В. И. Лихоносов: «Учитель русской литературы должен стать родителем. Идти от родного»

В. И. Лихоносов: «Учитель русской литературы должен стать родителем. Идти от родного»

(11 голосов5.0 из 5)

Лау­реат Пат­ри­ар­шей пре­мии по лите­ра­туре имени св. Кирилла и Мефо­дия  Вик­тор Ива­но­вич Лихо­но­сов  поки­нул этот мир. Писа­телю было 85 лет. В про­шлом учи­тель, он все­гда вол­но­вался, будут ли читать дети, а глав­ное, что будут читать.

Вик­тор Лихо­но­сов ушёл после тяжё­лой про­дол­жи­тель­ной болезни в ночь на 9 авгу­ста 2021 года в ковид­ном гос­пи­тале Крас­но­дар­ского края. Герой труда Кубани и почет­ный граж­да­нин Крас­но­дара, обла­да­тель лите­ра­тур­ных пре­мий, он пере­пи­сы­вался с Бори­сом Зай­це­вым, а в юно­сти был заме­чен Твардовским.

15c4ddbb21aff451e8db19b2eeb6ad97 - В. И. Лихоносов: «Учитель русской литературы должен стать родителем. Идти от родного»

Самое подроб­ное пере­чис­ле­ние наи­бо­лее ярких фак­тов био­гра­фии, заслуг и наград не пере­даст тепла, оба­я­ния, инто­на­ций ода­рен­ного Богом чело­века,  если его нет рядом. Но отча­сти пере­даст его теп­лоту  и харизму сер­деч­ный раз­го­вор с дру­гом и совре­мен­ни­ком, мастер­ски запи­сан­ный тем, кто любил Вик­тора Ивановича.

Пуб­ли­куем отрывки из беседы с Вик­то­ром Лихо­но­со­вым о родине, эми­гра­ции и школь­ных уро­ках лите­ра­туры жур­на­ли­ста «Рос­сий­ской газеты» Дмит­рия Шева­рова. Интер­вью состо­я­лось в 2016 году.

Виктор Иванович Лихоносов:
“Мне судьбу выстроил Бунин… ”

«В послед­ний день апреля Вик­тору Ива­но­вичу Лихо­но­сову испол­нится 80 лет. Его рас­сказы и неболь­шие пове­сти – одно из тихих чудес оте­че­ствен­ной литературы.

От души удив­ля­юсь тому, что орга­ни­за­торы еже­год­ного “Тоталь­ного дик­танта” до сих пор не обра­ти­лись к Лихо­но­сову, к его ясным и прон­зи­тель­ным текстам.

Вик­тор Лихо­но­сов, из выступ­ле­ния в городе Щекино: “Все гово­рят, что дети такие-сякие, не читают, но это мы, взрос­лые, вино­ваты, что не даем вам хоро­шие книги…” 

Ведь это о нем Твар­дов­ский гово­рил: “Проза у него све­тится…” Это его любили как млад­шего брата Юрий Каза­ков, Юрий Дом­бров­ский, Васи­лий Белов, Вик­тор Аста­фьев… Это Лихо­но­сову, тогда моло­дому про­вин­ци­аль­ному учи­телю, писали из Парижа вели­кие ста­рики пер­вой волны рус­ской эми­гра­ции Борис Зай­цев и Геор­гий Адамович.

“Мне не только понра­ви­лась ваша книга, нет: я оча­ро­ван ею…”, – писал Ада­мо­вич. “У вас све­жее и доб­рое даро­ва­ние…” – при­бав­лял Зайцев.

Еще в юно­сти заме­тил: пер­вый при­знак боль­шой лите­ра­туры – это когда хочется напи­сать автору что-то бла­го­дар­ное и тем про­длить оча­ро­ва­ние от прочитанного.

…Вик­тора Ива­но­вича не отпус­кают из Крас­но­дара хло­поты о семье, о жур­нале, кото­рый он много лет редак­ти­рует. Но вот на днях при­шло письмо, под­пи­сан­ное: “Ваш неуны­ва­ю­щий Вик­тор Лихо­но­сов”. В письме были ответы на мои вопросы.

– Какие дни в дет­стве вспо­ми­на­ются вам чаще всего?

– Те, что свя­заны с мате­рью. Я жил в Ново­си­бир­ске. Вот какой-то день: матушка уехала выка­пы­вать кар­тошку к деревне Ерес­ной, а я, малень­кий, до вечера жду ее… А в дру­гой раз она поехала через Обь в центр, а я с крыши выгля­ды­ваю появ­ле­ние при­го­род­ного поезда, боюсь, как бы чего с ней не слу­чи­лось… В этой тре­воге – мотив всей моей жизни после войны без отца.

– Круг сво­его дет­ского чте­ния вы помните?

– Какой круг? Я в фут­бол играл. Помню, в нашей 73‑й школе учи­тель­ница лите­ра­туры Анто­нина Ива­новна Гит­ченко вдо­ба­вок к про­грамме читала нам “Флаги на баш­нях” Мака­ренко. То читала, то пере­ска­зы­вала. Но я больше теат­ром инте­ре­со­вался, а книги – так…

– Где же вы нашли театр?

– Как где?! У нас “Крас­ный факел” был – почти Вах­тан­гов­ский! У нас Евге­ний Мат­веев играл! А спек­такли какие: “Чайка”, “Вар­вары”! Я забо­лел теат­ром. Мама гово­рила: “Ты чего, в арти­сты собрался? Это разве дело?” А я с друж­ком своим Юрой Наза­ро­вым во Дворце пио­не­ров, в драм­кружке, играл Хле­ста­кова, Аркашку Счаст­лив­цева, Боб­чин­ского и Добчинского…

– И вы вме­сте с буду­щим народ­ным арти­стом поехали посту­пать в театральное…

– Слава Богу, что меня в этот вер­теп не про­пу­стили. Но оста­лась наша дружба с Юрой Наза­ро­вым. Мы потом жили в раз­ных горо­дах, но он, вле­тев­ший в теат­раль­ные эмпи­реи, нико­гда не бро­сал меня, про­зя­бав­шего в болоте.

Очень крепко под­дер­жи­вал пись­мами, вызы­вал меня на съемки “Андрея Руб­лева”, когда сни­мался у Тар­ков­ского. Он влиял и вли­яет на меня своей бес­ко­неч­ной добротой…

– В Крас­но­даре вы окон­чили пед­ин­сти­тут и при­шли в школу учи­те­лем лите­ра­туры, но это тоже не стало вашим призванием…

– Мне было трудно рабо­тать в школе. У меня же с дет­ства, с войны, плохо со слу­хом. К тому же я не знал и не любил мето­дик. Я застав­лял ребят учить наизусть отрывки из лето­пи­сей. И за то, что про­чи­тали, ста­вил пятерки.

– Так что же при­вело вас в литературу?

– Думаю, меня завела в лите­ра­туру моя душа. После того как я не попал в арти­сты и уехал из Ново­си­бир­ска на юг, все спо­соб­ство­вало оди­но­кому созер­ца­нию. Тогда я открыл для себя Бунина и тот­час полю­бил его мело­дию мер­ца­ния жизни.

Несколько лет назад Свя­то­слав Бэлза вру­чал мне Бунин­скую пре­мию, и я ска­зал: “Мне судьбу выстроил Бунин”.

Книга вдовы Бунина Веры Нико­ла­евны, под­пи­сан­ная ею и при­слан­ная мне из Парижа, взрас­тила мое чув­ство к рус­ской эми­гра­ции и бро­сила какое-то зер­нышко в замы­сел романа о Ека­те­ри­но­даре “Наш малень­кий Париж”.

Воз­можно, под вли­я­нием Бунина неча­янно сло­жился мой пер­вый рас­сказ – “Брян­ские”. Твар­дов­ский напе­ча­тал его в “Новом мире”.

– Сего­дня трудно пред­ста­вить, какое это было собы­тие для моло­дого писа­теля – напе­ча­таться у Твар­дов­ского в “Новом мире”! Вам же было всего 27 лет.

– Когда Твар­дов­ский умер, я напи­сал его вдове, Марии Илла­ри­о­новне, что Алек­сан­дру Три­фо­но­вичу я обя­зан самой жиз­нью. Если бы в 1963 году он не опуб­ли­ко­вал мой рас­сказ, я про­мы­кался бы всю жизнь и нико­гда не рас­крыл бы ни своих спо­соб­но­стей, ни души.

– А как полу­чи­лось, что ваши рас­сказы про­чи­тал в Париже друг Бунина ста­рый рус­ский писа­тель Борис Кон­стан­ти­но­вич Зай­цев? Вы ведь даже переписывались…

– Сперва зача­ро­вал меня Зай­це­вым Олег Михай­лов, кото­рый больше дру­гих, как-то уже по-домаш­нему, общался с ним в пись­мах еще с 1950‑х годов.

Кажется, послед­нее письмо Зай­цева из Парижа с авеню де Шале было именно к Олегу Михай­лову. Олег Нико­ла­е­вич вся­кий раз гово­рил о Зай­цеве как о род­ном чело­веке. А в 1967 году побы­вав­ший в Париже Юрий Каза­ков про­кру­тил мне на даче свою беседу с Зайцевым.

Пора­зили меня ста­рая речь, забы­тый мос­ков­ский рас­пев. И Каза­ков чуть ли не потре­бо­вал, чтобы я послал свои пер­вые книжки Борису Константиновичу. 

Так судьба соеди­нила меня, совет­ского, с тихим пра­во­слав­ным, очень пра­вед­ным, “послед­ним рус­ским писа­те­лем в изгнании”. 

Орфо­гра­фия в его пись­мах взды­хала забы­тыми “ерЪ” и “ять”… Зай­цев будто про­тя­нул мне руку из ухо­дя­щего поезда.

– Книги Зай­цева лежали под спу­дом в спе­ц­хра­нах и оста­ва­лись запретны до самой пере­стройки. Сей­час их можно легко купить, но дохо­дят ли они до чита­тель­ских сер­дец? Ино­гда кажется: что-то умерло или в этих кни­гах, или в нас…

– Умерло долго дер­жав­ше­еся в рус­ских серд­цах чув­ство тра­ге­дии, свер­шив­шейся после 17-го года, и тай­ное сожа­ле­ние “о поги­бели Земли рус­ской”. Люди, упо­ко­ив­ши­еся на чуж­бине и еще жив­шие, нам каза­лись вол­шебно другими.

Была жажда узнать про них побольше. Эта свя­тая наив­ность, склон­ность пре­уве­ли­чи­вать отверг­ну­тое ком­му­ни­стами, это чутье к запо­вед­ному в поко­леб­лен­ной род­ной исто­рии, инте­рес к судьбе “рыца­рей тер­но­вого венца” – все это быстро вывет­ри­лось с обру­ше­нием на нашу землю свободы.

Все непоз­во­лен­ное при­шло с запоз­да­нием. То же и с Зай­це­вым. Почти никого не оста­лось ни на Арбате, ни на Вол­хонке, кто запла­кал бы над рас­ска­зом “Улица Свя­того Николая”.

– О чем бы вы сей­час напи­сали Зай­цеву, будь он жив?

– Сей­час я, поста­рев­ший, писал бы ему, навер­ное, уж совсем по-род­ствен­ному: про доро­гие ему калуж­ские места, пока­ялся бы, что так и не съез­дил в род­ное ему При­ты­кино, и оттого не напи­сал ему, что там, как там?.. Попла­кал бы и по люби­мому им Олегу Михай­лову, сго­рев­шему… на даче в Переделкине…

– В 1969 году вас под­дер­жал своим сло­вом еще один ста­рый эми­грант­ский лите­ра­тор – заме­ча­тель­ный поэт и кри­тик Геор­гий Адамович. 

Читая его письмо к вам, я думал: вот была тогда наша лите­ра­тура рас­ко­лота на две части, но эти части при каж­дой воз­мож­но­сти под­дер­жи­вали друг друга. А воз­можно ли хоть что-то подоб­ное сейчас?

– И сей­час, навер­ное, есть при­меры горя­чей умной щед­рой под­держки, мы про­сто до какой-то поры не знаем. Талант­ли­вого моло­дого чело­века не грех и пере­хва­лить. Для стар­ших моло­дой талант – это люби­мый собрат, надежда, смена.

И Зай­цеву, и Ада­мо­вичу в стар­че­ском сирот­стве хоте­лось рус­ского род­ства с сооте­че­ствен­ни­ками в Рос­сии. Я кре­стьян­ский сын, и до сих пор не могу опом­ниться: за что Геор­гий Вик­то­ро­вич, тон­кий петер­бур­жец, так хва­лил про­стень­кого начи­на­ю­щего писа­теля?! Разве мог он вдали пред­чув­ство­вать, что я обре­чён напи­сать роман “Наш малень­кий Париж” о ста­ром Екатеринодаре?..

– Мно­гие годы сер­деч­ная дружба свя­зы­вала вас с Юрием Каза­ко­вым – писа­те­лем совер­шенно осо­бен­ной чистоты и музы­каль­но­сти слова.

– Юрий Каза­ков открыл меня, под­дер­жал, пове­рил в меня.

Сча­стье, когда не поли­тика, не идея борьбы с вла­стью, не что-то там хит­ро­ва­тое соеди­няет худож­ни­ков, а тихая страсть к музыке речи, к кра­соте. Нынче такого в искус­стве все меньше и меньше. 

Юрий Каза­ков – это, как и Бунин, мело­дия, кото­рую если вдруг услы­шишь, не захо­чется пре­рвать. А его так мало печатают…

– А какого писа­теля вы назвали бы серд­цем рус­ской литературы?

– Пуш­кина, конечно.

– Сей­час много спо­ров вокруг школь­ной про­граммы по лите­ра­туре. Если бы у вас была воз­мож­ность, по какому прин­ципу вы бы её составили?

– Идти надо от род­ного. Про­чи­тайте на уроке отры­вок о матери из “Жизни Арсе­ньева”, а потом об отце, это уже в конце романа Бунина. Но перед этим надо пого­во­рить надо с ребя­тиш­ками: ну как, у вас бабушки у всех есть, мамы?..

А вот Иван Алек­се­е­вич уехал, родину поте­рял, тос­ко­вал. Думал: где там могила матери, ее и не най­дешь теперь. Вот посмот­рите, как он писал и сколько в этом музыки, гру­сти, неж­но­сти, позд­них слез.

Важно не про­сто вспом­нить био­гра­фию Бунина, а душой при­к­ло­ниться к тому, о чем он пишет, вызвать в детях это изу­ми­тель­ное чув­ство родства. 

Учи­тель на уро­ках рус­ской лите­ра­туры дол­жен стать роди­те­лем. Поменьше дол­до­нить, а побольше вслух детиш­кам читать, про­сто пред­став­лять эту кра­соту худо­же­ствен­ной лите­ра­туры, этого мира русского.

А таких строк чуд­ных, как у Бунина, очень много в нашей сло­вес­но­сти. Они и у Тол­стого, конечно, есть. И если гово­рить о любви, то, может, из “Двух гусар” взять, стра­ницу-пол­торы прочитать…

– Какой книги не хва­тает сего­дня рус­ской лите­ра­туре, какого писателя?

– Не хва­тает писа­теля, кото­рый, охва­тив в своем романе или пове­сти нашу запу­тан­ную, поис­тине тех­но­кра­ти­че­скую жизнь, про­скво­зил бы ее исто­ри­че­ской мело­дией – типами, речами, род­ной сокровенностью…

– Если бы сего­дня вы были моло­дым писа­те­лем, какую книгу вы бы написали?

– Нынче я бы вообще не посмел что-то писать. Я бы испу­гался этого раз­гула наг­ло­сти и почти пол­ной про­пажи в обще­стве неко­гда зна­ко­мых мне наив­но­сти, про­сто­ду­шия, идеализма…

– У вас есть книга “Записи перед сном”, кото­рую я много раз пере­чи­ты­вал. О чем вы сей­час дума­ете по ночам, если не спится? Что записывается?

– Я уже не запи­сы­ваю. Но вот на встре­чах в шко­лах все­гда прошу ребят: ведите днев­нички хоть пустячковые.

Мамы, бабушки – они же ста­реют. Пишите-пишите, пока они живы! Что бабушка рас­ска­зы­вала, что она попро­сила, как она ругала вас. 

Вот ты набе­гался, вер­нулся домой, бабушка тебя чаем напо­ила, так ты так и запиши про­сто: “пили чай с бабуш­кой”. Прой­дет время, и любой пустяк тро­га­те­лен и дорог будет.

Виктор Лихоносов. Заветные строки

Из “Запи­сей перед сном”, 1987:

Чте­ние – это нето­роп­ли­вое уча­стие души в собы­тиях и пово­ро­тах судеб героев. Так, сей­час почти никто не читает.

Рас­тя­нуть время чте­ния – зна­чит замед­лить рас­ста­ва­ние с эпо­хой, кото­рая только в книге и есть. 

Когда чита­ешь быстро и много, душа не успе­вает про­пи­таться. Не потому ли мы такими дер­га­ными стали, что рвем из книг одну информацию?..

Из рас­сказа “Люблю тебя светло”, 1968:

Вы помните, как мы начи­нали жить? Помните, сколько ночей про­ку­рили, книг пере­брали и сколько раз мча­лись в общих ваго­нах с баб­ками Марьями и необид­чи­выми Ива­нами? Бед­нее, что ли, была наша юность, чем у осто­рож­ных сверст­ни­ков наших?

Да, лучше мы век будем сда­вать бутылки из-под кефира, но зато в ред­кие сви­да­ния мы потя­немся пеш­ком в Верею, в Боровск, вдоль Протвы-реки, любу­ясь ста­рой рус­ской окра­и­ной и чистыми дет­скими лицами…

Из рас­сказа Вик­тора Лихо­но­сова “Когда-нибудь”, 1960‑е:

Вече­ром за Рос­со­шью нас долго не отправ­ляли с какой-то малень­кой стан­ции. Я ехал в послед­нем вагоне. 

Весь я был настроен на одно, и то, что жило и шумело под боком, не заде­вало меня, не зани­мало, как прежде, а вся­кие глу­хие полу­станки, вид остав­шихся за ваго­ном окрест­но­стей, тем­ное поле под отко­сом, его запах, чув­ство необо­зри­мого в засы­па­ю­щей густоте ночи про­стора и песни из репро­дук­тора в пали­сад­нике близко и тонко отзы­ва­лись во мне. 

Откуда вдруг при­хо­дит такое? Откуда при­хо­дит стес­ни­тель­ное чув­ство любви к жизни…
– Подъ­ез­жаем, – ска­зал кто-то спросонок.

Из досье “РГ”

Вик­тор Ива­но­вич Лихо­но­сов родился 30 апреля 1936 года на стан­ции Топки. Его отец, желез­но­до­рож­ный рабо­чий, погиб на фронте. Жил с мате­рью на окра­ине Новосибирска.

В 1961 году окон­чил исто­рико-фило­ло­ги­че­ский факуль­тет Крас­но­дар­ского педа­го­ги­че­ского инсти­тута. Учи­тель­ство­вал в кубан­ских ста­ни­цах. Первую книгу выпу­стил в 1966 году. В 1988 году стал лау­ре­а­том Госу­дар­ствен­ной пре­мии РСФСР за роман “Наш малень­кий Париж”.

Лау­реат пре­мии “Ясная Поляна” в номи­на­ции “Выда­ю­щи­еся твор­че­ские дости­же­ния в обла­сти рус­ской лите­ра­туры” (2003). Живет в Крас­но­даре. Глав­ный редак­тор лите­ра­турно-исто­ри­че­ского жур­нала “Род­ная Кубань”.

Памятное

Борис Зай­цев – Вик­тору Лихо­но­сову. Париж, 7 фев­раля 1967 года.

Доро­гой Вик­тор Ива­но­вич, обе книжки ваши полу­чил, боль­шое спа­сибо. Про­чи­тал и пора­до­вался: даро­ва­нию, све­же­сти вашей и моло­до­сти. Это все в ваших рас­ска­зах есть, и ника­кого ука­за­тель­ного пер­ста… Вся­че­ски желаю вам сил и твор­че­ства, “и во всем бла­гого поспе­ше­ния”. У вас све­жее и доб­рое дарование…

Вален­тин Рас­пу­тин – Вик­тору Лихо­но­сову, 19 сен­тября 1981.

Витя, доро­гой, все­гда любил тебя и люблю… Гоголь, начи­ная работу, прежде состав­лял молитву на успеш­ность ее завер­ше­ния, – твоей ли, его ли, своей ли молит­вой готов и я и буду про­сить, чтоб все у тебя было хорошо. Это нам только кажется, что мы можем рабо­тать пооди­ночке – если мы что-то и можем, то потому, что вместе.

Текст пуб­ли­ку­ется в сокращении
«Рос­сий­ская газета – Неделя» № 92(6960), 2016 г.
Интер­нет-вер­сия 

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки