Значение семьи, основные задачи воспитания. Иван Ильин. Из книги «Путь духовного обновления»)

Значение семьи, основные задачи воспитания. Иван Ильин. Из книги «Путь духовного обновления»)

(9 голосов5.0 из 5)
Пра­вильно ли мы пони­маем, что зна­чит вера, любовь и сво­бода, совесть, семья, совесть, долг? В этой книге Иван Ильин, один из извест­ных мыс­ли­те­лей рус­ского зару­бе­жья, раз­мыш­ляет о самом важ­ном для человека.

Значение семьи

Семья есть пер­вый, есте­ствен­ный и в то же время свя­щен­ный союз, в кото­рый чело­век всту­пает в силу необ­хо­ди­мо­сти. Он при­зван стро­ить этот союз на любви, на вере и на сво­боде; научиться в нем пер­вым совест­ным дви­же­ниям сердца; и под­няться от него к даль­ней­шим фор­мам чело­ве­че­ского духов­ного еди­не­ния — родине и государству.

Семья начи­на­ется с брака и в нем завя­зы­ва­ется. Но чело­век начи­нает свою жизнь в такой семье, кото­рую он сам не созда­вал: это семья, учре­жден­ная его отцом и мате­рью, в кото­рую он вхо­дит одним рож­де­нием, задолго до того, как ему уда­ется осо­знать самого себя и окру­жа­ю­щий его мир.

Он полу­чает эту семью как некий дар судьбы. Брак по самому суще­ству сво­ему воз­ни­кает из выбора и реше­ния; а ребенку не при­хо­дится выби­рать и решать: отец и мать обра­зуют как бы ту пред­уста­нов­лен­ную для него судьбу, кото­рая выпа­дает ему на его жиз­нен­ную долю, и эту судьбу он не может ни откло­нить, ни изме­нить, — ему оста­ется только при­нять ее и нести всю жизнь.

То, что вый­дет из чело­века в его даль­ней­шей жизни, опре­де­ля­ется в его дет­стве и при­том самим этим дет­ством; суще­ствуют, конечно, врож­ден­ные склон­но­сти и дары; но судьба этих склон­но­стей и талан­тов, — разо­вьются ли они в даль­ней­шем или поблек­нут и если рас­цве­тут, то как именно,— опре­де­ля­ется в ран­нем детстве.

Вот почему семья явля­ется пер­вич­ным лоном чело­ве­че­ской культуры.

Мы все сла­га­емся в этом лоне, со всеми нашими воз­мож­но­стями, чув­ствами и хоте­ни­ями; и каж­дый из нас оста­ется в тече­ние всей своей жизни духов­ным пред­ста­ви­те­лем своей оте­че­ски-мате­рин­ской семьи, или как бы живым сим­во­лом ее семей­ствен­ного духа.

Здесь про­буж­да­ются и начи­нают раз­вер­ты­ваться дрем­лю­щие силы лич­ной души; здесь ребе­нок науча­ется любить (кого и как?), верить (во что?) и жерт­во­вать (чему и чем?); здесь сла­га­ются пер­вые основы его харак­тера; здесь откры­ва­ются в душе ребенка глав­ные источ­ники его буду­щего сча­стья и несча­стья; здесь ребе­нок ста­но­вится малень­ким чело­ве­ком, из кото­рого впо­след­ствии разо­вьется вели­кая лич­ность или, может быть, низ­кий проходимец. […]

При­рода устро­ила так, что одно из самых ответ­ствен­ных и свя­щен­ных при­зва­ний чело­века — быть отцом и мате­рью — дела­ется для чело­века доступ­ным про­сто при мини­маль­ном телес­ном здо­ро­вье и поло­вой зре­ло­сти, так что чело­веку доста­точно этих двух усло­вий, для того чтобы, не заду­мы­ва­ясь, воз­ло­жить на себя это при­зва­ние. «…А чтоб иметь детей, кому ума не доста­вало?» (Гри­бо­едов) Вслед­ствие этого утон­чен­ней­шее, бла­го­род­ней­шее и ответ­ствен­ней­шее искус­ство на земле — искус­ство вос­пи­та­ния детей — почти все­гда недо­оце­ни­ва­ется и про­де­шев­ля­ется; к нему и доселе под­хо­дят так, как если бы оно было доступно вся­кому, кто спо­со­бен физи­че­ски рож­дать детей; как если бы суще­ствен­ным было именно зача­тие и рож­де­ние, а осталь­ное — именно вос­пи­та­ние — было бы совсем не суще­ственно или могло бы делаться как-то так, «само собой».

На самом же деле тут все обстоит совсем иначе. Окру­жа­ю­щий нас мир людей таит в себе мно­гое мно­же­ство лич­ных неудач, болез­нен­ных явле­ний и тра­ги­че­ских судеб, о кото­рых знают только духов­ники, врачи и про­зор­ли­вые худож­ники; и все эти явле­ния сво­дятся в послед­нем счете к тому, что роди­тели этих людей сумели их только родить и дать им жизнь, но открыть им пути к любви, к внут­рен­ней сво­боде, вере и сове­сти, т. е. ко всему тому, что состав­ляет источ­ник духов­ного харак­тера и истин­ного сча­стья, не сумели; роди­тели по плоти сумели дать своим детям, кроме плот­ского суще­ство­ва­ния, только одни душев­ные раны, ино­гда даже сами не заме­чая того, как они воз­ни­кали у детей и въеда­лись в душу; но не сумели дать им духов­ного опыта, этого цели­тель­ного источ­ника для всех стра­да­ний души…

Бывают эпохи, когда эта небреж­ность, эта бес­по­мощ­ность, эта без­от­вет­ствен­ность роди­те­лей начи­нают воз­рас­тать от поко­ле­ния к поко­ле­нию. Это как раз те эпохи, когда духов­ное начало начи­нает коле­баться в душах, сла­беть и как бы исче­зать; это эпохи рас­про­стра­ня­ю­ще­гося и креп­ну­щего без­бо­жия и при­вер­жен­но­сти к мате­ри­аль­ному, эпохи бес­со­вест­но­сти, бес­че­стия, карье­ризма и цинизма. В такие эпохи свя­щен­ное есте­ство семьи не нахо­дит себе больше при­зна­ния и почета в чело­ве­че­ских серд­цах; им не доро­жат, его не бере­гут, его не строят. Тогда в отно­ше­ниях между роди­те­лями и детьми воз­ни­кает некая «про­пасть», кото­рая, по-види­мому, уве­ли­чи­ва­ется от поко­ле­ния к поко­ле­нию. Отец и мать пере­стают «пони­мать» своих детей, а дети начи­нают жало­ваться на «абсо­лют­ную отчуж­ден­ность», водво­рив­шу­юся в семье; и не пони­мая, откуда это берется, и забы­вая свои соб­ствен­ные дет­ские жалобы, вырос­шие дети завя­зы­вают новые семей­ные ячейки, в кото­рых «непо­ни­ма­ние» и «отчуж­де­ние» обна­ру­жи­ва­ются с новою и боль­шею силою. Непро­зор­ли­вый наблю­да­тель мог бы прямо поду­мать, что «время» настолько «уско­рило» свой бег, что между роди­те­лями и детьми уста­но­ви­лась все воз­рас­та­ю­щая душевно-духов­ная «дистан­ция», кото­рую нельзя ни запол­нить, ни пре­одо­леть; тут, думают они, нельзя ничего поде­лать: исто­рия спе­шит, эво­лю­ция с повы­шен­ной быст­ро­той создает все новые уклады, вкусы и воз­зре­ния, ста­рое стре­ми­тельно ста­рится и каж­дое сле­ду­ю­щее деся­ти­ле­тие несет людям новое и неслы­хан­ное… Где же тут «угнаться за моло­де­жью»?! И все это гово­рится так, как если бы духов­ные основы жизни тоже под­ле­жали вея­нию моды и тех­ни­че­ских изобретений…

В дей­стви­тель­но­сти это явле­ние объ­яс­ня­ется совсем иначе, а именно забо­ле­ва­нием и оску­де­нием чело­ве­че­ской духов­но­сти и в осо­бен­но­сти духов­ной тра­ди­ции. Семья рас­па­да­ется совсем не от уско­ре­ния исто­ри­че­ского темпа, но вслед­ствие пере­жи­ва­е­мого чело­ве­че­ством духов­ного кри­зиса. Этот кри­зис под­ры­вает семью и ее духов­ное еди­не­ние, он лишает ее глав­ного, того един­ствен­ного, что может спло­тить ее, спа­ять и пре­вра­тить в некое проч­ное и достой­ное един­ство, — а именно чув­ства вза­им­ной духов­ной сопри­над­леж­но­сти. Поло­вая потреб­ность, инстинк­тив­ное вле­че­ние создают не брак, а всего только био­ло­ги­че­ское соче­та­ние (спа­ри­ва­ние); из такого соче­та­ния воз­ни­кает не семья, а эле­мен­тар­ное рядом-житель­ство рож­да­ю­щих и рож­ден­ных (роди­те­лей и детей). Но «похоть плоти» есть нечто неустой­чи­вое и само­воль­ное; она тянет к без­от­вет­ствен­ным изме­нам, к каприз­ным нов­ше­ствам и при­клю­че­ниям; у нее, так ска­зать, «корот­кое дыха­ние», едва доста­точ­ное для про­стого дето­рож­де­ния, и совер­шенно несо­от­вет­ству­ю­щее задаче воспитания,

В дей­стви­тель­но­сти чело­ве­че­ская семья, в отли­чие от «семьи» у живот­ных, есть целый ост­ров духов­ной жизни. И если она этому не соот­вет­ствует, то она обре­чена на раз­ло­же­ние и рас­пад. Исто­рия пока­зала и под­твер­дила это с доста­точ­ной нагляд­но­стью: вели­кие кру­ше­ния и исчез­но­ве­ния наро­дов воз­ни­кают из духовно-рели­ги­оз­ных кри­зи­сов, кото­рые выра­жа­ются прежде всего в раз­ло­же­нии семьи.…

Вся­кая насто­я­щая семья воз­ни­кает из любви и дает чело­веку сча­стье. Там, где заклю­ча­ется брак без любви, семья воз­ни­кает лишь по внеш­ней види­мо­сти; там, где брак не дает чело­веку сча­стья, он не выпол­няет сво­его пер­вого назна­че­ния. Научить детей любви роди­тели могут лишь тогда, если они сами в браке умели любить. Дать детям сча­стье роди­тели могут лишь постольку, поскольку они сами нашли сча­стье в браке. Семья, внут­ренне спа­ян­ная любо­вью и сча­стьем, есть школа душев­ного здо­ро­вья, урав­но­ве­шен­ного харак­тера, твор­че­ской пред­при­им­чи­во­сти. В про­сторе народ­ной жизни она подобна пре­красно рас­пу­стив­ше­муся цветку. Семья, лишен­ная этой здо­ро­вой цен­тро­стре­ми­тель­но­сти, рас­тра­чи­ва­ю­щая свои силы на судо­роги вза­им­ного отвра­ще­ния, нена­ви­сти, подо­зре­ния и «семей­ных сцен», есть насто­я­щий рас­сад­ник боль­ных харак­те­ров, пси­хо­па­ти­че­ских тяго­те­ний, нев­ра­сте­ни­че­ской вяло­сти и жиз­нен­ного неудач­ни­че­ства. Она подобна тем боль­ным рас­те­ниям, кото­рым ни один хоро­ший садов­ник не даст места в своем саду.

Если ребе­нок не научится любви в семье своих роди­те­лей, то где же он научится ей? Если он с дет­ства не при­вык­нет искать сча­стья именно во вза­им­ной любви, то в каких же злых и дур­ных вле­че­ниях он будет искать сча­стья в зре­лом воз­расте? Дети все пере­ни­мают и всему под­ра­жают, неза­метно, но глу­боко вчув­ству­ясь в жизнь своих роди­те­лей, тонко под­ме­чая, уга­ды­вая, ино­гда бес­со­зна­тельно следя за стар­шими напо­до­бие «неуто­ми­мых сле­до­пы­тов». И тот, кому при­хо­ди­лось слы­шать и реги­стри­ро­вать дет­ские выска­зы­ва­ния, точки зре­ния и игры в несчаст­ных и раз­ла­га­ю­щихся семьях, где жизнь есть сплош­ное мучи­тель­ство, лице­ме­рие и над­рыв, тот знает, какое боль­ное и гибель­ное наслед­ство полу­чает от роди­те­лей такая несчаст­ная детвора.

В любов­ной и счаст­ли­вой семье вос­пи­ты­ва­ется чело­век с непо­вре­жден­ным душев­ным орга­низ­мом, кото­рый сам спо­со­бен орга­ни­че­ски любить, орга­ни­че­ски стро­ить и орга­ни­че­ски вос­пи­ты­вать. Дет­ство есть счаст­ли­вей­шее время жизни; время орга­ни­че­ской непо­сред­ствен­но­сти; время уже начав­ше­гося и уже пред­вку­ша­е­мого «боль­шого сча­стья»; время, когда все про­за­и­че­ские «про­блемы» без­молв­ствуют, а все поэ­ти­че­ские про­блемы зовут и обе­щают; время повы­шен­ной довер­чи­во­сти и обострен­ной впе­чат­ли­тель­но­сти; время душев­ной неза­со­рен­но­сти и искрен­но­сти; время лас­ко­вой улыбки и бес­ко­рыст­ного доб­ро­же­ла­тель­ства. Чем любов­нее и счаст­ли­вее была роди­тель­ская семья, тем больше такой дет­ско­сти он вне­сет в свою взрос­лую жизнь; а это зна­чит — не повре­жден­нее оста­нется его душев­ный орга­низм. Тем есте­ствен­нее, богаче и твор­че­ски про­дук­тив­нее рас­цве­тет его лич­ность в в лоне его род­ного народа.

И вот глав­ным усло­вием такой семей­ной жизни явля­ется спо­соб­ность роди­те­лей ко вза­им­ной духов­ной любви. Ибо сча­стье дается только любо­вью глу­бо­кого и дол­гого дыха­ния; а такая любовь воз­можна только в духе и через дух.

О духовно здоровой семье

Напрасно думать, что духов­ность доступна только людям обра­зо­ван­ным, людям высо­кой куль­туры. Исто­рия всех вре­мен и наро­дов пока­зы­вает, что именно обра­зо­ван­ные слои обще­ства, увле­ка­ясь игрою созна­ния и отвле­чен­но­стями ума, гораздо легче утра­чи­вают ту непо­сред­ствен­ную силу дове­рия к пока­за­ниям внут­рен­него опыта, кото­рая необ­хо­дима для духов­ной жизни. Ум, порвав­ший с глу­би­ною чув­ства и с худо­же­ствен­ною силою вооб­ра­же­ния, при­вы­кает обли­вать все ядом празд­ного, раз­ру­ша­ю­щего сомне­ния; и поэтому ока­зы­ва­ется в отно­ше­нии духов­ной куль­туры не стро­я­щим, а раз­ру­ша­ю­щим нача­лом. Напро­тив, — у людей наивно-непо­сред­ствен­ных эта раз­ру­ша­ю­щая сила еще не начи­нает действовать.

Про­стая душа наивна и довер­чива; может быть, именно потому она лег­ко­верна и суе­верна и верит, где не надо; но зато самый дар веры у нее не отнят; а потому спо­собна верить и там, где надо. […]

Но духов­ность ее несо­мненна и под­линна, — и в спо­соб­но­сти вни­мать дыха­нию и зову Божию, и в любви состра­да­тель­ной, и в любви пат­ри­о­ти­че­ски-жерт­вен­ной, и в совест­ном акте, и в чув­стве спра­вед­ли­во­сти, и в спо­соб­но­сти насла­ждаться кра­со­тою при­роды и искус­ства, и в про­яв­ле­ниях соб­ствен­ного досто­ин­ства, пра­во­со­зна­ния и дели­кат­но­сти. И напрасно обра­зо­ван­ный горо­жа­нин стал бы вооб­ра­жать, будто все это недо­ступно «необ­ра­зо­ван­ному кре­стья­нину»!.. Духов­ная любовь доступна всем людям, неза­ви­симо от уровня их куль­тур­но­сти. И всюду, где она обна­ру­жи­ва­ется, она явля­ется истин­ным источ­ни­ком проч­но­сти и кра­соты семей­ной жизни.

В самом деле, чело­век при­зван к тому, чтобы видеть и любить в люби­мой жен­щине (или соот­вет­ственно в люби­мом муж­чине) не только плот­ское начало, не только телес­ное явле­ние, но и «душу» — свое­об­ра­зие лич­но­сти, особ­ли­вость харак­тера, сер­деч­ную глу­бину, для кото­рых внеш­ний состав чело­века слу­жит лишь телес­ным выра­же­нием или живым орга­ном. Любовь только тогда не явля­ется про­стым крат­ко­вре­мен­ным вожде­ле­нием, непо­сто­ян­ным и мел­ким капри­зом плоти, когда чело­век, желая смерт­ного и конеч­ного, любит скры­тую за ним бес­смерт­ность и бес­ко­неч­ность; взды­хая о плот­ском и зем­ном, раду­ется духов­ному и веч­ному; иными сло­вами, когда он ста­вит свою любовь перед лицо Божие и Божьими лучами осве­щает и изме­ряет люби­мого чело­века… В этом — глу­бо­кий смысл хри­сти­ан­ского «вен­ча­ния», вен­ча­ю­щего супру­гов вен­цом радо­сти и муки, вен­цом духов­ной славы и нрав­ствен­ной чести, вен­цом пожиз­нен­ной и нерас­тор­жи­мой духов­ной общ­но­сти. Ибо вожде­ле­ние может быстро пройти; оно бывает под­сле­по­ва­тым. И пред­чув­ство­вав­ше­еся насла­жде­ние может обма­нуть или надо­есть. И что тогда?.. Вза­им­ное отвра­ще­ние при­креп­лен­ных друг к другу людей?.. Судьба чело­века, кото­рый в ослеп­ле­нии свя­зал себя, а про­зрев — про­клял свою свя­зан­ность? Пожиз­нен­ная уни­зи­тель­ность еже­днев­ной лжи и лице­ме­рия? Или развод? […]

И вот в душ­ном воз­духе несо­глас­ной, невер­ной, несчаст­ной семьи, в пош­лой атмо­сфере без­ду­хов­ного, без­бож­ного про­зя­ба­ния — не может рас­цве­сти здо­ро­вая дет­ская душа Ребе­нок может при­об­ре­сти чутье и вкус к духу только у духовно осмыс­лен­ного семей­ного очага; он может орга­ни­че­ски почув­ство­вать все­на­род­ное еди­не­ние и един­ство, только испы­тав это един­ство в своей семье; а не почув­ство­вав этого все­на­род­ного един­ства, он не ста­нет живым орга­ном сво­его народа и вер­ным сыном своей родины. Только духов­ное пламя здо­ро­вого семей­ного очага может дать чело­ве­че­скому сердцу нака­лен­ный уголь духов­но­сти, кото­рый будет и греть его, и све­тить ему в тече­ние всей его даль­ней­шей жизни.

1. Так, семья имеет при­зва­ние дать ребенку самое глав­ное и суще­ствен­ное в его жизни. Блж. Авгу­стин ска­зал одна­жды, что «чело­ве­че­ская душа — хри­сти­анка от при­роды». Это слово осо­бенно верно в при­ме­не­нии к семье. Ибо в браке и семье чело­век учится от при­роды — любить, из любви и от любви стра­дать, тер­петь и жерт­во­вать, забы­вать о себе и слу­жить тем, кто ему ближе всего и милее всего. Все это есть не что иное, как хри­сти­ан­ская любовь. Поэтому семья ока­зы­ва­ется как бы есте­ствен­ною шко­лою хри­сти­ан­ской любви, шко­лою твор­че­ского само­по­жерт­во­ва­ния, соци­аль­ных чувств и аль­тру­и­сти­че­ского образа мыслей. [..]

2. Далее, семья при­звана вос­при­ни­мать, под­дер­жи­вать и пере­да­вать из поко­ле­ния в поко­ле­ние некую духовно-рели­ги­оз­ную, наци­о­наль­ную и оте­че­ствен­ную традицию.

Это семья создала и выно­сила куль­туру наци­о­наль­ного чув­ства и пат­ри­о­ти­че­ской вер­но­сти. И самая идея «родины», лона моего рож­де­ния, и «оте­че­ства», зем­ного гнезда моих отцов и пред­ков, — воз­никла из недр семьи, как телес­ного и духов­ного един­ства Семья есть для ребенка пер­вое род­ное место на Земле; сна­чала — место-жилище, источ­ник тепла и пита­ния; потом место осо­знан­ной любви и духов­ного пони­ма­ния. Семья есть для ребенка пер­вое «мы», воз­ник­шее из любви и доб­ро­воль­ного слу­же­ния, где один стоит за всех, а все за одного. […] Не ясно ли, что истин­ный граж­да­нин и сын своей родины вос­пи­ты­ва­ется именно в здо­ро­вой семье?

3. Далее, ребе­нок учится в семье вер­ному вос­при­я­тию авто­ри­тета В лице есте­ствен­ного авто­ри­тета отца и матери он впер­вые встре­ча­ется с идеей ранга и науча­ется вос­при­ни­мать выс­ший ранг дру­гого лица, пре­кло­ня­ясь, но не уни­жа­ясь; и науча­ется мириться с при­су­щим ему самому низ­шим ран­гом, не впа­дая ни в зависть, ни в нена­висть, ни в озлоб­ле­ние. Он науча­ется извле­кать из начала ранга и из начала авто­ри­тета всю их твор­че­скую и орга­ни­за­ци­он­ную силу, в то же время осво­бож­дая себя духовно от воз­мож­ного «гнета» посред­ством любви и ува­же­ния. Ибо только сво­бод­ное при­зна­ние чужого выс­шего ранга научает пере­но­сить свой низ­ший ранг без уни­же­ния; и только люби­мый и ува­жа­е­мый авто­ри­тет не гне­тет душу человека.

В здо­ро­вой хри­сти­ан­ской семье есть один-един­ствен­ный отец и одна-един­ствен­ная мать, кото­рые сов­местно пред­став­ляют еди­ный — власт­ву­ю­щий и орга­ни­зу­ю­щий — авто­ри­тет в семей­ной жизни. В этой есте­ствен­ной и пер­во­быт­ной форме авто­ри­тет­ной вла­сти ребе­нок впер­вые убеж­да­ется в том, что власть, насы­щен­ная любо­вью, явля­ется бла­гост­ною силою и что поря­док в обще­ствен­ной жизни пред­по­ла­гает налич­ность такой еди­ной, орга­ни­зу­ю­щей и пове­ле­ва­ю­щей вла­сти: он науча­ется тому, что прин­цип пат­ри­ар­халь­ного еди­но­дер­жа­вия содер­жит в себе нечто целе­со­об­раз­ное и оздо­ров­ля­ю­щее; и, нако­нец, он начи­нает пони­мать, что авто­ри­тет духовно стар­шего чело­века совсем не при­зван подав­лять или пора­бо­щать под­чи­нен­ного, пре­не­бре­гать его внут­рен­ней сво­бо­дой и ломать его харак­тер, но что наобо­рот, он при­зван вос­пи­ты­вать чело­века к внут­рен­ней сво­боде. […] Бла­го­даря этому семья ста­но­вится как бы началь­ной шко­лой для вос­пи­та­ния сво­бод­ного и здо­ро­вого правосознания.

4. Пока семья будет суще­ство­вать (а она будет суще­ство­вать, как все при­род­ное, вечно), она будет шко­лой здо­ро­вого чув­ства част­ной соб­ствен­но­сти. Нетрудно убе­диться, почему это так обстоит. Семья есть дан­ное от при­роды обще­ствен­ное един­ство — в жизни, в любви, в труде, в зара­ботке и иму­ще­стве. Чем проч­нее, чем спло­чен­нее семья, тем обос­но­ван­нее явля­ется ее при­тя­за­ние на то, что твор­че­ски создали и при­об­рели ее роди­тели и роди­тели ее роди­те­лей. […] Здо­ро­вая семья все­гда была и все­гда будет орга­ни­че­ским един­ством — по крови, по духу и по иму­ще­ству. И это еди­ное иму­ще­ство явля­ется живым зна­ком кров­ного и духов­ного един­ства; ибо это иму­ще­ство, в том виде, как оно есть, воз­никло именно из этого кров­ного и духов­ного еди­не­ния на пути труда, дис­ци­плины и жертв. Вот почему здо­ро­вая семья учит ребенка сразу целому ряду дра­го­цен­ных уме­ний. […] Он науча­ется твор­че­ски обхо­диться с иму­ще­ством, выра­ба­ты­вать, созда­вать и при­об­ре­тать хозяй­ствен­ные блага и в то же время — под­чи­нять начала част­ной соб­ствен­но­сти неко­то­рой выс­шей, соци­аль­ной (в дан­ном слу­чае — семей­ной) целе­со­об­раз­но­сти… А это и есть то самое уме­ние, или лучше ска­зать искус­ство, вне кото­рого не может быть раз­ре­шен соци­аль­ный вопрос нашей эпохи.

Само собой разу­ме­ется, что только здо­ро­вая семья может верно раз­ре­шить все эти задачи. Семья, лишен­ная любви и духов­но­сти, где роди­тели не имеют авто­ри­тета в гла­зах детей, где нет един­ства ни в жизни, ни в труде, где нет наслед­ствен­ной тра­ди­ции, — может дать ребенку очень мало, или же не может дать ему ничего. Конечно, и в здо­ро­вой семье могут совер­шаться ошибки, могут сла­гаться в том или ином отно­ше­нии «про­белы», кото­рые спо­собны пове­сти к общей или частич­ной неудаче. Иде­ала нет на земле… Однако с уве­рен­но­стью можно ска­зать, что роди­тели, кото­рые сумели при­об­щить своих детей к духов­ному опыту и вызвать в них про­цесс внут­рен­него само­осво­бож­де­ния, будут все­гда бла­го­сло­венны в серд­цах детей… Ибо из этих двух основ вырас­тает и лич­ный харак­тер, и проч­ное сча­стье чело­века, и обще­ствен­ное благополучие.

Основные задачи воспитания

Все то, что мы доселе уста­но­вили о духовно здо­ро­вой семье, как бы пред­ре­шает вопрос об основ­ных зада­чах воспитания.

Можно было бы про­сто ска­зать, что все вос­пи­та­ние ребенка, или, во вся­ком слу­чае, его основ­ная задача, состоит в том, чтобы ребе­нок полу­чил доступ ко всем сфе­рам духов­ного опыта; чтобы его духов­ное око откры­лось на все зна­чи­тель­ное и свя­щен­ное в жизни; чтобы его сердце, столь неж­ное и вос­при­им­чи­вое, научи­лось отзы­ваться на вся­кое явле­ние Боже­ствен­ного в мире и в людях. Надо как бы пове­сти или сво­дить душу ребенка во все «места», где можно найти и пере­жить нечто боже­ствен­ное; посте­пенно все должно стать ей доступ­ным — и при­рода во всей ее кра­соте, в ее вели­чии и таин­ствен­ной внут­рен­ней целе­со­об­раз­но­сти; и та чудес­ная глу­бина, и та бла­го­род­ная радость, кото­рую дает нам истин­ное искус­ство; и непод­дель­ное сочув­ствие всему стра­да­ю­щему; и дей­ствен­ная любовь к ближ­нему; и бла­жен­ная сила совест­ного акта; и муже­ство наци­о­наль­ного героя; и твор­че­ская жизнь наци­о­наль­ного гения, с его оди­но­кой борь­бой и жерт­вен­ной ответ­ствен­но­стью; и глав­ное: непо­сред­ствен­ное молит­вен­ное обра­ще­ние к Богу, кото­рый и слы­шит, и любит, и помо­гает. Надо, чтобы ребе­нок полу­чил доступ всюду, где Дух Божий дышит, зовет и рас­кры­ва­ется,— как в самом чело­веке, так и в окру­жа­ю­щем его мире.

Душа ребенка должна научиться вос­при­ни­мать сквозь весь зем­ной шум и сквозь всю не исся­ка­ю­щую пош­ло­сти повсе­днев­ной жизни свя­щен­ные следы и таин­ствен­ные уроки Все­выш­него; вос­при­ни­мать их и сле­до­вать им; чтобы, внемля им, всю жизнь обнов­ляться духом ума сво­его (Еф.4,23).

Духовно живой чело­век все­гда внем­лет Духу — и в собы­тиях дня, и в неви­дан­ной грозе, и в мучи­тель­ном недуге, и. в кру­ше­нии народа. Вняв, отзы­ва­ется не пас­сивно-созер­ца­тель­ным пие­тиз­мом, но и серд­цем, и волей, и делом.

Итак, самое важ­ное в вос­пи­та­нии — это духовно про­бу­дить ребенка и ука­зать ему перед лицом гря­ду­щих труд­но­стей, а может быть, уже под­сте­ре­га­ю­щих его опас­но­стей и иску­ше­ний жизни — источ­ник силы и уте­ше­ния в его соб­ствен­ной душе. […]

Как бы странно и сомни­тельно ни про­зву­чало это ука­за­ние для педа­го­ги­че­ски неис­ку­шен­ного чело­века, но по суще­ству оно оста­ется непо­ко­ле­би­мым: самое боль­шое зна­че­ние имеют пер­вые пять-шесть лет дет­ской жизни; а в сле­ду­ю­щее за ними деся­ти­ле­тие (с шестого по шест­на­дца­тый год жизни) мно­гое, слиш­ком мно­гое завер­ша­ется в чело­веке чуть ли не на всю жизнь. В пер­вые годы дет­ской жизни душа ребенка так нежна, так впе­чат­ли­тельна и бес­по­мощна… […] В этот период жизни впе­чат­ле­ниям открыта послед­няя глу­бина души; она вся всему доступна и не защи­щена ника­кой защит­ной бро­ней; все может стать или уже ста­но­вится ее судь­бой, все может повре­дить ребенку, или, как гово­рит народ, «испор­тить ребенка». И дей­стви­тельно, все вред­ное, дур­ное, злоб­ное, потря­са­ю­щее или мучи­тель­ное, что ребе­нок вос­при­ни­мает в этот пер­вый, роко­вой период своей жизни, — все при­чи­няет ему душев­ную рану («травму»), послед­ствия кото­рой он потом вла­чит в себе через всю жизнь то в виде нерв­ного подер­ги­ва­ния, то в виде исте­ри­че­ских при­пад­ков, то в виде урод­ли­вой склон­но­сти, извра­ще­ния или пря­мой болезни.

И обратно, все то свет­лое, духов­ное и любов­ное, что дет­ская душа полу­чает в эту первую эпоху, — при­но­сит потом в тече­ние всей жизни обиль­ный плод. В эти годы ребенка надо беречь, не тер­зать его ника­кими стра­хами и нака­за­ни­ями, не будить в нем преж­де­вре­менно эле­мен­тар­ные и дур­ные инстинкты. Однако упус­кать эти годы в смысле духов­ного вос­пи­та­ния было бы столь же недо­пу­стимо и непро­сти­тельно. Надо сде­лать так, чтобы в душу ребенка про­ни­кало как можно больше лучей любви, радо­сти и Божией бла­го­дати. Здесь надо не бало­вать ребенка, не пота­кать его капри­зам, не изне­жи­вать его и не топить его в физи­че­ских лас­ках, но забо­титься о том, чтобы ему нра­ви­лось, чтобы его уми­ляло и радо­вало все то, что есть в жизни боже­ствен­ного — от сол­неч­ного луча до неж­ной мело­дии, от жало­сти, сжи­ма­ю­щей сердце, до пре­лест­ной бабочки, от пер­вой лепе­том ска­зан­ной молитвы до геро­и­че­ской сказки и легенды… Роди­тели могут быть твердо уве­рены: здесь ничто не про­па­дет, ничто не канет бес­следно; все даст плоды, все при­не­сет хвалу и совер­ше­ние. Но пусть нико­гда ребе­нок не будет для роди­те­лей игруш­кой и заба­вой; пусть он будет для них неж­ным цвет­ком, кото­рый нуж­да­ется в солнце, но кото­рый так легко может быть неза­метно над­лом­лен. Именно в эти пер­вые годы дет­ства, когда ребе­нок счи­та­ется «несмыш­ле­ны­шем», роди­тели должны пом­нить при вся­ком обхож­де­нии с ним, что дело не в их роди­тель­ских вос­тор­гах, насла­жде­ниях и заба­вах, а в состо­я­нии дет­ской души, абсо­лютно впе­чат­ли­тель­ной и (именно вслед­ствие «несмыс­лия» сво­его) абсо­лютно беспомощной…

В неж­ней­шую эпоху своей жизни ребе­нок дол­жен при­вык­нуть к семье — к любви, а не к нена­ви­сти и зави­сти; к спо­кой­ному муже­ству и само­дис­ци­плине, а не к страху, уни­же­нию, доно­сам и пре­да­тель­ству. Ибо воис­тину — мир можно пере­со­здать, пере­вос­пи­тать из дет­ской, но в дет­ской же можно его и погубить.

Духов­ная атмо­сфера здо­ро­вой семьи при­звана при­вить ребенку потреб­ность в чистой любви, склон­ность к муже­ствен­ной искрен­но­сти и спо­соб­ность к спо­кой­ной и достой­ной дисциплине.

Чистота любви, о кото­рой здесь идет речь, имеет в виду эро­ти­че­скую сто­рону жизни. Вряд ли есть что-нибудь более вред­ное для жизни и для всей судьбы ребенка, как слиш­ком ран­нее эро­ти­че­ское про­буж­де­ние его души; в осо­бен­но­сти если это про­буж­де­ние про­ис­хо­дит в той форме, что ребе­нок начи­нает вос­при­ни­мать жизнь пола как что-то низ­мен­ное и гряз­ное, как пред­мет тай­ных меч­та­ний и постыд­ных забав; или еще — если это про­буж­де­ние вызы­ва­ется неосто­рож­но­стями или пря­мыми гру­бо­стями со сто­роны нянек, вос­пи­та­те­лей или родителей…

Вред­ность преж­де­вре­мен­ного эро­ти­че­ского про­буж­де­ния состоит в том, что на юную душу воз­ла­га­ется непо­силь­ная задача, кото­рую она не может ни раз­ре­шить, ни изжить, ни достойно поне­сти и устра­нить. […] Боль­шин­ство так назы­ва­е­мых «дефек­тив­ных» детей про­хо­дит этот стра­даль­че­ский путь без вся­кой вины и очень редко встре­чает со сто­роны взрос­лых чут­кое пони­ма­ние и помощь. Нередко бывает и хуже, именно когда кто-нибудь из «това­ри­щей» или взрос­лых, испор­чен­ных дур­ным опы­том, начи­нает «про­све­щать» (т.е. пор­тить) ребенка в вопро­сах поло­вой жизни. Там, где для чистой и цело­муд­рен­ной души, соб­ственно говоря, нет ничего «гряз­ного», ибо вся­кое тво­ре­ние Божье хорошо (1 Тим. 4,4), несмотря на все чело­ве­че­ские несо­вер­шен­ства, заблуж­де­ния и болезни, — потому что «гряз­ное», чисто вос­при­ня­тое, есть уже не «гряз­ное», а боль­ное или тра­ги­че­ское; — там в душе такого несчаст­ного ребенка иска­жа­ется жизнь вооб­ра­же­ния и раз­вра­ща­ется жизнь чув­ства, при­чем это иска­же­ние и раз­вра­ще­ние может излиться в неис­це­ли­мое душев­ное урод­ство. […] Чело­век пере­жи­вает целое душев­ное опу­сто­ше­ние; в его «любви» отми­рает все свя­щен­ное и поэ­ти­че­ское, чем живет и стро­ится чело­ве­че­ская куль­тура; начи­на­ется раз­ло­же­ние семьи. Можно было бы прямо ска­зать, что в про­цессе совре­мен­ного раз­ло­же­ния семьи и свя­зан­ной с ним боль­ше­ви­за­ции нра­вов — вред­ней­шее и раз­ру­ши­тель­ное зна­че­ние при­над­ле­жит непри­стой­ному анек­доту, вне­сен­ному в детскую.
>
<

Еще одна серьез­ная опас­ность гро­зит эро­ти­че­ски чистой любви ребенка — от неосто­рож­ных или гру­бых роди­тель­ских про­яв­ле­ний. При этом я имею в виду прежде всего так назы­ва­е­мую «обе­зья­нью» любовь роди­те­лей, т. е. слиш­ком чув­ствен­ную влюб­лен­ность их в ребенка, кото­рого они то и дело вол­нуют все­воз­мож­ными и неуме­рен­ными физи­че­скими лас­ками, заиг­ры­ва­ни­ями, щекот­кой, воз­ней, не пости­гая без­рас­суд­ства и вре­до­нос­но­сти всего этого; этим они, с одной сто­роны, вызы­вают в душе ребенка целый поток напрас­ного и неуто­ли­мого воз­буж­де­ния и при­чи­няют ему ненуж­ные душев­ные «травмы», с дру­гой сто­роны, изба­ло­вы­вают и изне­жи­вают его, под­ры­вая его спо­соб­ность к выдержке и самообладанию.

Наряду с этим надо поста­вить и все­воз­мож­ные неуме­рен­ные про­яв­ле­ния вза­им­ной любви роди­те­лей в при­сут­ствии детей. Супру­же­ское ложе роди­те­лей должно быть при­крыто для детей цело­муд­рен­ной тай­ной, хра­ни­мой есте­ственно и непод­черк­нуто; пре­не­бре­же­ние этим вызы­вает в душах детей самые неже­ла­тель­ные послед­ствия, о кото­рых сле­до­вало бы напи­сать целое науч­ное иссле­до­ва­ние… Во всем и все­гда есть некая пра­виль­ная и дра­го­цен­ная мера, кото­рую люди должны блю­сти; а в дан­ном слу­чае эта мера может быть под­ска­зана только живым чув­ством такта и в осо­бен­но­сти врож­ден­ным жен­щине есте­ствен­ным и муд­рым целомудрием.

Помимо всего этого должны быть особо упо­мя­нуты те раз­ру­ши­тель­ные для семей­ной жизни вза­им­ные «супру­же­ские измены» со сто­роны роди­те­лей, кото­рые дети под­ме­чают с таким ужа­сом и пере­жи­вают так болез­ненно: ино­гда такие собы­тия пере­жи­ва­ются детьми как насто­я­щие душев­ные ката­строфы. Роди­тели все­гда должны пом­нить о том, что дети не про­сто «вос­при­ни­мают» отца и мать или «под­ме­чают» за ними, но что они в глу­бине своей души иде­а­ли­зи­руют их, меч­тают о них и втайне жаж­дут видеть в них идеал совер­шен­ства. Конечно, с самого начала ясно, что каж­дому ребенку пред­стоит пере­жить в этом вопросе неко­то­рое разо­ча­ро­ва­ние, ибо совер­шен­ных людей нет, совер­шен­ство при­над­ле­жит одному Богу. Но зто неиз­беж­ное разо­ча­ро­ва­ние не должно при­хо­дить слиш­ком рано, оно не должно обру­ши­ваться на ребенка в виде ката­строфы. Тот час, когда ребе­нок утра­чи­вает ува­же­ние к отцу или матери, — этот час обо­зна­чает собою духов­ную ката­строфу семьи, и ред­кой семье уда­ется опра­виться впо­след­ствии от этой катастрофы.

Сло­вом, счаст­ли­вый ребе­нок насла­жда­ется в счаст­ли­вой семье эро­ти­че­ски-чистой атмо­сфе­рой. Для этого роди­те­лям необ­хо­димо искус­ство духовно-цело­муд­рен­ной любви.

Вто­рой осо­бен­но­стью здо­ро­вой семьи явля­ется атмо­сфера искренности.

Роди­тели и вос­пи­та­тели не должны лгать детям ни в каких важ­ных, зна­чи­тель­ных обсто­я­тель­ствах жизни. Вся­кую ложь, вся­кий обман, вся­кую симу­ля­цию или деси­му­ля­цию ребе­нок под­ме­чает с чрез­вы­чай­ной остро­той и быст­ро­той; и, под­ме­тив, впа­дает в сму­ще­ние, соблазн и подо­зри­тель­ность. Если ребенку нельзя сооб­щить чего-нибудь, то все­гда лучше честно и прямо отка­зать ему в ответе или про­ве­сти опре­де­лен­ную гра­ницу в осве­дом­ле­нии, чем выду­мы­вать вздор и потом запу­ты­ваться в нем, или чем лгать и обма­ны­вать и потом быть изоб­ли­чен­ным дет­ской про­ни­ца­тель­но­стью. И не сле­дует гово­рить так: «Это тебе рано знать» или: «Этого ты все равно не пой­мешь»; такие ответы только раз­дра­жают в душе ребенка любо­пыт­ство и само­лю­бие. Лучше отве­чать так: «Я не имею права ска­зать тебе это; каж­дый чело­век обя­зан хра­нить извест­ные сек­реты, а допы­ты­ваться о чужих сек­ре­тах неде­ли­катно и нескромно». Этим не нару­ша­ется пря­мота и искрен­ность и дается кон­крет­ный урок долга, дис­ци­плины и деликатности..

Роди­те­лям и вос­пи­та­те­лям совер­шенно необ­хо­димо понять, что пере­жи­вает ребе­нок, встре­чая с их сто­роны ложь или обман. Ребе­нок прежде всего теряет непо­сред­ствен­ное дове­рие к роди­те­лям; он натал­ки­ва­ется на стену неправды в них, и чем холод­нее, изво­рот­ли­вее, цинич­нее пре­под­но­сится ему эта неправда, тем ядо­ви­тее она ока­зы­ва­ется для дет­ской души. Поко­ле­бав­шись в дове­рии, ребе­нок ста­но­вится подо­зри­те­лен и ждет новой лжи и обмана; он колеб­лется и в своем ува­же­нии к роди­те­лям. В силу есте­ствен­ной под­ра­жа­тель­но­сти он начи­нает отве­чать им тем же, посте­пенно замы­ка­ется от них и при­уча­ется сам лгать и обма­ны­вать. Это пере­но­сится и на дру­гих людей; у ребенка появ­ля­ется склон­ность к хит­ро­сти и невер­но­сти вообще. В нем исче­зает ясность и про­зрач­ность души; он начи­нает жить сна­чала мел­кими, а потом и круп­ными само­об­ма­нами. Кри­зис дове­рия вызы­вает (рано или поздно) и кри­зис веры; ибо вера тре­бует душев­ной цель­но­сти и искрен­но­сти. И так все основы духов­ного харак­тера при­хо­дят у ребенка в состо­я­ние кри­зиса или ока­зы­ва­ются про­сто подо­рван­ными. В душе водво­ря­ется та атмо­сфера лукав­ства, при­твор­ства и мало­ду­шия, к кото­рой чело­век посте­пенно при­вы­кает настолько, что пере­стает заме­чать ее; а из этой атмо­сферы и вырас­тают потом все боль­шие интриги и предательства.

Нико­гда из лжи­вой, пролган­ной семьи не вый­дет искрен­ний, вер­ный и муже­ствен­ный чело­век; разве только в порядке отвра­ще­ния к своей семье и духов­ного пре­одо­ле­ния ее насле­дия. Ибо ложь рас­тле­вает чело­века неза­метно про­ни­кая из невин­ных пустя­ков в глу­бину свя­щен­ных обсто­я­ний; и удер­жать ее дей­ствие на поверх­но­сти житей­ских пустя­ков могут только люди с уже сло­жив­шимся духов­ным харак­те­ром, люди, уже утвер­див­ши­еся в Боге. И если в совре­мен­ном мире все кишит откры­той ложью, обма­ном, невер­но­стью, интри­гой, пре­да­тель­ством и изме­ной своей родине, то это несча­стье имеет свои корни в двух явле­ниях: во все­об­щем рели­ги­оз­ном кри­зисе и в атмо­сфере семей­ной лживости.

Из семьи, где все постро­ено на фальши и тру­со­сти, где сердце утра­тило искрен­ность и муже­ство, — в обще­ство и в мир всту­пают только фаль­ши­вые люди. Но там, где в семье царит и ведет дух пря­моты и искрен­но­сти, там дети ока­зы­ва­ются пред­рас­по­ло­жен­ными к чест­но­сти и верности.

Лжи­вость в дет­ской ядо­вита тем, что она при­учает чело­века к нечест­но­сти наедине с собою и к под­ло­сти с другими.
Есть осо­бое искус­ство прав­ди­во­сти и искрен­но­сти, кото­рое нередко тре­бует от чело­века боль­ших совест­ных напря­же­ний внутри и боль­шого такта в обхож­де­нии с людьми; и, сверх того, все­гда — муже­ства. Это искус­ство дается нелегко; но в здо­ро­вых и счаст­ли­вых семьях оно про­цве­тает всегда.

Нако­нец, осо­бен­но­стью здо­ро­вой и счаст­ли­вой семьи явля­ется спо­кой­ная, достой­ная дисциплина.

Такая дис­ци­плина не может воз­ник­нуть из атмо­сферы роди­тель­ского тер­рора, от кого бы он ни исхо­дил, — от отца или от матери. Такая система тер­рора, под­дер­жи­ва­е­мая кри­ками и угро­зами, мораль­ным гне­том или телес­ными нака­за­ни­ями, вызы­вает у здо­ро­вого ребенка чув­ство воз­му­ще­ния, легко пере­хо­дя­щее в отвра­ще­ние, нена­висть и пре­зре­ние. Ребе­нок чув­ствует себя уни­жа­е­мым и не может не воз­му­щаться; эта система изли­вает на него поток оскорб­ле­ний, и он не может не про­ти­во­стать им. Эти уни­же­ния и оскорб­ле­ния он может, что назы­ва­ется, «про­гла­ты­вать» и сно­сить молча; но его бес­со­зна­тель­ное нико­гда не изжи­вет этих травм и не про­стит их роди­те­лям. Там, где семей­ная власть осу­ществ­ля­ется угро­зами и стра­хом, там на каж­дом шагу ощу­ща­ется враж­деб­ная напря­жен­ность; там воца­ря­ется система «защит­ного обмана» и лукав­ства; там оба поко­ле­ния оста­ются, быть может, еще в состо­я­нии про­стран­ствен­ного рядом-житель­ства, но семья, как живое, орга­ни­че­ское един­ство, дер­жа­ще­еся силою вза­им­ной любви и дове­рия, ока­зы­ва­ется раз­ру­шен­ной. Дети, уни­жен­ные угро­зами, нака­за­ни­ями и веч­ным стра­хом, защи­ща­ются всеми сред­ствами и посте­пенно при­уча­ются, ино­гда сами того не заме­чая, к внут­рен­ней все­доз­во­лен­но­сти. И если эта атмо­сфера все­доз­во­лен­но­сти уста­нав­ли­ва­ется в их отно­ше­нии к роди­те­лям, то чего же можно будет ждать от них в их отно­ше­нии к дру­гим, посто­рон­ним людям? Вос­ста­ние про­тив роди­те­лей пере­вер­ты­вает в чело­ве­че­ском сердце все нор­маль­ные основы обще­жи­тия — чув­ство ранга, идею сво­бодно при­знан­ного авто­ри­тета, начала лояль­но­сти, вер­но­сти, дис­ци­плины, чув­ство долга и пра­во­со­зна­ние; и семей­ный тер­рор ока­зы­ва­ется одним из глав­ных источ­ни­ков обще­ствен­ной демо­ра­ли­за­ции и поли­ти­че­ской рево­лю­ци­он­но­сти. Семья ста­но­вится шко­лой веч­ного, несы­того бун­тар­ства; и про­яв­ле­ния его могут стать фаталь­ными в жизни народа и государства.

Насто­я­щая, под­лин­ная дис­ци­плина есть по суще­ству сво­ему не что иное, как внут­рен­нее само­об­ла­да­ние, при­су­щее самому дис­ци­пли­ни­ро­ван­ному чело­веку. Она не есть ни душев­ный «меха­низм», ни так назы­ва­е­мыми «услов­ный рефлекс». Она при­суща чело­веку изнутри, душевно, орга­ни­че­ски; так что если в ней есть эле­мент «меха­низма» или «меха­нич­но­сти», то дис­ци­плина все-таки орга­ни­че­ски пред­пи­сы­ва­ется чело­ве­ком самому себе. Поэтому насто­я­щая дис­ци­плина есть прежде всего про­яв­ле­ние внут­рен­ней сво­боды, т. е. духов­ного само­об­ла­да­ния и само­управ­ле­ния. Она при­ни­ма­ется и под­дер­жи­ва­ется доб­ро­вольно и созна­тельно. Труд­ней­шая часть вос­пи­та­ния и состоит в том, чтобы укре­пить в ребенке волю, спо­соб­ную к авто­ном­ному само­об­ла­да­нию. Спо­соб­ность эту надо пони­мать не только в том смысле, чтобы душа умела сдер­жи­вать и понуж­дать себя, но и в том смысле, чтобы это было ей нетрудно. Раз­нуз­дан­ному чело­веку вся­кий запрет тру­ден; дис­ци­пли­ни­ро­ван­ному чело­веку вся­кая дис­ци­плина легка: ибо, вла­дея собой, он может уло­жить себя в любую бла­гую и осмыс­лен­ную форму. И только вла­де­ю­щий собою спо­со­бен пове­ле­вать и дру­гими. Вот почему рус­ская посло­вица гово­рит: «Пре­вы­со­кое вла­де­тель­ство — собою владеть»…

Однако эта спо­соб­ность вла­деть собою, кото­рая дается чело­веку тем труд­нее, чем страст­нее и раз­но­сто­рон­нее его душа, — не должна пре­вра­щать внут­рен­нюю жизнь в какое-то подо­бие тюрьмы или каторги. Поис­тине насто­я­щая дис­ци­плина и орга­ни­за­ция име­ется лишь там, где, образно выра­жа­ясь, послед­няя капля пота, вызван­ная дис­ци­пли­ни­ру­ю­щим и орга­ни­зу­ю­щим уси­лием и напря­же­нием, стерта с чела; или, еще лучше, — где уси­лие было легко и напря­же­ние совсем не вызвало ее. Дис­ци­плина не должна ста­но­вится выс­шей или само­до­вле­ю­щей целью; она не должна раз­ви­ваться в ущерб сво­боде и искрен­но­сти в семей­ной жизни; она должна быть духов­ным уме­нием или даже искус­ством и не должна пре­вра­щаться в тягост­ный дог­мат или в душев­ное каме­не­ние; она не должна пара­ли­зо­вать любовь и духов­ное обще­ние в семей­ной жизни, Сло­вом, чем неза­мет­нее при­ви­ва­ется детям дис­ци­плина и чем менее она при соблю­де­нии ее бро­са­ется в глаза, тем удач­нее про­те­кает вос­пи­та­ние. И если это достиг­нуто, то дис­ци­плина уда­лась и задача раз­ре­шена. И может быть, для ее удач­ного раз­ре­ше­ния лучше всего поло­жить в основу само­об­ла­да­ния сво­бод­ный совест­ный акт.

Итак, есть осо­бое искус­ство пове­ле­ния и запрета; оно дается нелегко. Но в здо­ро­вых и счаст­ли­вых семьях оно цве­тет все­гда. Одна­жды Кант выска­зал о вос­пи­та­нии про­стое, но вер­ное слово: «Вос­пи­та­ние есть вели­чай­шая и труд­ней­шая про­блема, кото­рая может быть постав­лена чело­веку». И вот эта про­блема дей­стви­тельно раз навсе­гда постав­лена огром­ному боль­шин­ству людей. Раз­ре­ше­ние этой про­блемы, от кото­рого все­гда зави­сит будущ­ность чело­ве­че­ства, начи­на­ется в лоне семьи; и заме­нить семью в этом деле ничто не может: ибо только в семье при­рода дарует необ­хо­ди­мую для вос­пи­та­ния любовь, и при­том с такой щед­ро­стью, как нигде более. Ника­кие «дет­ские сады», «дет­ские дома», «при­юты» и тому подоб­ные фаль­ши­вые замены семьи нико­гда не дадут ребенку необ­хо­ди­мого: ибо глав­ной силой вос­пи­та­ния явля­ется то вза­им­ное чув­ство лич­ной неза­ме­ни­мо­сти, кото­рое свя­зы­вает роди­те­лей с ребен­ком и ребенка с роди­те­лями свя­зью един­ствен­ной в своем роде — таин­ствен­ной свя­зью кров­ной любви. В семье, и только в семье, ребе­нок чув­ствует себя един­ствен­ным и неза­ме­ни­мым, выстра­дан­ным и неот­рыв­ным, кро­вью от крови и костью от кости; суще­ством, воз­ник­шим в сокро­вен­ной сов­мест­но­сти двух дру­гих существ и обя­зан­ным им своей жиз­нью; лич­но­стью, раз навсе­гда при­ят­ною и милою во всем ее телес­ном-душев­ном-духов­ном свое­об­ра­зии. Это не может быть ничем заме­нено; и как бы тро­га­тельно ни вос­пи­ты­вался иной при­е­мыш, он все­гда будет взды­хать про себя о своем кров­ном отце и о своей кров­ной матери…

Именно семья дарит чело­веку два свя­щен­ных пер­во­об­раза, кото­рые он носит в себе всю жизнь и в живом отно­ше­нии к кото­рым рас­тет его душа и креп­нет его дух: пер­во­об­раз чистой матери, несу­щей любовь, милость и защиту; и пер­во­об­раз бла­гого отца, дару­ю­щего пита­ние, спра­вед­ли­вость и разу­ме­ние. Горе чело­веку, у кото­рого в душе нет места для этих зижди­тель­ных и веду­щих пер­во­об­ра­зов, этих живых сим­во­лов и в то же время твор­че­ских источ­ни­ков духов­ной любви и духов­ной веры. Ибо под­дон­ные силы его души, не про­буж­ден­ные и не взле­ле­ян­ные этими бла­гими, анге­ло­по­доб­ными обра­зами, могут остаться в пожиз­нен­ной ско­ван­но­сти и мертвости.

Суро­вой и мрач­ной стала бы судьба чело­ве­че­ства, если бы одна­жды в душах людей до конца иссякли эти свя­щен­ные источ­ники. Тогда жизнь пре­вра­ти­лась бы в пустыню, дея­ния людей стали бы зло­де­я­ни­ями, а куль­тура погибла бы в оке­ане нового варварства. […]

Так, из духа семьи и рода, из духов­ного и рели­ги­озно-осмыс­лен­ного при­я­тия своих роди­те­лей и пред­ков — родится и утвер­жда­ется в чело­веке чув­ство соб­ствен­ного духов­ного досто­ин­ства, эта пер­вая основа внут­рен­ней сво­боды, духов­ного харак­тера и здо­ро­вой граж­дан­ствен­но­сти Напро­тив, пре­зре­ние к про­шлому, к своим пред­кам и, сле­до­ва­тельно, к исто­рии сво­его народа порож­дает в чело­веке без­род­ную, безоте­че­ствен­ную, раб­скую пси­хо­ло­гию А это озна­чает, что семья есть пер­во­ос­нова родины.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки