Матерям семейств. О религиозном воспитании малых детей

Матерям семейств. О религиозном воспитании малых детей

(8 голосов4.5 из 5)

В какое время нужно начи­нать рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние детей? — Пара­докс Жан-Жана Руссо. — Рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние детей состоит в раз­ви­тия  рели­ги­оз­ного инстинкта. — Это раз­ви­тие должно начаться очень рано. — Оно должно состо­ять в дей­ствиях в при­ме­рах. — Оно должно сле­до­вать воз­рас­та­нию дитяти. — Опи­са­ние и подроб­но­сти. — О молитве. — Как нужно учить дитя молиться?

Из жур­нала “Хри­сти­ан­ское чте­ние”, 1869 г. часть II.

Матерям семейств

О религиозном воспитании малых детей[1]

Рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние детей состав­ляет один из важ­ней­ших вопро­сов, достой­ных вни­ма­ния  вос­пи­та­теля. Известно зна­ме­ни­тое мне­ние Жан-Жака Руссо, кото­рое созна­тельно или бес­со­зна­тельно раз­де­ляет боль­шая часть фило­со­фов. Руссо думает, что дитя не должно зна­ко­мить с поня­ти­ями о Боге, Его свой­ствах в Его Про­ви­де­нии, не должно зна­ко­мить даже в отрока, потому что эти поня­тия, для того, чтобы быть поня­тыми, пред­по­ла­гают умствен­ное раз­ви­тие, до кото­рого не дости­гают эти воз­расты. Он откла­ды­вает пер­вое рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние до шест­на­дцати, восем­на­дцати или даже до два­дцати лет воз­раста. Такое мне­ние воз­бу­дило про­тив себя силь­ное воз­ра­же­ние, это в понятно: непо­нятно только одно, что за него судили Руссо с гне­вом или даже с пре­зре­нием. По нашему мне­нию, нужно все­гда иметь веж­ли­вость и даже почте­ние к доб­ро­со­вест­ному про­тив­нику, кото­рого опро­вер­гают. Это тем более обя­за­тельно к Руссо, кото­рый был посто­ян­ным и горя­чим защит­ни­ком Боже­ства в век нече­стия  и воль­но­мыс­лия. Это забы­вают, но спра­вед­ли­вость тре­бует это припомнить.

Вме­сто того, чтобы пори­цать Руссо, нужно разъ­яс­нить его заблуж­де­ние и ука­зать на истину.

Заблуж­де­ние Руссо состо­яло в том, что он сме­ши­вал две вещи совер­шенно раз­лич­ные, а именно: рели­ги­оз­ный инстинкт и разум. Руссо думал, что мы одним только путем можем воз­но­ситься к Богу и именно путем разума, т. е. разу­ме­ния, кото­рое раз­мыш­ляет, ищет, рас­суж­дает, дока­зы­вает и разъ­яс­няет. Отсюда его тео­рия: для того, чтобы гово­рить дитяти о Боге, нужно дождаться того вре­мени, когда дитя нач­нет умо­за­клю­чать; нужно дождаться, чтоб его ум был в состо­я­нии раз­мыш­лять, изыс­ки­вать, рас­суж­дать, дока­зы­вать и разъ­яс­нять; нужно дождаться, когда он будет иметь шест­на­дцать, восем­на­дцать или два­дцать лет.

Смело можно ска­зать: с этой точки зре­ния  тео­рия  Руссо неопро­вер­жима. В самом деле, пер­вый пункт ясен как день: если Бог досту­пен только для разума, было бы совер­шенно нелепо хотеть зна­ко­мить с поня­ти­ями о Нем прежде воз­раста разума. Это зна­чило бы ста­раться зна­ко­мить с раз­но­об­ра­зием цве­тов сле­пого. Вто­рой пункт также не менее спра­вед­лив: Бог есть высо­чай­ший пред­мет разу­ме­ния, самый труд­ней­ший для пости­же­ния  и пони­ма­ния. Сле­до­ва­тельно, для того, чтобы позна­вать Его, нужен не несо­вер­шен­ный разум малень­кого дитяти, а разум раз­ви­тый и усо­вер­шен­ство­ван­ной во всей своей чистоте и могу­ще­стве; нужен разум моло­дого чело­века. Рели­ги­оз­ное обу­че­ние, поэтому, должно при­над­ле­жать воз­расту юношескому.

Но тео­рия  Руссо ложна, потому что ложен пункт ее отправ­ле­ния. Разум не есть ни един­ствен­ный, ни пер­вый путь к позна­нию Бога. Прежде разума суще­ствует еще рели­ги­оз­ный инстинкт, без кото­рого разум был бы не дей­стви­те­лен; мы хотим ска­зать, без кото­рого он не про­ник бы в сферу боже­ствен­ных вещей, по неиме­нию необ­хо­ди­мых дан­ных. В дей­стви­тель­ном суще­ство­ва­нии рели­ги­оз­ного инстинкта сомне­ваться нельзя; также не менее верно и его ран­нее про­буж­де­ние. Он появ­ля­ется прежде воз­раста разума — с тре­тьего или чет­вер­того года. Матери, эти неж­ные и тон­кие  наблю­да­тель­ницы дет­ства, это знают очень хорошо; это могут ска­зать жен­щины, кото­рые  писали о вос­пи­та­нии и осо­бенно о началь­ном вос­пи­та­нии, как, напри­мер, г‑жа Нек­кер. Самым фило­со­фам, для того чтобы звать это, недо­стает только хоте­ния  понять. Что рели­ги­оз­ный инстинкт есть в малень­ком дитяти, т. е. он инстинк­тивно чув­ствует Бога в себе и в при­роде, в этом нет ника­кого сомне­ния. Вот где нахо­дятся осно­ва­ние, место и пред­мет рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния  с самого неж­ного возраста.

Само по себе понятно, что этот рели­ги­оз­ный инстинкт, кото­рый пред­став­ляет уму и душе дитяти Бога темно, но дей­стви­тельно, дол­жен быть раз­ви­ваем наравне с дру­гими неж­ными и бла­го­род­ными инстинк­тами его бла­го­род­ной натуры и даже с боль­шею забот­ли­во­стью и вни­ма­нием, по высоте его пред­мета и во его вели­чай­шей важ­но­сти, не только в жизни вообще, но и в част­но­сти, в жизни дет­ской. Для дитяти, как и для взрос­лого, важно чув­ство­ва­ние в своем ведре боже­ствен­ного впе­чат­ле­ния. Это тес­ное таин­ствен­ное обще­ние с Богом, повто­ря­ясь в укреп­ля­ясь, оду­шев­ляет, согре­вает и вос­пи­ты­вает нрав­ствен­ность дитяти и пред­рас­по­ла­гает его в муже­ствен­ным доб­ро­де­те­лям зре­лого воз­раста; оно сооб­щает глу­бину его есте­ствен­ным при­вя­зан­но­стям. Соеди­няя дитя с Богом, оно еще более нежно, более свято соеди­няет его с роди­те­лями. От авгу­стей­шего чув­ства Отца, кото­рый на небе­сах, он низ­во­дят на отца и мать, кото­рые здесь на земле, что боже­ствен­ное, что их освящает.

Сколько бы ни был темен и неопре­де­лё­нен этот рели­ги­оз­ный инстинкт, само собою разу­ме­ется, его нужно раз­ви­вать с пер­вой же минуты, с пер­вого же его обна­ру­же­ния. С ним нужно обра­щаться, как со всеми дру­гими инстинк­тами; пре­не­бре­гать им зна­чит погу­бить его. Кто знает, не заглу­шит ли его излиш­нее раз­ви­тие дру­гих начал чело­ве­че­ской при­роды? Если он одна­жды убит, то не ожи­вит его ника­кая сила. Огонь его далеко над нами на самом небе. Итак нужно бодр­ство­вать над этою пер­вою искрою, нужно раз­жи­гать ее эле­мен­тами, кото­рые могут раз­вить ее, если мы хотим, чтоб она сде­ла­лась со вре­ме­нем тем живым и ярким пла­ме­нем, тем све­том, кото­рый осве­щает вас среди тьмы, тою теп­ло­тою, кото­рая согре­вает нас среди окру­жа­ю­щего нас холода, тою силою, тем могу­ще­ством и, так ска­зать, душою вашей души, кото­рая воз­вы­шает нас в свя­ток вос­хи­ще­нии даже до небес­ных сеней.

Рас­суж­дая здраво и без предубеж­де­ний, в каком же воз­расте при­лич­нее всего начать раз­ви­тие рели­ги­оз­ного инстинкта? В какое время легче, есте­ствен­нее верить, любить, молиться? Дитя же ско­вано при­выч­ками; его узы не так тесно при­вя­зы­вают его в земле; оно может верить тому, чего оно не видит; оно может любить, не слиш­ком созна­вая то, что́ оно любит. Ино­гда в его взгля­дах видны важ­ные в тор­же­ствен­ные отпе­чатки; ему только не достает слов для их выра­же­ний. По лицу дитяти мы состав­ляем идею об анге­лах сме­ю­ще­еся, с отпе­чат­ками небес­ной чистоты, при­ко­вы­ва­ю­щее нас, оно может слу­жить эмбле­мою для почи­та­ния  чистых духов. Язык дитяти весь молитва; созна­вая больше вас чув­ство своей сла­бо­сти, он лучше сознает, как нужна ему посто­рон­няя помощь; сынов­няя пре­дан­ность в нем самая искрен­няя: чего же не достает ему для при­бли­же­ния  в Богу?

Заботь­тесь же о дет­стве! пред­ставьте только эти отли­чи­тель­ные  осо­бен­но­сти дитяти, и для вас будет ясно и оче­видно, что время для этого — именно это время, время веры про­стой, наив­ной, глу­бо­кой, кото­рая рож­да­ется, так ска­зать, с жиз­нью, раз­ви­ва­ется с жиз­нью и про­дол­жа­ется столько, сколько и сама жизнь. В самом деле, не легче ли и не силь­нее ли ваша душа чув­ствует впе­чат­ле­ние любя­щего, покро­ви­тель­ству­ю­щего Бога в то время, когда вся при­рода вам улы­ба­ется, когда все ближ­ние вас любят и нам покро­ви­тель­ствуют? И как бла­го­сло­венно это свя­тое впе­чат­ле­ние! И кто в состо­я­нии изме­рить его бла­го­де­тель­ность! Кто знает, кто может ска­зать, что́ зна­чит для вас этот залог надежды, кото­рая нико­гда не оста­вить вас, кото­рая пока­зы­вает нам на бле­стя­щий мир выше этого мира, на небес­ное совер­шен­ство, выше совер­шен­ства чело­ве­че­ского, на сча­стье более вели­кое, более чистое, чем все то, что мы только можем вооб­ра­зить здесь на земле, и кото­рая, нако­нец, нас уве­ряет, что самые  бед­ствия  здесь суще­ствуют для нашего блага? Там нет оди­но­че­ства, там нет изгна­ния, там нет ста­ро­сти, там нет смерти! Так Бог; Он вас под­дер­жи­вает, Он нас слу­шает, Он нам гово­рить, Он нас успо­ка­и­вает. Опас­ность велика, неми­ну­ема, неиз­бежна, мрак смерти вас окру­жает — это Он хочет нас при­нять в свои недра! При­ят­ный и мяг­кий свет рас­про­стра­ня­ется на все пред­меты; атмо­сфера любви покры­вает всю при­роду; люди, живот­ные, самая неоду­шев­лен­ная тварь, рас­те­ния, ручьи, горы, — все это дышит любо­вию! Все это — дело Божие, все это гово­рит вам о нашем Отце! И мир, в сча­стье, кото­рое все это про­ли­вает в вашу душу, нам гово­рят о Нем еще яснее.

И не это ли счаст­ли­вей­шее время дет­ства мы должны избрать для раз­ви­тия  всех этих впе­чат­ле­ний? И в какое дру­гое время мы можем сде­лать удо­воль­ствие из того, что должно быть все­гдаш­нею вашею обя­зан­но­стью? Нужно, чтоб жизнь была во всем своем цвете, для того чтоб рели­гия  была для нее радо­стью; нужно, чтоб жизнь укра­ша­лась для этого всею своею кра­со­тою. Когда эта кра­сота поблек­нет, когда блеск окру­жа­ю­щего вас зем­ного мира потух­нет, тогда без сомне­ния  небо, как в про­дол­же­ние ночи, будет искриться звез­дами; но нас будет окру­жать тьма. Именно для пер­вой юно­сти, для дет­ства солнце с высоты бле­стит во всем своем вели­ко­ле­пии; именно дет­ство должно напи­ты­ваться боже­ствен­ным при­сут­ствием, этим неж­ным и тон­ким бла­го­уха­нием; именно дет­ство должно оби­ло­вать сокро­ви­щем свя­тых дви­же­ний бла­го­че­стия  и невин­но­сти, — дви­же­ний, о кото­рых при­ят­ное вос­по­ми­на­ние дает пред­чув­ство­вать веч­ное сча­стье даже в пре­клон­ные  лета, когда не нахо­дят больше ни в чем счастья.

Да, рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние должно начаться с пер­вых дней жизни, и оно должно суще­ственно состо­ять в вос­пи­та­ния  рели­ги­оз­ного инстинкта.

И как нужно вос­пи­ты­вать рели­ги­оз­ный инстинкт? Есть бла­го­че­сти­вые  матери, кото­рые, с пер­вых дней воз­раста, много гово­рят детям, много учат их позна­вать Бога, Его суще­ство­ва­ние, Его при­роду, Его свой­ства, Его Про­ви­де­ние. Пусть бы так они рас­ска­зы­вали им о тво­ре­нии и управ­ле­нии миром; но они хотят рас­ска­зать и объ­яс­нить им и самые  выс­шие  и самые  непо­сти­жи­мые  тайны хри­сти­ан­ства. Правда, эти бла­го­че­сти­вые  матери имеют пре­вос­ход­ные наме­ре­ния, но они посту­пают едва ли благоразумно.

Да, эти бла­го­че­сти­вые  матери оши­ба­ются. И они совер­шают две ошибки. Пер­вая ошибка — это их уроки. Уроки, даже самые про­стые, гово­рят разуму. Что такое урок, даже самый про­стой? Это есть изло­же­ние, рас­суж­де­ние, объ­яс­не­ние. А все такое может быть понято только одним разу­мом. Но у дитяти разум отсут­ствует, потому едва ли воз­можно, чтобы дети пони­мали уроки. Можно бук­вально ска­зать, что эти матери гово­рят глу­хим, глу­хим умом, кото­рые, при всем жела­нии быть про­све­щен­ными и настав­лен­ными, попро­сту только скучают.

Вто­рая ошибка их состоит в том, что они, в есте­ствен­ной ли то рели­гии, или в рели­гии хри­сти­ан­ской, не раз­ли­чают вещей про­стых от вещей слож­ных, пред­ме­тов ясных от тем­ных, — неопре­де­лен­ных от точно опре­де­лен­ных, для того чтобы выби­рать те из них, кото­рые доступны каж­дому воз­расту, и сооб­ра­зо­вать обу­че­ние им с силами и раз­ви­тием дитяти. Отно­сясь к веку как к рав­ному, как к взрос­лому, они его утом­ляют, запу­ты­вают, при­туп­ляют и, что́ еще хуже, рискуют раз­вить в нем нерас­по­ло­же­ние к жизни веры и благочестия.

Пусть они возь­мут предо­сто­рож­но­сти про­тив всего этого: они посту­пят тогда мудро и достиг­нут воз­вы­шен­ной цели, кото­рую пре­сле­дуют. Не слова, не речи здесь нужны; здесь идет дело не о том, чтобы убе­дить разум, кото­рый еще не обра­зо­вался, кото­рый даже не суще­ствует: во про­бу­дить, воз­бу­дить, раз­вить рели­ги­оз­ный инстинкт. А рели­ги­оз­ный инстинкт пони­мает только один язык. Это язык дей­ствия  и при­мера. Матери бла­го­че­сти­вые, матери нежно любя­щие, помните это твердо: именно живя пред Богом всем вашим пове­де­нием, всею вашею жиз­нью, любя Его, бла­го­слов­ляя Его, молясь Ему, вы научите ваше дитя; ибо его сердце, его душа есте­ственно, по сочув­ствию соеди­нится с вашею душою, и оно будет верить, как вы, будет любить, будет бла­го­слов­лять, будет молиться подобно вам. Также пере­ходя от пред­мета к пред­мету, от явле­ния  к явле­нию, в при­роде ли то, или в чело­ве­че­ской душе, ука­зы­вая детям всюду при­сут­ствие Бога — Его могу­ще­ство, Его муд­рость, Его правду, Его бла­гость, вы заста­вите его чув­ство­вать боже­ствен­ное дей­ствие, вы про­бу­дите пламя, кото­рое поко­ится в его недре и кото­рое при пер­вом же слу­чае заго­рится ярким огнем и согре­ва­ю­щею теп­ло­той. Еще раз: дей­ствие, при­мер — вот что должно быть осно­вою рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния  вашего дитяти; оно будет пло­до­носно только под этим условием.

Это не все, нужно еще иметь в виду воз­раст дитяти в рас­кры­тие, я не говорю его ума, во его души. Нужно раз­ли­чать дитя прежде воз­раста разума и дитя после воз­раста разума. Даже в пер­вой пери­оде нужно раз­ли­чать дитя четы­рех­лет­нее от пяти­лет­него, это — от шести­лет­него, а послед­нее в свою оче­редь — от семи­лет­него. Одним сло­вом, нужно сле­до­вать шаг за шагом за воз­рас­том дитяти, из года в год, даже изо дня в дев. И для чего это? Для того чтобы при­спо­со­бить при­меры и дей­ствия  к каж­дому воз­расту, к каж­дому году, к каж­дому дню. Мать должна понять, что такая забот­ли­вость суще­ственно необ­хо­дима. Тот или дру­гой при­мер, то или дру­гое дей­ствие, кото­рое не имело смысла в четыре года, будет иметь смысл в сем; тот или дру­гой при­мер, то или дру­гое дей­ствие, кото­рые не имели смысла сего­дня, будут иметь его зав­тра. Матери должны обра­тить на такое обу­че­ние все­воз­мож­ное вни­ма­ние, что состав­ляет их первую и самую при­ят­ную обя­зан­ность, соблю­дать в нем ту же самую посте­пен­ность, кото­рую при­рода пола­гает в духов­ном раз­ви­тии дитяти.

Учить дитя при­ме­рами и дей­стви­ями: вот два начала, кото­рыми должны матери руко­вод­ство­ваться в рели­ги­оз­ном вос­пи­та­нии, для кото­рого они слу­жат пер­выми и необ­хо­ди­мыми наставниками.

Вой­дем теперь в подробности.

Вот как мы пред­став­ляем пер­вое начало рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния. Дитя имеет три или четыре года. Оно поко­ится на своей малень­кой кро­ватке, при­кры­той белыми зана­вес­ками, — чистом образе его юной и невин­ной души; про­буж­да­ясь по утру, засы­пая вече­ром, его пер­вый в послед­ний взгляд оста­нав­ли­ва­ется на caмом про­стом, самом при­ят­ном в самом вос­хи­ти­тель­ном зре­лище: его мать близ него на коле­нах, с сло­жен­ными на груди руками, с гла­зами под­ня­тыми к небу, в поло­же­нии молитвы. Она молится, эта бла­го­че­сти­вая мать молится не устами, но серд­цем и душою. Она молится с уми­ле­нием, горячо; ибо с того вре­мени, как она мать, она вся любовь; и столько вещей она имеет ска­зать бла­гому Богу, близ этого дет­ского малень­кого ложа.

Не осы­пана ли она мило­стями в мире этого доpo­гого малень­кого лепе­чу­щего тво­ре­ния? И для нее это не самое ли пре­крас­ней­шее дитя в мире; оно такое белое, такое розо­вое, так хорошо улы­ба­ется, в нем для нее самые  пре­крас­ные  даро­ва­ния  уже соеди­ня­ются с самыми бога­тыми надеж­дами?.. И так, она бла­го­да­рит небо за то, что оно сде­лало ее мате­рью счаст­ли­вою и доволь­ною. Но с дру­гой сто­роны, сколько вещей она имеет про­сить! Боже мой сохрани ему здо­ро­вье! Боже мой удали от него все роды зла, кото­рое угро­жает дет­ству, все те болезни, кото­рые  отрав­ляют всю жизнь чело­века! Боже мой воз­расти его в силе и кра­соте! Боже мой дай ему любить меня как я его люблю, любить сво­его отца, любить сво­его брата, свою сестру, и Тебя любить больше всего, Тебя, Кото­рый бес­ко­нечно велик и бес­ко­нечно благ! Вот мольба души матери, вот жела­ния  ее сердца; если они не выра­зятся в сло­вах, они выка­жутся, они обна­ру­жатся в лице, во взгляде, в позе, во всей ее фигуре. Эта моло­дая жен­щина, эта моло­дая мать мгно­венно пре­об­ра­жен­ная внут­рен­ним чув­ством молитвы — это небес­ный ангел».

Такою бы она пока­за­лась вам; будьте уве­рены, такою же она явля­ется и дитяти. Оно смот­рит на нее, оно пони­мает ее по сво­ему, т. е. оно пора­жено, оно удив­ля­ется, в нем нечто начи­нает шеве­литься, и это нечто есть рели­ги­оз­ный инстинкт. По неко­то­рому непо­нят­ному и невы­ра­зи­мому сочув­ствию, оно в неко­то­рой мере раз­де­ляет впе­чат­ле­ния  его матери, в во глу­бине его души полу-про­буж­да­ется чув­ство Боже­ства. Бог ему откры­ва­ется без слов, без идей, не в свете мысли, во в теп­лоте чув­ства. Оно знает Его, не зная; одним сло­вом, оно чув­ствует Его. И таков, в самом деле, харак­тер инстинкта, вся­кого рода инстинкта, не одного только рели­ги­оз­ного. Не созна­вая не обсуж­дая, не пони­мая, инстинкт уга­ды­вает свой пред­мет каким-то необъ­яс­ни­мым обра­зом. Таким обра­зом дитя во инстинкту уга­ды­вает груди своей матери; таким обра­зом оно уга­ды­вает сво­его отца, от кото­рого оно между тем не поль­зо­ва­лось пер­выми забо­тами. Знает оно груди своей матери? Нет; во оно бро­са­ется туда с любо­вью: оно чув­ствует, что там его жизнь. Знает оно кто его отец? Нет; но оно с дове­рием бро­са­ется в его объ­я­тия: оно чув­ствует, что там его покро­ви­тель­ство. Точно также при виде своей матери, бла­го­че­стиво бесе­ду­ю­щей с Богом, оно уга­ды­вает Бога. Оно не знает кто Он; во его сердце его душа смутно, во сла­достно уже стре­мятся к Нему; оно чув­ствует, что там источ­ник блага и убе­жище от вся­кого зла.

Спу­стя неко­то­рое время матери оста­ется только про­из­не­сти слова для того, чтобы закон­чить свой пер­вый урок. Пусть она пока­жет дитяти на небо и ска­жет бла­го­го­вей­ным голо­сом: Отче наш, Иже еси на небе­сех! Дитя узнает и нико­гда не забу­дет, что там на высоте бодр­ствует над ним Отец, отец его отцу, как и всех детей и всех людей.

После, когда дитя под­рас­тет несколь­кими меся­цами, пусть мать к тому уроку, кото­рый мы опи­сали, при­бав­ляет новые уроки, пусть она берет для этого пред­меты самые доступ­ные для дитяти и пусть она ука­зы­вает боже­ствен­ные  свой­ства, не назы­вая их по имени.

Дитя бегает по саду, рез­вится самым весе­лым обра­зом; вдруг оно оста­нав­ли­ва­ется: его вни­ма­ние при­ко­вано цвет­ном, кото­рый бле­стит среди густой зелени. Мать под­хо­дит. Она тоже удив­ля­ется. Какие пре­крас­ные листочки! Как они раз­но­об­разны, сколько в них оттен­ков, о каким искус­ством они рас­по­ло­жены! И пах­нуть при­ятно и как при­ятно вды­хать этот аро­мат! Кто сотво­рил это чудо? Это не отец дитяти: он очень иску­сен, довольно силен; во для этого у него недо­ста­точно ни могу­ще­ства ни спо­соб­но­сти. Только бла­гой Бог мог сде­лать это, только Он легко может устра­и­вать все это. Он посеял все эти цветы; Он сотво­рил все эти малень­кие  рас­те­ния, кото­рые  бояз­ливо скры­ва­ются в мураве, Он же сотво­рил и эти боль­шие  дере­вья, кото­рые  гордо воз­но­сятся в небу и покры­вают сво­ими вет­вями довольно боль­шое про­стран­ство, дают тень, под кото­рою так при­ятно отдох­нуть в лет­ний жар­кий день.

Вот птичка. Она пор­хает с ветки на ветку, уда­ряя сво­ими кры­льями и изда­вая весе­лое щебе­та­ние. Потом она вдруг вспар­хи­вает и исче­зает из виду в неиз­ме­ри­мом про­стран­стве неба. Дитя заме­чает в пер­вый раз это малень­кое уди­ви­тель­ное тво­ре­ние. Оно удив­ля­ется, по край­ней мере может удив­ляться. Мать тоже удив­ля­ется. Как это малень­кое тво­ре­ние гра­ци­озно в своей подвиж­ной и строй­ной форме! И эти перышки бле­стят раз­но­об­раз­ными цве­тами, такими подвиж­ными, такими измен­чи­выми! И эти кры­лышки, они то рас­прав­ля­ются, то сжи­ма­ются, и они так легки и так сильно уда­ряют по воз­духу! И них она играет в про­стран­стве, как она про­ре­зы­вает его своим поле­том, a вот она во мгно­ве­нии она исчезла! Кто сотво­рил это пре­вос­ход­ней­шее тво­ре­ние? Не может быть, чтобы это отец дитяти: весь его ум, все его силы недо­ста­точны для этого. Это сотво­рил бла­гой Бог. Он один имеет для этого доста­точно муд­ро­сти, потому что Он муд­рей­ший из всех муд­ре­цов, — доста­точно искус­ства, потому что Он есть Худож­ник, выс­ший всех худож­ни­ков. И Он сотво­рил, как эту малень­кую птичку, так и все дру­гие. Он сотво­рил птиц, живот­ных малых и вели­ких. Вое что живет, все что дышит, это дело Его рук.

Позже мать должна перейти от пред­ме­тов доступ­ных к тем, кото­рые менее доступны, от самых малых в наи­бо­лее вели­ким. Вме­сте с дитя­тей она удив­ля­ется ветру, кото­рый дует, и буре, кото­рая бушует; — горе с ее про­па­стями, с ее сне­гами, с ее пото­ками; — ручейку, кото­рый направ­ля­ется к реке; реке, кото­рая, стре­мится в море; — голу­бому небу и искря­щимся звез­дам; — и во всем этом, в звез­дах в небе, в море, реве и ручейке, в горе, в вет­рах спо­кой­ных и стре­ми­тель­ных пусть она вме­сте с дитя­тей узнает, про­воз­гла­шает, почи­тает Того, Кто сотво­рил все это своим могу­ще­ством и все управ­ляет своею мудростию.

Впро­чем, пусть мать осте­ре­га­ется огра­ни­чи­вать область рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния  дитяти мате­ри­аль­ным миром: пусть она вме­сте с собою ста­ра­ется вве­сти его в мир нрав­ствен­ный. Лишь только доз­во­лит его воз­раст, пусть она мало по малу, не спеша, во бла­го­ра­зумно обра­щает его вни­ма­ние на то, что про­ис­хо­дит в нем самом; и все­гда раз­де­ляя его чув­ства, его мысли, дела­ясь, так ска­зать, сама дитя­тей в уро­вень с своим дитя­тей, она научит его в явле­ниях внут­рен­ней жизни чув­ство­вать свя­тое воз­дей­ствие боже­ствен­ной правды, мило­сти и милосердия.

Во всем этом ее един­ствен­ною целию, ее един­ствен­ным жела­нием должно быть то, чтобы заста­вить любить Бога, а не стра­шиться Его. Это вар­вар­ство — извра­щать свет­лое дове­рие этого неж­ного воз­раста, и, смеем ска­зать, это неспра­вед­ливо даже в отно­ше­ние к самому Богу. И на каком осно­ва­нии мы будем посту­пать так для раз­ви­тия  бла­го­че­стия, когда мы ничего подоб­ного не делаем для воз­буж­де­ния  при­вя­зан­но­сти чисто зем­ной? Мать дол­гое время лас­кала свое ново­рож­ден­ное дитя, прежде чем стала его нака­зы­вать, она выка­зы­вала в нему дол­гое время только любовь и неж­ность, чтобы вос­по­ми­на­ние ее неж­но­сти со вре­ме­нем могло уме­рить дей­ствие ее стро­го­сти. Сам Бог таким обра­зом дей­ствует в отно­ше­нии в малень­кому дитяти: прежде чем Он обра­ща­ется в нему в стро­гом голосе сове­сти, Он явля­ется ему только в своих бла­го­де­я­ниях. Без сомне­ния, Бог есть спра­вед­ли­вость, но Он есть бла­гость и мило­сер­дие. Он есть Отец малень­ких детей, Он изби­рает, Он хра­нит тех, кото­рые ведут себя бла­го­ра­зумно; Он слы­шит тех, кото­рые  Ему молятся и помо­гает тем, кото­рые Ему пови­ну­ются. Если цехи невольно совер­шат какие-нибудь про­ступки, Он тот­час же про­стит их, если только они рас­ка­ются. Не Он ли про­из­нес эти слова неж­но­сти: оста­вите детей при­хо­дити ко Мне? И не Он ли при­ба­вил в этому: им цар­ство небесное?

Такому рели­ги­оз­ному вос­пи­та­нию, чтоб оно было тем, чем должно быть, недо­стает только, так ска­зать, пома­за­ния  или освя­ще­ния. Такое освя­ще­ние есть молитва. И здесь уче­ние матери должно состо­ять в дей­ствии в при­ме­рах. Дело не в том, чтобы застав­лять дитя выучи­вать наизусть длин­ные молитвы в обя­зы­вать его про­чи­ты­вать эти молитвы в извест­ные часы дня, при извест­ных опре­де­лен­ных обсто­я­тель­ствах. Доста­точно самых корот­ких, самых про­стых молитв: пусть только они ясно отно­сятся к его мыс­лям, его чув­ствам, его заня­тиям в его нуж­дам. Пусть они рож­да­ются в раз­но­об­ра­зятся при­ме­ни­тельно слу­чаю. Пусть мать при­ни­мает в них уча­стие, или лучше, пусть она про­из­но­сит их от сво­его имени и от имени дитяти, даже не тре­буя, чтобы оно при­ни­мало в них пря­мое уча­стие. Напри­мер, когда дитя здо­рово, пусть она гово­рить: Боже мой, бла­го­да­рим Тебя за милоcти, кото­рые Ты нам ока­зы­ва­ешь! Когда дитя больно, пусть она гово­рит: Боже мой, удали от нас эту болезнь, умо­ляем Тебя сми­ренно, воз­зри на нас оком мило­сер­дия! Пусть она гово­рит по утру: Боже мой, дай нам милость про­ве­сти нынеш­ний день в мире, бла­го­ра­зумно, в сча­стии; — и вече­ром: Боже мой, бла­го­дарю Тебя; огради нас Твоим покро­вом в гря­ду­щую ночь и дай нам сон мир­ный и без­мя­теж­ный! Пусть она гово­рить это и дитя будет гово­рить с нею, сна­чала серд­цем, а потом и устами. Оно при­вык­нет молиться, и тем более охотно, что его не при­нуж­дают здесь силою, а воз­буж­дает к этому его соб­ствен­ный инстинкт. Оно окон­чит тем, что будет молиться по побуж­де­нию соб­ствен­ного сердца; и каков бы ни был его молит­вен­ный лепет, сколько бы ни было в нем наив­но­сти, про­стоты, дет­ско­сти, дайте ему сво­боду: это самый чистей­ший фимиам вос­хо­дя­щий к небу, это самый вер­ный залог будущего.

Таково должно быть рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние до воз­раста разума. Как видите, оно суще­ственно есть дело матери. Мать тогда есть, неко­то­рый обра­зок, свя­щен­ник, равно как и дет­ская ком­ната, есть почти что храм: там мате­рью совер­ша­ются свя­тые таинства.

Мы, впро­чем, не хотим ска­зать, что отец и дру­гие члены семей­ства вообще должны оста­ваться сто­рон­ними и рав­но­душ­ными в рели­ги­оз­ному вос­пи­та­нию дитяти. Нет. Они при­ни­мают в нем свое уча­стие, правда, вто­ро­сте­пен­ное, во полез­ное и даже необ­хо­ди­мое. Пусть отец, в извест­ных исклю­чи­тель­ных обсто­я­тель­ствах явля­ется пред дитя­тей рас­тро­ган­ным, пора­жен­ным вели­кими зре­ли­щами при­роды и важ­ными домаш­ними собы­ти­ями; пусть он явля­ется про­ник­ну­тым боже­ствен­ным могу­ще­ством, боже­ствен­ною прав­дою, боже­ствен­ною муд­ро­стию, одних сло­вом, боже­ствен­ным при­сут­ствием. Пусть он умеет молиться, пусть он молится. Пусть он соби­рает вокруг себя свое семей­ство, для того чтобы скло­нить колена, воз­деть руки пред Вер­хов­ным Суще­ством. При­су­щий ему авто­ри­тет и осо­бен­ное почте­ние, кото­рым он поль­зу­ется в семей­стве, самая тор­же­ствен­ность подоб­ных рели­ги­оз­ных «актов, без сомне­ния, будут про­из­во­дить глу­бо­кое впе­чат­ле­ние на душу дитяти и увен­чают дело матери, запе­чат­ле­вая его авгу­стей­шею в свя­щен­ней­шего печа­тию отца.

Так пони­ма­е­мое и так веден­ное рели­ги­оз­ное вос­пи­та­ние дитяти будет вли­ять на него, на его мысли, на его дей­ствия, на его чув­ства не один только день, не вре­менно; но всю его жизнь. Вли­я­ние это в буре стра­стей юно­сти, в често­лю­би­вых вол­не­ниях зре­лого воз­раста, может на минуту ослаб­ляться; но при пер­вом же слу­чае оно вспых­нет и явится к нам на помощь.

Матери семейств, вам ничего не стоят дать нашим детям эту рели­гию дет­ства, для того чтобы воору­жить их этим щитом про­тив ожи­да­ю­щих их уда­ров судьбы, этим талис­ма­ном про­тив капри­зов сча­стья! Позже дру­гие будут учить ваших доче­рей боже­ствен­ному зна­нию; во они будут гово­рить больше их уму, чем их сердцу. При самых вели­ких несча­стьях жизни заучен­ное умом забы­ва­ется, и чело­век оста­ется без защиты, без средств, без уте­ше­ний. Но мате­рин­ские  впе­чат­ле­ния  дет­ства оста­ются. Они под­ни­ма­ются среди раз­ва­лин, они при­кры­вают вас среди бури, они спа­сают нас во время кру­ше­ний. Когда все поги­бает, они оста­ются; когда все вас остав­ляет, они вас спа­сают; ибо они несо­кру­шимы, они святы, они бла­го­де­тельны, как сам Бог, от Кото­рого они при­хо­дят и к Кото­рому они вас зовут.

К — иева

При­ме­ча­ние

[1] Из книги: L’Educatіоп, per M. Emmanuel Chanvet. Paris. 1868.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Наталия, 11.07.2017

    Да, нельзя не согла­ситься с Писа­нием, кото­рое гла­сит к жен­щи­нам, гово­рит Бог, “Плачьте матери о себе и о детях ваших”, так как в пла­чев­ном состо­я­нии нахо­диться душа жен­щины в без­бож­ном состо­я­нии, с бага­жом гре­хов­ным стра­стей и похо­тей, и это вынуж­дены впи­ты­вать с моло­ком матери их дети. И, глядя на невос­пи­тан­ных детей в среде веру­ю­щих мате­рей, при­хо­диться только дога­ды­ваться, каким же ужа­сом напи­тала их мать ( капри­зами сво­ими, пре­тен­зи­ями, недо­воль­ством, раз­дра­же­нием, зло­бой, нена­ви­стью, хит­ро­стью, эго­из­мом, ленью, свое­во­лием, само­до­ста­точ­но­стью, высо­ко­ме­рием), что  они чудо­вищно посту­пают с ближ­ними, да и с самими роди­те­лями, в обще­стве. Один муд­рый свя­щен­ник ска­зал: “Есть два боль­шу­щих нару­ше­ния Закона Божьего: 1) Когда жена гав­кает на мужа; 2) Дети, после­дуя при­меру матери, гав­кают на роди­те­лей. Это усло­вия бес­чин­ства, без­за­ко­ния ведут землю к ката­строфе. Аминь! Спа­сибо за мате­риал. Читайте Писа­ние и Вы будете иметь муд­рость и пони­ма­ние всего на свете, чтобы насле­до­вать вечность.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки