Евгений Андреевич Авдеенко. О принципах гуманитарного образования  (в связи с  изучением героического эпоса)

Евгений Андреевич Авдеенко. О принципах гуманитарного образования (в связи с изучением героического эпоса)

(3 голоса4.7 из 5)

При каких усло­виях зна­ние ста­но­вится эти­че­ски цен­ным в хри­сти­ан­ской школе? Эти усло­вия, при кото­рых зна­ние при­об­ре­тает такую цен­ность, состав­ляют прин­ципы гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния.

В обра­зо­ва­нии необ­хо­димо раз­ли­чать свет­ское науче­ние и рели­ги­оз­ное. Эти два начала нахо­дятся в «согла­сии» (сим­фо­нии): каж­дое имеет свою при­роду, но в глу­бине они – одно. Это един­ство имеет прин­ци­пи­аль­ное зна­че­ние и сохра­няет свое зна­че­ние от началь­ной школы до выс­шей: школа бого­слов­ской мысли ста­но­вится более осно­ва­тель­ной, если умеет нахо­дить для себя памят­ники свет­ской куль­туры, достой­ные изучения.

В гума­ни­тар­ном обра­зо­ва­нии в рам­ках каж­дой фун­да­мен­таль­ной темы это един­ство – рели­ги­оз­ного и свет­ского – необ­хо­димо про­чув­ство­вать и пере­дать. Так выяв­ля­ются прин­ципы гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния – когда зна­ние ста­но­вится эти­че­ски цен­ным в хри­сти­ан­ской школе.

При пол­ном и систе­ма­тич­ном гума­ни­тар­ном обра­зо­ва­нии луч­шим нача­лом был и оста­нется на все вре­мена – Гомер. Когда мы изу­чаем гоме­ров­ский эпос, то обна­ру­жи­ваем и отра­ба­ты­ваем такие прин­ципы гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния. Всего их пять.

Пер­вое. Уме­ние видеть соот­не­сен­ность клас­си­че­ского про­из­ве­де­ния с неко­то­рой выс­шей нрав­ствен­ной прав­дой – в той форме, в какой она явлена в культуре.

Вто­рое. Опыт сопе­ре­жи­ва­ния и пони­ма­ния дру­гого чело­века – это  важ­ней­ший эле­мент гума­ни­тар­ного образования.

Тре­тье. Опыт пони­ма­ния памят­ника дру­гой куль­туры в особо зна­чи­мых сим­во­лах этой куль­туры – с уяс­не­нием при­роды сим­вола и сим­во­ли­че­ского мышления.

Чет­вер­тое. Взгляд с пози­ции веч­но­сти на время худо­же­ствен­ного произведения.

Пятое. Выра­же­ние пони­ма­ния – как необ­хо­ди­мый и заклю­чи­тель­ный этап педа­го­ги­че­ской про­ра­ботки темы.

I

Пер­вое сопри­кос­но­ве­ние с антич­ной куль­ту­рой – миф. Миф – это сим­во­ли­че­ская, мно­го­мер­ная, таин­ствен­ная сло­вес­ная глу­бина… Пока суще­ствует куль­тур­ное чело­ве­че­ство, оно будет думать над тем, что такое миф. Поста­вим вопрос в пре­дель­ной про­стоте: как «давать» миф уче­ни­кам, если это дети 6–7‑го класса?

Миф надо «давать» детям так, как мы даем им… сливу, или яблоко, или апель­син: как что-то одно и как что-то вкус­ное. То есть миф мы даем детям пер­во­на­чально с одной точки зре­ния и как нечто инте­рес­ное. По какой тро­пинке лучше всего идти с уче­ни­ками в мифологию?

Сво­бод­ные суще­ства в мифе бывают раз­ной при­роды: боги, смерт­ные, полу­боги, чудо­вища… И все они живут в еди­ном, общем для всех мире, над всеми ими дей­ствуют какие-то нрав­ствен­ные законы.

Источ­ник нрав­ствен­ного закона для язы­че­ского созна­ния неиз­ве­стен, и сами законы в мифе не фор­му­ли­ру­ются. Не гово­рится «Не делай так» или «Если ты сде­ла­ешь это, то будет то-то». Нет, миф дает огром­ное поле кон­крет­ных сюже­тов, в кото­рых мы «читаем» соот­не­сен­ность жизни мифи­че­ского пер­со­нажа с неко­то­рой выс­шей прав­дой. Напри­мер, Тан­тал. Для того, чтобы испы­тать все­ве­де­ние богов, он убил сына, сва­рил его и подал на тра­пезу богам. Или Сизиф. Уди­ви­тельно дерз­кий, ковар­ный герой: он един­ствен­ный, кто сумел сам, без посто­рон­ней помощи выбраться из Аида! Тан­тал и Сизиф не про­сто зло­дей­ство­вали: они – худож­ники греха. И мука им после смерти – худо­же­ствен­ная: Тан­та­лова мука и Сизи­фов труд.

*

Образ героя в гре­че­ской мифо­ло­гии – это доста­точно пол­ное, почти исчер­пы­ва­ю­щее, иссле­до­ва­ние чело­ве­че­ской при­роды со сто­роны ее воз­мож­но­стей, дерз­но­ве­ния и преступлений.

Геро­и­че­ский эпос – это антро­по­ло­гия, про­во­ци­ру­ю­щая иссле­до­ва­ние пред­мета посред­ством пере­се­че­ния его границ

Попытка героя выйти за пре­делы своей при­роды может быть чрез­вы­чайно увле­ка­тель­ным собы­тием, заман­чи­вым для ска­зи­теля: слу­шать его точно будут как заво­ро­жен­ные… Для худож­ника – это воз­мож­ность создать целый худо­же­ствен­ный мир, пре­ис­пол­нен­ный вся­кого рода самых неожи­дан­ных кол­ли­зий, пере­се­че­ний сюжет­ных линий и ужа­сов; при­том этот худо­же­ствен­ный мир будет реа­ли­сти­че­ским в том смысле, что осно­ван на какой-то таин­ствен­ной и общей всем Правде.

Сво­бод­ные суще­ства в мифе живут в неко­то­ром нрав­ствен­ном кос­мосе, он какими-то неви­ди­мыми гра­нями очер­чен… Эти грани – мер­ца­тельны, потому что нет даже двух оди­на­ко­вых людей, чтобы под­ве­сти их под общий закон. Каж­дое пре­ступ­ле­ние есть «совер­шенно част­ный слу­чай»[1]. Однако мир, в кото­ром мы живем (если это миф, то живем вме­сте с чуди­щами, полу­бо­гами и про­чее), дер­жится исклю­чи­тельно на нрав­ствен­ных осно­вах. Перед каж­дым чело­ве­ком (шире – чудо­ви­щем, полу­бо­гом, богом) есть черта, кото­рую нельзя пере­хо­дить. И нам дано ощу­щать, что пере­ход за черту – пре­ступ­ле­ние – есть погибель.

Миф и геро­и­че­ский эпос – это две раз­ные обла­сти, но в них самым тон­ким чутьем ощу­ща­ется этот общий всем – мир нрав­ствен­ных свя­зей. И, что очень ценно для худо­же­ствен­ного про­из­ве­де­ния: миф и геро­и­че­ский эпос – абсо­лютно не нравоучительны. 

Есть рас­сказ, есть ужас и вос­хи­ще­ние – но чего нет? Нет осуж­де­ния, нет нравоучения.

*

Если в мифо­ло­гии зало­жена нрав­ствен­ная идея, то что такое, с этой точки зре­ния, цен­траль­ное собы­тие гоме­ров­ского эпоса – Тро­ян­ская война? Троя пала, а почти все ахейцы погибли при воз­вра­ще­нии. Это – как бы война, в кото­рой нет побе­ди­те­лей. Почему  так?

Тро­ян­ская война – это не только конец Трои. Это конец века героев. Кто такой герой? Дети дают самые раз­ные опре­де­ле­ния. Здесь уместно дать им пер­вое опре­де­ле­ние геро­изма (герой как мифо­ло­ги­че­ский тип в гре­че­ской куль­туре). «Герой – это… зло­дей: роди­че­убийца и бого­бо­рец»[2].

Герой (по пер­вому опре­де­ле­нию) – мощ­ное самост­ное суще­ство. Вто­рое опре­де­ле­ние геро­и­че­ского духа состоит в том, что герои (неко­то­рые герои) обна­ру­жи­вают в реши­тель­ный момент жизни готов­ность к само­по­жерт­во­ва­нию[3].

Самост­ность героя и спо­соб­ность к само­от­даче – два про­ти­во­по­лож­ных взгляда на при­роду эпи­че­ского геро­изма – худо­же­ственно сов­ме­ща­ются в поэ­мах Гомера.

Нельзя ска­зать, что одно из двух опре­де­ле­ний доми­ни­рует. Геро­и­че­ское в герое зало­жено глубже, чем поз­во­ляют любые обоб­ще­ния и опре­де­ле­ния. Мифы и эпи­че­ские ска­за­ния о героях – это иссле­до­ва­ние чело­ве­че­ской при­роды, когда чело­век пере­хо­дит вся­кого рода гра­ницы. Герой часто совер­шает неволь­ное убий­ство – и это явля­ется нача­лом его «геро­и­че­ской био­гра­фии». Герой часто невольно ока­зы­ва­ется по ту сто­рону добра и зла. При­рода геро­и­че­ского духа в том, что героя несет «за черту»…

Герой пере­хо­дит какую-то черту и гиб­нет со славой 

Внут­рен­нее устро­е­ние геро­и­че­ской души вле­чет героя к гибели. И судьба героев – погиб­нуть со сла­вой. Миф внед­ря­ется в при­роду геро­изма и предъ­яв­ляет глав­ного сви­де­теля сово­куп­ных дея­ний геро­и­че­ского «рода»: глав­ный сви­де­тель в том, кто такой антич­ный герой, – это Земля. 

Исход­ный импульс зарож­де­ния Тро­ян­ской войны – стра­да­ние Земли-Геи и ее немая жалоба сво­ему внуку Зевсу. Гея – пра­ма­терь Зевса, вер­хов­ного бога, она стра­дает от геро­и­че­ского рода. Герои обре­ме­няют Гею-Землю, ей тяжело носить этих людей: Земля-кор­ми­лица не может больше при­ни­мать про­ли­ва­е­мую ими кровь.

Герои «оскорб­ляли землю немую»[4]. Герой – оскорб­ляет землю, дол­жен потер­петь от земли. Зевс согла­ша­ется истре­бить род героев. Но он любит их, мно­гие из них его потомки. И тогда Зевс замыш­ляет устро­ить вели­кую войну – пер­вое столк­но­ве­ние Европы и Азии, – чтобы герои ушли со славой…

«Кстати, – спра­ши­ваю я детей, – кто был пер­вым роди­че­убий­цей в Свя­щен­ной Исто­рии? Так. И что гово­рит Гос­подь Каину? “Голос крови брата тво­его вопиет ко мне от земли. И ныне про­клят ты от земли”».

Вот таким путем, при­го­тов­ляя уче­ни­ков к чте­нию «Или­ады» и помо­гая им войти в слож­ный мир гре­че­ской мифо­ло­гии, мы не упус­каем из вида глав­ной – на этом этапе – обра­зо­ва­тель­ной задачи: учиться «читать» нрав­ствен­ный смысл собы­тия, когда он явлен в куль­туре.

II

Мы позна­ко­ми­лись с мифо­ло­ги­че­ской предыс­то­рией Тро­ян­ской войны. Начи­наем читать «Или­аду» Гомера. Что зна­чит «читать» памятник?

(а) Мы про­чи­ты­ваем текст, (б) ком­мен­ти­руем его, (в) декла­ми­руем, (г) пыта­емся понять.

Науче­ние пони­ма­ниюваж­ней­ший прин­цип гума­ни­тар­ного образования 

Пони­ма­ние Дру­гого (дру­гой лич­но­сти, дру­гого чело­века) дости­га­ется в сопе­ре­жи­ва­нии. Что это такое, проще понять, если «учиться на ошиб­ках», а мы посто­янно и упорно допус­каем две глав­ных ошибки, когда обща­емся с Дру­гими людьми.

Пер­вая ошибка. Мы пыта­емся отож­де­ствиться с Дру­гим: чув­ство­вать так, как чув­ство­вал он. Отсюда воз­ни­кает ими­та­ция – игра с поте­рей серьез­но­сти; пони­ма­ние пере­стает быть серьез­ным делом. Я нико­гда не узнаю, как Дру­гой чело­век ощу­щает запах сена, вид чело­ве­че­ской крови или рож­де­ствен­скую елку. Лич­но­сти не сли­ва­ются… Я и Дру­гой суще­ствуем «нес­ли­янно». Пер­вая ошибка пони­ма­ния – попытка чув­ство­вать так, как чув­ствует Дру­гой. В Дру­гого «вчув­ство­ваться» невозможно.

Вто­рая ошибка – ее мы допус­каем чаще. Мы отде­ляем себя от Дру­гого, объ­яс­няем пове­де­ние (и даже чув­ства) Дру­гого при помощи абстракт­ного мотива, кото­рый мы пола­гаем при­чи­ной его поступ­ков. Мы гово­рим: Отелло убил из рев­но­сти. В общем, да. Но при этом Отелло был воин (и умел уби­вать), он был пол­ко­во­дец и дове­рял своим офи­це­рам, он, вообще был довер­чив (и дове­рял сво­ему бое­вому това­рищу), он был мавр, он был… Отелло. Об этом тра­ге­дия напи­сана, а мы все свели к двум сло­вам: убил из рев­но­сти. И это, кстати, часто с нами слу­ча­ется. Когда мы гово­рим о дру­гом: «он слиш­ком добр», «он ску­пой», «он карье­рист», «замкну­тый чело­век», – часто ли за этим стоит пони­ма­ние? Нет, гораздо чаще это – плод поспеш­ной и недоб­ро­со­вест­ной абстрак­ции, это – шаг до осуж­де­ния. Объ­яс­не­ние при помощи мотива не откры­вает Дру­гого, а закры­вает его для нас.

Итак, чтобы пони­мать Дру­гого, я не могу ни отож­деств­ляться, ни раз­де­ляться с ним, я дол­жен быть с ним – нес­ли­янно и нераз­дельно: я дол­жен ему сопе­ре­жи­вать. Как это воз­можно? Пони­ма­ние нико­гда не про­ис­хо­дит «напря­мик» – от одного лица к дру­гому лицу. Это – как при теле­фон­ной связи: необ­хо­дим коммутатор.

Между Мной и Дру­гой лич­но­стью должно быть нечто Тре­тье: какое-то лич­ное Начало, кото­рое осо­бым обра­зом пре­вос­хо­дит наше бытие; Я и Дру­гой – мы оба – открыты в Нем и через Него можем быть открыты друг другу… 

«Образ Божий» – в этом Я и Дру­гой едины: каж­дый есть «образ» не иначе, чем дру­гой, однако так, что каж­дый есть иной «образ». Чело­веку дано – задано как твор­че­ская задача – явить образ Божий как образ свой. Свое­об­ра­зие лич­но­сти – это не пре­пят­ствие, а исход­ная ситу­а­ция для пони­ма­ния. Образ Божий в чело­веке таков, что чем яснее образ, тем он ближе к Дру­гим лицам; и чем ближе чело­век к Дру­гим лицам, тем яснее в нем образ Божий.

«Бог одной силой связи с Собой как Нача­лом сотво­ряет всех близ­кими друг другу»[5]. Тот, Кому открыт внут­рен­ний мир каж­дого чело­века, содер­жит в Себе всю пол­ноту чело­ве­че­ской при­роды и всю пол­ноту Боже­ства. Во Хри­сте боже­ствен­ная и чело­ве­че­ская при­роды соеди­ни­лись «нес­ли­янно и нераз­дельно».

Пони­ма­ние есть искус­ство сопе­ре­жи­ва­ния без отож­деств­ле­ния и без раз­де­ле­ния с Другим 

Для этого одних чело­ве­че­ских сил явно недо­ста­точно. Пони­ма­ние может тре­бо­вать дли­тель­ной и целе­на­прав­лен­ной под­го­товки, однако оно – «дается» и тре­бует вдох­но­ве­ния (древ­ние ощу­щали его как при­сут­ствие Музы). Пони­ма­ние есть вдох­но­вен­ная научен­ность, Источ­ник этого вдох­но­ве­ния – только один:

Бого­че­ло­веч­ность – это послед­нее осно­ва­ние и рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния, и свет­ского обра­зо­ва­ния, при усло­вии, что свет­ское обра­зо­ва­ние – это науче­ние пониманию

Если твердо сто­ять на пози­циях пони­ма­ния, то воз­мож­ной ста­но­вится поста­новка пре­дель­ной педа­го­ги­че­ской задачи – вос­пи­та­ние зна­нием.

*

Добиться пони­ма­ния очень непро­сто, осо­бенно на таком слож­ном памят­нике, как «Или­ада». Пер­вый реаль­ный про­блеск пони­ма­ния у уче­ни­ков я уло­вил на II песне «Или­ады».

Ага­мем­нон хочет испы­тать свое вой­ско, гово­рит, что он решил снять осаду Трои и вер­нуться домой… Царь хочет обод­рить вои­нов, он уве­рен, что они воз­му­тятся его сло­вами и тем ярост­нее устре­мятся на Трою, пой­дут на реши­тель­ный штурм… Но нет!  Ахейцы вспом­нили свои домы, жен и детей, с кри­ком бро­си­лись к кораб­лям и уже начали спус­кать их на воду…

И лишь один (!) чело­век стоял недви­жимо, наблю­дая бег­ство ахей­цев. Это был Одис­сей. Одис­сей, он не хотел идти на эту войну, он любил родину и семью больше, чем славу… но уж если он здесь, он будет вое­вать до конца… Девять лет войны, девять лет кро­во­про­ли­тия, тяж­ких тру­дов и смер­тель­ного риска. Сколько дру­зей погибло! И теперь бежать! Позор какой! Но что может сде­лать один человек?!

В классе уста­но­ви­лась серьез­ная глу­бо­кая тишина. Дети смот­рят перед собой…  «Песнь вто­рая, стих 170. Юля, читайте».

Девочка нето­роп­ливо под­ни­ма­ется, выхо­дит из-за парты, утвер­ждает себя на ногах, рас­прав­ляет плечи, под­ни­мает книгу на левой руке к гла­зам (их так учили) и читает:

Одис­сей…

Ду-у-мен стоял и один до-бро-сна-стно-го чер-но-го судна

Он не касался: печаль в нем и сердце и душу прон­зала.

Малень­кая девочка. И ковар­ный жесто­кий вели­кий древ­ний герой. Она его  пожа­лела. Она его поняла.

Уди­ви­тель­ная вещь: между людьми живыми, давно умер­шими и даже вооб­ра­жа­е­мыми в искус­стве суще­ствует таин­ствен­ная неви­ди­мая связь, кото­рая застав­ляет чело­века сопе­ре­жи­вать и плакать.

В таком сопе­ре­жи­ва­нии рас­тут не только наши позна­ния, рас­тет наша душа.

III

Мы гово­рили пока о пони­ма­нии Дру­гого чело­века. Но пони­маем мы не только чело­века, но и – шире – Дру­гой душевно-духов­ный мир (ска­жем, памят­ник дру­гой куль­туры или дру­гую куль­туру в целом). Усло­вия пони­ма­ния оста­ются по суще­ству теми же: осмыс­лен­ное сопе­ре­жи­ва­ние без отож­деств­ле­ния и раз­де­ле­ния с Другим.

Оста­ва­ясь на почве «пони­ма­ния», попы­та­емся понять, почему пала Троя.

Почему пала Троя? Мы уже знаем, что не по при­хоти олим­пий­цев это про­изо­шло и не по догад­ли­во­сти ахей­цев (они оста­вили тро­я­нам коня): дол­жен был закон­читься век героев. Но все же, почему тро­яне ввезли коня в город? Чем так неот­ра­зимо, побе­ди­тельно при­вле­ка­те­лен был конь для троян?

Пред­ста­вим, как воору­жен­ные ахейцы лежали в чреве коня, кото­рое под­нято на четы­рех стол­бах… Стоит тро­нуть эту фигуру – и все зака­ча­ется. Безум­ный риск! Но в том-то и состоял ум Одис­сея (ибо он, по вну­ше­нию Афины, подал этот совет ахей­цам), что он знал, какое мощ­ное чув­ство овла­деет душой всех жите­лей Трои, когда они уви­дят это изваяние.

Конь для героя – что это было? Это был  сим­вол. Что такое символ?

Сим­вол –  это мост к иной реаль­но­сти. Одна часть моста стоит на этом берегу (напри­мер, дере­вян­ный конь), и мы ее видим. Дру­гая часть моста стоит на дру­гом берегу (в иной реаль­но­сти), и мы ее не видим.

При­ве­дем при­мер. Какого цвета пото­лок в ком­нате? Белый. И что? Ничего. Что за этим стоит? Ничего не стоит. А вот изоб­ра­же­ние муж­чины с боро­дой, вокруг его головы круг, видна над­пись по-сла­вян­ски… За этим кто-то стоит. И мы даже покло­ниться перед этим изоб­ра­же­нием. (К слову ска­зать, пока ребе­нок не научится мыс­лить сим­во­ли­че­ски, он ничего не пой­мет в пра­во­слав­ном бого­слу­же­нии: оно сим­во­лично во всех своих частях.)

Тро­ян­ский конь – клас­си­че­ский при­мер того, какую страш­ную силу имеет в куль­туре сим­вол. Что тро­яне про­зре­вали в фигуре коня, сто­яв­шего на мор­ском берегу? Вот хоро­шая загадка, дети будут решать эту загадку много месяцев.

*

На какую реаль­ность ука­зы­вает образ коня? Най­дем сна­чала состав­ля­ю­щие этого образа:

― Конь – бое­вое колес­нич­ное живот­ное, коней не исполь­зо­вали как тяг­ло­вую силу (на них не пахали и не пере­во­зили грузы); конь – это, прежде всего, воин. Герой – это тоже, прежде всего, воин.

― Конь – быст­рый, и не про­сто быст­рый, а, в отли­чие от птицы, мол­нии или корабля, быст­рый ногами. Конь – кра­си­вый ногами. Герой в чем-то упо­доб­ля­ется коню. У кого из героев самые кра­си­вые ноги? У царя Мене­лая (Ил. IV, 141 сл.). А кто из героев «быст­ро­но­гий»? Слав­ней­ший – Ахиллес.

― В яро­сти конь – безум­ный (как часто безум­ствуют герои), спо­соб­ный пока­ле­чить и убить себя и ездока, и в этом каче­стве конь – источ­ник опас­но­сти для ездока, но и вызов чело­веку, пока­за­тель муже­ства героя – «укро­ти­теля коней», «коне­борца».

― По внеш­но­сти конь – стат­ный, высо­кий, гор­дый, цар­ствен­ный, благородный… 

― Гри­ва­стый. Пред­ста­вим ска­чу­щего коня с раз­ве­ва­ю­щейся гри­вой; вспом­ним опи­са­ние шлема героя: «шлем с гри­вою кон­ской, гре­бень ужас­ный над ним волновался».

Герой в пол­ноте своей чело­ве­че­ской при­роды это – воин на колес­нице. Но бывают осо­бые моменты в жизни героя, когда он остав­ляет колес­ницу и, «надеж­ный на ноги», как бы вобрав в себя силу кон­ной упряжки, слив в себе две при­роды, коня и чело­века, сра­жа­ется один пеший с вой­ском врагов.

Кони с колес­ни­цей ста­но­вятся герою поме­хой. В этот момент герой – стра­шен, зри­тельно упо­доб­ля­ется коню 

В этом упо­доб­ле­нии и соеди­не­нии двух при­род (коня и чело­века) – апо­феоз, боже­ствен­ный момент славы героя. Достичь такого состо­я­ния духа и удо­сто­иться такого срав­не­ния (с конем!) – удел очень немно­гих из героев-царей.

Посто­ян­ный эпи­тет, кото­рым укра­шен герой – «коне­бо­рец», но этот эпи­тет не укра­ша­ю­щий, в нем заклю­чено сущ­ност­ное опре­де­ле­ние геро­и­че­ского духа: для того чтобы вобрать в себя силу и дух коня, соеди­нить в себе две при­роды, живот­ное нужно укро­тить совер­шенно. «Или­ада» закан­чи­ва­ется сло­вом «коне­бо­рец» – ἱππόδαμος:

Вот как для Гек­тора гроб уго­то­вали ― для коне­борца.[6]

Герой по суще­ству – коне­бо­рец. А конь – это сим­вол, кото­рый помо­гает понять сердце героя, неви­ди­мый глазу дух героя.  Конь – это сим­вол геро­и­че­ского бес­смер­тия, сим­вол бес­смерт­ной славы.

Этого коня ахейцы и «пода­рили» троянам…

И тро­яне взвол­но­ва­лись от его вида. Сим­вол здесь – как стрела, пущен­ная в сердце. Эта стрела пора­зила троян. Ибо они в гор­дыне своей сочли, что этот конь – дар богов им, героям. Ахейцы тоже гор­дые люди, но даже с их точки зре­ния, тро­яне – народ «бес­пре­дельно над­мен­ный». Трою сгу­била «сверх­че­ло­ве­че­ская» гордыня…

Итак, «конь» был сим­во­лом геро­и­че­ского бес­смер­тия, «конем» Троя погибла… Чело­век, кстати ска­зать, может очень болез­ненно реа­ги­ро­вать, когда небрежно отно­сятся к сим­во­лам его куль­туры. Напри­мер, он Пуш­кина давно не пере­чи­ты­вал, а вышли «Про­гулки с Пуш­ки­ным» Синяв­ского, и пер­вая реак­ция была – оскор­били. Или чело­век в храм Божий десятки лет не заха­жи­вал, а слу­чись в храме непо­треб­ство, с его душой судо­рога может слу­читься… Сим­волы куль­туры тро­гать нельзя.

Однако совре­мен­ный запад­ный мир имеет устой­чи­вую тен­ден­цию сво­его куль­тур­ного раз­ви­тия – сим­волы (зна­чи­мые для рели­ги­оз­ного и исто­ри­че­ского созна­ния) ухо­дят из жизни. Я жил в Аме­рике в среде кон­сер­ва­тив­ных про­те­стан­тов. Мы поняли друг друга и подру­жи­лись. При этом, я видел: сим­во­ли­че­ское мыш­ле­ние – атро­фи­ро­вано, мои дру­зья нико­гда не пой­мут, что такое икона.

На уро­ках исто­рии и лите­ра­туры сим­во­ли­че­ское мыш­ле­ние нужно в уче­ни­ках вос­пи­ты­вать и под­дер­жи­вать. И меньше будет хули­ган­ства и актов ван­да­лизма. К чув­ствам людей дру­гой куль­туры, к сим­во­лам дру­гой куль­туры они будут отно­ситься с осторожностью.

*

Пони­мать куль­туру – это, прежде всего, пони­мать ее сим­волы. Сим­во­ли­че­ское мыш­ле­ние может про­явить себя в самых неожи­дан­ных обла­стях. Каза­лось бы, что может быть проще про­стого числа: один, два, три, четыре… Посмотрим.

Сколько лет дли­лась Тро­ян­ская война? 9, на 10‑й Троя пала. Сколько дней носился ков­чег по водам потопа? 9, на 10‑й при­стал к горе Пар­нас. Сколько дней длился мор в стане ахей­цев под Троей? 9, на 10‑й при­шло избав­ле­ние. Ясно, что здесь не слу­чай­ное сов­па­де­ние: речь идет и о счете вре­мени, и о чем-то совсем ином. То есть число в дан­ном слу­чае – сим­вол.

В текстах Гомера и в изло­же­нии мифо­ло­ги­че­ских сюже­тов у древ­них писа­те­лей мы часто встре­ча­емся со вза­им­ным отно­ше­нием девятки и десятки, из кото­рого явствует[7]:

«10» – число доста­точ­но­сти (завер­шен­но­сти, испол­не­ния). Соот­вет­ственно:

«9»  – число тра­ги­че­ской недо­ста­точ­но­сти.  Но если 9 в сим­во­ли­че­ском зна­че­нии соот­но­сится с 10, зна­чит, 9 не полу­ча­ется путем сло­же­ния еди­ниц: 9 – это 10 минус 1. Соответственно:

«8» – число сугу­бой недо­ста­точ­но­сти (10 минус 1, минус 1);

«20» – число усу­губ­лен­ной доста­точ­но­сти и поэтому имеет сакраль­ный оттенок;

«11» – число избы­точ­но­сти;

«22» – обо­зна­чает сово­куп­ную силу двух мужей, избы­точно мощ­ных (Ил. XV, 677), сле­до­ва­тельно, соот­но­сится с «один­на­дца­тью». А «две­на­дцать»?

«12» – из дру­гого сим­во­ли­че­ского ряда, точ­нее, оно само по себе, оно не соот­но­сится ни с каким дру­гим чис­лом. 12 – число боже­ствен­ное. Но и к 12 можно при­ба­вить единицу:

«13» – это когда что-нибудь и для бога «черес­чур» (Ил. V, 387). Исход­ное здесь 12, подобно ему:

«7» – число свя­щен­ное.

Число в своем сим­во­ли­че­ском зна­че­нии может совсем ото­рваться от коли­че­ства назван­ных в нем еди­ниц. Это число «сто».

«100» – в сим­во­ли­че­ском зна­че­нии ука­зы­вает на нечто пре­дельно боль­шое, какую-то пол­ноту, к кото­рой нельзя уже ничего прибавить.

При­ве­дем при­меры чис­ло­вой сим­во­лики из Гомера. Сколько ахей­ских героев-царей посто­янно упо­ми­нает эпос? Два Атрида, два Аякса, Одис­сей, Нестор, Дио­мед, Идо­ме­ней, Ахил­лес, – 9. Сколько героев нужно, чтобы взять Трою штур­мом? 10. Силы ахей­цев недо­ста­точны, а без Ахил­леса, когда он укло­ня­ется от битв, сугубо недо­ста­точны. Названо ли в поэме где-нибудь число ахей­ских героев-царей – что их без Ахил­леса восемь? Нет, число нигде не названо. Но оно посто­янно присутствует.

Сей­час я про­чту стихи (Ил. III, 145 сл.), в кото­рых заклю­чено пред­ска­за­ние о гибели Трои. Эпи­зод «Смотр со стены»: тро­ян­ские старцы сидят на башне и смот­рят на ахей­ское войско:

Там и вла­дыка Приам, и Пан­фой, и Фимет благородный,

Кли­тий, боже­ствен­ный Ламп, Гике­таон, Аре­ева отрасль,

Ука­ле­гон, и герой Анте­нор, про­зор­ли­вые оба.

Зачем поэту нужен этот пере­чень имен, ведь из назван­ных стар­цев только Приам и Анте­нор при­ни­мают замет­ное уча­стие в дей­ствии? Сколько муд­рых стар­цев нужно, чтобы пре­кра­тить войну и спа­сти Трою? 10. А их всего восемь – опять сугу­бая недо­ста­точ­ность… Нет у ахей­цев сил, чтобы взять Трою штур­мом, нет у троян муд­ро­сти, чтобы закон­чить войну миром. Вот какое зна­ние стоит за про­стым переч­нем имен.

Заме­тим, что поэт нигде не назы­вает числа стар­цев и героев ахей­цев, он про­сто име­нует их, а число неявно заклю­чено в самом перечне. Древ­ние могли иначе вос­при­ни­мать число, чем мы. Группы пред­ме­тов могли вос­при­ни­маться цело­купно в их чис­лен­ной опре­де­лен­но­сти, сле­до­ва­тельно, число вос­при­ни­ма­лось не как резуль­тат счета (дис­кур­сивно), а – разом и непо­сред­ственно – инту­и­тивно и сим­во­ли­че­ски: за чис­лом сто­яла иная реаль­ность, кроме коли­че­ства. Такую спо­соб­ность вос­при­я­тия числа можно назвать чув­ством числа. Чув­ство числа у слу­ша­те­лей поэта давало ему сред­ства худо­же­ствен­ного выра­же­ния, недо­ступ­ные для совре­мен­ного человека.

Самый пора­зи­тель­ный при­мер чув­ства числа содер­жится в V песне «Или­ады» («Подвиги Дио­меда»). На поле битвы слав­ное дея­ние, достой­ное бес­смерт­ной славы, – «зараз» убить 10-рых. Вос­пе­ва­ние этого подвига Дио­меда зани­мает 740 сти­хов. Деся­тый, пора­жен­ный Дио­ме­дом, – сам бог войны Арес, но опять-таки число, про­слав­ля­ю­щее героя, число славы, нигде не названо. Таково чув­ство числа.

*

При попытке понять сим­во­лику дру­гой куль­туры важно остаться на почве пони­ма­ния, то есть осмыс­лен­ного сопереживания.

В сим­воле через чув­ствен­ный образ явля­ется смысл из иного мира

 Поэтому сим­вол гово­рит непо­сред­ственно и уму, и чув­ству. Даже число в сим­во­ли­че­ском зна­че­нии ощу­ща­ется (не кон­стру­и­ру­ется из еди­ниц), а цен­траль­ные, осо­бенно рели­ги­оз­ные, сим­волы куль­туры могут пере­жи­ваться очень сильно и остро.

Таким обра­зом, при попытке понять сим­во­лику дру­гой куль­туры перед нами встают те же про­блемы, что и при пони­ма­нии Дру­гого чело­века: как сопе­ре­жи­вать Дру­гому – без отож­деств­ле­ния и без раз­де­ле­ния с ним.

Как? Гомер дает нам высо­кий обра­зец понимания.

IV

Поста­вим вопрос так: на чьей сто­роне Гомер? «На сто­роне ли троян, на сто­роне ли ахеян?» Ведь не может быть (и это дей­стви­тельно так), чтобы поэт был без­уча­стен к собы­тиям столь вели­кой войны.

Как видит поэт враж­ду­ю­щих друг с дру­гом героев? Оскорб­лен­ный Ахил­лес пла­чет на мор­ском берегу и зовет мать… Ахил­лес, пита­ю­щий в своей душе мрач­ный, убий­ствен­ный для сво­его вой­ска, упор­ный и жесто­кий гнев… Гек­тор, опья­нен­ный яро­стью битвы и теря­ю­щий разум… Гек­тор нежно про­ща­ю­щийся с женой, зная, что не уви­дит ее, и опла­кан­ный ею заживо…

Поэту открыт внут­рен­ний мир героев (без этого не было бы худо­же­ствен­ного про­из­ве­де­ния), и он никому не желает победы. Эти люди стра­дают… В схват­ках будут побе­ди­тели и побеж­ден­ные. Но, в конеч­ном счете, в этой войне не будет победителей…

Поэт видит всё и никого не судит. Как это возможно?

Ответ на этот вопрос даст нам воз­мож­ность опре­де­лить глав­ную худо­же­ствен­ную осо­бен­ность геро­и­че­ского эпоса. Мы смо­жем уви­деть, что «Гомер» (кто бы он ни был, автор геро­и­че­ского эпоса элли­нов) зани­мает осо­бую «пози­цию автора»: ее можно назвать – пози­ция пони­ма­ния. Все видеть и никого не судить – как это состо­я­лось у Гомера?

Мы гово­рим: «геро­и­че­ский век», «конец века героев»… Что это зна­чит –  век, эон? У нас и у антич­ных писа­те­лей, конечно же, раз­ное об этом пред­став­ле­ние, но мы согласны, что в жизни смерт­ных существ на этой земле (при всем ее раз­но­об­ра­зии) суще­ствуют замкну­тые пери­оды, про­ник­ну­тые еди­ным смыс­лом, и что с пере­хо­дом от одного эона к дру­гому что-то меня­ется в самом человеке.

Напри­мер, у Геси­ода мы нахо­дим опи­са­ние пяти «веков» (точ­нее, «родов»): золо­того, сереб­ря­ного, мед­ного, геро­и­че­ского, желез­ного. Соб­ственно исто­ри­че­ским явля­ется только желез­ный век; уже геро­и­че­ский (после­по­топ­ный) век, в наших поня­тиях, мифи­чен. В антич­но­сти «чаяли жизни буду­щего века», воз­вра­ще­ния века золотого.

Пусть наше пред­став­ле­ние о том, что такое век-эон, будет самым общим и про­стым – этого доста­точно для того, чтобы понять: веч­ность – то, что за пре­де­лами веков или хотя бы за пре­де­лом нынеш­него «века». Так вот, Гомер – вне века героев и по отно­ше­нию к этому (и только этому) веку Гомер – в вечности.

По отно­ше­нию к веку героев Гомер – в вечности 

Это не абсо­лют­ная, Боже­ствен­ная веч­ность, это пози­ция творца-поэта, кото­рая помо­гает дер­жать дистан­цию по отно­ше­нию к захва­ты­ва­ю­щим и вели­ким собы­тиям вели­кой войны. Между пев­цом и его геро­ями должна быть черта – непе­ре­хо­ди­мая только в одном отно­ше­нии: поэт не судит своих героев. Суд над геро­ями совер­шился, геро­и­че­ский век закончился.

Герои – иные, чем мы, такие же, как мы, люди. Поэт блю­дет свою ина­ко­вость по отно­ше­нию к героям, однако он умеет их пони­мать и откры­вает путь слу­ша­те­лям к сопереживанию.

Для того, чтобы удер­жи­вать такую пози­цию, необ­хо­димо поэ­ти­че­ское вдох­но­ве­ние – реаль­ная боже­ствен­ная помощь. В самые труд­ные моменты эпи­че­ского повест­во­ва­ния поэт обра­ща­ется к Музам, чтобы они помогли ему удер­жаться на этой высоте: никого не судить, но при этом все видеть.

Соуча­стие Муз для Гомера – это синер­гия бога и человека

Такая же, как сов­мест­ное дей­ствие Афины и Одис­сея (во II песне Или­ады) или Афины и Дио­меда (в V песне Или­ады). Гомер гово­рит из веч­но­сти, где повсюду и во всем ощу­ща­ется боже­ствен­ное при­сут­ствие Муз.

Пози­ция автора в геро­и­че­ском эпосе – веч­ность «муси­че­ская», от Муз вдохновенная.

Сопе­ре­жи­вать без отож­деств­ле­ния, осмыс­лять без осуж­де­ния. Гоме­ров­ский эпос – клас­си­че­ский при­мер этого высо­кого, стро­гого стиля пони­ма­ния «дру­гой» эпохи, «дру­гого» человека:

– поскольку поэт в веч­но­сти, он сохра­няет нена­ру­ши­мую дистан­цию со сво­ими героями;

– поскольку эта веч­ность муси­че­ская, ему, а через него и нам, открыт мир чело­ве­че­ских чувств.

О чем «Или­ада»? Разве о войне? О душе чело­ве­че­ской, душе героя. Гомер гово­рит об этом в пер­вом же стихе поэмы: «Ты, Муза, вос­пой гнев героя».

Гомер зани­мает иде­аль­ную пози­цию в эпи­че­ском повест­во­ва­нии; ему даро­вано со-быть с геро­ями нес­ли­янно и нераз­дельно: нес­ли­янно, поскольку он в веч­но­сти (а герои – дру­гой чело­ве­че­ский род), нераз­дельно, поскольку это – веч­ность муси­че­ская – среда и сре­до­то­чие вся­кого художества.

Гомеру при­над­ле­жит откры­тие целой сферы бытия: где веч­ное – человечно 

V

Мы все­гда можем пове­рять себя (или своих уче­ни­ков), на какой ста­дии пони­ма­ния мы нахо­димся. Для этого нужно выбрать инте­рес­ный отры­вок и про­честь Гомера вслух.

Мы пони­маем то, что можем выразить 

То, что мы никак не можем выра­зить, еще не понято. Начи­на­ется послед­ний этап педа­го­ги­че­ской про­ра­ботки темы – опыт выра­же­ния пони­ма­е­мого. В дан­ном слу­чае – это чте­ние, декла­ма­ция с уче­том той пози­ции (муси­че­ская веч­ность), на кото­рой стоял автор.

Каж­дый может выбрать близ­кий ему отры­вок – тот, кото­рый он может про­честь «из муси­че­ской веч­но­сти». При этом уче­ники знают, что наши чте­ния завер­шатся откры­тым экза­ме­ном. По тра­ди­ции музы­каль­ных и теат­раль­ных школ мы назы­ваем его «класс-кон­церт».

Поэмы Гомера испол­ня­лись пуб­лично. Пусть и наше испол­не­ние будет откры­тым и пуб­лич­ным… Уче­ник по цен­траль­ному про­ходу прой­дет через зал, под­ни­мется на подиум и про­чтет свой отры­вок. То есть от него тре­бу­ется уме­ние ходить, сто­ять, читать.

Начи­на­ются репе­ти­ции. Ока­зы­ва­ется, это так трудно – ходить, сто­ять… А как читать «из муси­че­ской веч­но­сти»? Одни читают холодно, невнятно, отстра­ненно… Дру­гие зара­жа­ются страст­ным содер­жа­нием сво­его отрывка… И мало-помалу выяс­ня­ется – и этого нико­гда не объ­яс­нишь сло­вами – что для выра­же­ния, сле­до­ва­тельно, для пони­ма­ния нужно вдох­но­ве­ние. Пони­ма­ние – это искусство.

Класс-кон­цер­том мы завер­шаем изу­че­ние Гомера.

Каков был резуль­тат? Читали все. И каж­дый читал лучше, чем когда-либо до того. И каж­дый, как мог, читал  Гомера.

*     *     *

ВОПРОС. Когда Вы гово­рите, что смысл собы­тия «явлен в куль­туре», что  Вы име­ете в виду?

ОТВЕТ. В хри­сти­ан­ском миро­вос­при­я­тии собы­тия нашей жизни обра­зуют неко­то­рую после­до­ва­тель­ность… Воля Божья о нас являет себя в обсто­я­тель­ствах нашей жизни… Рас­по­знать ее бывает трудно; чаще всего она непо­сред­ственно не явля­ется, и во вся­ком слу­чае она не явлена в куль­туре: это как бы лич­ное посла­ние, кото­рое напи­сано только для нас.

С дру­гой сто­роны, в исто­рии куль­туры мы нахо­дим про­из­ве­де­ния, в кото­рых доста­точно ясно пока­зано: такое-то лич­ное про­яв­ле­ние сво­бод­ной воли, такой-то харак­тер встре­чают опре­де­лен­ный отклик в мире нрав­ствен­ных свя­зей, стал­ки­ва­ются с какой-то выс­шей прав­дой. Собы­тия и лица могут быть вымыш­лен­ными, но чув­ство при­сут­ствия выс­шей правды будет вполне реаль­ным. Такие про­из­ве­де­ния – убе­ди­тельны. Это, соб­ственно, и есть клас­сика. Соот­не­сен­ность собы­тия с выс­шей прав­дой можно назвать его нрав­ствен­ным смыс­лом; в клас­си­че­ских про­из­ве­де­ниях он явлен, то есть «явлен в куль­туре», и мы учим детей читать этот нрав­ствен­ный смысл.

Гре­че­ский миф, ска­жем так, про­сто утвер­жден на этом чув­стве Правды (она в нем даже оли­це­тво­рена), и любая чудо­вищ­ная подроб­ность мифо­ло­ги­че­ского сюжета только ярче эту отне­сен­ность являет. Об эпосе я уже гово­рил. Пря­мое вопро­ша­ние о послед­них смыс­лах бытия – гре­че­ская тра­ге­дия. Фило­софы после­со­кра­тов­ской эпохи дают свои ответы. То же чув­ство выс­шей правды (в очень свое­об­раз­ной форме) мы нахо­дим и у исто­ри­ков, и у лири­че­ских поэтов…  У Архилоха:

Сердце, сердце, гроз­ным строем встали беды пред тобой…

В меру радуйся удаче, в меру в бед­ствиях горюй,

Позна­вай тот ритм, что в жизни чело­ве­че­ской сокрыт.

ВОПРОС. Меня  сму­тило  Ваше  поня­тие об  антич­ном геро­изме (герой  как  роди­че­убийца и бого­бо­рец). Мне кажется, это одно­сто­рон­нее опре­де­ле­ние. Как же, напри­мер, Геракл или рим­ские герои?

На эту же тему дру­гой ВОПРОС: «Опасно усва­и­вать за героем ста­тус пре­ступ­ника. Ибо в исто­ри­че­ском созна­нии за неко­то­рыми свя­тыми укре­пи­лось наиме­но­ва­ние героя».

ОТВЕТ. О Геракле можно про­честь тра­ге­дию Еври­пида «Геракл безум­ный»: герой уби­вает своих детей и жену. Рим­ский герой – вообще не мифо­ло­ги­че­ский тип. Герой в гре­че­ской мифо­ло­гии – полу­бог, в рим­ской куль­туре он – ско­рее пер­со­наж исто­рии или легенды, чело­век. И в рим­ской исто­рии мы нахо­дим мотив героя-роди­че­убийцы, но там этот мотив имеет совер­шенно дру­гой нрав­ствен­ный смысл. Сего­дня я гово­рил только о героях гре­че­ской мифологии.

Опре­де­ле­ние героя мифа как бого­борца и зло­дея – одно­сто­ронне? Да; тем ярче на этом мрач­ном фоне выде­ля­ется, напри­мер, дед Ахил­леса Эак. Молитва Эака (он один был такой пра­вед­ный) спасла одна­жды всю Элладу! Но и посмерт­ная участь Эака осо­бая: он ста­но­вится судьей в цар­стве мертвых.

И мы ведь не оста­нав­ли­ва­емся на пер­вом, одно­сто­рон­нем, опре­де­ле­нии геро­изма (герой-зло­дей). И не оста­нав­ли­ва­емся на вто­ром опре­де­ле­нии, когда видим готов­ность героя к пре­дель­ной само­от­даче. Вся­кие обоб­ще­ния в дан­ном слу­чае есть лишь спо­соб при­бли­зиться к пред­мету… Эллины чер­пали у Гомера силу, они вос­при­ни­мали глав­ное напут­ствие поэта: без геро­и­че­ского начала народ в исто­рии не живет.

Что каса­ется хри­сти­ан­ских свя­тых. Герой – тот, кто ищет бес­смер­тия, пони­ма­е­мого как слава (лич­ная или родо­вая). Поэтому «опасно усва­и­вать» за хри­сти­ан­скими свя­тыми наиме­но­ва­ние героя: свя­того можно назвать героем только в несоб­ствен­ном смысле. О раз­ли­чии геро­изма и подвиж­ни­че­ства ясно пишет Сер­гей Бул­га­ков в «Вехах».

ВОПРОС. Как уче­ники рабо­тают над Гоме­ром вне урока?

ОТВЕТ. Это зави­сит от темы. Если мы ана­ли­зи­руем текст «Или­ады» (а ана­ли­зи­ро­вать его дома уче­ники начи­нают со II песни), то это про­ис­хо­дит сле­ду­ю­щим образом.

Мы должны выде­лить в тек­сте какие-то моменты, важ­ные для пони­ма­ния поэмы. Какие моменты важ­ные и как их выделять?

Поэма начи­на­ется гне­вом Ахил­леса и закан­чи­ва­ется погре­бе­нием Гек­тора. Самое, каза­лось бы, инте­рес­ное, взя­тие Трои – ока­за­лось неспе­тым. Опи­шем, как оно про­ис­хо­дило, чем оно было, какие важ­ные моменты оно в себя включало:

На   д е с я т ы й   год войны

По вну­ше­нию   А ф и н ы 

О д и с с е й   посо­ве­то­вал ахейцам

Сде­лать дере­вян­ного   к о н я,

Кото­рого   т р о я н е  ввезли в город,

О т ч е г о  Троя погибла

И закон­чился  в е к   г е р о е в.

Таков был конец войны. Мы можем из конца взгля­нуть на начало, потому что в эпосе начало обу­слов­ли­вает конец, а конец при­сут­ствует в начале. 

Весь тро­ян­ский цикл – нечто целое, про­ни­зан­ное еди­ным смыс­лом. Зная этот смысл и зная конец войны, мы можем из конца взгля­нуть на начало, и на ход войны, и на те собы­тия, что опи­саны в поэме. Если смот­реть на эти собы­тия «с точки зре­ния веч­но­сти», то все в поэме должно быть под­чи­нено осо­бой внут­рен­ней необходимости.

От жалобы Земли до гибели Трои и ахей­цев по-раз­ному являет себя одна мысль: судьба героев – погиб­нуть со славой.

Итак, уче­ники полу­чают зада­ние искать в тек­сте сле­ду­ю­щие моменты, важ­ные для пони­ма­ния поэмы:

  1. Образ коня в сим­во­ли­че­ском значении.
  2. Ука­за­ние на сущ­ность и особо яркие про­яв­ле­ния геро­и­че­ского начала и в этой связи – на сход­ство и раз­ли­чие ахей­ских и тро­ян­ских героев.
  3. Число в сим­во­ли­че­ском значении.
  4. Ука­за­ние на осо­бый харак­тер Одис­сея и
  5. на осо­бый харак­тер Афины.

ВОПРОС. Разве пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние сим­во­лично?! Что Вы говорите?

ОТВЕТ. В дан­ном слу­чае – только то, что гово­рили свя­тые отцы. О пра­во­слав­ном пони­ма­нии сим­вола ясно пишет пре­по­доб­ный Мак­сим Испо­вед­ник. Можно и у дру­гих отцов об этом про­честь (свв. Дио­ни­сия Аре­о­па­гита, Симеона Солун­ского, пат­ри­арха Гер­мана). Я думаю, что у этих авто­ров поня­тие о сим­воле более глу­бо­кое, чем в любой лите­ра­ту­ро­вед­че­ской школе.

Мы спе­ци­ально даем уче­ни­кам самое широ­кое опре­де­ле­ние сим­вола, – «мост к дру­гой реаль­но­сти». Эта реаль­ность может быть боже­ствен­ной. Она может быть демо­ни­че­ской. Она может быть такой, как в мифе о тро­ян­ском коне: то, на что ука­зы­вал этот сим­вол, суще­ство­вало только в созна­нии героев, это была осо­бая реаль­ность, неко­то­рая «общезна­чи­мость». Такое широ­кое опре­де­ле­ние сим­вола имеет свой смысл: ребе­нок узнает, что сим­вол – это очень серьезно. Даже если он не пони­мает рели­ги­оз­ной сим­во­лики, он, про­чув­ство­вав, что такое сим­вол, во-пер­вых, не пове­сит на шею бритву вме­сто кре­ста; во-вто­рых, совре­мен­ная про­те­стант­ская про­по­ведь отско­чит от него, как горох от стены.

ВОПРОС. Вы ска­зали, что число как сим­вол пере­жи­ва­ется и ощу­ща­ется. Эта мысль помо­гает понять эсте­ти­че­скую сораз­мер­ность гоме­ров­ских поэм и стро­гость их сти­хо­твор­ного раз­мера; дей­стви­тельно, во всем этом чув­ству­ется при­сут­ствие числа. Инте­ресно, как же могло ощу­щаться число 100, если оно, как Вы гово­рите, сим­во­ли­зи­ро­вало нечто запре­дельно большое?

ОТВЕТ. Верно, прин­цип числа внут­ренне при­сущ гоме­ров­ским поэ­мам, как, впро­чем, и всему клас­си­че­скому искус­ству. Древ­ние обла­дали пора­зи­тель­ным чув­ством числа.

Верно и то, что число 100 – осо­бое: сотню мы не можем вос­при­ни­мать цело­купно в ее чис­лен­ной опре­де­лен­но­сти. И тем не менее, число 100 в сим­во­ли­че­ском зна­че­нии пере­жи­ва­лось крайне интен­сивно. Вспом­ните, что про­изо­шло с ахей­цами, когда Афина под­няла над их вой­ском эгиду (Ил. II, 453 сл.) с голо­вой Гор­гоны: на бахроме эгиды – 100 кистей! каж­дая кисть сто­ила 100 тель­цов! Никто из вои­нов эти кисти на бахроме не счи­тал, но вот под­ня­лась эгида, и:

Всем во мгно­ве­нье война им кро­ва­ваясла­дост­ней стала,

Чем на судах воз­вра­ще­нье в любез­ную землю родную.

С дру­гой сто­роны, поскольку 100 сим­во­ли­зи­ро­вало нечто пре­дельно боль­шое, то ощу­ща­лось и пере­хож­де­ние за 100, пере­ход за пре­дел, ощу­ща­лось  –  как варварство.

Какая самая боль­шая жертва богам, самая-самая? Сто быков. А если богач или царь захо­чет при­не­сти богам 101 быка? Это будет бес­смыс­лен­ным поступ­ком некуль­тур­ного чело­века, вар­вар­ство. Жить в куль­туре – зна­чит пони­мать ее сим­во­лику. В сим­во­ли­че­ском зна­че­нии 100 = 101, 100 = 102… 100 = 200, 100 = 300… При­ве­дем пример.

Когда Гек­тор совсем при­жал ахей­цев к кораб­лям, Ага­мем­нону пона­до­би­лось воз­бу­дить жгу­чий стыд у своих вои­нов, и он нашел нуж­ные слова (Ил. VII, 231 сл.), при­бег­нув к сим­во­лике числа. Помните, – кри­чит Ага­мем­нон, стоя на корабле, кото­рый сей­час вот-вот подо­жгут, – как на пути в Трою вы, тще­слав­ные, пируя на Лем­носе, похвалялись:

Там на пирах, поедая рога­тых волов неисчетных,

Чаши до дна выпи­вая, вином через край налитые,

На сто, на две­сти троян, гово­рили вы, каж­дый из наших

Ста­нет смело на бой! а теперь одного мы не стоим

Гек­тора.

Что этим хочет ска­зать Ага­мем­нон? Объ­еда­ясь без меры, упи­ва­ясь через край, вы совсем поте­ряли разум, ибо ска­зать «один на сто» – это пре­дел дер­зо­сти, это зна­чит «один про­тив всех, сколько бы их ни было». Но ска­зать «один на две­сти» – это «вар-вар-вар», бес­смыс­лен­ный лепет. Вот до чего вы дохо­дили в своем безум­ном тще­сла­вии, а теперь бежите от одного Гек­тора. Речь Ага­мем­нона возы­мела дей­ствие: бойцы усты­ди­лись, чис­ло­вая сим­во­лика вос­пла­ме­нила дух ахей­цев…  Сим­вол – пере­жи­ва­ется.

ВОПРОС. В обыч­ной сред­ней школе воз­можно ли сопо­став­ле­ние рус­ской лите­ра­туры с античной?

ОТВЕТ. Да, если антич­ную лите­ра­туру читали хотя бы в отрыв­ках, что, как мы пони­маем, прак­ти­че­ски нигде не про­ис­хо­дит. Однако и воз­можно, и абсо­лютно, на наш взгляд, необ­хо­димо осно­вы­ваться на тех прин­ци­пах гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния, кото­рые выяв­ля­ются из такого сопо­став­ле­ния – рус­ской лите­ра­туры с антич­ной. С помо­щью най­ден­ных прин­ци­пов можно про­ана­ли­зи­ро­вать, насколько пол­ным явля­ется педа­го­ги­че­ская про­ра­ботка темы:

— уда­лось ли нам уви­деть соот­не­сен­ность про­из­ве­де­ния с зало­жен­ной в нем нрав­ствен­ной правдой;

— про­чи­ты­вая про­из­ве­де­ние, имели ли мы опыт сопереживания;

— уви­дели ли, как оно свя­зано с глу­бин­ными сим­во­лами куль­туры (напри­мер, хри­сти­ан­скими ценностями);

— уда­лось ли нам уяс­нить пози­цию автора, не под­ме­няли ли мы ее сво­ими измышлениями;

— и нако­нец, мы можем потре­бо­вать от уче­ника, чтобы он выра­зил свое пони­ма­ние пред­мета – в сочи­не­нии или декламации.

ВОПРОС. Можно ли пре­по­да­вать рус­скую клас­си­че­скую лите­ра­туру так, как Вы пре­по­да­ете античную?

На эту же тему дру­гой ВОПРОС: «Евге­ний Андре­евич! Антич­ная лите­ра­тура – это такая экзо­тика! Почему Вы не пре­по­да­ете рус­скую лите­ра­туру? С таким-то раз­ма­хом – то-то было бы дело! Ваш доброжелатель».

ОТВЕТ. Милый доб­ро­же­ла­тель, я вижу, что вы тоже чело­век с раз­ма­хом. Я отвечу вам цита­той из рус­ской лите­ра­туры. «Чело­век со спо­соб­но­стями квар­таль­ного над­зи­ра­теля… не может быть част­ным при­ста­вом». Это я о себе говорю: рус­ская лите­ра­тура в нашей школе – это дей­стви­тельно очень сложно.

Из всех обра­зо­ва­тель­ных про­блем, кото­рые стоят сей­час перед сред­ней шко­лой, самая ост­рая и боль­ная – пре­по­да­ва­ние рус­ской лите­ра­туры. Во-пер­вых, учи­те­лей не хва­тает. Во-вто­рых, рус­ская лите­ра­тура – это выра­же­ние наци­о­наль­ной духов­ной куль­туры, – в этом зна­че­нии и в такой пер­спек­тиве нашу лите­ра­туру (если не счи­тать отдель­ных опы­тов) нигде не пре­по­дают. Скажу только два слова. Прав был Досто­ев­ский (в Пуш­кин­ской речи), когда гово­рил о все­мир­ной отзыв­чи­во­сти рус­ской лите­ра­туры. Что она такое? Это прин­ци­пи­аль­ная уста­новка на пони­ма­ние (своих и чужих), это источ­ник и осо­бой чело­веч­но­сти, состра­да­тель­но­сти, и чув­ства выс­шей правды, при­су­щих рус­ской лите­ра­туре… Когда мы изу­чаем рус­скую лите­ра­туру, мы обна­ру­жи­ваем те же прин­ципы гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния, о кото­рых я гово­рил при­ме­ни­тельно к Гомеру.

ЗАЯВЛЕНИЕ. Ваша т.н. «педа­го­ги­че­ская про­ра­ботка темы», когда дети высту­пают со сцены, это очень что-то сомни­тель­ное: я говорю о пра­во­слав­ной школе, ведь это раз­ви­вает в детях гордость!

ОТВЕТ. Вы оши­ба­е­тесь… Я мог бы это заяв­ле­ние оста­вить без вни­ма­ния, однако я им вос­поль­зу­юсь, чтобы с сожа­ле­нием кон­ста­ти­ро­вать, что в совре­мен­ных пра­во­слав­ных шко­лах я часто вижу пре­не­бре­жи­тель­ное, высо­ко­мер­ное отно­ше­ние к свет­ской куль­туре и к нашей рус­ской клас­сике. Это не сила духа, это – испуг, это – сла­бость… Кто-то из наших фило­со­фов ска­зал, что совре­мен­ные аскеты, когда борются со стра­стями, начи­нают с того, что иско­ре­няют в себе доб­рые чувства.

Когда ребе­нок идет через зал, затем обра­ща­ется к нему лицом, что он несет? Свое Я? Гор­дыню свою? Совсем нет, я видел это. Он несет «слово», если хотите, он несет мис­сию: он чув­ствует, что дол­жен ска­зать что-то важ­ное. Я видел у детей серьез­ное отно­ше­ние к слову. Если этого нет, то нет «выра­же­ния», и нет «пони­ма­ния», и ничего нет.

Если искус­ство над­ме­вает душу, зна­чит, оно поте­ряло свою правду. И тут педа­гог дол­жен быть очень вни­ма­те­лен. А правда, кото­рая содер­жится в клас­сике, она осо­бая: она таин­ствен­ным обра­зом может покрыть и пре­об­ра­зить содер­жа­ние про­из­ве­де­ния. Если уж речь зашла о рус­ской лите­ра­туре, вспом­ните, как Гоголь гово­рит о про­стом и обы­ден­ном, вспом­ните “Ста­ро­свет­ских поме­щи­ков”… Смот­рите, Гомер гово­рит о страш­ном (точ­нее, об ужас­ном), а мы ста­но­вимся доб­рее и мудрее.

В заклю­че­ние хочу про­честь послед­ний вопрос. Он пора­зил меня своей пря­мо­той, дет­ской пря­мо­той. Нам обя­за­тельно нужно будет на него отвечать.

ВОПРОС. Зна­чит, вся куль­тура о Хри­сте? 

 

[1] Слова сле­до­ва­теля из романа Досто­ев­ского «Пре­ступ­ле­ние и наказание».

[2] См.: Бого­бор­че­ство героев и худо­же­ствен­ный мир Гомера или Как герой двум богам гро­зил уши отрезать.

[3] См.: Синер­гия бога и чело­века в «Илиаде» Гомера.

[4] Когда Ахил­лес при­вя­зал труп Гек­тора к колес­нице и воло­чит его по земле, Апол­лон гово­рит: «Делает он непо­доб­ное» (ἀεικίζει) – «Землю немую, неисто­вый, он оскорб­ляет» (Ил. XXIV, 54).

[5] Прп. Мак­сим Испо­вед­ник, Мис­та­го­гия, гл. 1.

[6] В нашем пере­воде. В пере­воде Н.Н. Гне­дича: «Так погре­бали они коне­бор­ного Гек­тора тело».

[7] Все ссылки на текст в книге: Е.А. Авде­енко. Гомер: миро­воз­зре­ние эпоса. (Часть II, Тема 2, Тема 3). – В печати.

Евге­ний Андре­евич Авде­енко (23.11.1952 — 25.07.2014) один из осно­ва­те­лей и педа­гог Пра­во­слав­ной клас­си­че­ской гим­на­зии (суще­ство­вала с 1990 по 2005 год), дол­гое время зани­мался пат­ри­сти­кой, антич­ной куль­ту­рой, древними языками.

Наи­боль­шую извест­ность он полу­чил как пра­во­слав­ный педа­гог, кото­рый, осно­вы­ва­ясь на свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции, зани­мался пере­во­дом книг Свя­щен­ного Писа­ния. Его лек­ции были посвя­щены двум глав­ным темам, объ­еди­нен­ным бого­слов­ским содер­жа­нием. Это тол­ко­ва­ние книг Вет­хого Завета, и хри­сти­ан­ский ана­лиз про­из­ве­де­ний антич­ной и рус­ской литературы.

2010 – 2014 гг. — Пред­се­да­тель прав­ле­ния Обще­ства «Клас­сис» («Обще­ство люби­те­лей клас­си­че­ской фило­ло­гии и педагогики»).

 

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки