Значение семьи, основные задачи воспитания. Иван Ильин. Из книги «Путь духовного обновления»)

Значение семьи, основные задачи воспитания. Иван Ильин. Из книги «Путь духовного обновления»)

(9 голосов5.0 из 5)
Ваша семья вот-вот рас­па­дется? А пра­вильно ли вы пони­ма­ете, что зна­чит вера, любовь или сво­бода, совесть, семья, совесть, долг, нако­нец? В этой неболь­шой своей книге Иван Ильин, один из извест­ных мыс­ли­те­лей рус­ского зару­бе­жья, раз­мыш­ляет о самом важ­ном для человека…

Значение семьи

Семья есть пер­вый, есте­ствен­ный и в то же время свя­щен­ный союз, в кото­рый чело­век всту­пает в силу необ­хо­ди­мо­сти. Он при­зван стро­ить этот союз на любви, на вере и на сво­боде; научиться в нем пер­вым совест­ным дви­же­ниям сердца; и под­няться от него к даль­ней­шим фор­мам чело­ве­че­ского духов­ного еди­не­ния — родине и государству.

Семья начи­на­ется с брака и в нем завя­зы­ва­ется. Но чело­век начи­нает свою жизнь в такой семье, кото­рую он сам не созда­вал: это семья, учре­жден­ная его отцом и мате­рью, в кото­рую он вхо­дит одним рож­де­нием, задолго до того, как ему уда­ется осо­знать самого себя и окру­жа­ю­щий его мир. Он полу­чает эту семью как некий дар судьбы. Брак по самому суще­ству сво­ему воз­ни­кает из выбора и реше­ния; а ребенку не при­хо­дится выби­рать и решать: отец и мать обра­зуют как бы ту пред­уста­нов­лен­ную для него судьбу, кото­рая выпа­дает ему на его жиз­нен­ную долю, и эту судьбу он не может ни откло­нить, ни изме­нить, — ему оста­ется только при­нять ее и нести всю жизнь. То, что вый­дет из чело­века в его даль­ней­шей жизни, опре­де­ля­ется в его дет­стве и при­том самим этим дет­ством; суще­ствуют, конечно, врож­ден­ные склон­но­сти и дары; но судьба этих склон­но­стей и талан­тов, — разо­вьются ли они в даль­ней­шем или поблек­нут и если рас­цве­тут, то как именно,— опре­де­ля­ется в ран­нем детстве.

Вот почему семья явля­ется пер­вич­ным лоном чело­ве­че­ской культуры.

Мы все сла­га­емся в этом лоне, со всеми нашими воз­мож­но­стями, чув­ствами и хоте­ни­ями; и каж­дый из нас оста­ется в тече­ние всей своей жизни духов­ным пред­ста­ви­те­лем своей оте­че­ски-мате­рин­ской семьи, или как бы живым сим­во­лом ее семей­ствен­ного духа. Здесь про­буж­да­ются и начи­нают раз­вер­ты­ваться дрем­лю­щие силы лич­ной души; здесь ребе­нок науча­ется любить (кого и как?), верить (во что?) и жерт­во­вать (чему и чем?); здесь сла­га­ются пер­вые основы его харак­тера; здесь откры­ва­ются в душе ребенка глав­ные источ­ники его буду­щего сча­стья и несча­стья; здесь ребе­нок ста­но­вится малень­ким чело­ве­ком, из кото­рого впо­след­ствии разо­вьется вели­кая лич­ность или, может быть, низ­кий проходимец. […]

При­рода устро­ила так, что одно из самых ответ­ствен­ных и свя­щен­ных при­зва­ний чело­века — быть отцом и мате­рью — дела­ется для чело­века доступ­ным про­сто при мини­маль­ном телес­ном здо­ро­вье и поло­вой зре­ло­сти, так что чело­веку доста­точно этих двух усло­вий, для того чтобы, не заду­мы­ва­ясь, воз­ло­жить на себя это при­зва­ние. «…А чтоб иметь детей, кому ума не доста­вало?» (Гри­бо­едов) Вслед­ствие этого утон­чен­ней­шее, бла­го­род­ней­шее и ответ­ствен­ней­шее искус­ство на земле — искус­ство вос­пи­та­ния детей — почти все­гда недо­оце­ни­ва­ется и про­де­шев­ля­ется; к нему и доселе под­хо­дят так, как если бы оно было доступно вся­кому, кто спо­со­бен физи­че­ски рож­дать детей; как если бы суще­ствен­ным было именно зача­тие и рож­де­ние, а осталь­ное — именно вос­пи­та­ние — было бы совсем не суще­ственно или могло бы делаться как-то так, «само собой».

На самом же деле тут все обстоит совсем иначе. Окру­жа­ю­щий нас мир людей таит в себе мно­гое мно­же­ство лич­ных неудач, болез­нен­ных явле­ний и тра­ги­че­ских судеб, о кото­рых знают только духов­ники, врачи и про­зор­ли­вые худож­ники; и все эти явле­ния сво­дятся в послед­нем счете к тому, что роди­тели этих людей сумели их только родить и дать им жизнь, но открыть им пути к любви, к внут­рен­ней сво­боде, вере и сове­сти, т. е. ко всему тому, что состав­ляет источ­ник духов­ного харак­тера и истин­ного сча­стья, не сумели; роди­тели по плоти сумели дать своим детям, кроме плот­ского суще­ство­ва­ния, только одни душев­ные раны, ино­гда даже сами не заме­чая того, как они воз­ни­кали у детей и въеда­лись в душу; но не сумели дать им духов­ного опыта, этого цели­тель­ного источ­ника для всех стра­да­ний души…

Бывают эпохи, когда эта небреж­ность, эта бес­по­мощ­ность, эта без­от­вет­ствен­ность роди­те­лей начи­нают воз­рас­тать от поко­ле­ния к поко­ле­нию. Это как раз те эпохи, когда духов­ное начало начи­нает коле­баться в душах, сла­беть и как бы исче­зать; это эпохи рас­про­стра­ня­ю­ще­гося и креп­ну­щего без­бо­жия и при­вер­жен­но­сти к мате­ри­аль­ному, эпохи бес­со­вест­но­сти, бес­че­стия, карье­ризма и цинизма. В такие эпохи свя­щен­ное есте­ство семьи не нахо­дит себе больше при­зна­ния и почета в чело­ве­че­ских серд­цах; им не доро­жат, его не бере­гут, его не строят. Тогда в отно­ше­ниях между роди­те­лями и детьми воз­ни­кает некая «про­пасть», кото­рая, по-види­мому, уве­ли­чи­ва­ется от поко­ле­ния к поко­ле­нию. Отец и мать пере­стают «пони­мать» своих детей, а дети начи­нают жало­ваться на «абсо­лют­ную отчуж­ден­ность», водво­рив­шу­юся в семье; и не пони­мая, откуда это берется, и забы­вая свои соб­ствен­ные дет­ские жалобы, вырос­шие дети завя­зы­вают новые семей­ные ячейки, в кото­рых «непо­ни­ма­ние» и «отчуж­де­ние» обна­ру­жи­ва­ются с новою и боль­шею силою. Непро­зор­ли­вый наблю­да­тель мог бы прямо поду­мать, что «время» настолько «уско­рило» свой бег, что между роди­те­лями и детьми уста­но­ви­лась все воз­рас­та­ю­щая душевно-духов­ная «дистан­ция», кото­рую нельзя ни запол­нить, ни пре­одо­леть; тут, думают они, нельзя ничего поде­лать: исто­рия спе­шит, эво­лю­ция с повы­шен­ной быст­ро­той создает все новые уклады, вкусы и воз­зре­ния, ста­рое стре­ми­тельно ста­рится и каж­дое сле­ду­ю­щее деся­ти­ле­тие несет людям новое и неслы­хан­ное… Где же тут «угнаться за моло­де­жью»?! И все это гово­рится так, как если бы духов­ные основы жизни тоже под­ле­жали вея­нию моды и тех­ни­че­ских изобретений…

В дей­стви­тель­но­сти это явле­ние объ­яс­ня­ется совсем иначе, а именно забо­ле­ва­нием и оску­де­нием чело­ве­че­ской духов­но­сти и в осо­бен­но­сти духов­ной тра­ди­ции. Семья рас­па­да­ется совсем не от уско­ре­ния исто­ри­че­ского темпа, но вслед­ствие пере­жи­ва­е­мого чело­ве­че­ством духов­ного кри­зиса. Этот кри­зис под­ры­вает семью и ее духов­ное еди­не­ние, он лишает ее глав­ного, того един­ствен­ного, что может спло­тить ее, спа­ять и пре­вра­тить в некое проч­ное и достой­ное един­ство, — а именно чув­ства вза­им­ной духов­ной сопри­над­леж­но­сти. Поло­вая потреб­ность, инстинк­тив­ное вле­че­ние создают не брак, а всего только био­ло­ги­че­ское соче­та­ние (спа­ри­ва­ние); из такого соче­та­ния воз­ни­кает не семья, а эле­мен­тар­ное рядом-житель­ство рож­да­ю­щих и рож­ден­ных (роди­те­лей и детей). Но «похоть плоти» есть нечто неустой­чи­вое и само­воль­ное; она тянет к без­от­вет­ствен­ным изме­нам, к каприз­ным нов­ше­ствам и при­клю­че­ниям; у нее, так ска­зать, «корот­кое дыха­ние», едва доста­точ­ное для про­стого дето­рож­де­ния, и совер­шенно несо­от­вет­ству­ю­щее задаче воспитания,

В дей­стви­тель­но­сти чело­ве­че­ская семья, в отли­чие от «семьи» у живот­ных, есть целый ост­ров духов­ной жизни. И если она этому не соот­вет­ствует, то она обре­чена на раз­ло­же­ние и рас­пад. Исто­рия пока­зала и под­твер­дила это с доста­точ­ной нагляд­но­стью: вели­кие кру­ше­ния и исчез­но­ве­ния наро­дов воз­ни­кают из духовно-рели­ги­оз­ных кри­зи­сов, кото­рые выра­жа­ются прежде всего в раз­ло­же­нии семьи.…

Вся­кая насто­я­щая семья воз­ни­кает из любви и дает чело­веку сча­стье. Там, где заклю­ча­ется брак без любви, семья воз­ни­кает лишь по внеш­ней види­мо­сти; там, где брак не дает чело­веку сча­стья, он не выпол­няет сво­его пер­вого назна­че­ния. Научить детей любви роди­тели могут лишь тогда, если они сами в браке умели любить. Дать детям сча­стье роди­тели могут лишь постольку, поскольку они сами нашли сча­стье в браке. Семья, внут­ренне спа­ян­ная любо­вью и сча­стьем, есть школа душев­ного здо­ро­вья, урав­но­ве­шен­ного харак­тера, твор­че­ской пред­при­им­чи­во­сти. В про­сторе народ­ной жизни она подобна пре­красно рас­пу­стив­ше­муся цветку. Семья, лишен­ная этой здо­ро­вой цен­тро­стре­ми­тель­но­сти, рас­тра­чи­ва­ю­щая свои силы на судо­роги вза­им­ного отвра­ще­ния, нена­ви­сти, подо­зре­ния и «семей­ных сцен», есть насто­я­щий рас­сад­ник боль­ных харак­те­ров, пси­хо­па­ти­че­ских тяго­те­ний, нев­ра­сте­ни­че­ской вяло­сти и жиз­нен­ного неудач­ни­че­ства. Она подобна тем боль­ным рас­те­ниям, кото­рым ни один хоро­ший садов­ник не даст места в своем саду.

Если ребе­нок не научится любви в семье своих роди­те­лей, то где же он научится ей? Если он с дет­ства не при­вык­нет искать сча­стья именно во вза­им­ной любви, то в каких же злых и дур­ных вле­че­ниях он будет искать сча­стья в зре­лом воз­расте? Дети все пере­ни­мают и всему под­ра­жают, неза­метно, но глу­боко вчув­ству­ясь в жизнь своих роди­те­лей, тонко под­ме­чая, уга­ды­вая, ино­гда бес­со­зна­тельно следя за стар­шими напо­до­бие «неуто­ми­мых сле­до­пы­тов». И тот, кому при­хо­ди­лось слы­шать и реги­стри­ро­вать дет­ские выска­зы­ва­ния, точки зре­ния и игры в несчаст­ных и раз­ла­га­ю­щихся семьях, где жизнь есть сплош­ное мучи­тель­ство, лице­ме­рие и над­рыв, тот знает, какое боль­ное и гибель­ное наслед­ство полу­чает от роди­те­лей такая несчаст­ная детвора.

В любов­ной и счаст­ли­вой семье вос­пи­ты­ва­ется чело­век с непо­вре­жден­ным душев­ным орга­низ­мом, кото­рый сам спо­со­бен орга­ни­че­ски любить, орга­ни­че­ски стро­ить и орга­ни­че­ски вос­пи­ты­вать. Дет­ство есть счаст­ли­вей­шее время жизни; время орга­ни­че­ской непо­сред­ствен­но­сти; время уже начав­ше­гося и уже пред­вку­ша­е­мого «боль­шого сча­стья»; время, когда все про­за­и­че­ские «про­блемы» без­молв­ствуют, а все поэ­ти­че­ские про­блемы зовут и обе­щают; время повы­шен­ной довер­чи­во­сти и обострен­ной впе­чат­ли­тель­но­сти; время душев­ной неза­со­рен­но­сти и искрен­но­сти; время лас­ко­вой улыбки и бес­ко­рыст­ного доб­ро­же­ла­тель­ства. Чем любов­нее и счаст­ли­вее была роди­тель­ская семья, тем больше такой дет­ско­сти он вне­сет в свою взрос­лую жизнь; а это зна­чит — не повре­жден­нее оста­нется его душев­ный орга­низм. Тем есте­ствен­нее, богаче и твор­че­ски про­дук­тив­нее рас­цве­тет его лич­ность в в лоне его род­ного народа.

И вот глав­ным усло­вием такой семей­ной жизни явля­ется спо­соб­ность роди­те­лей ко вза­им­ной духов­ной любви. Ибо сча­стье дается только любо­вью глу­бо­кого и дол­гого дыха­ния; а такая любовь воз­можна только в духе и через дух.

О духовно здоровой семье

Напрасно думать, что духов­ность доступна только людям обра­зо­ван­ным, людям высо­кой куль­туры. Исто­рия всех вре­мен и наро­дов пока­зы­вает, что именно обра­зо­ван­ные слои обще­ства, увле­ка­ясь игрою созна­ния и отвле­чен­но­стями ума, гораздо легче утра­чи­вают ту непо­сред­ствен­ную силу дове­рия к пока­за­ниям внут­рен­него опыта, кото­рая необ­хо­дима для духов­ной жизни. Ум, порвав­ший с глу­би­ною чув­ства и с худо­же­ствен­ною силою вооб­ра­же­ния, при­вы­кает обли­вать все ядом празд­ного, раз­ру­ша­ю­щего сомне­ния; и поэтому ока­зы­ва­ется в отно­ше­нии духов­ной куль­туры не стро­я­щим, а раз­ру­ша­ю­щим нача­лом. Напро­тив, — у людей наивно-непо­сред­ствен­ных эта раз­ру­ша­ю­щая сила еще не начи­нает действовать.

Про­стая душа наивна и довер­чива; может быть, именно потому она лег­ко­верна и суе­верна и верит, где не надо; но зато самый дар веры у нее не отнят; а потому спо­собна верить и там, где надо. […]

Но духов­ность ее несо­мненна и под­линна, — и в спо­соб­но­сти вни­мать дыха­нию и зову Божию, и в любви состра­да­тель­ной, и в любви пат­ри­о­ти­че­ски-жерт­вен­ной, и в совест­ном акте, и в чув­стве спра­вед­ли­во­сти, и в спо­соб­но­сти насла­ждаться кра­со­тою при­роды и искус­ства, и в про­яв­ле­ниях соб­ствен­ного досто­ин­ства, пра­во­со­зна­ния и дели­кат­но­сти. И напрасно обра­зо­ван­ный горо­жа­нин стал бы вооб­ра­жать, будто все это недо­ступно «необ­ра­зо­ван­ному кре­стья­нину»!.. Духов­ная любовь доступна всем людям, неза­ви­симо от уровня их куль­тур­но­сти. И всюду, где она обна­ру­жи­ва­ется, она явля­ется истин­ным источ­ни­ком проч­но­сти и кра­соты семей­ной жизни.

В самом деле, чело­век при­зван к тому, чтобы видеть и любить в люби­мой жен­щине (или соот­вет­ственно в люби­мом муж­чине) не только плот­ское начало, не только телес­ное явле­ние, но и «душу» — свое­об­ра­зие лич­но­сти, особ­ли­вость харак­тера, сер­деч­ную глу­бину, для кото­рых внеш­ний состав чело­века слу­жит лишь телес­ным выра­же­нием или живым орга­ном. Любовь только тогда не явля­ется про­стым крат­ко­вре­мен­ным вожде­ле­нием, непо­сто­ян­ным и мел­ким капри­зом плоти, когда чело­век, желая смерт­ного и конеч­ного, любит скры­тую за ним бес­смерт­ность и бес­ко­неч­ность; взды­хая о плот­ском и зем­ном, раду­ется духов­ному и веч­ному; иными сло­вами, когда он ста­вит свою любовь перед лицо Божие и Божьими лучами осве­щает и изме­ряет люби­мого чело­века… В этом — глу­бо­кий смысл хри­сти­ан­ского «вен­ча­ния», вен­ча­ю­щего супру­гов вен­цом радо­сти и муки, вен­цом духов­ной славы и нрав­ствен­ной чести, вен­цом пожиз­нен­ной и нерас­тор­жи­мой духов­ной общ­но­сти. Ибо вожде­ле­ние может быстро пройти; оно бывает под­сле­по­ва­тым. И пред­чув­ство­вав­ше­еся насла­жде­ние может обма­нуть или надо­есть. И что тогда?.. Вза­им­ное отвра­ще­ние при­креп­лен­ных друг к другу людей?.. Судьба чело­века, кото­рый в ослеп­ле­нии свя­зал себя, а про­зрев — про­клял свою свя­зан­ность? Пожиз­нен­ная уни­зи­тель­ность еже­днев­ной лжи и лице­ме­рия? Или развод? […]

И вот в душ­ном воз­духе несо­глас­ной, невер­ной, несчаст­ной семьи, в пош­лой атмо­сфере без­ду­хов­ного, без­бож­ного про­зя­ба­ния — не может рас­цве­сти здо­ро­вая дет­ская душа Ребе­нок может при­об­ре­сти чутье и вкус к духу только у духовно осмыс­лен­ного семей­ного очага; он может орга­ни­че­ски почув­ство­вать все­на­род­ное еди­не­ние и един­ство, только испы­тав это един­ство в своей семье; а не почув­ство­вав этого все­на­род­ного един­ства, он не ста­нет живым орга­ном сво­его народа и вер­ным сыном своей родины. Только духов­ное пламя здо­ро­вого семей­ного очага может дать чело­ве­че­скому сердцу нака­лен­ный уголь духов­но­сти, кото­рый будет и греть его, и све­тить ему в тече­ние всей его даль­ней­шей жизни.

1. Так, семья имеет при­зва­ние дать ребенку самое глав­ное и суще­ствен­ное в его жизни. Блж. Авгу­стин ска­зал одна­жды, что «чело­ве­че­ская душа — хри­сти­анка от при­роды». Это слово осо­бенно верно в при­ме­не­нии к семье. Ибо в браке и семье чело­век учится от при­роды — любить, из любви и от любви стра­дать, тер­петь и жерт­во­вать, забы­вать о себе и слу­жить тем, кто ему ближе всего и милее всего. Все это есть не что иное, как хри­сти­ан­ская любовь. Поэтому семья ока­зы­ва­ется как бы есте­ствен­ною шко­лою хри­сти­ан­ской любви, шко­лою твор­че­ского само­по­жерт­во­ва­ния, соци­аль­ных чувств и аль­тру­и­сти­че­ского образа мыслей. [..]

2. Далее, семья при­звана вос­при­ни­мать, под­дер­жи­вать и пере­да­вать из поко­ле­ния в поко­ле­ние некую духовно-рели­ги­оз­ную, наци­о­наль­ную и оте­че­ствен­ную традицию.

Это семья создала и выно­сила куль­туру наци­о­наль­ного чув­ства и пат­ри­о­ти­че­ской вер­но­сти. И самая идея «родины», лона моего рож­де­ния, и «оте­че­ства», зем­ного гнезда моих отцов и пред­ков, — воз­никла из недр семьи, как телес­ного и духов­ного един­ства Семья есть для ребенка пер­вое род­ное место на Земле; сна­чала — место-жилище, источ­ник тепла и пита­ния; потом место осо­знан­ной любви и духов­ного пони­ма­ния. Семья есть для ребенка пер­вое «мы», воз­ник­шее из любви и доб­ро­воль­ного слу­же­ния, где один стоит за всех, а все за одного. […] Не ясно ли, что истин­ный граж­да­нин и сын своей родины вос­пи­ты­ва­ется именно в здо­ро­вой семье?

3. Далее, ребе­нок учится в семье вер­ному вос­при­я­тию авто­ри­тета В лице есте­ствен­ного авто­ри­тета отца и матери он впер­вые встре­ча­ется с идеей ранга и науча­ется вос­при­ни­мать выс­ший ранг дру­гого лица, пре­кло­ня­ясь, но не уни­жа­ясь; и науча­ется мириться с при­су­щим ему самому низ­шим ран­гом, не впа­дая ни в зависть, ни в нена­висть, ни в озлоб­ле­ние. Он науча­ется извле­кать из начала ранга и из начала авто­ри­тета всю их твор­че­скую и орга­ни­за­ци­он­ную силу, в то же время осво­бож­дая себя духовно от воз­мож­ного «гнета» посред­ством любви и ува­же­ния. Ибо только сво­бод­ное при­зна­ние чужого выс­шего ранга научает пере­но­сить свой низ­ший ранг без уни­же­ния; и только люби­мый и ува­жа­е­мый авто­ри­тет не гне­тет душу человека.

В здо­ро­вой хри­сти­ан­ской семье есть один-един­ствен­ный отец и одна-един­ствен­ная мать, кото­рые сов­местно пред­став­ляют еди­ный — власт­ву­ю­щий и орга­ни­зу­ю­щий — авто­ри­тет в семей­ной жизни. В этой есте­ствен­ной и пер­во­быт­ной форме авто­ри­тет­ной вла­сти ребе­нок впер­вые убеж­да­ется в том, что власть, насы­щен­ная любо­вью, явля­ется бла­гост­ною силою и что поря­док в обще­ствен­ной жизни пред­по­ла­гает налич­ность такой еди­ной, орга­ни­зу­ю­щей и пове­ле­ва­ю­щей вла­сти: он науча­ется тому, что прин­цип пат­ри­ар­халь­ного еди­но­дер­жа­вия содер­жит в себе нечто целе­со­об­раз­ное и оздо­ров­ля­ю­щее; и, нако­нец, он начи­нает пони­мать, что авто­ри­тет духовно стар­шего чело­века совсем не при­зван подав­лять или пора­бо­щать под­чи­нен­ного, пре­не­бре­гать его внут­рен­ней сво­бо­дой и ломать его харак­тер, но что наобо­рот, он при­зван вос­пи­ты­вать чело­века к внут­рен­ней сво­боде. […] Бла­го­даря этому семья ста­но­вится как бы началь­ной шко­лой для вос­пи­та­ния сво­бод­ного и здо­ро­вого правосознания.

4. Пока семья будет суще­ство­вать (а она будет суще­ство­вать, как все при­род­ное, вечно), она будет шко­лой здо­ро­вого чув­ства част­ной соб­ствен­но­сти. Нетрудно убе­диться, почему это так обстоит. Семья есть дан­ное от при­роды обще­ствен­ное един­ство — в жизни, в любви, в труде, в зара­ботке и иму­ще­стве. Чем проч­нее, чем спло­чен­нее семья, тем обос­но­ван­нее явля­ется ее при­тя­за­ние на то, что твор­че­ски создали и при­об­рели ее роди­тели и роди­тели ее роди­те­лей. […] Здо­ро­вая семья все­гда была и все­гда будет орга­ни­че­ским един­ством — по крови, по духу и по иму­ще­ству. И это еди­ное иму­ще­ство явля­ется живым зна­ком кров­ного и духов­ного един­ства; ибо это иму­ще­ство, в том виде, как оно есть, воз­никло именно из этого кров­ного и духов­ного еди­не­ния на пути труда, дис­ци­плины и жертв. Вот почему здо­ро­вая семья учит ребенка сразу целому ряду дра­го­цен­ных уме­ний. […] Он науча­ется твор­че­ски обхо­диться с иму­ще­ством, выра­ба­ты­вать, созда­вать и при­об­ре­тать хозяй­ствен­ные блага и в то же время — под­чи­нять начала част­ной соб­ствен­но­сти неко­то­рой выс­шей, соци­аль­ной (в дан­ном слу­чае — семей­ной) целе­со­об­раз­но­сти… А это и есть то самое уме­ние, или лучше ска­зать искус­ство, вне кото­рого не может быть раз­ре­шен соци­аль­ный вопрос нашей эпохи.

Само собой разу­ме­ется, что только здо­ро­вая семья может верно раз­ре­шить все эти задачи. Семья, лишен­ная любви и духов­но­сти, где роди­тели не имеют авто­ри­тета в гла­зах детей, где нет един­ства ни в жизни, ни в труде, где нет наслед­ствен­ной тра­ди­ции, — может дать ребенку очень мало, или же не может дать ему ничего. Конечно, и в здо­ро­вой семье могут совер­шаться ошибки, могут сла­гаться в том или ином отно­ше­нии «про­белы», кото­рые спо­собны пове­сти к общей или частич­ной неудаче. Иде­ала нет на земле… Однако с уве­рен­но­стью можно ска­зать, что роди­тели, кото­рые сумели при­об­щить своих детей к духов­ному опыту и вызвать в них про­цесс внут­рен­него само­осво­бож­де­ния, будут все­гда бла­го­сло­венны в серд­цах детей… Ибо из этих двух основ вырас­тает и лич­ный харак­тер, и проч­ное сча­стье чело­века, и обще­ствен­ное благополучие.

Основные задачи воспитания

Все то, что мы доселе уста­но­вили о духовно здо­ро­вой семье, как бы пред­ре­шает вопрос об основ­ных зада­чах воспитания.

Можно было бы про­сто ска­зать, что все вос­пи­та­ние ребенка, или, во вся­ком слу­чае, его основ­ная задача, состоит в том, чтобы ребе­нок полу­чил доступ ко всем сфе­рам духов­ного опыта; чтобы его духов­ное око откры­лось на все зна­чи­тель­ное и свя­щен­ное в жизни; чтобы его сердце, столь неж­ное и вос­при­им­чи­вое, научи­лось отзы­ваться на вся­кое явле­ние Боже­ствен­ного в мире и в людях. Надо как бы пове­сти или сво­дить душу ребенка во все «места», где можно найти и пере­жить нечто боже­ствен­ное; посте­пенно все должно стать ей доступ­ным — и при­рода во всей ее кра­соте, в ее вели­чии и таин­ствен­ной внут­рен­ней целе­со­об­раз­но­сти; и та чудес­ная глу­бина, и та бла­го­род­ная радость, кото­рую дает нам истин­ное искус­ство; и непод­дель­ное сочув­ствие всему стра­да­ю­щему; и дей­ствен­ная любовь к ближ­нему; и бла­жен­ная сила совест­ного акта; и муже­ство наци­о­наль­ного героя; и твор­че­ская жизнь наци­о­наль­ного гения, с его оди­но­кой борь­бой и жерт­вен­ной ответ­ствен­но­стью; и глав­ное: непо­сред­ствен­ное молит­вен­ное обра­ще­ние к Богу, кото­рый и слы­шит, и любит, и помо­гает. Надо, чтобы ребе­нок полу­чил доступ всюду, где Дух Божий дышит, зовет и рас­кры­ва­ется,— как в самом чело­веке, так и в окру­жа­ю­щем его мире.

Душа ребенка должна научиться вос­при­ни­мать сквозь весь зем­ной шум и сквозь всю не исся­ка­ю­щую пош­ло­сти повсе­днев­ной жизни свя­щен­ные следы и таин­ствен­ные уроки Все­выш­него; вос­при­ни­мать их и сле­до­вать им; чтобы, внемля им, всю жизнь обнов­ляться духом ума сво­его (Еф.4,23).

Духовно живой чело­век все­гда внем­лет Духу — и в собы­тиях дня, и в неви­дан­ной грозе, и в мучи­тель­ном недуге, и. в кру­ше­нии народа. Вняв, отзы­ва­ется не пас­сивно-созер­ца­тель­ным пие­тиз­мом, но и серд­цем, и волей, и делом.

Итак, самое важ­ное в вос­пи­та­нии — это духовно про­бу­дить ребенка и ука­зать ему перед лицом гря­ду­щих труд­но­стей, а может быть, уже под­сте­ре­га­ю­щих его опас­но­стей и иску­ше­ний жизни — источ­ник силы и уте­ше­ния в его соб­ствен­ной душе. […]

Как бы странно и сомни­тельно ни про­зву­чало это ука­за­ние для педа­го­ги­че­ски неис­ку­шен­ного чело­века, но по суще­ству оно оста­ется непо­ко­ле­би­мым: самое боль­шое зна­че­ние имеют пер­вые пять-шесть лет дет­ской жизни; а в сле­ду­ю­щее за ними деся­ти­ле­тие (с шестого по шест­на­дца­тый год жизни) мно­гое, слиш­ком мно­гое завер­ша­ется в чело­веке чуть ли не на всю жизнь. В пер­вые годы дет­ской жизни душа ребенка так нежна, так впе­чат­ли­тельна и бес­по­мощна… […] В этот период жизни впе­чат­ле­ниям открыта послед­няя глу­бина души; она вся всему доступна и не защи­щена ника­кой защит­ной бро­ней; все может стать или уже ста­но­вится ее судь­бой, все может повре­дить ребенку, или, как гово­рит народ, «испор­тить ребенка». И дей­стви­тельно, все вред­ное, дур­ное, злоб­ное, потря­са­ю­щее или мучи­тель­ное, что ребе­нок вос­при­ни­мает в этот пер­вый, роко­вой период своей жизни, — все при­чи­няет ему душев­ную рану («травму»), послед­ствия кото­рой он потом вла­чит в себе через всю жизнь то в виде нерв­ного подер­ги­ва­ния, то в виде исте­ри­че­ских при­пад­ков, то в виде урод­ли­вой склон­но­сти, извра­ще­ния или пря­мой болезни.

И обратно, все то свет­лое, духов­ное и любов­ное, что дет­ская душа полу­чает в эту первую эпоху, — при­но­сит потом в тече­ние всей жизни обиль­ный плод. В эти годы ребенка надо беречь, не тер­зать его ника­кими стра­хами и нака­за­ни­ями, не будить в нем преж­де­вре­менно эле­мен­тар­ные и дур­ные инстинкты. Однако упус­кать эти годы в смысле духов­ного вос­пи­та­ния было бы столь же недо­пу­стимо и непро­сти­тельно. Надо сде­лать так, чтобы в душу ребенка про­ни­кало как можно больше лучей любви, радо­сти и Божией бла­го­дати. Здесь надо не бало­вать ребенка, не пота­кать его капри­зам, не изне­жи­вать его и не топить его в физи­че­ских лас­ках, но забо­титься о том, чтобы ему нра­ви­лось, чтобы его уми­ляло и радо­вало все то, что есть в жизни боже­ствен­ного — от сол­неч­ного луча до неж­ной мело­дии, от жало­сти, сжи­ма­ю­щей сердце, до пре­лест­ной бабочки, от пер­вой лепе­том ска­зан­ной молитвы до геро­и­че­ской сказки и легенды… Роди­тели могут быть твердо уве­рены: здесь ничто не про­па­дет, ничто не канет бес­следно; все даст плоды, все при­не­сет хвалу и совер­ше­ние. Но пусть нико­гда ребе­нок не будет для роди­те­лей игруш­кой и заба­вой; пусть он будет для них неж­ным цвет­ком, кото­рый нуж­да­ется в солнце, но кото­рый так легко может быть неза­метно над­лом­лен. Именно в эти пер­вые годы дет­ства, когда ребе­нок счи­та­ется «несмыш­ле­ны­шем», роди­тели должны пом­нить при вся­ком обхож­де­нии с ним, что дело не в их роди­тель­ских вос­тор­гах, насла­жде­ниях и заба­вах, а в состо­я­нии дет­ской души, абсо­лютно впе­чат­ли­тель­ной и (именно вслед­ствие «несмыс­лия» сво­его) абсо­лютно беспомощной…

В неж­ней­шую эпоху своей жизни ребе­нок дол­жен при­вык­нуть к семье — к любви, а не к нена­ви­сти и зави­сти; к спо­кой­ному муже­ству и само­дис­ци­плине, а не к страху, уни­же­нию, доно­сам и пре­да­тель­ству. Ибо воис­тину — мир можно пере­со­здать, пере­вос­пи­тать из дет­ской, но в дет­ской же можно его и погубить.

Духов­ная атмо­сфера здо­ро­вой семьи при­звана при­вить ребенку потреб­ность в чистой любви, склон­ность к муже­ствен­ной искрен­но­сти и спо­соб­ность к спо­кой­ной и достой­ной дисциплине.

Чистота любви, о кото­рой здесь идет речь, имеет в виду эро­ти­че­скую сто­рону жизни. Вряд ли есть что-нибудь более вред­ное для жизни и для всей судьбы ребенка, как слиш­ком ран­нее эро­ти­че­ское про­буж­де­ние его души; в осо­бен­но­сти если это про­буж­де­ние про­ис­хо­дит в той форме, что ребе­нок начи­нает вос­при­ни­мать жизнь пола как что-то низ­мен­ное и гряз­ное, как пред­мет тай­ных меч­та­ний и постыд­ных забав; или еще — если это про­буж­де­ние вызы­ва­ется неосто­рож­но­стями или пря­мыми гру­бо­стями со сто­роны нянек, вос­пи­та­те­лей или родителей…

Вред­ность преж­де­вре­мен­ного эро­ти­че­ского про­буж­де­ния состоит в том, что на юную душу воз­ла­га­ется непо­силь­ная задача, кото­рую она не может ни раз­ре­шить, ни изжить, ни достойно поне­сти и устра­нить. […] Боль­шин­ство так назы­ва­е­мых «дефек­тив­ных» детей про­хо­дит этот стра­даль­че­ский путь без вся­кой вины и очень редко встре­чает со сто­роны взрос­лых чут­кое пони­ма­ние и помощь. Нередко бывает и хуже, именно когда кто-нибудь из «това­ри­щей» или взрос­лых, испор­чен­ных дур­ным опы­том, начи­нает «про­све­щать» (т.е. пор­тить) ребенка в вопро­сах поло­вой жизни. Там, где для чистой и цело­муд­рен­ной души, соб­ственно говоря, нет ничего «гряз­ного», ибо вся­кое тво­ре­ние Божье хорошо (1 Тим. 4,4), несмотря на все чело­ве­че­ские несо­вер­шен­ства, заблуж­де­ния и болезни, — потому что «гряз­ное», чисто вос­при­ня­тое, есть уже не «гряз­ное», а боль­ное или тра­ги­че­ское; — там в душе такого несчаст­ного ребенка иска­жа­ется жизнь вооб­ра­же­ния и раз­вра­ща­ется жизнь чув­ства, при­чем это иска­же­ние и раз­вра­ще­ние может излиться в неис­це­ли­мое душев­ное урод­ство. […] Чело­век пере­жи­вает целое душев­ное опу­сто­ше­ние; в его «любви» отми­рает все свя­щен­ное и поэ­ти­че­ское, чем живет и стро­ится чело­ве­че­ская куль­тура; начи­на­ется раз­ло­же­ние семьи. Можно было бы прямо ска­зать, что в про­цессе совре­мен­ного раз­ло­же­ния семьи и свя­зан­ной с ним боль­ше­ви­за­ции нра­вов — вред­ней­шее и раз­ру­ши­тель­ное зна­че­ние при­над­ле­жит непри­стой­ному анек­доту, вне­сен­ному в детскую.
>
<

Еще одна серьез­ная опас­ность гро­зит эро­ти­че­ски чистой любви ребенка — от неосто­рож­ных или гру­бых роди­тель­ских про­яв­ле­ний. При этом я имею в виду прежде всего так назы­ва­е­мую «обе­зья­нью» любовь роди­те­лей, т. е. слиш­ком чув­ствен­ную влюб­лен­ность их в ребенка, кото­рого они то и дело вол­нуют все­воз­мож­ными и неуме­рен­ными физи­че­скими лас­ками, заиг­ры­ва­ни­ями, щекот­кой, воз­ней, не пости­гая без­рас­суд­ства и вре­до­нос­но­сти всего этого; этим они, с одной сто­роны, вызы­вают в душе ребенка целый поток напрас­ного и неуто­ли­мого воз­буж­де­ния и при­чи­няют ему ненуж­ные душев­ные «травмы», с дру­гой сто­роны, изба­ло­вы­вают и изне­жи­вают его, под­ры­вая его спо­соб­ность к выдержке и самообладанию.

Наряду с этим надо поста­вить и все­воз­мож­ные неуме­рен­ные про­яв­ле­ния вза­им­ной любви роди­те­лей в при­сут­ствии детей. Супру­же­ское ложе роди­те­лей должно быть при­крыто для детей цело­муд­рен­ной тай­ной, хра­ни­мой есте­ственно и непод­черк­нуто; пре­не­бре­же­ние этим вызы­вает в душах детей самые неже­ла­тель­ные послед­ствия, о кото­рых сле­до­вало бы напи­сать целое науч­ное иссле­до­ва­ние… Во всем и все­гда есть некая пра­виль­ная и дра­го­цен­ная мера, кото­рую люди должны блю­сти; а в дан­ном слу­чае эта мера может быть под­ска­зана только живым чув­ством такта и в осо­бен­но­сти врож­ден­ным жен­щине есте­ствен­ным и муд­рым целомудрием.

Помимо всего этого должны быть особо упо­мя­нуты те раз­ру­ши­тель­ные для семей­ной жизни вза­им­ные «супру­же­ские измены» со сто­роны роди­те­лей, кото­рые дети под­ме­чают с таким ужа­сом и пере­жи­вают так болез­ненно: ино­гда такие собы­тия пере­жи­ва­ются детьми как насто­я­щие душев­ные ката­строфы. Роди­тели все­гда должны пом­нить о том, что дети не про­сто «вос­при­ни­мают» отца и мать или «под­ме­чают» за ними, но что они в глу­бине своей души иде­а­ли­зи­руют их, меч­тают о них и втайне жаж­дут видеть в них идеал совер­шен­ства. Конечно, с самого начала ясно, что каж­дому ребенку пред­стоит пере­жить в этом вопросе неко­то­рое разо­ча­ро­ва­ние, ибо совер­шен­ных людей нет, совер­шен­ство при­над­ле­жит одному Богу. Но зто неиз­беж­ное разо­ча­ро­ва­ние не должно при­хо­дить слиш­ком рано, оно не должно обру­ши­ваться на ребенка в виде ката­строфы. Тот час, когда ребе­нок утра­чи­вает ува­же­ние к отцу или матери, — этот час обо­зна­чает собою духов­ную ката­строфу семьи, и ред­кой семье уда­ется опра­виться впо­след­ствии от этой катастрофы.

Сло­вом, счаст­ли­вый ребе­нок насла­жда­ется в счаст­ли­вой семье эро­ти­че­ски-чистой атмо­сфе­рой. Для этого роди­те­лям необ­хо­димо искус­ство духовно-цело­муд­рен­ной любви.

Вто­рой осо­бен­но­стью здо­ро­вой семьи явля­ется атмо­сфера искренности.

Роди­тели и вос­пи­та­тели не должны лгать детям ни в каких важ­ных, зна­чи­тель­ных обсто­я­тель­ствах жизни. Вся­кую ложь, вся­кий обман, вся­кую симу­ля­цию или деси­му­ля­цию ребе­нок под­ме­чает с чрез­вы­чай­ной остро­той и быст­ро­той; и, под­ме­тив, впа­дает в сму­ще­ние, соблазн и подо­зри­тель­ность. Если ребенку нельзя сооб­щить чего-нибудь, то все­гда лучше честно и прямо отка­зать ему в ответе или про­ве­сти опре­де­лен­ную гра­ницу в осве­дом­ле­нии, чем выду­мы­вать вздор и потом запу­ты­ваться в нем, или чем лгать и обма­ны­вать и потом быть изоб­ли­чен­ным дет­ской про­ни­ца­тель­но­стью. И не сле­дует гово­рить так: «Это тебе рано знать» или: «Этого ты все равно не пой­мешь»; такие ответы только раз­дра­жают в душе ребенка любо­пыт­ство и само­лю­бие. Лучше отве­чать так: «Я не имею права ска­зать тебе это; каж­дый чело­век обя­зан хра­нить извест­ные сек­реты, а допы­ты­ваться о чужих сек­ре­тах неде­ли­катно и нескромно». Этим не нару­ша­ется пря­мота и искрен­ность и дается кон­крет­ный урок долга, дис­ци­плины и деликатности..

Роди­те­лям и вос­пи­та­те­лям совер­шенно необ­хо­димо понять, что пере­жи­вает ребе­нок, встре­чая с их сто­роны ложь или обман. Ребе­нок прежде всего теряет непо­сред­ствен­ное дове­рие к роди­те­лям; он натал­ки­ва­ется на стену неправды в них, и чем холод­нее, изво­рот­ли­вее, цинич­нее пре­под­но­сится ему эта неправда, тем ядо­ви­тее она ока­зы­ва­ется для дет­ской души. Поко­ле­бав­шись в дове­рии, ребе­нок ста­но­вится подо­зри­те­лен и ждет новой лжи и обмана; он колеб­лется и в своем ува­же­нии к роди­те­лям. В силу есте­ствен­ной под­ра­жа­тель­но­сти он начи­нает отве­чать им тем же, посте­пенно замы­ка­ется от них и при­уча­ется сам лгать и обма­ны­вать. Это пере­но­сится и на дру­гих людей; у ребенка появ­ля­ется склон­ность к хит­ро­сти и невер­но­сти вообще. В нем исче­зает ясность и про­зрач­ность души; он начи­нает жить сна­чала мел­кими, а потом и круп­ными само­об­ма­нами. Кри­зис дове­рия вызы­вает (рано или поздно) и кри­зис веры; ибо вера тре­бует душев­ной цель­но­сти и искрен­но­сти. И так все основы духов­ного харак­тера при­хо­дят у ребенка в состо­я­ние кри­зиса или ока­зы­ва­ются про­сто подо­рван­ными. В душе водво­ря­ется та атмо­сфера лукав­ства, при­твор­ства и мало­ду­шия, к кото­рой чело­век посте­пенно при­вы­кает настолько, что пере­стает заме­чать ее; а из этой атмо­сферы и вырас­тают потом все боль­шие интриги и предательства.

Нико­гда из лжи­вой, пролган­ной семьи не вый­дет искрен­ний, вер­ный и муже­ствен­ный чело­век; разве только в порядке отвра­ще­ния к своей семье и духов­ного пре­одо­ле­ния ее насле­дия. Ибо ложь рас­тле­вает чело­века неза­метно про­ни­кая из невин­ных пустя­ков в глу­бину свя­щен­ных обсто­я­ний; и удер­жать ее дей­ствие на поверх­но­сти житей­ских пустя­ков могут только люди с уже сло­жив­шимся духов­ным харак­те­ром, люди, уже утвер­див­ши­еся в Боге. И если в совре­мен­ном мире все кишит откры­той ложью, обма­ном, невер­но­стью, интри­гой, пре­да­тель­ством и изме­ной своей родине, то это несча­стье имеет свои корни в двух явле­ниях: во все­об­щем рели­ги­оз­ном кри­зисе и в атмо­сфере семей­ной лживости.

Из семьи, где все постро­ено на фальши и тру­со­сти, где сердце утра­тило искрен­ность и муже­ство, — в обще­ство и в мир всту­пают только фаль­ши­вые люди. Но там, где в семье царит и ведет дух пря­моты и искрен­но­сти, там дети ока­зы­ва­ются пред­рас­по­ло­жен­ными к чест­но­сти и верности.

Лжи­вость в дет­ской ядо­вита тем, что она при­учает чело­века к нечест­но­сти наедине с собою и к под­ло­сти с другими.
Есть осо­бое искус­ство прав­ди­во­сти и искрен­но­сти, кото­рое нередко тре­бует от чело­века боль­ших совест­ных напря­же­ний внутри и боль­шого такта в обхож­де­нии с людьми; и, сверх того, все­гда — муже­ства. Это искус­ство дается нелегко; но в здо­ро­вых и счаст­ли­вых семьях оно про­цве­тает всегда.

Нако­нец, осо­бен­но­стью здо­ро­вой и счаст­ли­вой семьи явля­ется спо­кой­ная, достой­ная дисциплина.

Такая дис­ци­плина не может воз­ник­нуть из атмо­сферы роди­тель­ского тер­рора, от кого бы он ни исхо­дил, — от отца или от матери. Такая система тер­рора, под­дер­жи­ва­е­мая кри­ками и угро­зами, мораль­ным гне­том или телес­ными нака­за­ни­ями, вызы­вает у здо­ро­вого ребенка чув­ство воз­му­ще­ния, легко пере­хо­дя­щее в отвра­ще­ние, нена­висть и пре­зре­ние. Ребе­нок чув­ствует себя уни­жа­е­мым и не может не воз­му­щаться; эта система изли­вает на него поток оскорб­ле­ний, и он не может не про­ти­во­стать им. Эти уни­же­ния и оскорб­ле­ния он может, что назы­ва­ется, «про­гла­ты­вать» и сно­сить молча; но его бес­со­зна­тель­ное нико­гда не изжи­вет этих травм и не про­стит их роди­те­лям. Там, где семей­ная власть осу­ществ­ля­ется угро­зами и стра­хом, там на каж­дом шагу ощу­ща­ется враж­деб­ная напря­жен­ность; там воца­ря­ется система «защит­ного обмана» и лукав­ства; там оба поко­ле­ния оста­ются, быть может, еще в состо­я­нии про­стран­ствен­ного рядом-житель­ства, но семья, как живое, орга­ни­че­ское един­ство, дер­жа­ще­еся силою вза­им­ной любви и дове­рия, ока­зы­ва­ется раз­ру­шен­ной. Дети, уни­жен­ные угро­зами, нака­за­ни­ями и веч­ным стра­хом, защи­ща­ются всеми сред­ствами и посте­пенно при­уча­ются, ино­гда сами того не заме­чая, к внут­рен­ней все­доз­во­лен­но­сти. И если эта атмо­сфера все­доз­во­лен­но­сти уста­нав­ли­ва­ется в их отно­ше­нии к роди­те­лям, то чего же можно будет ждать от них в их отно­ше­нии к дру­гим, посто­рон­ним людям? Вос­ста­ние про­тив роди­те­лей пере­вер­ты­вает в чело­ве­че­ском сердце все нор­маль­ные основы обще­жи­тия — чув­ство ранга, идею сво­бодно при­знан­ного авто­ри­тета, начала лояль­но­сти, вер­но­сти, дис­ци­плины, чув­ство долга и пра­во­со­зна­ние; и семей­ный тер­рор ока­зы­ва­ется одним из глав­ных источ­ни­ков обще­ствен­ной демо­ра­ли­за­ции и поли­ти­че­ской рево­лю­ци­он­но­сти. Семья ста­но­вится шко­лой веч­ного, несы­того бун­тар­ства; и про­яв­ле­ния его могут стать фаталь­ными в жизни народа и государства.

Насто­я­щая, под­лин­ная дис­ци­плина есть по суще­ству сво­ему не что иное, как внут­рен­нее само­об­ла­да­ние, при­су­щее самому дис­ци­пли­ни­ро­ван­ному чело­веку. Она не есть ни душев­ный «меха­низм», ни так назы­ва­е­мыми «услов­ный рефлекс». Она при­суща чело­веку изнутри, душевно, орга­ни­че­ски; так что если в ней есть эле­мент «меха­низма» или «меха­нич­но­сти», то дис­ци­плина все-таки орга­ни­че­ски пред­пи­сы­ва­ется чело­ве­ком самому себе. Поэтому насто­я­щая дис­ци­плина есть прежде всего про­яв­ле­ние внут­рен­ней сво­боды, т. е. духов­ного само­об­ла­да­ния и само­управ­ле­ния. Она при­ни­ма­ется и под­дер­жи­ва­ется доб­ро­вольно и созна­тельно. Труд­ней­шая часть вос­пи­та­ния и состоит в том, чтобы укре­пить в ребенке волю, спо­соб­ную к авто­ном­ному само­об­ла­да­нию. Спо­соб­ность эту надо пони­мать не только в том смысле, чтобы душа умела сдер­жи­вать и понуж­дать себя, но и в том смысле, чтобы это было ей нетрудно. Раз­нуз­дан­ному чело­веку вся­кий запрет тру­ден; дис­ци­пли­ни­ро­ван­ному чело­веку вся­кая дис­ци­плина легка: ибо, вла­дея собой, он может уло­жить себя в любую бла­гую и осмыс­лен­ную форму. И только вла­де­ю­щий собою спо­со­бен пове­ле­вать и дру­гими. Вот почему рус­ская посло­вица гово­рит: «Пре­вы­со­кое вла­де­тель­ство — собою владеть»…

Однако эта спо­соб­ность вла­деть собою, кото­рая дается чело­веку тем труд­нее, чем страст­нее и раз­но­сто­рон­нее его душа, — не должна пре­вра­щать внут­рен­нюю жизнь в какое-то подо­бие тюрьмы или каторги. Поис­тине насто­я­щая дис­ци­плина и орга­ни­за­ция име­ется лишь там, где, образно выра­жа­ясь, послед­няя капля пота, вызван­ная дис­ци­пли­ни­ру­ю­щим и орга­ни­зу­ю­щим уси­лием и напря­же­нием, стерта с чела; или, еще лучше, — где уси­лие было легко и напря­же­ние совсем не вызвало ее. Дис­ци­плина не должна ста­но­вится выс­шей или само­до­вле­ю­щей целью; она не должна раз­ви­ваться в ущерб сво­боде и искрен­но­сти в семей­ной жизни; она должна быть духов­ным уме­нием или даже искус­ством и не должна пре­вра­щаться в тягост­ный дог­мат или в душев­ное каме­не­ние; она не должна пара­ли­зо­вать любовь и духов­ное обще­ние в семей­ной жизни, Сло­вом, чем неза­мет­нее при­ви­ва­ется детям дис­ци­плина и чем менее она при соблю­де­нии ее бро­са­ется в глаза, тем удач­нее про­те­кает вос­пи­та­ние. И если это достиг­нуто, то дис­ци­плина уда­лась и задача раз­ре­шена. И может быть, для ее удач­ного раз­ре­ше­ния лучше всего поло­жить в основу само­об­ла­да­ния сво­бод­ный совест­ный акт.

Итак, есть осо­бое искус­ство пове­ле­ния и запрета; оно дается нелегко. Но в здо­ро­вых и счаст­ли­вых семьях оно цве­тет все­гда. Одна­жды Кант выска­зал о вос­пи­та­нии про­стое, но вер­ное слово: «Вос­пи­та­ние есть вели­чай­шая и труд­ней­шая про­блема, кото­рая может быть постав­лена чело­веку». И вот эта про­блема дей­стви­тельно раз навсе­гда постав­лена огром­ному боль­шин­ству людей. Раз­ре­ше­ние этой про­блемы, от кото­рого все­гда зави­сит будущ­ность чело­ве­че­ства, начи­на­ется в лоне семьи; и заме­нить семью в этом деле ничто не может: ибо только в семье при­рода дарует необ­хо­ди­мую для вос­пи­та­ния любовь, и при­том с такой щед­ро­стью, как нигде более. Ника­кие «дет­ские сады», «дет­ские дома», «при­юты» и тому подоб­ные фаль­ши­вые замены семьи нико­гда не дадут ребенку необ­хо­ди­мого: ибо глав­ной силой вос­пи­та­ния явля­ется то вза­им­ное чув­ство лич­ной неза­ме­ни­мо­сти, кото­рое свя­зы­вает роди­те­лей с ребен­ком и ребенка с роди­те­лями свя­зью един­ствен­ной в своем роде — таин­ствен­ной свя­зью кров­ной любви. В семье, и только в семье, ребе­нок чув­ствует себя един­ствен­ным и неза­ме­ни­мым, выстра­дан­ным и неот­рыв­ным, кро­вью от крови и костью от кости; суще­ством, воз­ник­шим в сокро­вен­ной сов­мест­но­сти двух дру­гих существ и обя­зан­ным им своей жиз­нью; лич­но­стью, раз навсе­гда при­ят­ною и милою во всем ее телес­ном-душев­ном-духов­ном свое­об­ра­зии. Это не может быть ничем заме­нено; и как бы тро­га­тельно ни вос­пи­ты­вался иной при­е­мыш, он все­гда будет взды­хать про себя о своем кров­ном отце и о своей кров­ной матери…

Именно семья дарит чело­веку два свя­щен­ных пер­во­об­раза, кото­рые он носит в себе всю жизнь и в живом отно­ше­нии к кото­рым рас­тет его душа и креп­нет его дух: пер­во­об­раз чистой матери, несу­щей любовь, милость и защиту; и пер­во­об­раз бла­гого отца, дару­ю­щего пита­ние, спра­вед­ли­вость и разу­ме­ние. Горе чело­веку, у кото­рого в душе нет места для этих зижди­тель­ных и веду­щих пер­во­об­ра­зов, этих живых сим­во­лов и в то же время твор­че­ских источ­ни­ков духов­ной любви и духов­ной веры. Ибо под­дон­ные силы его души, не про­буж­ден­ные и не взле­ле­ян­ные этими бла­гими, анге­ло­по­доб­ными обра­зами, могут остаться в пожиз­нен­ной ско­ван­но­сти и мертвости.

Суро­вой и мрач­ной стала бы судьба чело­ве­че­ства, если бы одна­жды в душах людей до конца иссякли эти свя­щен­ные источ­ники. Тогда жизнь пре­вра­ти­лась бы в пустыню, дея­ния людей стали бы зло­де­я­ни­ями, а куль­тура погибла бы в оке­ане нового варварства. […]

Так, из духа семьи и рода, из духов­ного и рели­ги­озно-осмыс­лен­ного при­я­тия своих роди­те­лей и пред­ков — родится и утвер­жда­ется в чело­веке чув­ство соб­ствен­ного духов­ного досто­ин­ства, эта пер­вая основа внут­рен­ней сво­боды, духов­ного харак­тера и здо­ро­вой граж­дан­ствен­но­сти Напро­тив, пре­зре­ние к про­шлому, к своим пред­кам и, сле­до­ва­тельно, к исто­рии сво­его народа порож­дает в чело­веке без­род­ную, безоте­че­ствен­ную, раб­скую пси­хо­ло­гию А это озна­чает, что семья есть пер­во­ос­нова родины.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки