себе буду­щее, в кото­ром Рома оста­нется один…

О пра­вах чело­века и тем паче о кара­тель­ной пси­хи­ат­рии с этой жен­щи­ной лучше не заго­ва­ри­вать. Она может стать соци­ально опасной.

Вместо последней истории

Навер­ное, сразу воз­ни­кает вопрос: почему «вме­сто»? Где послед­няя исто­рия? Да в том-то и дело, что им, этим исто­риям, нет конца. У нас и было их накоп­лено в голове гораздо больше, чем вы про­чи­тали, а уж сколько новых появи­лось за время написания…

Мы не рас­ска­зали про девочку, кото­рую украли, чтобы потре­бо­вать с роди­те­лей выкуп.

И про маль­чика, кото­рый ока­зался за гра­ни­цей, потому что его отец, вла­де­лец инве­сти­ци­он­ной ком­па­нии, огра­бил массу людей (в том числе при­я­те­лей) и бежал от кре­ди­то­ров, но был настиг­нут на дру­гом кон­ти­ненте наем­ным убийцей.

И про малень­кого затвор­ника, кото­рый меся­цами живет с гувер­не­ром в заго­род­ном кот­те­дже, не смея шагу сту­пить за ворота.

И про игрока, про­иг­рав­шего в рулетку квар­тиру, машину и дочь.

И про ребенка, кото­рый стал инва­ли­дом, потому что у роди­те­лей не нашлось денег на его лечение.

И про под­ростка, затя­ну­того в секту.

И про детей, чья мать свих­ну­лась на почве оккультизма.

И про ком­па­нию стар­ше­класс­ни­ков, кото­рые не вер­ну­лись с дис­ко­теки, потому что их там рас­стре­ляли бан­диты, выяс­няв­шие между собой отношения.

Об этом и о мно­гом дру­гом мы не рас­ска­зали вовсе не потому, что торо­пи­лись закон­чить книгу или нам было лень. Нет!

Про­сто, как нам кажется, для людей с непо­вре­жден­ной сове­стью и ска­зан­ного довольно. Осталь­ным же (наде­емся, их число неве­лико) хоть две­сти исто­рий рас­скажи — они не дрог­нут, у них на все най­дется ответ. Но на них мы и не рассчитываем.

— Вам-то хорошо,— уныло воз­ра­зит пред­ста­ви­тель вооб­ра­жа­е­мого боль­шин­ства.— Вы пишете, высту­па­ете. А я… что я могу?

Ска­жет — и успо­ко­ится, оправ­дав своей немо­щью попу­сти­тель­ство злу.

Вопрос «Что я могу?» стОит задать себе не рито­ри­че­ски, а все­рьез, чтобы, собрав силы, сосре­до­то­чив­шись, полу­чить от себя же насто­я­щий ответ. Ответ, кото­рый будет про­ек­цией ответственности.

Груз ответ­ствен­но­сти не только бремя, но и защита. Посмот­рите на чере­паху: она еле тащится под тяж­кой ношей сво­его пан­циря, а сними с нее пан­цирь — погибнет.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки