Бездна. Книга 3

Бездна. Книга 3

Маркевич Болеслав Михайлович
(1 голос: 5.0 из 5)

Часть вторая

I

— Все тот же вы?
— Зачем меняться мне!

Горе от ума.

Владимиру Петровичу Ашанину уже перевалило за пятьдесят лет, но «безлошадное крыло времени», как говорилось встарь, коснулось лишь словно pro forma этого «баловня природы» с той поры когда мы впервые познакомились с ним, благосклонный читатель мой. В поредевшей довольно заметно шапке его волос начинали кое-где проглядывать серебряныя нити, но волосы эти все так же живописно кудрявились вокруг смуглаго, все еще свежаго чела и большие черные глаза горели все тем же юношески пылким, соблазняющим женщин огнем, как в те давно минувшие годы когда в полупрозрачной тьме майских ночей поджидал он Ольгу Акулину в аллеях Сицкаго. «Обломок старых поколений», он оставался неизменно верен традициям своего былаго дон-жуанства и, вопреки всяким «новым веяниям», пленял теперь демократок-дочек все теми же вкрадчиво дерзкими приемами обольщения какими в оны дни завоевывал сердца маменек «барынь». В свет он давно перестал ездить, да и какой же теперь «свет» в Москве? А в последнее время все часы остававшиеся у него свободными от занятий по театру проводил в Стрельне за Тверскою заставой, или в одном скромном домике на Патриарших прудах: очень уж полюбил Владимир Петрович цыганское пение за этот год…

Мы застаем его в настоящую минуту у себя дома, в его изящно убранной, холостой квартире в местности соседней с Большою Дмитровкой. Десять часов только-что пробило в его кабинете, отделявшемся от спальни большою ковровою занавесью. За нею, в спальне, происходит обычное здесь утреннее священнодействие. Дюжий русский парикмахер Федор, переименовавший себя «для репутации» во французского «Théophile, coiffeur», наводит красоту за своего клиента: бреет ему подбородок, подвивает усы а выливает на его расчесанную волосок к волоску голову целый флакон eau athénienne… Но вот он кончил. Старый красавец, оглянув себя в последний раз в широкое туалетное зеркало у которого сидел, скинул с плечь пудермантель и, отпустив «Теофиля», направился в угол к висевшей там большой иконе Спасителя, пред которою теплилась неугасимая лампада, и стал благоговейно на молитву, обернувшись спиной к увенчанной гроздиями гологрудой вакханке, глядевшей пьяными глазами с противоположной стены… Тот же двойственный характер набожности и греховности носило а все остальное здесь: за столе пред зеркалом, между целою массой английских щеток, черепаховых гребней, ногтяных пилок и всяких иных принадлежностей тщательного туалета, гранатовыя четки лежали рядом с маленьким бледно-розовым башмачком, очевидно скинутым «на память» с ножки молоденькой балерины; перламутровые крестики из Іерусалима, финифтяные образки от киевских святынь висели над кроватью покрытой жемчужного цвета атласным одеялом, расшитым по краям гирляндой роз из справа и с огромным вензелем владельца его по средине, работа и подарок влюбленной мастерицы рукоделья. Запах лампадного масла пробивал сквозь своеобразный букет только-что откупоренной большой стклянка духов, содержавшей в себе какую-то смесь илан-иланга, ландыша и вервены, которую Ашанин приготовлял сам по изобретенному им особому рецепту… Во всем этом было что-то невольно говорившее о типах кавалеров давно исчезнувших времен когда религиозный энтузиазм и земныя страсти переплетались органически в какое-то одно, цветистое целое. Недаром прозывал Ашанина «un raffinй[47] du temps de la Saint-Barthélémy петербургский приятель его, князь Щенятев, большой зубоскал, острослов и неудачник…

В кабинете ждали хозяина похолодевший уже стакан чая и актер Ростиславщев, седовласый и добродушный мудрец, за потерей голоса перешедший без малейшаго неудовольствия с амплуа перваго тенора московской оперы за роли податчика писем и гостя в труппе Малаго Театра, совершенно довольный пятью рублями разовых которые получал за выход, благодаря особому предстательству за него Ашанина. Он, в изъявление благодарности и преданности Владимиру Петровичу, являлся к нему аккуратно каждый день в десять часов утра, присаживался к круглому столу за которым тот отпивал свой чай из стакана медленными глотками, дымя в интервалах из пенковой трубки, изображавшей нагую сирену с рыбьим хвостом; вынимал из стоявшего тут же футляра затасканныя от частаго употребления карты и принимался за пасьянс, за которым хозяин в свою очередь следил зоркими глазами. Разговоры между ними были коротки и относилась исключительно к их домашним, театральным делам. С первым ударом одиннадцати часов Ростиславцев также аккуратно вставал, раскланивался и отправлялся на репетицию. Не видя у себя утром за пасьянсом Ростиславцева Ашанин по всей вероятности удивился бы в такой же мере как еслиб ему сказали что воры прошедшею ночью похитили Царь-пушку из Кремля.

— Здравствуйте, Петр Михайлович, говорил он, выходя, омовенный телесно и духовно из спальни и садясь на свое плетеное кресло у стола;- что новаго?

— Три декорации разрешено написать для новаго балета, ответил тот, укладывая червонную даму на трефоваго короля.

— Вы почем знаете? быстро спросил Ашанин;- у нас официально ничего нет из Петербурга.

— Шрам, декоратор, письмо получил, встретил его сейчас идучи сюда; сам хотел к вам быть с этим, приятель у него там в конторе есть: вместо семи, пишет, декораций, на какия просят у вас в Москве разрешения, барон согласен на три, а представленную смету в десять тысяч изволил сократить на две с половиной.

— Я знал это, с какою-то словно торжествующею улыбкой проговорил на это Ашанин.

Ростиславцев поднял за него с изумлением глаза:

— Как так, ведь вы, говорите, ничего официально не получали?

— Я и не официально… Варвара Афанасьевна открыла, примолвил как бы таинственно старый красавец.

— Гадалка? в самом деле? давно это?.

И отставной тенор, смешав карты не вышедшаго пасьянса, принялся торопливо тасовать их, не отрываясь взглядом от своего собеседника, откровение которого видимо заинтересовало его.

— Вчера заезжал к ней пред театром… Есть тут одно обстоятельство безпокоющее меня, примолвил слегка морщась Ашанин.

— Насчет Зильбермана? участливо спросил Ростиславцев.

Тот махнул рукой:

— Я нем и думать забыл! Коли отсрочить не хочет, пусть подает ко взысканию… Пусть все они подают! Рано ли, поздно ли, один конец — опишут… Нет, я о другом…

Ростиславцев качнул головой: знаю-мол о чем.

— Так что жь вам Варвара-то Афанасьевна напророчила?

— Я вам говорю, просто удивительно что за дар прозрения у этой женщины! Глядит в гущу — она за кофейной гуще гадает — будто в зеркале все так и проходит пред ней… «У вас, говорит, много теперь забот всяких и безпокойства, только вы запрасно не тревожьтесь, потому все это должно к вашему удовольствию кончиться. Перво-наперво, говорит, женщина тут одна, с которою вы в близости состоите, брюнетка, девица она или из актерок, не знаю, а только не из вашего дворянского сословия показывает… И молодая она, из себя красивая и большую к вам преданность имеет.» «Сколько времени, можете сказать, спрашиваю, состою я с этою женщиной в близости?» «В августе четыре года будет», отвечает. Именно так, как вам известно.

— Удивительно! вскликнул Ростиславцев, слегка даже переменяясь в лице под влиянием суеверного чувства.

Ашанин, с выражением подобного же суеверного благоговения в чертах и тоне голоса, продолжал:

— Вы, говорит, сами спервоначала очень любили эту женщину и привыкли, но теперь она вам в тягость, а вам совесть мешает кинуть ее и от этого самого вы себе покою не знаете. Только все это неожиданно для вас развяжется как нельзя лучше, так что вы сами удивитесь.» «Как же это может развязаться?» спрашиваю я ее опять. «Очень просто: такой будет случай что она вас будет ожидать к себе по обещанию, а вы не приедете; она очень разсердится за это и сама пожелает разойтись с вами…»

— Что же, Владимир Петрович, воскликнул прерывая Ростиславцев, — если так, то действительно чего же лучше! С одной стороны Зильберманы всякие, а тут женщина на руках… Коли сама вас развяжет, благословляйте Создателя…

Старый Дон-Жуан усмехнулся:

— Погодите, я не досказал. Разрыв, как уже знаете, должен произойти из-за того что я не приеду к ней по обещанию, но главная тут причина «другая женщина»…

— Ну так! комически вздохнул отставной тенор.

— И это в связи с представлением моим в Петербург о декорациях для новаго балета.

Ростиславцев даже руками всплеснул:

— Что вы! все это она в гуще видит?

— «Показывает», повторяя выражение Варвары Афанасьевны, подтвердил Ашанин с полным убеждением в несомненности такого «показания» кофейной гущи. — «Вы, говорит, хлопочете на счет каких-то денег и будто как бы не для себя собственно, а в каком-то чужом интересе. Деньги эти вы получите, только не все, и узнаете об этом чрез одну молодую даму, а в скорости после того из-за самой этой дамы выйдет у вас ссора с вашим предметом.»

— Что за притча! засмеялся Ростиславцев, — дама-то эта выходит — я; потому об отказе барона сообщено вам сейчас мною.

В кабинет в эту минуту донесся из передней звон колокольчика, и вслед за тем вошел в комнату дежурный капельдинер в придворной ливрее, с письмом и визитною карточкой в руке.

Анастасия Дмитриевна Ларина, прочел Ашанин на карточке, взглянул на письмо… «От Ошмянского», быстро выговорил он, взглянув на Ростиславцева, вскрыл поспешно конверт и обращаясь к дежурному:

— Попроси эту госпожу в гостиную! приказал он и принялся читать. Но едва пробежав первыя строки, он задрожавшею мгновенно рукой протянул письмо Ростиславцеву:

— Читайте: верно или нет видит Варвара Афанасьевна.

Письмо было из Петербурга от состоявшего в приятельских отношениях с Ашаниным секретаря всевластного в ту пору в театральном ведомстве лица и начиналось так:

«Пользуясь случаем отъезда подательницы, г-жи Лариной, которая сама изъяснит вам о предмете своих желаний и для которой, не сомневаюсь, вы сделаете все что от вас зависит, как и для всех кто только прибегает к вам, я со своей стороны считаю не безполезным известить вас, до получения вами формального о том извещения, что на последнее представление ваше о новых декорациях его высокопревосходительство…» Следовало буквальное повторение того что писал декоратору Шраму приятель его из той же канцелярия главного театрального управления.

— Удивительно! повторил спирающимся голосом отставной тенор, нервно дернув плечом.

Ашанин принимал очень горячо к сердцу все интересы театра, и скаредничанье барона, постоянно отказывавшего, в прямой ущерб действительных выгод дела, там где расходы на оное представлялись совершенно необходимыми, приводило его всегда в крайнее раздражение. Но в настоящем случае чувство досады сводилось у него на «нет» в виду того удовлетворения которое доставляло ему «поразительное» доказательство несомненного пророческого дара гадалки, в совещаниях с коею он проводил целые часы по несколько раз в неделю; он, чуть не ликуя, направился своими торопливо-мелкими шажками в гостиную, где его ожидала госпожа Ларина.

Это была еще весьма молодая, но с усталым, бледным и худым лицом особа, одетая в скромное, хорошо скроенное, шерстяное платье темного цвета и в такой же скромной, но свежей шляпке с полуопущенною вуалеткой, сквозь которую сквозили большие и прекрасные, сколько можно было судить, глаза.

— Не знаю, узнаете ли вы меня, Владимир Петрович? проговорила она, увидав его и подымаясь с турецкаго дивана роскошно расшитаго шелковыми узорами по красному сукну, как и вся остальная мебель этой парадной приемной пожилаго московского Дон-Жуана.

— Ах, Боже мой, конечно! воскликнул он, протягивая руку и дружески пожимая ея тонкие пальцы:- карточка ваша мне ничего не сказала; Лариной я никакой не знаю, но по голосу и лицу узнал вас с первой минуты… Вы замуж вышли вероятно с тех пор как я имел удовольствие видеть вас здесь — тому два года кажется? — на этом самом месте, примолвил Ашанин, с ласкательным оттенком в улыбке и тоне речи.

Она усмехнулась слегка:

— Нет, я все также не замужем; Ларина — мой театральный псевдоним… который я возобновляю теперь, примолвила она сквозь слезы.

— Возобновляете? повторил вопросительно Ашанин.

— Да, я целый год… я была за Дунаем во время войны, как бы застыдясь объяснила она.

— В Красном Кресте?… И вернулись оттуда целы и здравы? спросил он с живым участием.

— Нет, у меня был тиф… как у всех там, добавила она с новою легкою усмешкой, — но, как видите, жива… Я из Петербурга привезла вам письмо от господина Ошмянского, поспешила она переменить разговор.

— Какже, благодарю вас очень! Он мне пишет прося о моем содействии вам… Но в чем — вы сами мне должны объяснить, говорит он… Для этого мне рекомендации его не нужно, молвил улыбаясь Ашанин, — мы с ним старые знакомые и чрез посредство человека которого я ото всей душа люблю и уважаю, Бориса Васильевича Троекурова… Давно не было его в Москве, и я в последнее время не имею о нем никаких известий… А вы?

— Я слышала, он за границей с дочерью.

— Сами вы не были в его местах?

— Нет, я прямо из Болгарии проехала в Петербург с общиною сестер в которой состояла.

— Навидались вы там всяких ужасов, за Дунаем, воображаю, сказал Ашанин, все внимательнее вглядываясь в свою собеседницу.

— Да, подтвердила она, — но с тем вместе пришлось видеть столько самоотвержения, покорности, столько (она как бы искала выражения)… святых чувств что о темных сторонах забываешь… Нельзя не полюбить ото всей души русского простаго человека когда узнаешь его так как нам дано было узнать его теперь, пояснила девушка. В голосе ея слышалась трогательная нота; она приподняла вуалетку, и пред Ашаниным сверкнули как две звезды ея загоревшиеся глубокие карие глаза.

Он видел их тому два года эта глаза, это все так же как и теперь бледное и выразительное лицо, но они в ту пору не произвели за него никакого впечатления. В настоящую же минуту он чувствовал что его «подмывает», как выражался он внутренно. «Из за этой женщины», по предсказанию Варвары Афанасьевны, должен был произойти у него разрыв с тою «фараонкой»[48] из Стрельны, которую «совесть не позволяла ему до сих пор покинут», и он глядел теперь за эту ниспосылаемую ему таинственною судьбой «избавительницу» с полною уже готовностью предоставить eй со своей стороны всякое право и основание споспешествовать его избавлению.

— Вы надолго теперь в Москву? поспешил он спросить в соответствие тому что роилось у него теперь в голове.

— Это будет отчасти от вас зависеть, отвечала она на это как бы не совсем уверенно.

— От меня? В таком случае вы отсюда никогда не уедете! воскликнул Ашанин, и лицо его, по давнишней привычке, приняло тотчас же то елейно вызывающее выражение, напоминавшее несколько заигрывание старой кокотки, которое до сих пор производило, как он знал, неотразимый эффект на женщин удостоиваемых им своего внимания.

Но девушка в ответ на это взглянула на него таким «невинно» удивленным взглядом что ему стало тут же совестно (ему припомнилось письмо от Бориса Васильевича Троекурова которое она привезла ему в первый раз и место в этом письме где говорилось о «полном уважении и участии коих достойна эта молодая особа»), и, опустив свои лукавые глаза, он продолжал уже надлежащим тоном:

— С Красным Крестом вы теперь покончили и думаете опять на сцену, так ли?

— Да.

— Имеете вы ангажемент куда-нибудь?

— Я бы могла, еслибы захотела, поступить опять в *** (Ларина назвала один из больших русских университетских городов): тамошний антрепренер очень просил меня об этом когда я собралась в сестры…

— Вы там большой успех имели, я знаю, перебил ее Ашанин: — вас видел один мой знакомый в Марии Стюарт и отзывался с восхищением о вашей игре.

Лицо Лариной заалело слабым румянцем: отзыв этот видимо вызывал в ней давно не испытанное ощущение радости.

— Тамошняя публика, действительно, была очень благосклонна ко мне, сказала она и как бы невольно добавила:- но положение провинциальной актрисы ужасно тяжело!…

— Не тяжелее все же, думаю, усмехнулся ея собеседник, — того креста который взялись вы нести в военном госпитале, среди умирающих и зараженных, при всевозможных лишениях и изнуряющем труде?

— Ах, как можно! вскликнула горячо недавняя сестра:- там о лишениях не думаешь, там рядом с трудом такое душевное спокойствие… такое удовлетворение, примолвила она, безсознательно подчеркивая;- знаешь что ты нужна, что ты истинному делу служишь и как в семье себя чувствуешь, среди братьев, все тебя любят, радуются тебе…

Она оборвала вдруг и отвела глаза в сторону, будто говоря себе: «к чему об этом распространяться»! Ашанин качнул головой:

— В театральном быту приходится испытывать совершенно противоположное: не удовлетворение и братские чувства, а терзания и вражду… А все же вас опять туда тянет?

— Тянет, Владимир Петрович! вырвалось неудержимо из уст Настасьи Дмитриевны. И столько искренности и неожиданной наивной какой-то прелести сказалось в эту минуту во всей ея наружности что в вечно юной голове пожилаго красавца снова закопошилась мысль: а ведь по гаданию непогрешимой Варвары Афанасьевны выходит что никакая иная как эта «женщина» должна его вызволить из уз фараонки»…

— И еслибы вы нашли возможность, говорила она между тем, — исполнить теперь то на что давали вы мне некоторую надежду два года назад…

Он не дал ей договорить:

— Зависело бы это от меня, вы бы завтра приняты были в труппу Малаго Театра. Но мы здесь лишенныя всякаго значения пешки на шашешнице: слоны и ферязи орудующие нашим злополучным театральным делом сидят в Петербурге и будто единственно для того чтобы тормозить и придушивать все что может служит преуспеянию его… Вы не были там у барона Каниппера?

— Он меня не принял, и меня в его канцелярии направили к секретарю его, господину Ошмянскому.

— Который, в свою очередь, как они всегда там делают, направляет вас ко мне, зная наперед что станем мы отсюда просить о принятии вас в труппу, патрон его сочтет непременным своим долгом, в виду все того же соблюдения экономии, à tout prix, отказать вам в этом наотрез, желчно выговорил Ашанин, оборачиваясь машивально в то же время на входившего в эту минуту в комнату камердинера своего Максима, маленькаго, юркаго и сметливаго малаго, с птичьим лицом и плутоватым пошибом наружности слуг старинных французских комедий, — un Frontin digne de son maitre, как говорил про него все тот же князь Щенятев… Он быстро подошел к барину, сунул ему какое-то письмо в пальцы и по одной игре его физиономии Ашанин догадался кем оно было ему писано.

— Извините, проговорил он, поспешно вставая и подходя к окну прочесть письмо.

Оно содержало лишь несколько слов: «Два дня не видала. Если не можешь обедать, приезжай непременно сегодня вечером. Жду ответа».

— Кто принес? спросил вполголоса Дон-Жуан.

— Кухарка ихняя, ответил еле слышно Лепорелдо;- говорит, весь вчерашний день проплакали ожидамши вас.

— Хорошо, скажи что обедать не могу, а вечером буду… непременно, промолвил Ашанин, безсознательно повторяя подчеркнутое «фараонкою» в запаске слово. Но лицо его заметно омрачилось…

— Извините, повторил он, возвращаясь к своему месту против дивана на котором сидела его гостья.

— Не задерживаю ли я вас? проговорила она, — у вас дело, может-быть…

— Ах нет, пожалуста! вскликнул он, как-то вдруг страшно испугавшись что она «сейчас встанет и уйдет»;- никакого у меня дела нет в эту минуту, кроме вашего, и я весь к вашим услугам.

— Что же мое дело, промолвила она печально, — когда я вижу из ваших слов что нет надежды…

— Надежды никогда терять не надо, усмехнулся он;- представление о вас мы во всяком случае сделать можем, а там быть-может и вывезет… У нас на драматические роли европейского репертуара исполнителей нет, а возобновить этот репертуар моя всегдашняя мечта… Ведь это просто позор: какой-нибудь антрепренер в губернском городе находит возможность поставить Марию Стюарт, например, а московская Императорская сцена не может этого сделать — сыграть некому!… Наш бытовой репертуар погубил у вас целое поколение актеров, воскликнул с горечью старый театральный энтузиаст;- воспитавшись на Любимах Торцевых да за Подхалюзнных — пойдти, подымись на высоту Гамлета или Валленштейна! Гениальный актер был покойный Пров Михайлович Садовский, а вздумал попробовать себя в Лире, срамота вышла… Школа, традиция, воспитательное значение театра — все это у нас сметено с лица сцены, хоть сначала начинай!… Да что об этом говорить! перебил он себя, проводя рукою по лбу, — не поможешь!.. Возвратимся к вам, это гораздо интереснее. Мы будем просить о вас отсюда, я уговорю это сделать нашего здешняго набольшаго; но вам следовало бы прежде самим заявить о себе…

— Дайте мне дебют! поспешила она сказать на это.

Он усмехнулся:

— Заставьте нас дать вам его поневоле, а не из милости.

— Я вас не понимаю, промолвила девушка, глядя за него с удивлением.

— Я вам открою одну из наших тайн, ответил он ей шутливо:- вот видите, начальство у нас терпеть не может печати, но вместе с тем страшно ее боится, и всякий невежда и оборвыш пишущий театральныя рецензии в газетах по две с половиною копейки за строчку представляется ему силой с которою следует не считаться… Интриганы знают это хорошо и проводят и поддерживают этим путем всякую бездарность и мерзость на сцене… Воспользуемся же этим орудием и мы в интересах хорошаго дела. Вам прежде всего надо было бы показать себя на частной сцене, в Артистическом Кружке, например, и в пиесе которая у вас не идет, — в той не хотя бы Марии Стюарт. Об успехах ваших в этой роли в *** было не раз уже говорено в газетах, и я не сомневаюсь что такой же успех вы будете иметь и здесь. В Артистический Кружок вы будете приглашены когда только захотите, — я берусь это устроить. А как только вы там сыграете, мы и пустим сейчас в ход «благодетельную гласность». Возьму я за бока одного знакомаго мне здешняго корреспондента петербургской газеты Призыв — она ведь там за Евангелие идет у лиц правительственных;- он про вас и протрубит в своем московском фельетоне, благо ему случай этим лишний выйдет выругать правительственное ведомство… Дрянь ведь, по правде вам сказать, весь этот люд невообразимая! презрительно засмеялся Ашанин:- сам он чиновник и рода и нрава чиновнического, и от казны норовит как бы побольше жалованья получить, а посмотрите чего он тут не настрочит — и про казенную монополию, и про чиновничий произвол в сфере искусства, и про гибель молодых талантов «вследствие печальных условий нашего общественного устройства» и так далее, и так далее… Нам-то все это на благо будет, оживленно договорил он:- я постараюсь повести дело так чтобы как раз вслед за его фельетоном пришло в Петербург ваше представление о принятии вас на драматические роли классического репертуара, и тогда является огромнейший шанс что зам не откажут из-за боязни чтобы дирекцию по поводу вас не выбранили еще раз в газете Призыв.

Настасья Дмитриевна тихо засмеялась.

— Для моего самолюбия пожалуй и не очень лестно из-за таких поводов добиться чести поступить на Императорскую сцену, но я самолюбию моему давно велела смолкнуть, промолвила она с полувздохом.

— Помилуйте, ему в этом случае и говорить нечего! поспешно вскликнул Ашанин:- без реклам, подкупа или устрашения ничего не добьешься в ваш век; все и вся поневоле должны подчиняться этому закону.

Из передней раздался опять звон колокольчика, и вслед за тем быстрыми шагами, не замечая или делая вид что не замечает разговаривавших в гостиной, прошел мимо их в кабинет декоратор Шрам, красивый малый и закулисный сердцеед Ашанинской школы, с какою-то папкой под мышкой.

Ларина поднялась с места:

— У вас дела, Владимир Петрович, я вас совсем заговорила… Когда же вы позволите мне зайти опять к вам узнать?..

У него еще раз пронеслось в голове о Варваре Афанасьевне и ея предсказаниях… Он поспешил ответить:

— Позвольте мне самому явиться к вам… Я надеюсь еще сегодня устроить дело о приглашении вас Артистическим Кружком… Я бы мог привезти вам вечером ответ. Можно?

— Очень вами буду благодарна… если не очень поздно, примолвила она, как бы несколько поколебавшись.

— Где вы остановились?

— У Харитония в Огородниках, дом Сретенской… Я там у старушки хозяйки живу, Лизавету Ивановну спросите, ее все там знают.

— Лизавета Ивановна, «андел мой»! вскликнул он смеясь, — да и я ее издавна знаю… Вы с нею чрез Александру Павловну Троекурову познакомились?

— Нет, когда я два года тому назад покидала деревню чтоб ехать сюда, я встретилась в нашем городе с доктором Фирсовым, что живет у Троекуровых, — он лечил моего покойного отца и очень хороший человек;- он меня и направил с запиской к этой старушке, так как я… не знала где мне пристать в Москве, добавила девушка с некоторою запинкой, — а теперь я у нея опять остановилась.

— Божья душа! промолвил Ашанин, видимо тронутый. — Все та же она за всех раделица и богомолица?

— Все та же, подтвердила с такою же в свою очередь тронутою улыбкой Настасья Дмитриевна;- у нея ведь маленькое состояние после отца осталось, но оно у нея все на бедных ушло. Александра Павловна ей этот домик купила с полным хозяйством и взяла с нея слово сохранить все это в целости до смерти, а то она бы опять все раздала… Ноги теперь у нея слабы стали; бегать по больным и нуждающимся, как бывало прежде, ей уже тяжело становится, так она квартиру свою в странноприимный дом обратила. Вечно у вся какия то старушки недужныя живут, да дети сироты, которых она как-то удивительно всегда умеет пристраивать к добрым людям… Мне там очень хорошо живется! вырвалось как бы помимо воли у девушки.

Ашанан пристально взглянул на нее своими большими черными глазами и вздохнул почему-то во всю грудь.

— Так я к вам и Лизавете Ивановне объявлюсь сегодня непременно, Настасья Дмитриевна, сказал он, — и надеюсь с добрыми вестями.

Он крепко пожал ей руку, проводил до передней, раскланялся с оттенком какой-то особой почтительности — и, Бог весть чем необыкновенно довольный, вернулся своими мелками шажками в кабинет, где Ростиславцев в ожидании его раскладывал уже третий пасьянс.

II

Mihi praeter omnes angulus ridet.

Horat.

Захочу, один в четырех каретах поеду.

Островский. Бедность не порок.

Это был один из тех, выросших как грибы после пожара Двенадцатаго Года, деревянных, оштукатуренных в позднейшее время, одноэтажных домиков, комнат в пять шесть, с мезонином в две «светелки», над скрипучею лестницей, каких еще не мало — и слава Богу! — осталось в Москве белокаменной;- один из тех домиков с крошечным садиком и цветничком под самыми окнами, где в комнатах вечно пахнет жженым кофе и геранью, и по чисто вымытому полу, от двери к двери, бежит дорожка из толстой парусины; на почетном месте в гостиной, чинно уставленной старинною красного дерева мебелью, висят литографированныя изображения императора Николая I-го или митрополита Филарета, оклеенныя черным бордюром по стеклу, да глядит с почерневшего полотна какой-нибудь дед секунд-майор в екатерининском мундире;- один из тех тишайших уголков в которых пришлаго, усталаго от жизненной битвы человека охватывает внезапно неотразимым ощущением мира и забытья…. «Так бы кажется и опочил здесь до второго пришествия», проносится у него на миг в голове. — «Если до этого не успеешь ты тут десять раз умереть со скуки», скептически договаривает он себе, вздыхая, минуту спустя…

Лизавета Ивановна Сретенская не скучала в своем «приюте», как называла она принадлежавший ей домик у Харитония в Огородниках. Она чувствовала себя в нем «как в Царствии Небесном» и смущалась порою лишь мыслью о том что «вот ей дано так много, а у другаго ни крова, ни хлеба», и что она этим «может соблазняет иного на зависть», а в Писании именно сказано чтобы не быть для ближняго предметом соблазна… Она очень боялась всегда «приступа» этой мысли, так как за нею постоянно следовал в мозгу маленькой особы прямой из нея вывод: «отдай все во имя Его», побудивший ее уже раз в молодости обратить себя добровольно в нищую. А отдать она не почитала себя теперь в праве, так как «андел» ея, Александра Павловна, «уготовав ей этот приют для мирного в старости жития и кончины», очень бы уже огорчилась еслиб она, Лизавета Ивановна, этим «пренебрегла»… «Андел Александра Павловна», к тому же, в не частыя побывки свои в Москве постоянно останавливалась у нея в этом домике (дом за Покровке, наследие Остроженков, оставался все также никогда Троекуровыми не обитаемым) с сыном своим Васей. — «Христовым избранником», как называла его Лизавета Ивановна, питавшая к мальчику какое-то восторженно благоговейное чувство вследствие одной особенности, о которой в свое время узнает читатель… Она поэтому тщательно старалась не допускать себя «путаться мыслями за счет дома и прочаго», хотя бы и «спасенья себя ради».

Помещалась она сама «на верху», в одной из «светелок» мезонина с десятилетнею тщедушною девочкой, дочерью одной помершей знакомой ея просвирни, которую приютила она у себя, спасая сначала малютку от побоев вечно пьяного отца, а после его смерти и просто ради того что «куда же ей, пичужке Божией, деться-то»! На том же простом основании «скрипела» у нея второй год в соседней комнате древняя, бездомная и сирая «странница», Таисия Филипповна, «подобранная» ею в один большой праздничный ден в церкви, где она от изнеможения и духоты пала в толпе без чувств. «Не давать же ей помирать тут, андел мой, аль чтобы в участок ее стащили», объясняла по этому случаю Лизавета Ивановна, «а у меня в ту пору и светелка-то рядом с моею свободная стояла; я и попросила добрых людей снести ея сюда, благо от церкви-то до меня рукой подать; а ничего, отошла тут сейчас, а только в скорости потом ноги у нея отнялись… Так так вот и живет с того дня у меня, сердечная»…. «Сердечная» стонала с утра до ночи, не то от боли в ногах, не то от скуки по прежней бродячей жизни и привередничала как малый ребенок, но как бы тем паче вызывала заботы и нежность своей хозяйки, «баловавшей ее неустанно чаем с «вареньицем» или «манною кашкой с сахарцем и корицей» из обильного запаса всяких сластей и деревенской провизии, которыя верная обычаям старины высылала «по первопутке» целыми возами Александра Павловна Троекурова из Всехсвятского старой своей приятельнице в Москву.

Внизу, в зальце, довольно пространной комнате с лепным карнизом, узенькими кисейными занавесями на окнах и небольшим количеством каких-то очень старинного фасона с резными спинками стульев, стояла узкою стороной к свету пара длинных пялец и такой же длинный липоваго дерева стол с гладкою, некрашеною поверхностью. Тут вечно шла та или другая работа «Бога для», как выражалась хозяйка. На столе кроились ризы для священников каких-то бедных деревенских приходов из «остаточков» парчи и «муаре», которыя добывала Лизавета Ивановна ото всяких своих доброхотов «купецкой нации», ситцевыя рубашки и платьица для той или другой «пичужки» из сирот. Вышивать в пяльцах воздухи или коврика под иконы, в четыре, иной раз в восемь рук, собирались по утрам девочки и взрослыя дочери всяких отставных чиновниц и офицерских вдов, соседок Лизаветы Ивановны, в среде которых пользовалась она огромною популярностью и уважением, хотя некоторыя из них и почитали нужным за глаза — от «духа века» не уйдешь и у Харитония в Огородниках — относиться о ней как о «совсем без развития и даже в некотором роде юродивoй особе»… По обеим сторонам зальца расположены были две выходившие за улицу комнаты, из которых одна, по правой стороне, с прилегавшею к ней коморкой в виде алькова составляла «покой Александры Павловны». Сюда, «окроме как если кто из Всехсвятского», хозяйка никого никогда не пускала и самый ключ от двери в это отделение дома постоянно носила у себя в кармане. комната слева, уютно уставленная скромною, но покойною мебелью, занимаема была теперь Настасьею Дмитриевною Лариной. Подле нея, в небольшой столовой, собиралась в урочный час трапезовать вся сборная семья жилиц Лизаветы Ивановны; к ней же принадлежал еще двенадцатилетний гимназистик, сын одного дальняго родственника хозяйки, из духовного звания, порученный ей состоявшим на службе где-то в Рязанской губернии отцом, и которого она устроила в выходившей окном за двор, рядом со столовою, узенькой заставленной шкапами комнатке, служившей первоначально буфетною. «В тесноте люди живут и счастливы бывают, андел мой», говорила она ему как бы в виде утешения каждый раз как входила в его «дырочку» наблюсти держит ли он ее и себя «в чистоте»…

— С тетей тут господин какой-то вас дожидаются, говорил этот гимназистик, выбежав отворить дверь с улицы на звонок вернувшейся от Ашанина Настасьи Дмитриевны.

— Кто такой? машинально спросила она, быстро входя в сени.

— Не знаю, большущий такой, здоровый… И тетя его не знает. Он вас спрашивал, так она посылала меня сказать ему что вы обещались скоро быть, а потом и сама к нему сошла, объяснял мальчик, подымаясь за цыпочки чтобы снять ей с плеч тяжелый, омоченный только-что полившим дождем бурнус.

— Спасибо, Петя милый, вот ты какой дамский угодник! с ласковою улыбкой молвила она ему, сбрасывая калоши с ног;- а что же ты не в гимназии сам?

— Праздник большой сегодня, Покрова Богородицы, ответил он, словно с упреком, показалось ей, взглянув на нее;- мы с тетей только из церкви вернулись как этот приехал.

— Да, да, торопливо проговорила она, и как бы невольно домолвив:- я не успела быть в церкви, у меня дело было очень нужное, — прошла в зальце.

Там у рабочаго стола, посреди комнаты, сидел насупротив хозяйки дома человек которого она менее всего думала увидать здесь.

— Пров Ефремыч! вскликнула она, быстро направляясь к нему, — вы вернулись… давно?… А Тоня где же?

— Здравствуйте, сестрица, каким-то поразившим ее с перваго раза деланным тоном выговорил он в ответ, подымаясь с места и церемонно подходя ей к ручке. — Сестрица ваша Антонина Дмитриевна за границей продолжает пребывать, добавил он тут же с насилованною усмешкой.

У Лариной ёкнуло сердце от какого-то дурного предчувствия…

— Лизавета Ивановна, голубушка, здравствуйте, мы с вами еще не видались сегодня, поспешно промолвила она, проходя к ней и целуясь с ней щека в щеку. — Шурин это мой, указала она на гостя, — сестры муж, Пров Ефремович Сусальцев.

— Знаю, андел мой, знаю, сказывали они мне. Чрез Николая Иваныча, золотаго моего, узнали что вы у меня стоите и приехали они вот, объяснила маленькая особа с оживленным выражением за своем сморщенном как печеное яблоко старческом личике.

Ей далеко еще шестидесяти лет не было, но, глядя на нее, невольно приходил в голову вопрос: «в чем у вся душа держится»? как говорят в народе. Эта ея вечно болевшая за все и всех душа словно спалила ея хрупкий физический организм и «держалась» в разрушенном тельце, действительно, словно лишь в силу каких-то еще неведомых науке физиологических законов; вся она была точно прозрачная, без кровинки под кожей, худая и хилая, как малый ребенок, по попрежнему бодрая и светлая духом, вечно озабоченная ближним и забывающая о себе, никогда не жалуясь и каждаго утешая, — утешая тем именно донимающим душу словом что извлекает воду живую из камня безчувственнаго…

— Вот вы с братцем и поговорите, андел мой, поговорите по душе, лепетала она с болезненным напряжением в чертах, опираясь обеими руками о стол чтобы приподняться со своего места, — а мне еще к отцу Павлу надо, к благочинному, насчет дьячихи-вдовы попросить…

— Как же это вы пойдете, милая. Дождь как из ведра льет, заботливо заметила ей Настасья Дмитриевна, — и ноги у вас слабы так…

— И ничего, поплетусь помаленьку — дойду; недалечко ведь, за проулок сейчас и к крылечку его выйдешь… Коли нужно — Бог завсегда силы даст; это вы без сумления будьте, андел мой… До приятного свидания, сударь, обернулась она на Сусальцева, — займите сестрицу словом хорошим, утешным; не весела все она у нас, задумчивая… Известно, каждому крест нести дано, заключила она нежданно, пристально глянув ему в лицо, — и сердце знает горе души своей, в Притчах премудрого Царя Соломона сказано… До приятного свидания!…

И она тихо поплелась из комнаты.

Сусальцев проводил ее долгим взглядом:

— Почтеннейшая старушенция надо быть! как бы безсознательно вырвалось у него громко.

— Ее «Божьею душой» зовут, и совершенно справедливо, молвила Настасья Дмитриевна;- я не знаю как и благодарить Николая Ивановича Фирсова за то что дал он мне случай сойтись с нею… Вы чрез него узнали что я в Москве и здесь? поспешила она спросить.

— Чрез него; он мне письмо ваше к нему показывал.

— Так вы из наших сторон теперь, не прямо из-за границы?

— Я полтора месяца как оттуда вернулся, мрачно ответил Сусальцев.

— Из Парижа? спросила девушка как бы с тем лишь чтобы спросить что-нибудь: она чуяла что он приехал к ней недаром, не из какой-нибудь «родственной учтивости», а с чем-то что должно было принести с собою новую печаль ея давно приобыкшему к однем печалям сердцу и инстинктивно отдаляла момент когда это что-то сделается ей известным.

— Из Венеции прямым путем, ответил он на ея вопрос.

— Тоня там… осталась? спросила она опять слегка дрогнувшим голосом.

— Была там-с когда я уезжал, а теперь где — мне неизвестно.

«Вот оно»! пронеслось в мозгу Настасьи Дмитриевны, и губы ея побелели.

— Она вам не пишет? растерянно пробормотала она.

— Собственноручных строк своих не удостоивает, словно прошипел Сусальцевь, — вместо них за то на днях приятную цыдулку в виде банкирского перевода имел счастие получать.

Девушка недоумевая поглядела на него только.

— Я об Антонине Дмитриевне желал именно объясниться с вами, сестрица, начал через миг Пров Ефремович, укладывая могучия длани свои на колени, между тем как она устало опускалась на стул, только-что оставленный Лизаветой Ивановной;- я всегда почитал вас за вполне уважительную особу и смею надеяться что могу действительно поговорить с вами «по душе», как сказала отлично эта ваша почтенная хозяйка, с которою имел я сейчас удовольствие беседовать.

Он видимо старался говорить «красно» и «степенно».

— Конечно можете, тихо произнесла она.

Он опустил голову и, слегка вздохнув, поднял ее опять.

— Как если, заговорил он своеобычным оборотом, — были бы вы, сестрица, мужняя жена и от этого своего мужа кроме ласки, уважения, и можно сказать, полного баловства ничего не видали с самаго дня замужества, почли ли бы вы что за это надо вам быть ему благодарной?

— Я полагаю… Да, конечно, я была бы ему за это благодарна, твердо выговорила девушка подумав.

— Так-с. А теперь, с другой стороны, если жена и этого (Пров Ефремович щелкнул ногтем большаго пальца о ноготь безыменнаго) не может найти сказать в упрек мужу, обязана ли она по закону и совести… по совести и закону, повторил он, — исполнить его требование когда он при этом имеет в виду единственно их, можно сказать, коллективный интерес?

— В чем же требование? спросила Настасья Дмитриевна, избегая прямаго ответа.

— Очень просто-с: за два года пребывания нашего с Антониной Дмитриевной, за границей, или так прямо сказать, с самаго перваго дня нашего брака, истратили мы до миллиончика франков, по нынешнему курсу за наши деньга около 400 тысяч серебра выходит. В два года, хорошо-с? А в делах у себя дома между тем полное, можно сказать, неглиже, чуть не до совершеннейшаго разстройства довели доверенные в мое отсутствие; я даже ужаснулся как приехал… И давно бы пора было мне, по истине сказать, расточению этому нашему конец положить, да все малодушествовал, знаете, к стыду моему признаюсь. Вижу, сестрица ваша, а моя супруга законная, так в эту жизнь веселую нашу втянулась что ни о чем другом и думать не желает, я так все и откладывал со дня за день объясниться с всю насчет этого… Наконец, вот в этой самой Венеции, объявляет она при мне чужим, со мною словом предварительно не обменявшась, что думает она за ними во Флоренцию ехать, — значит, опять в ту же волну должны мы попасть… Я тут оставшись с нею наедине и говорю ей что заместо этого нам окончательно до дому, в Россию требуется… Так вы что же думаете она мне за это?…

И глаза Сусальцева засверкали мгновенным, острым блеском.

— Тоня не захотела ехать? с тоскливою усмешкой и словно помимо воли ответила ему свояченица.

— В точку-с! вскликнул он, кривя судорожно губы:- «я, говорит, не поеду, а вы как знаете»… Пречудесно это, как находите?… Мало того-с!.. «Какже это вы не поедете,» прямо говорю ей, «как если я вам денег не согласен буду давать за дальнейшее пребывание ваше за границей?» А она мне за это: «Дадите», говорит…

Слова слипались у него в горле. Воспоминание обиды с новою, жгучею силой рвало его за сердце.

— «Не захотите добровольно», говорит, прохрипел он через силу, — «так вас мол заставят дать»… Заставят, а!…

Он вскочил внезапно с места, красный как рак, потрясая сжатыми в кулак руками:

— И заставила ведь, действительно заставила! истерически захохотал он.

— Пров Ефремович, успокойтесь, ради Бога! вскликнула испуганно девушка.

Он как-то разом овладел собою, провел рукой по лицу, усмехнулся через силу:

— Извините меня, я действительно… от природы горяч маленько, много себе этим порчу даже, можно сказать… Только сами разсудите, сестрица, как например, к такому поступку отнестись: 20 числа прошлаго месяца получаю я чрез Ахенбаха и Колли трансферт по векселю в 25 тысяч франков, выданному госпожею Антониною Сусальцевой одному там в Венеции банкирскому дому, и предлагается мне при этом на волю платить по нем или нет, так как верность платежа обезпечена другою подписью.

— И вы заплатили?

Он нервно передернул плечами:

— Не заплатить было нельзя-с. У нас ведь тоже честь своя купеческая есть, фирмой своею дорожим… Разчет у Антонины Дмитриевны верный был. Деньги-то эти, 25 тысяч франков, не облыжно получила законная моя, Прова Ефремова Сусальцева, супруга; так как же это я могу допустить чтоб их кинула ей в подачку, с малости своей большой, какая-нибудь аристократка трех-этажная, графиня фон-дер-Драхенберг!

— Елена Александровна Драхенберг, вдова, которая была в Красном Кресте за Дунаем? вскликнула Настасья Дмитриевна.

— Та самая.

— Я у нея в госпитале была там…

— Родственница ведь она вам.

— Какая родственница? удивилась девушка.

— Этого уже объяснить я вам не могу, а только что оне с сестрицей вашею постоянно «кузинами» величались, и даже меня, иронически промолвил Сусальцев, — удостоивала барыня сия большая, в интимности, то-есть когда никого кругом не было чтоб ей этого стыдиться, меня удостоивала «кузеном» называть.

— Она светская, легкомысленная, но очень доброй души женщина, заметила Ларина.

— Чего уж добрее когда жене против законного мужа бунтовать помогает, под ея векселями поручительницей подписывается! Настоящая грандама, что говорить!…

— Я сестру мою в образе ея действий относительно вас нисколько не оправдываю, молвила Настасья Дмитриевна, — и графиня, конечно, гораздо лучше бы сделала еслибы близость свою с нею постаралась употребить на примирение ея с вами; но сама она слишком поверхностно относится и к своим и к чужим делам, а Тоня слишком самостоятельна и упорна чтоб из этого могло выйти что-либо сериозное. Раз же та решилась просить ее помочь ей, такая женщина как она, я совершенно понимаю, ни минуты не могла подумать ей отказать.

Пров Ефремович язвительно засмеялся, он видимо особенно зол был на графиню Драхенберг.

— Это действительно что она ни себе, эта другим ни в чем отказать не может. Денег у нея попросят — извольте; любезный ей потребуется — первый с улицы пожалуйте!

— Этого быть не может! горячо запротестовала девушка, вынесшая из отношений своих с молодою вдовой в Болгарии впечатление далеко не соответствовавшее подобному отзыву о ней.

— От вашей же сестрицы слышал, поспешил объяснить Сусальцев:- язычек-то у Антонины Дмитриевны изволите ведь звать какой! Нет, нет да и отпустит вдруг, как ножом пырнет. Отыскала теперь эта графиня ваша молодца какого-то, мальчишке ея будто бы русский язык преподавать, а Антонина Дмитриевна по этому случаю так прямо мне про все и отрезала: «Новаго Альфонса, говорит, взяла себе из нигилистов»… А «Альфонс», знаете, — ездили мы с всю в Паршке на премьеру[49] этой самой пиесы Дюма-фиса смотреть, — насчет любовницы своей живущий человек значит.

— Видели вы этого учителя? с тревожным любопытством в глазах спросила девушка.

— Видел, какже. Ничего себе, молодой, белокурый, лицом недурен. Пред самым это моим отъездом, на площади Святаго Марка, вечер он с вами со всеми в компании провел. Был тут даже один из высокопоставленных особ, князь Іонан, так она, графиня-то представляла и его вместе с прочими: «Monsieur Поспелов», назвала его, и тот ему руку дал… мне не дал, хихикнул Пров Ефремович;- а ему дал, удостоил чести…

— И Тоня была тут с вами?

— Само собой.

— И говорила с ним?

— С кем это, с учителем? Дожидайтесь, какже! Антонина Дмитриевна с одними принцами да королевичами привыкла разговаривать, промолвил Сусальцев с какою-то странною смесью самодовольства и иронии в тоне;- этот самый князь Іоанн все ее тут под ручку водил… Станет она каким-нибудь Последовым, или как его там по настоящему зовут, заниматься!.. Она его, сказываю вам, «кузининым Альфонсом» зазывает…

— Ах, эта безсердечная Тоня! негодующим, едким кликом вырвалось на это у Настасьи Дмитриевны.

— Задача, действительно, сестрица ваша, Антонина Дмитриевна! подхватил Пров Ефремович, натолкнутый опять этими словами на главный предмет своей заботы;- нутро у нея каменное какое-то, справедливо изводили заметить… не пронять ее ничем!.. Только и меня ведь не легко доехать! вскрикнул он вдруг с новым взрывом, вскакивая с места;- раз удалась ей штука, а теперь шалишь, не подденеш!..

Он прошелся по комнате, судорожно потер рукою лоб, подошел к столу и сел опять.

— Вы ведь совершенно правильно пишете по французски, сестрица? озадачил он Ларину неожиданным вопросом.

— Да, а что? недоумело проговорила она.

— Просьбица у меня к вам покорнейшая: составить от моего имени письмо к этой вашей графине; я бы его переписал и послал к ней.

Настасья Дмитриевна невольно усмехнулась.

— Зачем же по-французски, разве не все равно вам его самому по-русски написать?

— Русское письмо она пожалуй и читать не станет: «деловое», скажет, и к управляющему своему в Петербург отошлет… Да та вообще, по-французски напишешь, гораздо внушительнее такой барыне покажется.

— В чем же должно заключаться это письмо?

— А вот в чем-с. Сказать требуется ей от меня что вот мол, получив к уплате выданный женою моей, за ея, графини Драхенберг, поручительством вексель банкиру такому то (он поспешно вытащил из кармана портфель, а из него уплаченный трансферт и передал его свояченице), я, единственно из уважения моего к ней, не желая вводить ее безполезно в убыток, решился оную уплату учинить, но так как (Сусальцев поднял при этом вверх указательный палец правой руки) жена моя, оставаясь за границей вопреки моему желанию, на дальнейшее такое баловство с моей стороны претендовать никак не в праве, то я и считаю долгом известить ее, графиню, что не намерен впредь ни гроша платить за Антонину Дмитриевну, и буде вздумается им опять на меня такой же трансферт послать, так я его возвращу ей обратно, пусть сама по поручательству за любезнейшую «кузину» и платит… А чтоб она, заключил Пров Ефремович с надменным выражением вскидывая голову, — а чтоб она меня за то скаредником обругать не могла, напишите ей что я в тот же час сумму равную той в какой ей вздумается поручиться за мою супругу отпишу в пожертвование на госпиталь, либо школу какую-нибудь… Пусть она, эта барыня трех-этажная, знает что мне, Прову Сусальцеву, на расход наплевать, а что только ей с моею Антониною Дмитриевной объегорить меня никогда не удастся… Никогда-с! повторил он во весь голос, ударяя своею могучею пятерней по столу, так что мирно покоившияся на нем катушки ниток, наперстки и ножницы вспрыгнули, зазвенели и покатались. — Извините-с! пробормотал он тут же, сконфуженно наклоняясь к полу подымать упавшее.

III

В тени таинственного храма
Учусь сквозь волны фимиама
Словам наставников внимать,
И, забывая гул народный,
Вверяясь доле благородной,
Могучим вздохом их дышать.

Фет.

Настасья Дмитриевна безмолвно слушала, неподвижно устремив глаза в какую-то точку на противоположной стене. Старая, знакомая тоска сжимала ей грудь. Эта «безсердечная» сестра ея, этот «нигилист», — она опять надрывалась сердцем, думая о них… «Им суждено было встретиться в чужом краю, и Тоня, без жалости к мученичествам, чрез которыя прошел он, имеет дух позорить его в глазах других!»… А он? Он, как оказывается, пристроился пока — и к такой милой женщине как эта графиня Елена Александровна, «которую, вспоминала девушка, все мы так любили там, в госпитале, за ея милоту душевную, искренность и горячность» — но надолго ли?.. Да и какой он учитель!.. «Графиня, конечно, светская, не глубокая женщина, но ведь и она это поймет с первых его педагогических приемов с ея ребенком… Или она в самом деле влюбилась в него? Он интересен, женщина может увлечься им… Но какая же действительно роль в таком случае предстоит ему в ея доме?» И Настасья Дмитриевна чувствовала как внезапный румянец выступил вслед за этою мыслью за ея бледных щеках…

Она знала что он успел бежать за границу… Он состоял в числе подсудимых в известном процессе ста девяноста трех…. Настасья Дмитриевна ездила нарочно в ту пору в Петербург, присутствовала при том судбище… Предреченное ей Троекуровым в бытность ея во Всехсвятском блистательно оправдалось теперь: защитники, прокуроры, судьи дружно вели дело к тому чтобы свести вину судимых на «нет…» Он был оправдав вместе со всеми почти остальными, но вскоре потом последовало административное распоряжение о водворении его на жительство в один из северных городов Вологодской губернии. Она виделась с ним пред этим, предлагала сопутствовать ему в ссылку, поселиться с ним в этом городке, с тайною мыслью «помирить его с жизнью», утишить злобное раздражение его духа, но он наотрез отклонил ея предложение. «Я уйду оттуда, ты мне только помешать можешь», объявил он ей напрямик. С несказанною тревогой в сердце уехала она тогда в ***, куда, благодаря усиленному ходатайству о ней Ашанина у тамошняго антрепренера, получила ангажемент в его труппу на ничтожное жалованье — и вся погрузилась в свое искусство… Тяжелы были для вся первые шаги на театральных подмостках, ей суждено было пройти весь тот скорбный эволюционный путь, испить всю ту отравленную чашу что достаются в удел девяти десятым провинциальных лицедеев прежде чем успеют она завоевать себе «любовь публики», а с этим и известное материальное обезпечение. Что тайных слез пролила она в те дни, сидя над тою или другою пустою ролью в убогой и сырой квартире в две комнаты, которую внимала она от хозяев в самой глухой части города, сберегая деньги оставленныя ей графиней Лахвицкой, — для него же сберегая… «Он насилу, насилу согласился взять у меня из них несколько когда вышед из тюрьмы без гроша, — и Тоня решается такия мерзости говорить про него!» с новою горечью проносилось в ея мысли по этому поводу… Дебюты Лариной прошли с успехом, но ея тотчас же оттерла от настоящих ролей занимавшая первое женское амплуа в труппе «артистка» Флоразская-Ларапиниер, тридцативосьмилетняя очаровательница, пленявшая издавна сердца ***ских любителей драматургии. Красивая женщина и актриса «без игры», выражаясь техническим термином, она состояла в ближайших отношениях с известным всей провинциальной России «знаменитым первым сюжетом» — Славским, человеком, как и она, не лишенным таланта и нахалом неслыханным. Они вдвоем держали злополучного антрепренера под настоящим террором и самовластно распоряжалась судьбами остальных членов труппы (Славский, в виде «малой шутки», разказывал между прочим в местных салонах, куда известность его и бойкий французский язык давали ему доступ, будто он с содержателями театров заключал контракты не иначе как со включением в них специального пункта по которому ему предоставляется де право «поучать собственноручно своих собратьев по искусству»). Выбиться из-под этого гнета долго, мучительно долго, казалось невозможным Лариной — руки у нея падали… Одно нежданное обстоятельство выдвинуло ее вдруг.

Она выходила однажды из театра после утренней репетиции и натолкнулась на крыльце на одного бородатаго молодаго человека в круглой шляпе, по всем признакам студента, который видимо ждал ее тут; так как завидев ее тотчас же обратился к ней со словами:

— Госпожа Ларина, я бы желал переговорить с вами.

Она ужасно испугалась; разговор с молодым, незнакомым человеком здесь, на театральном подъезде, в минуту разъезда актеров, когда из этого могла выроста за кулисами целая сплетни…

— Извините, мне некогда, я спешу домой, торопливо пролепетала она, направляясь к стоявшему вблизи извощику.

Он пошел за всю:

— Вы, может-быть, думаете я по части ферлакурства намерен, так выкиньте это из головы, грубовато вымолвил он:- мне вам нечто передать требуется о близком вам человеке…

Он оглянулся кругом и прибавил:

— Здесь, пожалуй, действительно неудобно: я могу к вам отъявиться. Где вы живете?

Она сказала…

Чрез полчаса студент входил к ней в комнату.

Сердце у нея усиленно билось. «Близкий человек» мог быть никто иной как тот ссыльный, она это вперед звала. Что суждено ей узнать о нем?…

— Вам настоящая-то фамилия Буйносова, верно? спросил ее с оника студент.

— Верно.

— Настасья Дмитриевна?

— Да.

— Так вот что: поручено передать вам что Владимир Буйносов — Владимир Дмитриевич, брат ваш значит, — сосланный в город Вельск, благополучно удрал оттуда и находится в настоящее время за границей, в Вене.

— Удалось! вскрикнула она с радостным в первую минуту чувством;- от кого вы узнали?

Он зорко глянул ей в лицо.

— Вы из наших, или нет? подчеркнул он.

Она повяла и подняла на него глаза в свою очередь.

— Нет, твердо произнесла она.

— Странно! процедил он сквозь зубы и полупрезрительно, полунасмешливо примолвил:- Искусству для искусства служите в вашем театре, значит… Ну, в таком случае достаточно вам знать то о чем вам мною сообщено, и ничего более.

— Как он успел уйти оттуда? вырвалось у вся.

— И этого сказать вам не могу, потому не знаю. Я не тамошний, здешний, что приказано передать вам, то я и передал.

— Писать ему как, не научите ли меня? спросила она опять:- по почте нельзя ведь?

Студент разсмеялся:

— Еще бы! На чей адрес, перво-наперво, вы бы туда писали? Не по своему же волчьему паспорту он там живет, как полагаете!… Если вздумаете, добавил он подумав, — занесите письмо в швейцарскую университета на мое имя, Ивану Николаеву Коробкину, юристу второго курса, для передачи Владимиру Дмитриеву; я буду звать…

— Как же вы доставите?…

— Ну, это опять-таки вам знать не для чего… А только благонадежны будьте: по вашей почте дойдет, прибавил он с видимым самодовольством.

— Благодарю вас!…

— Не за что!

Он поднялся с места.

— Не роскошно жительствуете! молвил он оглядываясь;- ходу вам в театре не дают?…

Она невольно усмехнулась этой безцеремонности тона.

— Не дают, это правда, вздохнула она тут же.

— У Фиоринской рук не лижете, известное дело!… А у вас ничего, правда в игре есть… Вы только важность-то по боку; попростее знаете…

— «Важность»? повторила в изумлении Ларина:- в чем же это вы заметили у меня?

— А вот, например, я вас на-днях В чужом пиру похмелье видел. Вы кого изображать должны? Дочь бедного учителя, честную демократку, значит. А у вас нет, нет да и проглянет барышня с манерами… Это, говорю вам, по боку надо!… А впрочем, поощрительно заключил уходя студент, — узнав теперь чья вы сестра, мы положили вас поддерживать, можете разчитывать…

Обещание это оказалось не пустою фразой. С того дня в ***ском театре против общей до тех пор «любимицы публика Фиоринской-Ларапиниер» образовалась и быстро разрослась многочисленная, состоявшая преимущественно из университетской молодежи, партия протестантов, которым присвоена была кличка Ларинцев, соответственно фамилии молодой актрисы избранной ими предметом новаго поклонения «за честное отношение к реальной идее в искусстве», в противоположност Фиоринской, тем же решением разжалованной в «представительницу старой буржуазной рутины». Верхи театра разражались теперь все чаще и чаще неистовыми плесками и кликами одобрения каждый раз как Ларина выступала на сцену; ее вызывали при всяком удобном и неудобном случае, вызывали по несчетному числу раз и в антрактах, и по окончании спектакля, и в течение его, прерывая и нарушая сценическую иллюзию этими лихорадочными, насилованными восторгами; вздумали даже вызвать однажды когда она не принимала участия в представлении, во время одной из наиболее удававшихся Фиоринской сцен в Бойком Месте. В театре произошел скандал. Бывшая «любимица» очень эффектно упала тут же в обморок. Губернатор, присутствовавший на спектакле, послал полицию «вывести и переписать нарушителей порядка». Их оказалось человек двадцать. Одного из посланных исполнить губернаторское приказание полицейских «помяли» довольно сильно. Составлен был о сем протокол и передан за решение мироваго судьи. Мировой судья приговорил двух из «мявших» к трехрублевому штрафу, а остальных освободил «за недоказанностью вины». Несколько молодых офицеров полка стоявшего в городе, остававшиеся верными культу «божественного бюста» Фиоринской и возмущенные «оскорблением Ларинцами в ея лице артистки и женщины,» не удержались в свою очередь шикнуть ея «сопернице» в первый раз как выступила она за сцену после «происшествия». Полковой командир отправил их за этот поступок за неделю на гауптвахту. Но Ларинцев это не удовлетворило: они искали всякаго случая «заводить истории» с «представителями грубой силы». Одна из таких «историй» дошла чуть не до побоища… Деликатное военное начальство «в виду сего» авторитетно «посоветовало» своим подчиненным «воздержаться на время от посещения театра и вообще публичных мест». Наука таким образом восторжествовала над грубою силой… Остальные староверы Фиоринской-Ларапиниер из штатских стушевались, со своей стороны, запуганные местною «прессой» ставшей само собою на сторону науки и «честной» служительницы «реальной идее в искусстве».

Некий Левиафанов из удаленных учителей[50], состоявший под надзором полиции и редактировавший в то же время издававшийся за казенную субсидию местный листок, поместил в нем под заглавием Современныя задачи искусства целый трактат по поводу исполнения в первый раз Лариною роли Катерины в Грозе. В трактате доказывалось что в-тот-мол могучий момент развития до которого достигло современное человечество, производительность носящая название художественной потеряла всякое самостоятельное значение та в праве существовать лишь как послушное орудие иных гражданских целей, — что-мол «давно и доказано гениальным критиком Темного Царства»[51]. «Из этого совершенно ясно, говорилось далее, что каждое литературное, а тем паче драматическое (как наиболее непосредственно действующее на массовые инстинкты) произведение заслуживает внимания лишь потолику поколику имеет важность «заключающийся в нем гражданский мотив». Разумея «важнейшими» из таких «мотивов» те в коих изображается «борьба личности с пригнетающею ея свободу неправдой существующих социальных условий» и признавая в этом отношении Грозу Островского «вещью по силе протеста не имеющею себе равной во всей литературе», г. Левиафанов переходил затем «к игре молодой артистки, появление которой в роди Катерины», восклицал он, «было целым откровением для интеллигентной части ***ской публики»… Об «откровении» впрочем говорилось мало, но очень много и пространно опять о «честности служения идее», проявлявшейся де в каждом слове, жесте, взгляде гжи Лариной-Катерины, которые и вызывали-мол поэтому особенно восторженныя выражения сочувствия со стороны нашей дорогой университетской молодежи, всегда столь чутко относящейся к каждому проявлению высоких идеалов свободы (стоявшее вслед за этим слово «равенства» было почему-то единственное во всей статье вычеркнутое вице-губернатором, цензуровавшим газету) и братства человеческих отношений»… Статья заканчивалась весьма «ядовитым» намеком на всем известную в городе компанию некоторых отставных военных и статских генералов, холостяков доживавших в *** остаток своих веселых и даже бурных когда-то дней. Гласилось именно следующее: «Одни старики-жуиры и отставные бонвиваны, которых обретается еще малая толика в нашем губернском бомонде, состоящие и поныне в ранге петухов-ценителей античных прелестей гжи Фиоринской-Ларапиниер, — да простят нам читатели этот каламбур невольно просящийся под перо когда заходит речь о столь заслуженной артистке как гжа Фиоринская, — одне эта превосходительныя руины оставались равнодушными к блестящему успеху гжи Лариной и даже видимо старались выражать против него протест своим комильфотным молчанием и кислыми улыбочками. Но да не смутится этою беззубою манифестацией наше восходящее театральное светило: сии последние Могикане крепостнических времен — уже не люди; это живыя мощи, которых пренебрегла убрать с лица земли безпощадная, выражаясь языком московских классиков, коса времени. Sit eis terra levis!»

Статья произвела в городе эффект необычайный. «Жуиры» и «бонвивнаы» отправили одного из своих с выражением негодования на нее и жалобой к губернатору. Губернатор принял посланного в объятия и чуть не плача выразил ему со своей стороны «глубочайшее соболезнование о такой неприятности». — «Но как же вы, ваше превосходительство, можете допускать чтобы подобные пасквили печатались в газете издающейся за казенныя деньги, под вашим ближайшим наблюдением?» спросил его тот. — «Je n’у puis rien, mon cher, je n’у puis rien», и почтенный администратор судорожно пожал плечами, «в статье антиправительственного я ничего не наxoжy, да и вообще»… Он наклонился к уху своего собеседника и прошептал: «Я могу вам показать, noir sur blanc, секретную инструкцию вменяющую нам начальствующим лицам, в обязанность: не раздражать прессу…» Представитель генералов «жупров» с тем и отъехал как говорится, а сами генералы перестали посещать театр, равно как и губернаторский дом… Ларинцы в свою очередь послали редактору местного листка трех «депутатов» из своей среды для выражения их «глубочайшаго сочувствия его гражданскому мужеству» и вручения ему «почетнаго» билета на имевший быть вскоре после того студентский бал. На бале этом после ужина, вслед за обильными возлияниями пива и иных вдохновительных напитков, торжествующаго Левиафанова — его тут же единогласно провозгласили «вторым Добролюбовым» — «дорогая молодежь» подвергла качанию до безчувствия и отвезла мертвецки пьяного домой…

Соответственно всему этому внешнему возбуждению, в самом театре произошла целая революция. Сообразительный антрепренер увидел себя вдруг свободным от тисков в которых держали его до сих пор соединенныя силы двух главных его сюжетов… «При том громадном сочувствии которое так быстро сумела завоевать себе Настасья Дмитриевна Ларина со стороны здешней интеллигентной публики, сборы мои до конца сезона обезпечены», говорил он уже прямо, тоном дружеской откровенности гже Фиоринской-Ларапиниер, давая ей тонким образом понимать что еслибы, мол, тебе опять вздумалось требовать месячной прибавки или второго бенефиса, так знай что я и вовсе могу теперь без тебя обойтись… «Заслуженная артистка», безсильная бороться с «новым светилом», слегла в постель, у нея разлилась желчь. Лариной пришлось одной держать репертуар. Гонорар ея со ста пятидесяти рублей в месяц повышен был до трехсот. «Знаменитый» Славский беззастенчивым вольтом перекинулся тут же от оставшейся, как нахально выражался он, за флагом наездницы на сторону взявшей первый приз, и повел немедленно же атаку на ея сердце. Он почитал делом самолюбия своего, равно как и разчета, покорять и обращать себе в «рабу» каждое первое женское амплуа той труппы в которой играл он в данный момент и, не взирая за свои далеко не молодые годы, каждый раз «без промаха» достигал своей цели, благодарной «овечьей способности бабьей натуры», говорил он все тем же своим циническим языком, в силу которой женщина неизменно-де «спотыкается о тот же камень на дороге о который споткнулись бежавшие пред нею»… Но перезрелому закулисному ловеласу пришлось на этот раз разочароваться в своих чаяниях. Он возбуждал одно отвращение к Лариной… Славский не допускал впрочем чтобы какая бы то ни была женщина могла испытывать к нему подобное чувство и приписывать брезгливость молодой актрисы «слабому развиятию в ней мозгов». «По глупости своей не в меру долго в честность играет», разсуждал он…

Но она была действительно честна, — честна в смысле несколько более сериозном чем то «служение идее» в роли Катерины в Грозе о котором трубили Левиафановы и K°, и умна в придачу. Она нисколько не обольщалась на счет внезапного своего «блестящаго успеха» и отнюдь не удовлетворялась им. В нем было даже что-то колючее, чуть не оскорбительное для нея, — сознание несоразмерности награды с заслугой. Все эти чествования и шум поднятый из-за нея были — это было ей совершенно ясно — нечто не имеющее ничего общаго с делом искусства, делом которому она действительно стремилась служить. Овации «дорогой университетской молодежи» имели в виду не ее лично, не ея «далеко еще незрелую игру,» строго говорила она себе,- а того удачливаго «политического агитатора» сумевшего «удрать», по выражению студента Коробкина, из места ссылки своей за границу. На все очевидно возлагались лавры заслуженные в понятиях этой молодежи «подвигом» ея брата «в борьбе с автократией»; она, по тем же понятиям, должна была быть «поддерживаема» не потому что она талант, а на основании того что она имеет честь быть его сестрой… Сама Настасья Дмитриевна сомневалась в себе, в этом таланте, который превозносили теперь в ***,- сомневалась именно потому что та, носившая название «интеллигентной», часть публики в которой чаяла она найти себе компетентных ценителей и судей, видимо подчеркивала своими рукоплесканиями почти исключительно места заключавшие в себе, или в которых эта публика думала видеть, намек за все ту же «идею» известного пошиба. До художественности, доброкачественности, отделки ея игры интеллигентам этим видимо никакого деда не было, — да «едва ли и понимали они что-либо в этом», должна она была весьма скоро убедиться… Самый репертуар который приходилось исполнять ей, все это наводнение пиес из русского современного быта, порожденное театром Островского, с их «направлением», с их плоским, неумелым, часто и совсем безграмотным разговором, с их все теми же, везде, до отчаяния шаблонными характерами плута капиталиста, «барина» развратника и глупца, учителя мученика «гражданских убеждений» и «развитой» девицы в образе гуверантки или «курсистки», представляло собою такое поразительное однообразие мотивов, такое отсутствие данных из которых могло бы в исполнении создаться сценически жизненное, оригинальное и интересное само по себе лицо что ей «решительно, чувствовала она, не за чем было настоящим образом испробовать себя»… «Неужели,» говорила она себе внутренно в те минуты тоскливаго раздражения нервов которыми так обилует жизнь артиста, «не отбиться мне никогда от протестующаго» хныкания Воспитанниц и Бедных Невест, от этих все тех же жалких слов, все той же слезливой жертвы родительского или общественного гнета! Хотя бы дали раз расправить крылья на настоящей роли»!.. Ее все настоятельнее тянуло к поэзии женских типов Шекспира и Шиллера. «Сыграть Корделию, Дездемону, королеву в Дон-Карлосе; говорить этим благородным, изящным языком, чувствовать себя на сцене женщиной, а не все тою же овцой покорною или возмущенною, — о, только после этого могла бы она сказать себе верно, призвана ли она действительно быть актрисой художницей своего дела»!..

Этому желанию ея суждено было осуществиться: «Знаменитый Славский, имевший лично претензию «уметь носить костюм» и «подъезжавший», как говорится, к ней со всех сторон, задумал поставить в свой бенефис, в угоду ей, Марию Стюарт, в которой предназначалась ей главная роль. Фиорниская, еще желтая после болезни, но разчитывавшая произвести эффект на публику количеством имевшихся у нея настоящих и фальшивых бриллиантов, без особаго неудовольствия согласилась играть Елизавету. Сам Славский играл Лейстера.

Дни посвященные Лариной изучению своей роли была счастливыми днями в ея существовании. Она в первый еще раз действительно «уходила вся в чужую жизнь», осуществляла ту свою мечту художественного воспроизведения о которой говорила Троекурову во Всехсвятском. Она чувствовала себя объятою каким-то «священным пламенем восторга». Какую личность, какую женщину приходилось ей изображать, какое богатство, какое безконечное разнообразие мотивов, оттенков, звуков заключалось в этом «характере», какая игра взаимно противоречащих побуждений и чувств сведенных в один гармонический, неотразимый аккорд: нежность, страсть, обольщение, гордость, мстительность, жажда жизни и презрение смерти!… И все это в широких, изящных рамах царственности и культуры, в высших формах той воспитанности которая ей, Лариной, ставилась в упрек студентом Коробкиным, от которой приходилось и точно чураться ей за сцене в виду «реальнейшаго» изображения типов современной отечественной драматургии… «Мария Стюарт — от одного этого имени будто розами веет», говорила она себе со счастливою улыбкой, и уста ея невольно шептали Шиллеровские стихи заученные ею еще в детстве,- обращение пленной королевы к облакам пробегавшим по небу над ея темницей с мольбой отвести привет ея Франции, «отечеству ея молодости (mein Jugendland)»:

Ich bin gefangen, ich bin in Banden,
Ach, ich hab’keinen andern Gesandten,
Frey in Lüften ist eure Bahn,
Ibx seyd nicht dieser Königin Unterthan!…

Она добыла все что можно было достать в городе исторических материалов относящихся до шотландской королевы, перечла два известные романа Валтер-Скотта (Аббат и Монастырь) в которых, по свидетельству Минье,[52] «великий романист сумел изобразить ея обаятельную личность в такой полноте и правдивости красок до которых не могли достичь самые тщательные и подробные исторические этюды о ней», — перечла, подолгу останавливаясь на каждой странице, вдумываясь в каждую черту, в каждое слово вложенное автором в уста Лохлевенской узницы.[53] Только после этой предварительной подготовки перешла она к самой драме, к изучению своей роли. В первый раз при этом воспользовалась она своим первенствующим теперь положением в театре: она потребовала от антрепренера и Славского «не менее осьми полных репетиций», объявляя решительно что «в противном случае отказывается участвовать в бенефисе». Не довольствуясь этим, она то и дело зазывала к себе репетовать отдельныя сцены того или другаго из участвовавших в драме товарищей (ее любили в труппе сколько могут актеры любить друг друга и довольно охотно делали ей приятное), а в том числе игравшего роль Мортимера молоденькаго женьтремье Печорина, актера с миловидною наружностью и горяченьким темпераментом, которого ненавидел и почитал соперником своим у Лариной Славский. Отставкой корнет, прослуживший не более двух лет в полку и поступивший на сцену, как сама Ларина, по врожденной страсти к лицедейству, Печорин (псевдоним) четвертый год перекочевывал с одного провинциального театра на другой, не заходя до сих пор, как и она, роли по душе во всем том злополучном репертуаре который выпадал на долю его амплуа. Он ухватился теперь за Мортимера со всем пылом молодаго честолюбия рвавшегося «выйти на большую дорогу». Он был мало образован, крайне наивен и недалек по природе, но у него имелось то неизъяснимое артистическое чутье которым угадывается многое, что не дается часто самому добросовестному и тщательному труду другаго. Ларина заметила это в нем с первых же дней их совместного служения. Она теперь в интересах пиесы сочла нужным «зааяться» им, «понаправить его»… Он выслушивал ея советы, принимал ея указания с глубоким вниманием, с пылавшими от удовольствия и благодарности глазами, и с каждым разом становился все более и более удовлетворительным… «Знаете, сказала ему однажды поощрительно Настасья Дмитриевна, оставшись с ним вдвоем у себя, — вы гораздо лучше сыграете Мортимера чем этот вечный позёр Славский — Лейстера.» У Печорина мгновенно все лицо покрылось краской и задрожали губы. «Все это вы, вы»… прерывающимся голосом пролепетал он, схватил шапку и выбежал из комнаты…

На бенефис Славского собрался весь город. Сами генералы «жуиры», которым бенефициант, весьма потешавший их всегда за ужином в клубе своей «blague de tous les diables», развез билеты по домам со «слезною» просьбой «не испортить ему праздника своим отсутствием», решили нарушить на этот раз данный ими вслед за статьей Левиафанова обет «ne plus remettre les pieds dans cette sale boutique» (то-есть театр) и заняли in corpore cbou прежния места в первом ряду кресел. В качестве людей бывалых «вкусивших наслаждения искусством на всех известных сценах Европы» они не ожидали особенного удовольствия от «старомодной, сентиментальной немецкой драмы» и еще менее от исполнения ея провинциальною труппой; но зрелище «великолепных плеч» Фиорниской и состязание ея с Лариной «cette petite morveuse prétendant jouer du vrai tragique», должны были в их понятии послужить им некоторою «компенсацией» за чаемую скуку… Ларинцы, со своей стороны, готовились дружно «всею партией» поддержать «свою» актрису: в этом в сущности заключался для них весь интерес предстоявшего спектакля. Что должно было даваться за этом спектакле, было для них безразлично… Да и в самом деле, Мария Стюарт, Шиллер, «этот добрый пошляк Шиллер» (sic), как выражался один из «отцев умственного движения в России» в шестидесятых годах[54],- что могли сказать им эта имена? Счастливые сыны реального века, воспитанные своими авторитетами на презрении истории и «эстетики», — для них все это было звук пустой, немыя этикетки за сосудах с неведомым содержанием…

При таком «настроении» своих зрителей вышла пред ними Ларина в темных тканях заключенной в английском замке королевы-красавицы, с длинным черным вуалем, падавшим с головы ея до колен… В зале воцарилась мгновенно мертвая тишина. С первых же слов разговора Марии с приставленным надзирать за нею суровым пуританином (сэр Аммияс Паулет) зазвенела какая-то всем сочувственная, находившая себе эхо в каждом из присутствовавших нота. Это был именно тот тон, тот звук голоса который приличествовал этой женщине, этому долголетнему, истомившему, но не сломившему царственный дух ея страданию, и эта же внимавшая ей неподготовленная, равнодушная или враждебная «эстетике», толпа зрителей поняла это тем таинственным чутьем высшаго что хранит в глубине своей каждая человеческая душа и что внезапно, часто безсознательно, но неотразимо исторгает из нея отзвук на все отмеченное печатью этого высшаго на земле… Ларину не прерывали теперь представители «дорогой университетской молодежи» обычными неистовыми рукоплесканиями, они жадно и немо прислушивались к падающим с уст ея размеренным периодам стихотворной речи, и странное обаяние производила за них речь эта и заключавшееся в ней содержание. В этом ничего не было знакомаго им, близкаго, своего, никакого отношения к «злобе дня», никакой «гражданской идеи», пред ними разыгрывалась скорбная повесть «давно замолкнувших страстей», давно отошедшей во мрак прошлаго борьбы двух властительниц, двух непримиримых женских темпераментов: безпощадного разчета и преступного легкомыслия, ледяного ума и обольстительного в самых ошибках своих сердца, а между тем эта «безыдейаая» драма, помимо их воли, «захватывала» их, уносила в струях своего трагического течения. От нея веяло для них чем-то чего не дано было там вкушать от произведений отечественных драмокропателей, чем-то глубоко-трогательным и незлобивым, чем-то высокочеловеческим, спокойвым и благородным. В узкую душную область их убеждений врывалось живое представление иных двигавших людьми идеалов и побуждений, героических самопожертвований во имя задач и верований не имеющих ничего общаго с теми которыя учили их чествовать Левиафановы и К°, с высоты кафедр, со столбцов своих «просветательных» чаяаний… Обаяние художественной концелции держало ах в своей власти; каким-то благодатным, умиряющим умилением проникалась нежданно для себя теперь эта безпрестанно раздражаемая и раздраженная «молоде;к»…

Ларина с каждою новою сцеyой крепла в своей роли. Она, со своей стороны, чутьем чуяла тот магнетически-взаbмодействующий ток, образующийся в данные моменты между актером и его публикой, при котором у исполнителя словно выростают неодолимыя крылья на которых он может унести всех. Она уже не боялась за успех пиесы, забыла о роли, она не играла, она сама переживала чувством, кровью, нервами психический процесс изображаемаго ею лица… В знаменитой сцене встречи с Елизаветою (Фиоринская особенно старательно и удачно вела свою роль в этой сцене), когда, вся горя негодованием и гордостью, отплатив язвительным, непрощаемым словом за оскорбление,[55] Мария заставляет венчанную обидчицу свою удалиться, «унося острие стрелы ея в груда», и кидается в судорожном порыве на шею старой няни (Анна Кеннеди) со словами:

«О, как мне сладко, Анна! Наконец,
За годы унижений и страданьа,
Маг торжества, отмщенья был мне дав»!

она залилась настоящим, неудержимым, жгучих рыданием. Вся зала огласилась в ответ продолжительным стоном восхищения. Сами генералы не выдержали и апллодировали «à tout rompre»… В последнем акте, в сценах исповеди и прощания Марии, пред тем как идти ей на эшафот, барыни в ложах плакали назврыд. Заколовшийся в предыдущем акте Мортамер-Печорин (он имел в своей роли, как предсказывала ему Ларина, большой и вполне заслуженный успех) стоял в кулисе бледный как смерть, кусая себе губы до крови, чтобы не разрыдаться тоже за весь театр… Он кинулся к Лариной едва успела она сойти со сцены и без слов судорожно приник губами к ея руке. Она ухватилась в свою очередь за его руку — ноги ея подкашивались от волнения и усталости — и вывела с собою пред занавес за неистовый рев «требовавшей» ее публики, забыв о бенефицианте только что отрисовавшемся в своей роли двуличного Лейстера… Она ничего не помнила; вызовам ея не было конца. Добравшись наконец до уборной, она упала там на диван в обморок… Конца трагедии происходящаго во дворце Елизаветы никто не дослушал. Студенты гурьбой ждали у актерского крыльца, за улице, выхода Лариной из театра. Ее подхватали, едва показалась она, усадили в сани с отпряженною лошадью и довезли до ея квартиры десятки рук этой обезумевшей от восторга толпы…

Да, это был знаменательный незабвенный для молодой актрисы вечер. Она впервые тут почувствовала свою силу и ширь на которую была способна она. То что удалось теперь передать ей были уже не те грубые сколки или каррикатуры с действительности, не те вечныя вариации на все тот же мотив погребения кота, как выражался ядовито один старый русский актер про отечественныя драмы новейших времен, — которыя приходилось ей исполнять до сих пор, — это было вдохновенное создание великаго поэта, это было искусство… Неведомым ею до сих пор удовлетворением исполнена была она теперь; успех ея представлялся ей чем-то в роде награды за доброе дело. Действительно было нечто благотворное — она это чуяла, угадывала, осязала как бы — в том впечатлении какое произвела на своих зрителей. Хотя бы лишь на этот вечер, на несколько часов, она оторвала их от пошлости жизни, ото лжи и потуг искалеченной мысли и унесла с собою в светлый мир искусства, где та же вечная игра человеческих страстей облекается в чарующия и возвышающия человека изящество и благородство формы. «Какия у всех у них были хорошия, разнеженныя лица», говорила себе Ларина с мягкою улыбкой вспоминая выражение всех этих юных «демократов», когда они, примчав на себе сами до ея квартиры, вошла чинною толной в ея маленькую гостиную, прося «в знак благодарности за дарованное там наслаждение» дозволения «пожать на прощание» и — совсем уже не по демократически — «поцеловат» ея руку… Никто из них очевидно не чествовал в ней в эту минуту сестру ея брата. В ея лице Мария Стюарт, безсмертная обольстительница, влекла к себе эта молодыя нежданно пробужденныя сердца…

Трагедия прошла восемь раз в течение месяца, делая полные сборы, — явление почти небывалое в провинциальных театрах. Руководители ***ской «интеллигенции» почуяли даже в успехе «такого сорта вещи» нечто в роде бревна на пути шествия «освободительных идей» в любезном им отечестве. Некий очень рьяный маленький профессор, израильского рода, похожий не то на майского жука, не то за уличную тумбу, читавший в то время в университете «о Карамзине» и «распатронивавший» между прочим, как выражались его слушатели, бедного историографа «на все корки» за его Письма русского путешественника, в которых мол он, «распространяясь на целых страницах об игре виденных им в Париже актеров, как бы нарочито просмотрение совершавшуюся там в то же время на глазах его революцию, это священнейшее право народов доросших до сознания своих прав», — профессор этот, по тому же поводу, упомянул на лекции весьма ловко о том «горячем сочувствии» которое другой, «германский писатель покрупнее гослодщва симбирского дворянина Карамзина», а именно Шиллер, питал «к великому делу свободы вынесенному на плечах своих Францией на исходе XVIII века». «Это был», подчеркивал маленький человек, меча громы сквозь очки и потрясая кулачком над лоснивишеюся будто от ваксы головой, «это был не позднейший, офилистрившийся Шиллер какой-нибудь Мессинской Невесты или Марии Стюарт, — это был Шиллер первых лучших времен своих, Шиллер Разбойниковь и Коварства и Любви, в которых горит благотворным пожаром святая ненависть к угнетению и эксплуатации слабаго и бедного сильным и богатым!…» Слушатели поняли намек «либеральнаго» наставника иные опустили смущенно голову, другие улыбнулись. Одному из ультра-Ларинцев намек даже и вовсе не понравился, он сложил обе руки в трубочку и свистнул в нее на всю аудиторию. Либеральный профессор, в свою очередь, ощутил некоторое смущение, закашлялся и перешел опять к распатрониванию Карамзина… Левиафанов, между тем, поучал публику в своем листке что «выходящий мол из ряда талант гжи Лариной, способен конечно подкупать ея зрителей во всякой, какую ей ни вздумается исполнить роли», но что не следует забывать что Мария Стюарт вместе с Орлеанскою девой принадлежат к числу самых неудачных драм немецкаго поэта как по неинтересности вообще их сюжетов, так и по мещански рутинному отношению к ним самого автора. «Вероятно поэтому», ядовито говорилось в заключение, «пиесы эти и пользуются свободным обращением на российских театрах, между тем как произведение с таким мировым значением как Вильгельм Телль заходится у нас и поныне под строжайшим запретом»…

Лариной в то же время приходилось расплачиваться за свои лавры. Отвергаемый ею Славский не мог простить ей ни своей неудачи, ни еще менее того «дерзкий пассаж» с нимь в вечер его бенефиса, когда она на вызов ея публикой, вывела с собою не его, бенефицианта, перваго сюжета и «знаменитость», а «мозгляка актеришку, сволочь, цена которому грош»… «Это я вам припомню-с»! отпустил он ей, стиснув зубы, тогда же за кулисами, в ту минуту как она, чуть не падая за каждом шагу от изнеможения, проходила со сцены мимо его в свою уборную, а публика, вспомнив наконец о «виновнике праздника», выкликала теперь и его, Славского… Расшатавшаяся было связь его с Фиоринской с этой минуты окрепла сильнее прежняго. Достойная чета пустила тут же в ход двойную кознь имевшую в виду донять врага, как говорится, «не мытьем так катаньем». С одной стороны, о любовных отношениях Лариной и Печорина повествовалось не только как о «факте» не допускающем никакого сомнения, но и сообщались при этом подробности из которых можно было заключить что оне поступали в общее сведение не иначе как благодаря хвастливой невоздержности языка самого Печорина. С другой, в одно из приемных matinées губернаторши, милостивым расположением которой пользовался Славский, им была разказана самым невинным и сочувственным к предмету его разказа тоном «романическая история» одного бедного юноши (он не назвал его фамилию) из судившихся по жихаревскому процессу» (ста девяноста трех), который де не будучи сам ни в чем замешан принял на себя добровольно вину одной страстно любимой им особы, принадлежавшей к организации нигилистов и игравшей даже, как говорят, очень значительную роль между ними, и сослан был таким образом вместо нея — она не была даже привлечена к суду — в Сибирь или куда-то за север».

— Ah, quel héros, quel noble caractère! воскликнули на это его слушательницы, — а она за которую пострадал несчастный, она что?

— А она ничего, благоденствует, иронически отпустал Славский.

— Где же она, кто? Вы ее знаете?

Он значительно усмехнулся:

— Знаю.

— Можете сказать зам кто?

— Нет, уж увольте, mesdames!

— Можете, покрайней мере, сказать к какому кругу общества она принадлежит.

Он как бы заколебался:

— Она… она — актриса, как бы помимо воли вырвалось у него.

Губернаторша, петербургская барыня средних лет и общества, с остатками «пикантной» красоты и большою юркостью в характере, вонзилась ему глазами в лицо:

— Она здесь эта актриса, в вашей труппе?

— Н-нет, почему вы думаете! уклончиво проговорил он, продолжая улыбаться.

— Я уверена… я угадала… Это Ларина, notre charmante Marie Stuart!..

И она даже руками всплеснула.

Славский как бы испуганно вскинул свои вверх.

— Я ее не называл, прошу заметить! счел он нужным заявить.

Губернаторша, особа «развитая», как и подобает быть русской сановнице последней формации, величаво пожала плечами на это.

— Вы могли бы назвать ее безо всякой опасности для себя и для нея: я допускаю все убеждения когда они искренни, подчеркнула она, и обратившись к сидевшим тут двум, трем дамам из ея intimité: — я хочу пригласить ее завтра обедать к вам; nous la ferons canser, voulez vous?

Дамы единогласно и шумно изъявили на это согласие. Славский ожидал что вслед за тем хозяйка обратится и к нему с тем же, приглашением, но таковаго не последовало. Он тотчас же поднялся и ушел в великой досаде, «сыграв лишь на руку, как говорил он себе, этой недотроге проклятой».

Сановница между тем отправила в тот же день с полицейским «милую записку» к Лариной, в которой заключалось приглашение на обед, исполненное изощреннейших любезностей. Записка пришла в очень тяжелую для получившей ее минуту. У молодой актрисы сидел студент Коробкин, который, в качестве горячаго приверженца ея и перваго покровителя, счел нужным придти «предварить ее о мерзостях распространяемых Фиортинскою и Славским насчет ея и Печорина». Девушка была глубоко взволнована и возмущена этим; вслед за постановкой Марии Стюарт на сцену, Печорин даже ни разу не был у нея, она виделась с ним только в театре и никогда не вела с ним беседы а parte. «Извините меня пред генеральшей», молвила она растерянно, со стоявшими еще у вся в глазах слезами, торопливо влетевшему к ней посланному губернаторши, «но я нездорова и не в силах принять ея приглашения; я очень благодарю ее, но не могу у вся быть («сплетня пошла теперь по всему городу, там еще пожалуй будут мне на это намеки делать», проносилось у нея болезненно в голове, «да и на что мне эти светские барыни!»), никак не могу»… «Генеральша» была поражена как громом нежданною «дерзостью» этого отказа, этим «manque complet de savoir vivre». «Разве она писать не умеет, не знает что на письмо отвечают письмом»? Она потребовала чтоб ей было подробно доложено «как исполнено было ея поручение и что именно было сказано в ответ за ея записку». Полицейский Меркурий, отставной унтер, не старый и видимо шустрый, держа руки по швам, но бойко пяля зрачки на генеральшу, доложил ей все «до малости».

— Одна она была или кто-нибудь был тут еще? спросила сановница.

— Был-с! гаркнул он.

— Много было?

Генеральша даже покраснела от мысли что афронт сделанный ей этою не умеющею жить лицедейкой имел свидетелей…

— Никак нет-с: один всего гость тут с ними сидел.

— Не знаете кто?

— Не могу знать, ваше пр — ство… Из самых из этих нигилистов, надо полагать, ваше… нежданно домолвил он как бы сообразив.

Она изумленно вскинула на него глаза.

— Почему вы полагаете?

— А как нам по приметам хорошо известно, ваше — ство, потому нечесаный и шляпа, значит, широкая, и одеяло этто опять на плечах, все как следовает у студентов ихней нации…

«Mon billet est veau la déranger dans за conférence politique ou amoureuse», со злою иронией проговорила мысленно губернаторша и, отпустив проницательного унтера, прошла к мужу в кабинет передать ему о своей «déconfiture».

Начальник губернии, после совещания с супругой, отправил в свою очередь посланного за антрепренером театра и, по прибытии сего последняго, приступил тотчас же к разспросам о том что ему известно о личности и прошлом состоящей в его труппе актрисы Лариной — «по всей вероятности псевдоним»? ввернул губернатор мимоходом, — о которой дошли до него кое-какия неблагоприятныя сведения.

— В каком отношении, ваше пр — ство? спросил огорошенный содержатель театра.

Губернатор, несколько кисло усмехнувшись, заявил что он «разумеется не намерен да и не считает себя в праве касаться частной жизни молодой артистки», которая «впрочем, сколько ему известно, и не заслуживает в этом отношении никакого упрека», любезно промолвил он, но тут же, слегка поморщившись, добавил: — «к сожалению, этого кажется нельзя сказать про ея воззргьния на существующий государственный и общественный порядок»…

Аатрепреаер со своей стороны заявил что о «воззрениях» гжи Лариной ему ничего неизвестно, кроме того что по театральной своей службе она весьма исправна, роли свои знает на зубок и на репетиции никогда не опаздывает; а что также и насчет знакомств весьма осторожна и мало кого к себе приглашает, так как постоянно занята ролями. О «прошедшем» ея он равно ничего не имел сообщить его превосходительству, кроме того что познакомился с нею в Москве в начале зимняго сезона, приняв ее в труппу по рекомендации одного известного в московском театральном мире лица, а что «настоящая ей фамилия, как значится в ея виде, Буйносова, дочь действительного статского советника и камергера».

— Буйносова! вскрикнул губернатор, — так я отца ея знал, Дмитрия Васильевича Буйносова… Большую игру вел в Московском Английском клубе и в свое время чуть в посланники не попал… И это его дочь, скажите пожалуста!…

Почтенный сановник вздохнул, задумчиво пожал руку «вызваннаго» и отпустил его на этом с миром. Но, встретившись в тот же вечер в клубе с жандармским штаб-офицером его губернии, он отвел его в сторону и, передав о «ходящих довольно странных слухах относительно политического прошлаго этой милой молодой актрисы Лариной,» оказывающейся дочерью очень известного в свое время и хорошо ему знакомаго человека, просил сообщить ему «келейно, помимо всякой официальности», имеются ли по их ведомству какия-либо подтверждающия такие слухи данныя. Штаб-офицер озабоченно сжал брови, собирая свои воспоминания и, припомнив, объявил категорично что по процессу ста девяноста трех судился действительно некий студент Буйносов, — «по всей вероятности брат вашей здешней Рашели», засмеялся он, — был судом оправдан и сослан затем административно в Вологодскую губернию, откуда несколько месяцев тому назад успел бежать и скрыться за границей, но что о какой-либо девице Буйносовой у них никакого решительно производства не было, и что поэтому то что разказывается об актрисе Лариной следует объяснить «подвохом под нее» устроенным кем либо из «ея же театральных». Губернатор вспомнил со своей стороны что «это было пущено в гостиной его жены знаменитым Славским».

— Ну так, известный интриган! прибавил штаб-офицер, — я его к себе в дом пускать перестал.

— Да и я велю ему с нынешняго же дня запереть мою дверь, строго сказал на это губернатор.

Вместе с этим изгнанием его из салонов ***ских властей, Славского ожидал в театре новый и даже сугубо неприятный «пассаж». Возмущенные пущенною им клеветой на предмет их культа, ларинцы торжественно освистали его на другой же день после визита Коробкина у Настасьи Дмитриевны, — освистали так что он, не доиграв сцены, должен был уйти за кулисы. Весь зеленый от бешенства под своими румянами выскочил он туда, ища кого поглотить.

— Это все из-за вашей ст…! рявкнул он площадною бранью попавшемуся ему под глаза Печорину.

Лицо молодаго человека стадо бледно как саван; он двинулся с места не помня себя:

— Что вы сказали… про кого? еле в силах был он выговорить.

— Ваша ст…. Ларина устроила известно, повторил тот.

Оглушающая оплеуха чуть не сшибла его с ног. Он пошатнулся, схватился за щеку… Присутствовавшие оттащили от него Печорина.

— Если угодно вам будет потребовать от меня сатисфакции, крикнул ему отставной корвет, — я во всякое время к вашим услугам.

Но «знаменитый артист» был уже снова в полном обладании своей прирожденной наглости. Он окинул своего оскорбителя полным презрения взглядом и ударив себя ладонью по груди:

— Чином не вышел еще чтоб от тебя Славский сатисфакции требовал! надменно произнес он, повернулся на длинных ногах своих и величественно зашагал к своей уборной…

«Сокрушение врага и торжество добродетели в лице девицы Лариной», как выражались ***ские шутники, разумевшие этим новыя восторженныя овации, которыя были сделаны молодой актрисе при выходе ея за сцену вслед за сделавшимся тотчас же известным в зале театра «наказанием» Славского за оскорбление ея, не в силах были разогнать то тяжелое, подавляющее настроение духа которое владело ею теперь. «После того что суждено мне было испытывать в жизни, ничто меня не устрашит и все от меня отскочит», похвалялась она Борису Васильевичу Троекурову в молодой самонадеянности своей, когда накануне поступления ея за театральное поприще, говорил он ей об ожидавших ее там тяжких испытаниях… В действительности оказывалось что ничто от нея не «отскакивало», а каждая малость, напротив, причиняла ей paнy и заседала в ней надолго. Мотивы к вечно новым душевным мукам как бы находили в ней тем более восприимчивости чем давнее знакома она была со страданием. Ее еще с первых дебютов начало гнести сознание безпомощности ея и сиротства среди этих «товарищей по искусству» с которыми не связывало ее ничего кроме взаимных реплик на подмостках сцены. Ее постоянно коробило внутренно от их «нравов» и привычек, от их «ремесленнического» отношения к своему делу. Ей подчас казалось что она рано или поздно должна задохнуться в этой атмосфере раздраженных самолюбий, лютой зависти и безпощадных клевет, среди этой разнузданности речей, в невылазном омуте этих мелких интриг и грязных кляуз… Но ее лично щадило все это относительно пока случай, а затем и несомненный ея талант не выдвинули ея на первый план, пока не объявлена она была «светилом». Мелкая букашка, она могла кой-как пройти стороною от лужи; ей роковым образом следовало быть обрызганною с ног до головы раз ей приходилось переезжать поперек этой лужи на золотой колеснице успеха… Имя ея теперь было на всех устах, — а много ли чистых человеческих чувств в этом мире! Злостная, грубая, нелепая клевета пущенная на нее — она знала, она помнила известную апофтегму Бомарше — от вся «всегда что-нибудь останется»…. «Найдутся всегда люди, десятки, сотни людей которые радостно ей, поверят и станут злорадно повторять ее другим»… Ларина была умна, мы уже сказали, и слишком изстрадалась, изстрадалась с детства, чтобы не вынести из опыта жизни значительной доли горечи и недоверия к людям. В тот самый вечер когда после «пассажа» со Славским приветствовала ее публика шумными рукоплесканиями и клаками, очевидно выражая этим и неизменное расположение свое к ней, и негодующий протест противу взведенной на все в двойном виде напраслины (об «анекдоте» Славского у губернаторши знал тоже весь город), а она низко приседала, приложив руку к груди и поводя благодарными глазами с высоты сцены на все стороны залы, внутренний голос неотступно шептал ей: «Сколько из этого хора приветствующих тебя голосов следует отнести на долю любителей гама и скандала по поводу чего бы он не производился, и многие ли из этих неистово апплодирующих тебе теперь искренно убеждены в том что ты заслуживаешь уважения?.. Самое заступничество за все этой публики представлялось ей во глубине души чем-то обидным; какия-то вспышки родовой гордости загорались в ней; «она не из тех кому нужны защитники в толпе»… Такое же недоброе чувство, как ни старалась она побороть его в себе, внушал ей выступивший за нее рыцарем Печорин: она избегала его насколько это было в ея власти, не обменялась с ним словом после той истории. Молодой человек в свою очередь точно прятался от вся в театре, и когда приходилось ему репетовать с ней, упорно глядел в землю, боясь встретиться с ней глазами… У себя дома Ларина теперь ни души уже более не принимала.

Она сидела дома одна и жадно зачитывалась вестей с театра войны, которыя обильно сообщались в те дни газетами обеих столиц. Какая-то неодолимая сила все лихорадочнее влекла мысль ея «туда, где люди теперь гибнут тысячами за святое дело» и все настойчивее шептала ей что «там теперь настоящая задача, там — призвание»… Измученная, раздраженная безпрерывною сутолокой и ядовитыми уколами театральной жизни, она в каком-то невыразимо заманчивом свете рисовала себе это «высшее изо всех существующих для женщины» призвание. Там, далеко, в бараке, среди раненых, в поглощающих все время и все физические силы занятиях, никому неведомая сестра, — там для нея «мир душевный и удовлетворение»…

После «второй Плевны» она не выдержала. Годовой срок контракта ея с антрепренером ***ского театра кончился. Труппа собиралась перекочевать на Нижегородскую ярмарку; на время пребывание ея там Лариной предложен был ангажемент в 600 рублей и бенефис. Она отказалась и уехала в Одессу. Тамошнее отделение Красного Креста определило ее сестрой и переслало недели через две за Дунай.

По пути туда, на какой-то станции не доезжая Унген, к окну вагона из которого она разсеянно глядела на толпу пассажиров ея поезда высыпавшую на платформу подошел к ея окну какой-то с отроставшею бородой молодой человек в кителе и военной фуражке.

— Вы тоже туда… на театр войны, Настасья Дмитриевна? произнес он робким, слегка даже дрожавшим голосом, прикладывая руку к козырьку.

— Печорин! невольно вскликнула она, узнавая недавняго «товарища».

— Ряполовский, чуть-чуть усмехнулся он:- настоящую мою фамилию ношу опять… Я в прежний мой полк поступил, поспешил объяснить он.

— Где же он? спросила она.

— А я сам не знаю, ответил Ряполовский с какою-то совсем ребяческою интонацией и с видимою благодарностью за вопрос:- где-то там, говорят, в самом центре действий…

— В Нижний не захотели? спросила она, усмехнувшись тоже.

Он как-то мгновенно вскинул на нее глаза, весь заалев:

— Нет… что же, вас уж нет ведь в труппе…

И, так же мгновенно испугавшись недовольнаго, показалось ему, выражения ея лица, торопливо приложил опять пальцы к фуражке, пролепетал какия-то неразслышанныя ею слова прощания — и исчез… Он так и не показывался более Настасье Дмитриевне…

Четыре месяца спустя, в госпиталь Красного Креста, в котором она, за отбытием графини Драхенберг, оставалась одно время старшею, привезла после сражения под Горним Дубняком значительную партию раненых. В одном из них она узнала Ряполовского. Он был тяжело ранен в голову и долго не приходил в сознание. «Так и отойдет не очнувшис», ответил сквозь зубы осматривавший его рану врач за вопросительный взгляд стоявшей у койки Настасьи Дмитриевны… Но предсказание оказалось не совсем верным. Раненый очнулся поздно вечером, открыл глаза. Женский дик, с повязанною бедою косынкой годовой, с большими, устремленными на него, темными глазами, полуосвещенный мерцанием лампы спускавшейся с потолка, наклонился над ним… Каким-то лучем осветилось внезапно его мертвенно бледное лицо. «Мария Стюарт», еле слышно пролепетал он… — «Вам надо повязку переменить», дрогнувшим голосом проговорила она… Он не отрывался от нея потухающим взглядом. Она потянулась осторожною рукой к его повязке… «Сестрица… Настасья Дмитриевна… благословите меня!» угадала она скорее чем разслышала… Переменять перевязку было уже не к чему…

IV

— Так как-же, сестрица, спрашивал Сусальцев впавшую в глубокую задумчивость Наталью Дмитриевну, — согласны вы будете?

— На что? воскликнула она как с просонья.

— А насчет этого самаго письма к графине Драхенберг, что я вам сейчас говорил…

— Ах да, вспомнила девушка;- что же, если вы считаете это непременно нужным, я готова…

— По-французски-с, начерно, поспешил он напомнить, — а я уж собственноручно перепишу потом.

— Хорошо. Когда оно вам нужно?

— Да еслибы возможно, поскорее… что жь с этим медлить? Еслибы, к примеру, к завтрему могли вы заготовить?…

Настасья Дмитриевна кивнула в знак согласия. Пров Ефремович схватил ея руку и пожал ее до боли в своей могучей длани.

— И не могу вам сказать просто, сестрица, как благодарен вам за родственныя ваши ко мне чувства! воскликнул он растроганным тоном;- я человек не дурной, поверьте, и еслиб Антонина Дмитриевна понимат это хотела…

Он оборвал коротким вздохом, прищурился слегка на свояченицу и заговортил опять как бы несколько смущенно:

— Позвольте вас, сестрица, обезпокоить одним моим вопросом.

— Каким? спросила она, подымая на него глаза в свою очередь как бы чуть-чуть испуганно.

— Не нуждаетесь ли вы в чем теперь?

Она не успела ответит.

— Потому, продолжал он торопливо, — вы бы меня смертельно оскорбили и огорчили сердечно еслиб обошли меня в таком случае… Я всею моею душой, могу сказать, всегда готов по-родственному… по-братски….

— Спасибо вам, прервала его Ларина, морщась и краснея, — мне ничего не нужно…

Но у него был такой просящий и как бы оробевший вместе с тем вид что она тут же прибавила:

— Я не из гордости, Пров Ефремович, право… Еслиб я очутилась когда-нибудь в большой нужде, я скорее бы, конечно, обратилась к вам чем к кому-либо другому за… за временным одолжением, чуть-чуть подчеркнула она.

Он еще раз ухватил ея руку обеими своими:

— И поверьте, не то чтоб я, вы одолжите меня этим превыше меры… Потому я, сестрица, расположением вашим дорожу чрезвычайно и близкое себе лицо вижу в вас. Я лаской не избалован: родительницы лишился еще в детстве, батюшка мой был человек суровый… Так если такая особа как вы, которую я по всем правам должен уважать, оказывает мне дружественное чувство, то я со своей стороны всю душу, кажется, готов положить…

Он смолк от нахлынувшего на него умиления и отвернулся, мигая влажными глазами…

Настасья Дмитриевна вдумчиво глядела на него: в мысли ея слагалось какое-то соображение:

— Вы добрый человек, Пров Ефремович, молвила она, — вашим словам верить можно, и я вам верю действительно… Я не в нужде, повторяю, и с этой стороны мне не о чем у вас просит, но вы, быть-может, могли бы мне послужить добрым советом в одном обстоятельстве…

Она как бы вдруг заколебалась продолжат…

— Говорите, сестрица, сделайте милость, воскликнул Сусальцев;- я рад радешенек буду если только чем могу…

Она еще раз зорко воззрилась ему в лицо:

— Знаете ли вы, начала она дрогнувшим голосом, — кто этот молодой человек, Поспелов, которого вы видели в Венеции у графини Драхенберг… и про которого Тоня говорила вам такия гадости? примолвила девушка со мгновенно выступившим у нея опять при этом вспоминании румянцем негодования на щеках.

Он раскрыл широко глаза:

— Нет, не знаю-с, впервой и увидал его только тут на самом кануне моего отъезда… А вам, что же, известен он разве?

— Это брат наш с Тонею, медленно прошептала она, безсознательно озираясь кругом, — Володя… Владимир Дмитриевич Буйносов.

Пров Ефремович руками всплеснул и даже побледнел весь:

— Сосланный?

Ларина утвердительно кивнула.

— Уйти значит успел, и теперь… в Венеции… А Антонина Дмитриевна «Альфонсом» его зовет, роднаго-то брата!…

Он вскочил с места, прошелся, пробежал в лихорадочном волнении по зальцу, сел опять:

— Вам какже это известно, сестрица?

— Я от него письмо получила.

— Оттуда?… по почте? примолвил тут же испуганно Сусальцев.

— Нет; я была еще тогда в Болгарии. Письмо доставлено мне было по случаю…

Она опять приостановилась, почитая неудобным сообщить ему подробно о «случае». А произошло это так:

На первых порах службы ея в госпитале, после известного дела на Зеленых Горах, привезен был в числе раненых молодой пехотинец из вольноопределяющихся, довольно тяжело раненый в ногу. Это был субъект непривлекательной наружности и жестокаго нрава, мрачно относившийся ко всему его окружавшему и переносивший как бы с досадой уход и заботы о нем врачей и сестер. Настасья Дмитриевна была поэтому весьма удивлена когда однажды после перевязки, — дело было вечером, большинство раненых кругом спало, — человек этот каким-то странным, как бы испытующим взглядом посмотрев ей в глаза, тихо проговорил:

— Возьмите у меня под подушкой письмо, это вам от брата.

— От… вашего брата? спросила она не поняв.

— От моего! фыркнул он:- никакого брата у меня не имеется; от вашего, от Буйносова.

Она поспешно сунула руку под подушку, ощупала и вытащила конверт.

— Как оно к вам попало? невольно спросилось ею.

— Из Горного Студня доставлено, как бы также невольно сорвалось у него с языка.

— От кого?

Он вдруг весь пришел в раздражение:

— Вам этого нисколько знать не нужно, прошипел он, — и не старайтесь… и оставьте меня, прошу; вы свое дело сделали, и мне с вами разговаривать нечего…

Она удалилась в большом недоумении. Каким путем могло это письмо попасть в Горный студень, письмо от русского беглаго ссыльнаго, и очутиться теперь для передачи ей в руках темного армейца, не имеющаго очевидно никаких точек соприкосновения с блестящей средой пребывавшею в ту пору там, в том неказистом болгарском местечке? «Неужели это в связи с теми толками?», спрашивала она себя, вспоминая слышанное ею что-то за несколько дней назад от приезжавшего из Горного Студня врача о прибытии де туда какого-то «доверенного от русских эмигрантов», благосклонно будто бы выслушанного в продолжительной аудиенции и уехавшего с какими-то надеждами… Все это очень походило на сказку, и Настасья Дмитриевна, озабоченная своим насущным делом, пропустила в ту пору эти «розказни», как говорится, мимо ушей. Они теперь невольно приходили ей на память.

Но ей не удалось проверить их: проезжавший врач уже вернулся к месту своей службы, а мрачный передатчик письма умер несколько дней спустя от воспаления вен… В самом же письме не заключалось ни слова о способе каким оно доставлялось ей. Володя в нескольких строках извещал сестру что он благополучно пребывает в Вене, где имел случай поступить учителем в одно русское семейство, с которым уедет по всей вероятности на зиму в Италию. «Письмо твое из ***, говорилось далее (она отправила его чрез посредство Коробкина), в котором ты сообщаешь о патриотическом (прилагательное это было в подлиннике подчеркнуто) намерении твоем поступить в госпиталь за Дунаем, я получил и пишу тебе на всякий случай туда; отвечать же мне если вздумаешь очень прошу не по почте, дабы ты себя совершенно безполезно не компрометировала, ибо не сомневаюсь что где русская власть там все письма читаются. А так как особенных оказий доставить мне письмо частным образом ты легко не найдешь, то и воздержись вообще от писания. Впрочем, можешь и так поступить: напиши, вложи в конверт с адресом Василию Ивановичу Поспелову (значусь ныне под сею кличкой), а конверт вложи в другой на имя Степана Михайловича Мурзина в Москве, и отошли опять-таки не по почте, а если найдешь кого едущаго прямым путем в Москву, то с ним. Там пусть спросит Мурзина, его все знают, а он уж найдет средство пересдать мне письмо за границу, где бы я ни был.» Настасья Дмитриевна воспользовалась указанием и отправила «с оказией» ответ брату в Москву на имя указанного им лица. Получил ли письмо Володя или нет, осталось неизвестным, так как она затем до настоящей минуты не получала от него ни строчки и, по возвращения ее в Россию, узнала о судьбе его впервые из того что пришлось ей услышать от Прова Ефремовича Сусальцева.

— Ах, вечная для меня мука эта мысль о брате! говорила она теперь сочувственно и жадно внимавшему ей зятю;- я бы кажется полжизни отдала с радостью еслиб могла его спасти!

— То-есть, как это «спасти»? спросил недоумело тот, — конечно как еслиб он решился просить помилования… так и тогда ведь…

Девушка скорбно улыбнулась.

Разве такие люди как он на это способны? Он в свое верит как язычник какой-нибудь в идолов своих… а если и перестал верить, все равно, умрет, а не сознается, самолюбие!.. Нет, я об этом и думать не могу… Но вот то что о нем говорит Тоня, — это ужасно!.. И какой он педагог, чему он со всеми этими идеями своими может научить ребенка этой бедной доброй графини? Ведь это также безсовестно… испортить, отравить молодую жизнь… Сам он пропал, зачем же чужих губить!… У меня все это не выходит из головы… И вот об этом я и хотела бы посоветоваться с вами, Пров Ефремович… Нельзя ли было бы его там, за границей, пристроить к какому-нибудь занятию, работу ему найти, а то что же это за бродячее, безцельное… позорное наконец существование! горячо воскликнула она, судорожно заламывая руки.

— Чего уж хуже когда человек из себя делать что не знает! утвердительно закачал годовой Пров Ефремович, и прибавил подумав:- занятие почему же, можно найти ему и за границей, и даже не то чтобы каким-нибудь ремесленником, а по коммерческой части… Языки ведь он знает?

— Так же хорошо как Тоня и я.

— И чудесно! Так вот я бы мог предложить прямо: по нашему делу, например, постоянно требуются сведения из Франции и Англии насчет новых образцов, красок и всего прочаго. Как еслиб он захотел этим заняться, я бы его на свой счет туда отправил, пусть бы поучился, а там коммиссионером бы его назначил, и от другах фирм современем мог бы он заказы получать. Не то что пропитаться, капиталец бы таким способом, и даже не в очень продолжительное время, мог бы зашибить Владимир Дмитрич, жизнь свою навсегда обезпечить.

Настасья Дмитриевна привскочила даже на стуле от радости.

— Как мне благодарить вас за это, Пров Ефремович, как благодарить я уж право не знаю! Это именно спасенье для него, исход… Я ему сейчас же об этом напишу…

— По почте! еще раз испуганно воскликнул Сусальцев.

— Нет, невольно усмехнулась она:- тут есть, в Москве, одно лицо чрез которое я уже однажды переслала ему письмо…

— Смотрите, сестрица, и Пров Ефремович закачал годовой, — вы осторожнее с этим народом, потому по нынешнему времени, сами знаете, кавардак у вас по государству идет, путаница; кто верный, кто изменник, разобрать даже трудно, так чтобы как-нибудь вам, да и мне, не вляпаться во что-нибудь неподходящее?…

— Вас я даже и не назову в письме, сказала на это девушка, — скажу просто что делают ему такое-то предложение, а что от кого оно идет он узнает в последствии если будет согласен принять его… А насчет того человека чрез которого я думаю писать, примолвила она, подумав, — то я не знаю имею ли я право сообщить вам его имя…..

— А Бог с ним! воскликнул Сусальцев:- звать мне его нисколько не требуется, я ведь единственно из опасения относительно вас собственно чтобы вам не нажит себе какой неприятности из-за этого.

— Авось я миную ее, усмехнулась Настасья Дмитриевна, — а во всяком случае великое вам спасибо за все!

Пров Ефремович поднялся с места и вытащил часы:

— В добрый час, сестрица!.. А я, будьте уж в этом вполне благонадежны, во всякое время готов служить вам чем могу… С вами я теперь прощусь, ждут меня по одному делу…

Он протянул ей руку и крепко пожал ея тонкие пальцы:

— Как если дозволите опять заехать к вам… Позвольте однако об одном спросить вас, сестрица, вспомнил он вдруг: — почтенная старушенция ваша сказывала мне что вы думаете теперь на нашу Малую сцену постулит. Очень было бы хорошо колиб так, и я даже всею душой порадовался… На чем же дело стоит в настоящую пору, желал бы звать?

Ларина передала ему о разговоре своем утром с Ашаниным.

— Ашанин, Владимир Петрович, засмеялся Сусальцев, — милый человек…

— Вы его знаете?

— Кто ж его по Москве-то не знает! Старого закала, хороший барин, благородный… Только уж вы, сестрица, того… поосторожнее с ним, нежданно принимая вдумчивый вид выговорил Пров Ефремович.

— В каком же это отношении? удивилась Настасья Дмитриевна.

— А как вы девушка, пролепетал он несколько смущенно, и одне… потому насчет женского пола они тут с Николаем Григорьичем Эдельштейном, с капельмейстером, первые ходоки…

— Сердце у меня за семью замками, Пров Ефремович, полувздохнула, полуулыбнулась в ответ ему она:- добраться до него и этому всеобщему покорителю не удалось бы если только допустит что ему бы это вздумалось.

— И чудесно, скажу вам-с, что под замками держите, вздохнул в свою очередь Сусальцев, — потому золотое оно у вас, так и хранит его надо для достойнаго… А как вот если, как у супруги моей, у Антонины Дмитриевны, вместо сердца булыжник с мостовой имеется…

Он не договорил, махнул рукой и, торопливо пожав еще раз руку свояченицы, вышел быстрыми шагами из комнаты.

Настасья Дмитриевна прошла в свою и принялась за письма.

V

Ne nous faisons pas d’illusions, le monde est gouverné par les sociétés secrètes.

Napoléon III

Было еще не поздно когда она дописала. На небе прояснело. «Съездить к этому Мурзину сейчас, попросит переслать скорее письмо к Володе», пришло ей в голову.

Она его никогда не видала, но «ведь не на обум же указал Вододя на него как на лицо чрез которое могут быть доставляемы ему письма» и которому она уже раз послала из Болгарии такое письмо для передачи брату — «не прогонит же он ее от себя»!..

В казенном доме, куда она прежде всего отправилась, швейцар как-то особенно предупредительно (лицо о котором она спрашивала внушало ему видимо большой решпект) сообщил ей адрес Мурзина, сказав что «Степан Михайлыч должны быть безпременно у себя дома теперь».

Мурзин жил в Старой Конюшенной, в нововыстроенном доме, и занимал довольно большую квартиру во втором этаже, куда и направил девушку дебелый парень в синей сибирке, состоявший здесь на положении привратника.

Она подошла к указанной им двери налево, дернула за пуговицу колокольчика… Но в то же самое время дверь внезапно отворилась, чуть не задев ее по голове, и на площадку лестницы быстро вышла женская особа в пальто и низко надвинутой на брови шапочке, повязанной вниз к подбородку черным вязаным шарфом, который она как бы инстинктивно потянула себе на лицо испуганным движением при неожиданном виде Настасьи Дмитриевны. За нею на пороге показался очевидно хозяин квартиры проводивший ее до передней, средняго роста, лет тридцати пяти, с продолговатыми, бледно-голубыми глазами, словно застывшими под своими недвижными веками. Он не то смущенно, не то подозрительно глянул на стоявшую пред ним в недоумении Ларину и тотчас же перевел глаза на торопливо сбегавшую вниз по ступенькам лестницы недавнюю гостью свою. Ему видимо хотелось остановить ее, сказать ей несколько слов, но он не решался в присутствия посторонней…

— Вы ко мне? скороговоркой обратился он к Настасье Дмитриевне, когда шаги той смолкли за отворенною ей привратником дверью на улицу.

— Господин Мурзин… Степан Михайлович? проговорила Ларина.

— Я.

— Мне бы хотелось переговорить с вами… неуверенным голосом объяснила она.

Он еще раз подозрительно оглянул ее снизу вверх.

— Фамилия моя Буйносова… Вы из Болгарии получили от меня в начале этого года письмо для передачи…

— А, знаю! не дал он ей кончить;- не угодно ли будет войти?..

Он пропустил ее вперед, в темную переднюю, вошел сам, заперев за собой дверь на крюк.

Она скинула пальто, калоши. Он повел ее в свой кабинет, довольно просторную комнату, с полками библиотеки кругом и целым ворохом газет, брошюр и бумаг на столах и стульях.

— Не угодно ли вам присесть будет? коротко проговорил он, указывая кресло у письменного своего стола.

Она опустилась в него.

Он сел насупротив, уставившись на нее пристальным, смущавшим ее своею неотступностью, взглядом и видимо ожидая чтоб она начала разговор.

Но она оставалась безмолвна, как-то безсознательно ожидая в свою очередь чтоб он поощрил ее говорить.

Так прошло с полминуты.

— Я письмо ваше своевременно отправил, сухо, как бы официально проговорил он наконец, — и, как мне известно, оно дошло по назначению.

— Я чрезвычайно благодарна вам, поспешно отвечала она, — и прошу извинения что так прямо, безо всякаго с моей стороны объяснения, отправила его на ваш адрес…. Мне так сказано было сделать в письме полученном мною от брата перед этим…

— Вы где его получили, прервал ее Мурзин:- в Горном Студне?

— Из Горного Студня, объяснила она:- я была в госпитале в **.

— Разве он там был? воскликнул изумленно ея собеседник.

— Кто? с неменьшим удивлением спросила девушка.

Мурзин не отвечал; брови его сжались и бледные глаза вскинулись опять с тем же выражением подозрительности на Ларину:

— Как именно доставлено вам было это письмо, можете мне сказать?

— Чрез одного раненого после второй Плевны, которого привезли к вам…

Он еще раз поморщился.

— Знаете кто это был?

— Нет; мы фамилий никогда не спрашивали там… Он умер притом чрез несколько дней после того как передал мне это письмо.

— Он ничего вам не говорил, передавая его?

— Ровно ничего! подчеркнула Настасья Дмитриевна.

— Писал вам опять брат с тех пор? спросил он обрывисто.

— Нет, во я имею о нем известие… стороной, он в Венеции был в последнее время, на месте…

Мурзин повел годовой, как бы говоря «знаю».

— И мне теперь необходимо известить его об одном обстоятельстве, продолжала Ларина, быстро доставая из кармана заготовленное письмо к брату;- мне ужасно совестно безпокоить вас опять, но если вы имеете все также возможность доставить его…

— Очень нужное? не давая ей договорить, кивнул он на конверт который она с какою-то невольною робостью протягивала ему через стол.

— Да, очень, подтвердила она:- у нас с ним родственник есть один… зять, он имеет дела с за границей и хочет доставить там брату место по своей торговле…

На лице Мурзина выразилось очевидное для Лариной безпокойство.

— Разве он недоволен своим теперешним положением? воскликнул он поспешно.

— Я не знаю… не думаю, возразила она, — и даже полагаю напротив: графиня Драхенберг — он поступил учителем к ея сыну — очень хорошая женщина; я с ней познакомилась в Болгарии… Но брат мой вовсе не создан… не подготовлен быть педагогом… особенно воспитателем. Но еслиб он был и другой даже, какое будущее в учительстве, притом за границей, где Русские живут лишь проездом?… Раз уж он принужден жить в изгнании, вздохнула тяжело девушка, — надо подумать как ему лучшим образом устроиться там.

— А я полагаю, молвил на это Мурзин, ехидно, показалось ей, прищурившись на девушку, — я полагаю что человек тех убеждений которых держится ваш брат, и которыя вы вероятно разделяете…

Он приостановился на миг, пытливо глядя ей прямо в глаза.

«Не разделяю, нет!» чуть не крикнула она на это в первую минуту, но тут же, в силу какого-то инстинкта, прикусила губы и опустила глаза. «Пусть договорит!» проносилось у нея в голове.

— Такой человек, я полагаю, докторально продолжал Мурзин, — имеет в виду «занятия» несколько более широкаго и общеполезного характера чем эгоистическую заботу о собственном «устроении» по какой-нибудь торговой части… и мы с вами, с этой стороны, никак не в праве отрицать raison d’être его настоящаго «учительства»:- оно, весьма может быть, заключает в себе очень сериозную и определенную цель, веско заключил Мурзин.

Настасья Дмитриевна не поняла, и пытливо в свою очередь взглянула на говорившего.

— Если это состоит в том что он мальчику, которого поручили ему учить, станет проповедывать те же «убеждения» какия самого его заставили бежать за границу, то, по моему, это… (недобросовестно, срывалось у нея с языка, но она удержалась) слишком рано во всяком случае.

Ученый собеседник ея двусмысленно усмехнулся.

— Это зависит от взгляда. Некоторые полагают что на той стадии гражданского развития на которой находимся мы в настоящую пору наука вообще к делу не важна, а что главное развивать с юных лет в наростающем поколении критическое отношение к существующему социальному порядку…

— Ах, вот за это самое и расплачивается теперь брат! скорбно вырвалось теперь у Настасьи Дмитриевны;- ведь он оторвав ото всего близкаго, роднаго… и это безвозвратно, на всю жизнь…

— Это же вам это сказал? с каким-то не то ироническим, не то вызывающим оттенком в звуке голоса промолвил на это Мурзин.

Она вскинула на него изумленно свои большие глаза.

— Он стоек, он не повинится никогда! пролепетала она, недоумело.

Он повел плечом.

— Это от него и не потребуется.

— Но тогда как же?..

Мурзин поднял руку на высоту глаз, поглядел на свои ногти и чуть-чуть усмехнулся еще раз.

— Мало ли какия перемены могут быть! лениво уронил он. Но какая-то необыкновенная уверенность в чем-то что, в его убеждении, должно было непременно случиться слышалась в этих словах.

— Амнистия? радостно вскликнула под впечатлением их девушка.

— Н-да… то или другое, загадочно произнес Мурзин, и тут же как бы спохватившись:- Вы пишете здесь (он указал глазами. на положенное ею на стол письмо ея к «Володе») об этом… коммерческом месте которое предлагается вашему брату?

— Пишу, да.

Он помолчал.

— Вы продолжаете желать чтоб оно было ему доставлено?

— Да, желаю… если это вас не обезпокоит, добавила она невольно смущенная холодностью его тона.

Он в первую минуту не отвечал, и на лице его она прочла самое искреннее удивление тому что она упорствовала в желании своем отправить письмо о том что он, Мурзин, почитал почему-то безполезным сообщать эмигранту.

— Хорошо-с, процедил он наконец, закуривая папироску и медленно пуская из нея струйки дыма в воздух, — я постараюсь найти случай… препроводить… это письмо… по адресу…

И вдруг воззрился в нее с каким-то суровым, чуть не угрожающим выражением в чертах.

— Вы понимаете что было бы совершенно неуместно с вашей стороны поверять кому бы то ни было чрез кого вы нашли средство переписываться с вашим братом… Я с ним не знаком, не принадлежу к его… фракций, и оказываю вам услугу единственно из того что порядочные люди… какие бы вы были во мнениях их оттенки, ввернул он подчеркивая, — должны по возможности давать друг другу руку помощи в виду… общей цели, уже словно проглотил он.

Настасья Дмитриевна вспыхнула вся и поднялась с места.

— Меня еще никто в жизни не был в праве упрекнуть в нескромности, дрогнувшим голосом вымолвила она.

Мурзин встал тоже.

— Вы меня извините, я говорил на всякий случай… а заподозривать вас я не имею никакого права, хотя…

— «Хотя»? повторила она вопросительно.

Насилованная усмешка пробе;кала по его губам.

— Хотя собственно о ваших личных убеждениях мне ничего неизвестно.

— Это должно быть для вас совершенно безразлично, с такою же улыбкой ответила она.

— Однакоже…

Она не дала ему времени продолжать.

— Я актриса, была одно время сестрой милосердия, и в том и в другом положении ни o чем кроме своего дела не думала.

— А-а! каким-то странным возгласом протянул Мурзин.

Она протянула ему руку:

— Позвольте мне еще раз искренно благодарить вас, молвила она, пожимая его тонкие и холодные пальцы, наклонила голову в знак прощания и направилась ко двери.

Он вышел молча за нею в темную переднюю, подал ей пальто…

— Еслибы вам, промолвил он весьма неожиданно для нея, налагая руку на крюк отворить ей двери на лестницу, — еслибы вам пришла когда-нибудь охота «думать сериозно», я буду всегда рад помочь вам как и чем могу.

Она не отвечала, поклонилась еще раз и поторопилась уйти.

«На что же они надеются все»? стояло у нея неотступно в голове во все время проезда своего от Мурзина к Харитонию в Огородниках, — «есть же у них что-то определенное, положительное в виду, чего они уверены достигнуть… Ведь вот не мальчик… человек пользующийся здесь известностью, и он так убежденно говорил о переменах после которых Володя мог бы будто вернуться в Россию открыто, не боясь за прежнее… Страшно даже!» сказала она себе вдруг, и нервная дрожь пробежала у вся по телу…

Она вернулась вся озабоченная домой.

В зальце у Лизаветы Ивановны сидели за пяльцами, под наблюдением хозяйки (шла спешная работа ковра), три молодыя особы. Все оне, завидя входящую, с любопытством подняли на все глаза. Двух из них Лариной уже случалось видеть здесь; третья, высокая, тонкая брюнетка, с роскошными темными волосами и бледным лицом была ей незнакома, но она тотчас же узнала ее: это была та самая особа с которою она встретилась у дверей Мурзина.

Девушка видимо узнала ее в свою очередь, зарделась мгновенно румянцем по самые глаза и низко, низко склонила голову над своею работой.

Настасья Дмитриевна, не останавливаясь, поспешила пройти к себе.

— Ну что, андел мой, каковы дела? заговорила, входя за всю, Лизавета Ивановна, — хлопочете вы?

— Да, нужно мне было съездить опять… по одному обстоятельству, пролепетала она. — Скажите, кто это у вас новая, бледная такая, красивая, за пяльцами сидит? спросила она тут же.

— Красивая, точно, андел мой, и хорошая, больно хорошая, благочестивых родителей дочь, завздыхала вдруг маленькая особа, — я за нее каждый день особливо молюсь, потому… начала и не договорила она…

Ларина поглядела за все с удивлением:

— Потому… что?

Та озабоченно замотала головой.

— А чтобы, значит, Царица Небесная, прошептала она своим своеобразным языком, — прикрыла ее ризою Своею, душу ея от соблазна и наваждения лукаваго отвела…

— Как ее зовут?

— Курсакова, андел мой, Курсакова, Лидия Петровна. Отец ея казначеем служит… Хорошей фамилии люди, старинные, пожилые ужь, по-Божески живут. Младшая это дочь у них; старшия замуж хорошо выданы… И этой вот самой Лидии Петровне отличныя партии представлялись, да вот тут это самое… не договорила она опять.

— Несчастная любовь? сказала с полуусмешкой Настасья Дмитриевна.

— Несчастная, именно что несчастная! вскликнула Лизавета Ивановна, — потому, первое, женатый человек…

— Женатый?

— С женой они, по нонешнему, врозь живут; она с другим, с мужем родной сестры в связь вошла и дети у них даже, — ноне ведь это, андел мой, очень просто, без стыда, потому страха Божеского в людях нету уж нисколько, и кто закон блюдет того даже глупым почитают… Ну, а сам он тоже вот этим самым занимается как бы душу невинную девичью с пути истинного совратить…

«Мурзин»! чуть не произнесла громко Ларина. — Влюбил ее в себя? спросила она.

Лизавета Ивановна скорбно закачала головой:

— Влюбил, или чем иным смутил, только как потерянная она ходит, не ест, не пьет, родителей своих аж до отчаяния сокрушает. Потому понять нельзя: в дом к ним самый этот человек не вхож и о нем даже, можно сказать, более догадываючись дошли, а не так чтобы доподлинно, то-есть… Может, даже и напрасно на него поклеп взвели (маленькая особа набожно перекрестилась при этом), а только-что с того самаго времени у нея это и пошло как начала она разными науками заниматься.

— Что же, она, лекции что ли слушает?

— Не, отец пущать перестал. Сам он человек с понятием, доходить до всего может… Ну, и полюбопытствовал он в эти тетрадки заглянуть, и заметил он, — что именно не скажу вам, андел мой, потому я от Писания сколько-нибудь могу, а насчет этих наук и прочаго светского темна темнешенька, прямо говорить надо; а только-что он мне,- я с ним в давнем приятельстве нахожусь, — «это, говорит, и не такую молодую голову с толку сбить может, потому наболтано тут всяческого; лучше, говорит, пусть поменьше знает, да чтобы в Бога и закон веру не потеряла.» Так и запретил ей ходить. Тут и затосковала она не в меру, однако противу отца с матерью не супротивилась, как они люди почтенные, настоящие, и она их действительно душой уважает, да и нрав-то у нея вообще, как у голубки, знаете, самый это тихий, ласкательный… А только, завздыхала опять Лизавета Ивановна, — узнали намнясь ея родители что она с каким-то ученым где-то видается и все ночи на пролет книжки какия-то от него читает, и от того самаго и сон и аппетит потеряла совсем…

— Голубушка Лизавета Ивановна, сказала Ларина, — познакомьте меня с этою девушкой! Ея душевное состояние интересует меня… и понятно мне, я сама чрез все это прошла, я бы, может-быт, могла ей быть полезна.

— Ах, андел вы мой, на слове на этом вашем душевном спасибо! воскликнула радостно та;- дай-то вам Царица Небесная в эвтом предмете благоспоспешения всякаго!.. Сейчас, сейчас я вам ее сюда приведу…

— Куда же вы, я сама могу к ней пойти туда; ноги вы свои берегите! удерживала ее Настасья Дмитриевна.

Но старушка с юношескою торопливостью поднялась на эти слабыя ноги свои и поплелась в зальцу.

— Ушла! объявила она, разводя руками, чрез несколько минут возвращаясь оттуда;- вас испужалась ишь, говорят девушки.

— Меня! промолвила Ларина машинально; ей было совершенно понятно из-за чего именно вид ея «испугал» эту заинтересовавшую ее собой жертву той же умственной путаницы, из которой сама она «выкарабкалась каким-то чудом», говорила она себе теперь.

— Как теперь чужой кто, объяснила Лизавета Ивановна, — так она и прочь, аль вся в себя, как улитка, уйдет, слова от вся не добьешься. Ко мне даже редко ходить стала, как-ан прежде всех чаще, бывало, по соседству — на Чистых Прудах они тут живут, домик у них свой, — всех чаще за пяльцами шить приходила, аль другую какую работу возьмет, потому насчет жалости, если помочь кому нужно, первая это она завсегда бывала… Ну, а ноньче разве в недельку раз на часок забежит, да и опять домой, эти его книги читать что от них покой потеряла она совсем.

Маленькая особа глубокопечальным взглядом глянула на свою собеседницу, примолкла на миг и заключила нежданно:

— Что это, андел мой, как нынче свет мудрен стал! Умных-то да ученых почитай развелось видимо-невидимо, а только я так спрошу: кому нонче жить хорошо?

«Кому, в самом деле»? — словно никогда не представлялся ей этот вопрос с той высшей, душевной точки отправления с которой, чувствовала она, делался он ей теперь Лизаветой Ивановной, — пронеслось в голове Настасьи Дмитриевны. И обе оне тяжело задумались и примолкли.

Часу в одиннадцатом вечера — половина дома уже отошла на покой, и сама хозяйка, уложив свою сиротку и разцеловавшись за сон грядущий с привередницей Таисией Филипповной, собиралась опочить на узком и жестком диванчике служившем ей ложем, — никогда небывалый в такую позднюю пору звон колокольчика в передней поднял переполох в укромном обиталище Лизаветы Ивановны. Таисия Филипповна привскочила и застонала на своем сеннике; проснувшаяся девочка заплакала; гимназистик в одной рубашечке растерянно метнулся в сени отворять, по привычке, дверь. Лизавета Ивановна принялась испуганно креститься, но тут же вспомнив слышанное ею утром от Лариной что к ней вечером обещался приехать «по делу» Ашанин, успокоила своих домочадцев и спустилась со своей светелки вниз, как-то вдруг инстинктивно разсудив что с таким «кавалером», каким она помнила «Владимира Петровича» (она его лет пятнадцать не видала), «не годится оставлять девицу одну», да еще «в ночной час».

Поздний гость был действительно Ашанин. Маленькая особа (он ее едва узнал, во приветствовал самым дружеским образом) пригласила его в зальцу, куда вышла из своей комнаты и Ларина, и усадила все к тем же пяльцам, составлявшим как бы центр тяжести этого покоя.

Вести привезенныя Ашаниным очень обрадовали Настасью Дмитриевну:

— Артистический кружок, говорил он, — чрезвычайно доволен, узнав что вы согласны будете дать в нем несколько представлений. Условия такия: вам — половина частаго сбора; выбор пиес предоставляется вам, а они со своей стороны подберут подходящих актеров. Завтра утром будет к вам старшина распорядитель, с которым, если вам будет угодно — и это я вам советую — вы можете заключит формальное условие.

— Не знаю как и благодарить вас, Владимир Петрович!..

Он надеялся что вслед за этим у них завяжется «артистическая беседа», с которой ничего не будет уже легче перейти на обычныя ему амурныя темы, но девушка ограничилась этою «благодарностью»; она очевидно не была вообще расположена теперь разговаривать. Он попробовал было «приняться» за Лизавету Ивановну, заговорил о покойной Марье Яковлевне Лукояновой, о Троекуровых, — но маленькая особа умирала от сна и то и дело крестила маленьким крестом свои позевывавшие поблеклыя губы. Старый красавец повертелся еще минут пять на своем стуле, встал наконец, простился, и в довольно кислом настроении духа отправился прямо спать домой.

Это нисколько не помешало ему впрочем, два дня спустя, сидя за утренним пасьянсом с актером Ростиславцевым и распространяясь опять о «необыкновенном прозрении» гадалки Варвары Афанасьевны, разказывать приятелю с самым искренним внутренним убеждением следующее:

И вообразите, как напророчила, так в точию и исполнилось. Моя (он разумел Фараонку) третьяго дня, как вам известно, написала мне чтоб я непременно приезжал к ней вечером. Я обещал и непременно хотел исполнить, но мне после театра необходимо было заехать к этой Лариной, которой я устроил спектакли в Артистическом клубе. Я там у нея засиделся так долго что ехать к моей было уже поздно, отправляюсь к ней вчера. Приезжаю, — мебель куда-то перетаскивают, выбегает ея кухарка и объявляет мне что «Татьяна Николаевна уехали на новую квартиру, а на случай я буду, приказала мне сказать чтоб я не трудился более ездить к ней»…

— Что вы! вскликнул отставкой тенор;- так, значит, у вас с ней кончено?

— На веки вечныя! торжественно возгласил Ашанин, сверкая глазами;- буквально по предсказанию Варвары Афанасьевны что выйдет у вас ссора из-за той самой дамы которая привезет мне из Петербурга известие об отказе вам бароном в декорациях.

— Удивительно! глухо произнес Ростиславцев, качнул значительно головой, и перенес даму пик на короля червей.

VI

Кто герой? Тот кого не потрясет взгляд женщины.

(Из индийской рукописи I века по Р. X.)

В третьей из зал галлереи palazzo Pitti[56], пред Видением Іезекииля Рафаэля, этою маленькою картиной, по грандиозности замысла и очаровательности исполнения не имеющей себе равной в мире, стояли в одно светлое октябрьское утро белокурый молодой человек и молодая же дама в круглой, червой шляпе с пером, из-под которой выбивались в изящном безпорядке пряди вьющихся рыжеватых волос. Оба они равно молча и недвижно глядели на возносимаго «поверьх облак» апокалиптическими зверями и ангелами-детьми Бога сил, но далеко не равное повидимому впечатление производило на них это гениальное полотно. между тем как в жадно взиравших на него, широко раскрытых глазах молодой женщины сказывался не поддельно-страстный художественный восторг, на лице ея служанки выражалось не то какое-то тоскливое утомление, не то досадливое сознание чего-то удручающаго и раздражающаго.

Она быстро обернулась на него, вся сияющая.

— Что вы про это скажете? проговорила она по-русски в полголоса, в виду целой стаи Американок облеченных во все цвета радуги, в сопровождении своих кавалеров и под водительством чичероне подвигавшихся в это время к картине.

— Символика какая-то! процедил он сквозь зубы и как-то неестественно щурясь.

— Ну да, конечно, живо возразила она, — так и должно быть, ведь это видение пророка… в Библии… Разве вы не читали?

— А вы? спросил он ухмыляясь.

— Что я?

— Читали сами?

Нет, она, бедная, «сама» не читала, или хорошо не помнила, и залепетала, видимо сконфузясь.

— Все равно… Вещь сама за себя говорит… Это такая прелесть, такое величие и поэтичность концепции!..

— Принято восхищаться, известно!..

— The famous vision of Hezekiel! скверным английским акцентом произнес за ними водивший американскую компанию чичероне.

Заатлантические девы и Джонатаны так и кинулись все вооруженными pince-nez глазами за картину.

— Beautiful indeed!.. O-o, the lovely painting![57] загоготали кругом их птичьи гортани.

— То же вот, пропустил белокурый, — не сказать бы им — оне бы так и прошли мимо, не заметив; а на, мол, говорят им, вот этим самым восхищаться требуется, оне и в писк!.

— Так на то оне и из той страны где ничего этого нет и быть не может, проговорила дама чуть-чуть пренебрежительно и скороговоркой, отходя и направляя шаги в следующую залу.

«Да и не нужно вовсе никому», чуть не добавил к словам ея молодой человек, но почему-то сдержался и поплелся за нею, устало передвигая ноги.

Она повела его прямо к очаровательному портрету герцогини Урбино, известному под названием «La bella di Tiziano»,[58] остановилась и опять спросила:

— Ну, а это как вам нравится?

Он посмотрел на полотно, потом за нее, и усмехнулся слегка.

— В роде вас несколько!..

Она вся вспыхнула от удовольствия.

— Разве потому что и она рыжа как я… Это любимейший цвет женских волос у мастеров венецианской школы, как бы поучительно вставила она, — но где же мне с моей frimousse идти в сравнении с этою идеальною красавицей! Я никак не ожидала что вы способны льстить.

— Льстить? повторил он, — а я думал, напротив, вы на меня разсердитесь.

— За что?

— Да потому что лицо у этой госпожи самое интеллигентное.

— Ах, вы с этой стороны нашли у вся сходство со мною? расхохоталась молодая женщина.

Он не смутился:

— Нет, у вас все же больше смысла в выражении.

— Merci beaucoup!.. Но скажите, переменяя тон молвила она, глядя ему с любопытством в глаза, — неужели вы и к этой, просто женской, прелести остаетесь равнодушны как и ко всему остальному?

Молодой человек засмеялся:

— С чего же приходить в восторг от немаго полотна!

— А еслиб она была живая, влюбились бы? быстро спросила она.

— Не знаю… Я не влюбчив, почел он как бы нужным прибавить.

Она видимо хотела что-то сказать на это, не сказана, и только с неопределенным выражением пожала полными плечами своими:

— Поедемте домой, вас ничем не разшевелишь.

— Поедемте! усмехнулся он опять.

Они вышли, спустились с лестницы. Ливрейный слуга в штиблетах и culotte courte кинулся за ожидавшим на площади ландо вашей дамы… Но она уже переменила намерение.

— Не хотите ли на полчаса сюда, в Boboli?[59] обратилась она к своему спутнику, — у меня есть билет для входа от префекта.

— Извольте.

— Предложите мне руку по крайней мере, засмеялась она опять.- Quel sauvageon! прибавила она, глядя ему еще раз прямо в глаза.

Он молча подставил ей локоть; она продела в него руку, и так и повисла на его руке…

У входа в сад разгуливал полицейский страж. Взглянув на пропускной билет поданный ему молодою женщиной, он почтительно приложил руку ко лбу и указал вслед за тем на раздваивавшуюся впереди аллею, как бы говоря: «вправо или влево, куда угодно»!

В саду было пустынно как на Робинзоновом острове. Тень и свежесть так и манили укрыться от жгучаго италиянского солнца под густолиственную сень вековых платанов. Наша чета уселась на скамью у мраморного Фавна…

— Ах, как хорошо! заговорила дама, сладостно вдыхая полный аромата воздух;- когда подумаю какая теперь гадость в Петербурге!.. А здесь «лавром и лимоном пахнет.» Это у Пушкина, кажется, где-то…

— Не знаю.

— В Каменном Госте, да, вспомнила… Вы читали?

— Н-нет, кажется…

— Вы и поэзии не любите? вскликнула она чуть не в отчаянии.

— Отчего же! Некрасова даже и очень люблю.

— Некрасова, протянула она с гримаской неудовольствия на алых губах.

— Ну, конечно, «мужицкий поэт», по вашему? скривил он губы в свою очередь.

— Разве он «мужицкий» в самом деле? удивилась она; — я ничего его не читала… Нет, нет, погодите: «Что ты жадно глядишь на дорогу», что Цыгане поют, — это ведь его?

— Его.

— Ну, вот это я знаю. Се n’est pas mal du tout… И все в таком роде, в демократическом, у него?

— «Муза мести и печали», как-то невольно изысканно проговорил молодой человек:- настоящий поэт своего… нашего, как бы поправился он, — поколения.

— Да-а? Ах, я непременно в таком случае хочу прочесть его всего. Я хоть и старуха сравнительно с вами, но все же еще недалеко отстала от этого вашего поколения… Мы заедем отсюда к Vieusseux[60], и я скажу ему выписать для меня…

— Хорошо сделаете! одобрил он качнув головой, — просветитесь.

— Вы находите что мне это нужно? промолвила она сериозным тоном, межь тем как глаза ея смеялись.

— Вы, разумеется, говорите это насмех, возразил он несколько раздраженным тоном, — и полагаете что вам черезчур достаточно того что вы знаете и в чем, по вашему, вся мудрость человеческая заключается, а что вот меня, напротив, требуется выдрессировать к разумению всех тех прелестей которыя мне недоступны… по великой тупости моей, конечно, так ведь это? заключил он с насилованною иронией.

— За что же вы разсердились, Василий Иваныч? жалобным голосом произнесла молодая женщина;- я ничего про себя не думаю, кроме того что ничего сериозно не знаю, как все мы, светския, а уж никак не имею претензии «дрессировать» вас к чему-то… А мне просто жалко… ну да, жалко что такой молодой человек… молодая душа не находит в себе никакого отклика на все эти Чудеса искусства которыя я вожу вас показывать вот уж сколько дней, а вы, как слепой какой-то, точно не видите совсем… Ведь все это наслаждения, autant de jouissances, которыя вы будто назло отбрасываете от себя, а мне это больно… не разсердитесь на меня опять! — больно за вас…. Вы не можете же мне запретить de vous porter intérêt, как бы неудержимо досадливо вырвалось у нея, и легкий румянец выступил под белоснежною кожей ея лица.

Та же внезапная краска покрыла на миг и его бледныя щеки; глаза сверкнули… Но он тотчас же опустил их.

— Что же делать, не так воспитан видно чтобы понимать изящное, подчеркнул он, стараясь сохранить тот же иронический тон.

— Не правда! горячо вскликнула она, — вы не семинарист какой-нибудь чтобы не понимать…

— Бывший семинарист именно, перебил он ее;- вы мой паспорт видели: «Не кончивший курса в Казанской Духовной Академии, сын священника…»

Она замахала руками.

— Не правда, не правда, vous parlez le franèais tout aussi bien que moi, я не верю вашему паспорту!…

— Вы полагаете, он… фальшивый?

Молодой человек изменился в лице…

— Оставьте, какое мне дело! торопливо, не доканчивая фраз, заговорила она: я знаю вас, а имя все равно… Вы имеете свои причины, и я уважаю… Когда-нибудь потом… когда я заслужу ваше доверие… вы мне скажете. А теперь я не хочу, не хочу, и не смейте говорит об этом!… Я. знаю только que vous êtes aussi bien né que moi, и совсем не то чтобы вы не были в состоянии понимать, а просто vous vous faites fort de mépriser l’art, и вот это самое я и хотела бы знать почему вы считаете нужным его презирать?

Невольная усмешка пробежала в складках губ Поспелова (читатель, не сомневаемся, давно успел узнать его, равно как и его собеседницу): слова ея видимо польстили его самолюбию. Но брови его в то же время сжались с каким-то сосредоточенным, чтобы не сказать мрачным, видом.

— Я ваше искусство, «l’art,» не презираю, начал он с заметно дидактическим оттенком в речи, — и не скажу, как сказано это было несколько лет назад, впрочем совсем не в том смысле какой был дан этим словам во враждебном лагере, что «сапоги выше Шекспира». Я даже нахожу что оно имело свою raison d’être в прежнее время, когда человечество не было так развито, или, говоря определительнее, когда из этого человечества почиталось людьми лишь известное привилегированное меньшинство, — все же остальное были илоты, рабы, вассалы, порабощенныя, безправныя, безгласныя существа, потерявшие всякий образ человеческий. Для этого меньшинства искусство действительно представляло собою некий облагораживающий элемент. Заказывать картину какому-нибудь Рафаэлю или Тициану все же был шаг вперед против гладиаторской резни или глупых рыцарских турниров, хотя бы уже потому что тут уважался человек безотносительно к его происхождению и за труд его платили деньги, а не брали его даром. Наконец это давало производящей этот труд личности возможность выходить из состояния илотизма в котором находились ея собратия…

— Отчего же «илотизма»? возразила графиня Драхенберг;- искусство в Италии разцвело именно в ту эпоху когда почти каждый город был отдельною республикой и граждане этих городов пользовались полною свободой. Здесь во Флоренции, я читала, было даже время междуусобных ея войн, когда самый низший класс народа, его так и зазывали «i popolani», взял верх над остальными и правил ими сколько-то месяцев или лет, уже не помню.

— Ну, это все равно! нетерпеливо вскликнул эмигрант, в своем качестве революционера не ведавший да и не почитавший нужным знать никаких исторических фактов:- полного социального равенства здесь, как и в остальном мире, никогда не было; свободой пользовались только богатые, умевшие тем или другим путем накопить себе капиталы, которыми они, как всюду и всегда, эксплуатировали труд бедняка, наживались потом его и кровью.

— Да, это конечно… недоумело пролепетала сбитая с позиции молодая женщина;- и это «всюду, всегда», comme vous di-tes, бывает avec les pauvres gens!.. вздохнула она самым искренним образом при этом.

Голос Послелова зазвенел внезапным, горячим увлечением:

— И вам, скажите, никогда не приходило за мысль что этот вечный гнет богатаго над бедным не может быть долее терпим, что социальныя условия при которых возможен он должны быть низвергнуты?…

— Une révolution, да? прошептала она дрогнувшим голосом, забегая вперед того что ожидала от него услышать. Мурашки пробежали у нея по телу, ей стало разом и жутко, и в то же время сладко, сладко от того именно чувства неопределенного страха которое заставило ее вздрогнуть.

— Вам это кажется очень страшно? чуть-чут насмешливо сказал он.

Она подняла на него глаза с каким-то внезапным и очень забавным выражением отваги:

— Совсем нет; en France, sous la Terreur, женщины которых веди на гильйотину удивляли всех своим безстрашием. Если les gens de notre classe должны погибнут в России я не побоюсь, soyez sûr… Мне кажется даже что эта мысль умереть на эшафоте, предо всеми, должна экзальтировать так что на него пойдешь весело как на бал… «Décolletée et manches courtes», пронеслось у вся тут же капризным зигзагом мысли, «чтобы показать им себя в последний раз dans tous mes avantages», и сама она чуть не расхохоталась громко этому своему «сумашедшему» представлению.

— Для чего же вам погибать когда вы могли бы, напротив… вскликнул было и тут-же оборвал эмигрант.

— Что могла бы, что, говорите… говорите же! с лихорадочным нетерпением в глазах, в звуке голоса приставала она к нему;- вы можете все мне говорить, все, я умру скорее чем вас выдать… я ведь знаю…

— Что вы знаете? быстро обернулся он на все, в свою очередь, с изумленным и недовольным выражением в чертах.

Она мгновенно сложила руки на груди каким-то детски умоляющим движением:

— Ради Бога, не сердитесь на меня, я нечаянно… слышала…

— Что слышали?…

— Ваш разговор с товарищем в гондоле, в Венеции… помните, на серенате?… Вы не подозревали что подле вас были Русские и говорили между собой громко… Со мною была Tony, ея муж и маркиз. Но все они слушали музыку, и я одна… Я никому из них не сказала, никому, клянусь вам… И мне так захотелось после этого познакомиться с вами…

— Так, значит, смущенно спросил Поспелов, — маркиз не случайно нашел меня в моем отеле?

— Нет, я его послала, сказав что мне нужен русский… наставник для моего сына… Мне и нужно было действительно, поспешила она прибавить, — и что я слышала от моего курьера что в отеле Бауер есть один такой… Он вас нашел там… и привел тогда…

Поспелов поник головой и как-то неопределенно развел руками.

— Я узнала из вашего разговора, с лихорадочным одушевлением продолжала между тем графиня, — что вы были сосланы куда-то на север… C’est inique cela! вскликнула она как бы в скобках, — но ушли с каким-то мужиком и чуть не погибли в лесу от холода, и вас только спас un flacon de cognac, который вам дала эта дочь кого-то… я не разслышала… Скажите мне пожалуста: c»était une jeune fille, или замужняя?…

— Она была дочь становаго… и не замужняя, как-то само собою сорвалось с уст молодаго человека. Его словно вдруг захватило и понесло что-то чему он противостоять уже не мог.

— И она любила вас?

— Думала вероятно… Во всяком случае я был не первый, кажется, прибавил он не то пренебрежительно, не то как бы в чем-то извиняясь.

— Вам не было жал ее покидать?

Он пожал плечами:

— В вашем исключительном быте, промолвил он с известною долей полузапущенной, полуискренней театральности, — субъективныя чувства каждаго из вас так привыкли подчиняться верховной, гражданской идее, которой все мы посвятили жизнь, подчеркнул он, — что о них никому из вас просто не думается, да и как бы стыдно думать… Особа эта к тому же и не имела ничего привлекательного для меня… Она мне была нужна как соглядатай за отцом, которому поручено было наблюдать за мною, и как пособница для моего бегства; я и воспользовался ея… расположением.

Графиня словно только и ждала этого, на иной взгляд безсердечнаго, чтобы не сказать цинического, признания. Она всплеснула руками и воззрилась восхищенным взглядом в своего собеседника:

— Вы герои все, герои!.. Знаете, ведь я всю жизнь мечтала встретить кого-нибудь такого как вот вы, un citoyen, un Brutus, который отдал бы себя всего на служение d’une noble idée, восклицала она, вполне убежденная в эту минуту что ни о чем ином действительно не мечтала «всю жизнь»;- я даже думала что cara patria их вовсе производить не может… но теперь я вижу что есть они, есть!..

Эмигрант с видимым изумлением вперил в все глаза:

— Я этого никак не ожидал, признаюсь, промолвил он радостно зазвеневшим голосом:- вы, аристократка, петербургская барыня… каким образом могли сложиться у вас такия честныя убеждения?

— Ах, именно потому что я петербургская и все это там наизусть знаю… весь ваш монд… Понимаете, ведь они все там «рабы», comme vous dites… хуже — лакеи! Ils vous disent de belles paroles, такие либеральные на словах, а на деле… Alexis Толстой так хорошо про них сказал что у них в натуре у всех «ползать пред тем или этим на брюхе»…[61] Я всю жизнь провела с ними, насмотрелась на войне… Патриотизма, des sentiments élevés, ни на грош ни у кого; смелаго, честного слова никто сказать не смеет; только и в мысли как бы ножку подставить своему же collègue, и самому сесть на место повыгоднее, entrer en faveur, да денег, денег побольше сорвать, жалованья, аренд, земель с лесами, там их теперь тысячами десятин раздают, кто только выпросить сумеет… Вы понимаете что когда все это видела вблизи и всю эту изнанку знаешь, можно получить отвращение к Петербургу и тем кто в нем держит le haut du pavé?..

И алыя, полныя как спелая вишня, губы молодой вдовы сложились в очень милое в своей искренности и весьма шедшее к характеру ея подвижного лица выражение гадливости.

Эмигрант не отрывался теперь глазами от этого свежаго лица с румянцем объявшего ее внутренно волнения, и Бог весть что в эту минуту преобладало в его чувстве: восхищение ли женщиною, или уважение ко гражданке которую «прозревал» он в ней теперь… Он усмехался какою-то счастливою улыбкой:

— Безполезно было бы следовательно, говорил он, — объяснять вам raison d’être революционной партии в русской молодежи, партии прямо положившей себе задачей, coûte que coûte, низвергнуть ту монгольскую власть и азиятские порядки при которых у нас плодиться и множиться могут только рабы и лакеи; вы сами это теперь должны понимать.

— О да, я понимаю!.. И это у вас все так интересно, вскликнула она снова:- заговоры, тюрьмы, бегства, точно в романе Александра Дюма père… Я говорила это тогда же маркизу… вообще, разумеется, говорила, поспешила она прибавить, — мы с ним после этой серенаты поехали в гондоле под Pont des soupirs, и мне так страшно сделалось, вспомнив что тут прежде происходило… Скажите, неожиданно вдруг спросила она, — вы не задеваете масок когда собираетесь для ваших совещаний в каком-нибудь souterrain?

— Н-нет… для чего это? проговорил он, несколько огорошенный.

— Я думала… Прежде всегда так, кажется, делали чтобы не могли узнать лиц, в случае еслибы тут случился какой-нибудь шпион…

— Правительство так мало дает денег на своих шпионов, и все они так глупы, кроме тех которые для пользы дела поступают иногда в эту должность из ваших же, что всех мы их на перечет знаем, возразил на это не то хвастливым, не то пренебрежительным тоном Поспелов;- из вашей же собственной среды предателей быть не может, потому каждый знает что за малейшую измену его ожидает смерть.

— Смерть! повторила протяжно графиня с омрачившимся внезапно лицом и вздрагивая, — да, это конечно… Но зачем, скажите, пронеслось у нея и громко сказалось тут же, — зачем этого бедного Мезенцова убили, — un si brave homme! Я его хорошо звала.

— Убили не бравома, не вашего знакомаго, а официальную личность, шефа царских шпионов.

— Вы же сами говорили что все они так глупы…

Поспелов нахмурился.

— Тут вопрос в принципе, докторально проговорил он:- надо было доказать правительству что ни brave homme’а ссылки, ни преследования не в силах сломить энергию и живучесть революционной партии. Смерть генерала Мезенцова, это вызывная перчатка смело брошенная теперь революционною молодежью в лицо автократии! подвернулась ему под язык бойкая фраза, уже сказанная им в разговоре с Волком, и фраза эта произвела теперь желанное действие: графиня опустила глаза, закачала головой и убежденно произнесла:

— Oui, certainement, le principe est une grandee chose…

— Борьба началась, продолжал Послелов торжественным тоном, — борьба на жизнь и смерть…

Она, мгновенно забыв о «principe», схватила его за локоть, глядя ему с каким-то жадным перепугом в глаза:

— Да? Вы знаете? Кого-нибудь еще будут убивать?…

— Я ничего не знаю, а только… Послушайте, Елена Александровна, перебил он себя, говоря себе мысленно что «ее требуется несколько просветить», — если только вы, как я в праве заключить изо всего того что вы сейчас говорили, личность вполне развитая, вы должны понимать что есть высшия требования и что жертвы приносимыя им представляются для каждаго истинного революционера вопросом совершенно второстепенным. Русская пословица говорит: «дрова рубят, щепки летят», а французская: «qui veut la fin veut les moyens». Прямая задача состоит в достижении победы революционных, избавительных начал, пояснил он, — а что при этом придется устранить несколько личностей, так ведь это только необходимое… весьма печальное, может-быть, я согласен, но необходимое, повторяю, неизбежное, естественное последствие самаго революционного процесса. Ни один из фазисов поступательного движения человечества к своему освобождению не обходился без крови, — ничего с этим не поделаешь, Елена Александровна… В мире насекомых даже, вспомнилось ему вдруг смутно прочитанное им в какой-то популярной зоологической статье нечто могшее, по его мнению, «идти к делу» в эту минуту, — есть породы в которых абсолютным условием рождения особей является повальная смерть всех рожениц.

Фантастическая зоология, увенчалась полным успехом:

— Это ужасно что вы мне говорите, тяжело вздохнула графиня, — mais c’est bien intéressant! И она еще раз склонила покорную голову пред «неотразимою», представлялось ей, apгументацией своего собеседника. «Он так хорошо говорил и так умно смотрел при этом» что она «все бы кажется слушала, слушала его… и глядела»…

Новый вопрос, имевший вызвать новое с его стороны «красноречивое» возражение, готов был уже слететь с ея уст, когда вдруг из-за поворота аллеи донесся до них скрип чьих-то торопливых шагов по песку и сквозь зелень ветвей мелькнул светло-серый цилиндр…

— Маркиз! вскликнула графиня, и все говорившее в ней за миг пред этим оживление слетело разом с ея лица.

Эмигрант как-то безсознательно быстро поднялся с места, которое занимал рядом с нею на скамье, но тотчас же оправился и встал, вытянувшись в рост, чуть не в боевую позицию.

Быстро подходивший к ним между тем маркиз Каподимонте отнюдь впрочем не вызывал своим наружным видом необходимость такой позиции. Свежий, точно сейчас из ванны, элегантный от прюнелевых ботинок и до этого своего серого цилиндра, которым, скинув его с головы за десять шагов не доходя графини, он салютовал ее (saluer du chapeau) как шляпой, откидывая руку в сторону, с белым цветком в петлице и широкою улыбкой под красиво прикрученными усами, — он, казалось, был весь веселость, любезность… и безпечность.

— J’arrive de Rome, говорил он, с какою-то особенною изысканною почтительностью пожимая протянувшуюся к нему руку молодой вдовы и самым дружеским образом приветствуя в то же время заморгавшими глазами ея кавалера, — et je tenais à vous donner le plus vite possible des nouvelles de madame Tony… Я узнал в отеле где вы останавливались, объяснил он, — что вы взяли окончательно ту виллу на Colli[62] на которую я вам указывал и уже переселились туда. Я ехал к вам, когда проезжая мимо Pitti, узнал ваше ландо, — et me voici!

— Grand merci, cher marquis! преодолевая насколько могла свою досаду, улыбалась ему она;- что Tony, хорошо ей в Риме живется?

— Отлично повидимому; нашла очень приличное и теплое помещение — в Риме холодно зимой — и до весны не думает оттуда трогаться.

— Le prince Jean toujours? как-то вдруг разсмеялась графиня.

— Toujours! подтвердил, сдержанно, как бы только из учтивости улыбнувшись со своей стороны маркиз, и тут же воскликнул: — Но какая неосторожность, графиня: вы сидите на мраморной скамье; это гибельно в нашем климате и этого никогда не следует забывать здесь. Я вижу что monsieur Pospelof, примолвил он с самою любезною улыбкой по адресу молодаго человека, — гораздо предусмотрительнее вас: он очевидно все время стоял на ногах пока вам вздумалось отдохнуть здесь от вашей… вероятно продолжительной… прогулки sous ces ombrages fleuris (он указал кругом рукою), но в этом случае я осмеливаюсь думать что к его courtoisie примешивалась некоторая доля эгоизма (un petit grain d’égoisme), — ему следовало бы предварить вас.

— Никакой courtoisie и никакого эгоизма! отрезал, впрочем видимо смущенно, эмигрант; — я не подумал… да и не знал в сущности что не следует садиться…

Маркиз только взглянул на него, и все так же вежливо усмехнулся опять.

Графиня Драхенберг была уже на ногах. «Противный человек, проносилось у нея в мысли, всегда все видит и все угадывает!»…

— Merci pour le bon avis, сказала она громко, — нам, Русским, никогда не мешает напоминать о здоровье; мы нисколько не привыкли беречь его… Может-быт потому, промолвила она нежданно, прищурившись куда-то вдаль, — потому что мы вообще не дорожим жизнью…

У Поспелова почему-то дрогнули веки. Маркиз вопросительно, чуть не тревожно вперил глаза в говорившую.

Но алыя губы ея улыбались теперь опять с тем «сегto non so ché di voluttuoso»[63] что неотразимо чаровало его в этой «северной женщине», и лепетали любезно и лениво:

— Вы ехали ко мне с визитом, cher marquis; я предлагаю вам место в моем экипаже и обед à la fortune du pot; вы мне за столом разкажете подробно о Tony и o «вечном городе».

Прозорливый Италиянец был обезоружен. Он молча, с радостно забившимся сердцем, поклонился в знак согласия и, подставив, не откладывая, локоть молодой женщине, повел ее мерным шагом к выходу.

Она усадила его рядом с собою в ландо. Поспелов занял место на передней скамье; во все время пути он поводил глазами то вправо, то влево, тщательно избегая встретиться ими со своими спутниками, и сложив губы трубочкой, свистал не слышно какую-то арию.

VII

Шесть недель прошло уже со дня поступления Поспелова на должность учителя к маленькому сыну графини Елены Александровны Драхенберг, но в первый еще раз сегодня довелось ей разговориться с ним в волю. До этой минуты ей как-то не удавалось оставаться с ним рядом вдвоем. Прежде всего ее, когда они жили в Венеции, «стерегли, точно две цепныя собаки» (мы повторяем то что говорила она себе внутренно), маркиз Каподимоате и гжа Сусальцева, — один из ревности, другая из того «бившего в глаза» чувства недоброжелательности к молодому эмигранту которое, по объяснению пылкаго воображения графини, происходило, «как это почти всегда бывает dans les grandes passions, вследствие страсти испытанной ими первоначально друг к другу»… Долг безпристрастного повествователя обязывает вас впрочем заметить что г-жа Сусальцева, проводя в ту пору все дни и вечера с «кузиной», менее всего заботилась о чувствах ея к кому бы то вы было. После размолвки с мужем и внезапного его отъезда в Россию, «кузина» представлялась ей некиим спасительным берегом, к которому удобно было ей до поры до времени подтянуться со своею еще не совсем надежно оснащенною на-ново ладьей. Разчет тут был самый прямой. Во-первых, нужны были деньги, которыя, как мы уже знаем, и ссужены ей были банкиром под поручительство графини. Во-вторых, князь Іоанн, во след которому стремилась она во Флоренцию, должен был, как оказывалось, провести там не более трех, четырех дней, предполагая затем ехать в Рим и пробыть там до русских Святок. Надлежало следовательно вместо Флоренции, куда сначала предполагали ехать «этаблироваться» на зиму обе молодыя женщины, склонить «Нелли» к переселению в италиянскую столицу, куда звал ее и князь Іоанн, говоря что «иначе у него во всей тамошней русской колонии не будет ни одной интимной знакомой». На основании сделанного им при этом перечисления лиц составлявших в ту пору эту колонию в Риме, Сусальцева сообразила, с другой стороны, что это были по большей части все незнакомыя ей, к тому же принадлежавшие к самой fiue fleur петербургского света особы, с которыми войти в близость было бы для вся гораздо затруднительнее там, особенно при той сравнительно весьма скромной обстановке в какой она находилась теперь, чем на берегах Сены, где она соперничала, благодаря мужней расточительности, со всеми светилами парижской vie moudaine. ей нужен был поэтому в Риме, как на будущее время и в Петербурге, женский, твердо поставленный в свете, chaperon, под покровом и при содействии которого она могла бы быть признана тамошним русским людом «своею» и почувствовать себя «tout aussi à l’aise qu’à Paris.» Chaperon этот был готов в лице все той жe «кузины Драхенберг», состоявшей по родству, воспитанию и отношениям в ближайших связях с большинством этих лиц из fine fleur. Она перезнакомит ее со всеми. Она же в «случае чего примет на свой страх и те «assiduités» князя Іоанна которых чаяла прекрасная Антонина Дмитриевна видеть себя лично предметом в Риме, где при тех же условиях (то-ест за тою же удобною ширмой старой дружбы его к «Нелли») нет никакой причины, весьма правильно разсуждала она, не быть продолжению того что так хорошо началось в Венеции»… Об этом своем новом plan d’installation на зиму гжа Сусальцева толковала каждый день графине, которую, с другой стороны, старался всячески склонит на то же маркиз, принужденный ехать сам в Рим по каким-то весьма для него важным и не терпевшим отлагательства делам. Но молодая вдова оказывалась неподатливою. «Климат в Риме, утверждала она, был, по мнению докторов, с которыми она советовалась еще в Петербурге, вовсе неблагоприятен для здоровья ея мальчика. К тому же она должна была бы там представиться ко двору, так как лично знакома с королем и королевой Италии, при которых состоял покойный муж ея в пору пребывания их величеств в Петербурге. «Это неминуемо повлекло бы за собою то что я была бы принуждена aller dans le monde, а этого именно я вовсе не хочу», заключила она самым решительным тоном.

— Но почему не хочешь, почему? приставала к ней однажды более обыкновенного Антонина Дмитриевна:- твой траур кончается, ты недостаточно еще стара чтоб отказаться вдруг от света безо всякой разумной причины, и еслибы ты это сделала, все стали бы отыскивать эту причину — а так как люди злы прежде всего, то и нашли бы ее в том по всей вероятности чего у тебя и в голове нет, может-быть…

Графиня поняла намек и вся вспыхнула.

— Причину, ты хочешь звать причину! пылко вскликнула она, — так я тебе скажу: в Риме проводит эту зиму моя мать, графиня Пршехровщевская, имевшая безумие выйти замуж уже бабушкой за человека годящагося ей по летам в сыновья, который безстыдно обирает ее и обманывает и которого она, как я видела это в проезд мой чрез Вену, ревнует как тигрица; а я, ты должна это понимать, отнюдь не желаю ни поощрять смешныя стороны моей матери (les ridicules de ma mère), ни краснеть за них…

Елена Александровна не лгала, не прибегала к извороту чтобы скрыть свою тайную мысль; и мнение петербургских докторов о климате Рима, и то что графиня Пршехровщевская, наполовину разоренная своим gandin-супругом, и ревновавшая его «как тигрица», проводила там зиму, все это было совершенно справедливо, — но все же того что составляло главную, хотя может-быть и для вся самой не совсем ясную, сущность ея помыслов графиня не высказывала… А высказать ее могла бы она в двух словах: «на что мне теперь свет, дома гораздо любопытнее».

Любопытство, страстное желание узнать, «изучить» новый, незнакомый ей и «во всяком случае интересный тип», — «l’attrait de la saveur particulière du nihiliste russe», как объяснял это со своей стороны с саркастическою улыбкой маркиз Каподимонте в интимных разговорах своих об этом с Mme Tony, вот что несомненно стояло теперь первым пунктом в мысленном процессе молодой вдовы. Она действительно «знала наизусть» все что называют светом», и чем-то безвозвратно постылым веяло для вся теперь ото всего что носило на себе его печать. Как старому gourmet ищущему какою-нибудь особою пряностью доставить еще неведомое наслаждение своему давно пресыщенному вкусу, ея дремавшей со времен «венгерского тигра» и воспрянувшей теперь с новою силой жажды жизни и фантазии требовалось именно то нечто, ни с чем ей знакомым не схожее, не укладывающееся ни в какия известныя рамки, резко характерное, полустрашное, полузахватывающее, что сказывалось ей немым, но уже красноречивым для нея языком в усталом лице, в молчаливой, но высокомерной усмешке этого белокурого «заговорщика, с которым,» говорила она мысленно с какою-то сладостною дрожью по всему телу, «свело ее тайное предопределение судьбы»…

Но как мы уже сказали выше, образ жизни ея в Венеции не представлял ей удобного случая к сближению с ним, к тем «интимным разговорам» которые в ея чаянии должны были открыть ей так много «d’absolument neuf», так много безконечно интереснаго. Маркиз являвшийся к ней каждый день в час пополудни для поездок к антиквариям и неизменно сопровождавший ее по вечерам на площадь Святаго Марка, г-жа Сусальцева с отъезда мужа разделявшая все трапезы с нею и ея домочадцами, «вечно стояла между ею и им», досадливо жаловалась себе самой Елена Александровна. Поспелов со своей стороны отнюдь, повидимому, не питал намерения выходить из строго определенной роли учителя-наемника. Он аккуратно приходил к своему ученику в 10 часов утра, диктовал ему «из Ушинского», выслушивал со строгим вниманием заданный «разказать собственными словами» урок из Краткой Священной Истории (графиня непремено требовала чтоб «этот предмет» входил в программу занятий русского преподавателя) и безучастно, но по возможности совестливо объяснял урок «на следующий раз» из той же Истории, видимо стараясь не подымать глаз на неизменно присутствовавшую при этом мать мальчика. То же повторялось за завтраком и обедом: он сидел опустив глаза в тарелку и разжимая рот лишь для необходимых и по возможности кратчайших ответов на робкие вопросы с которыми изредка обращалась к нему хозяйка. Но самолюбие, а с ним какое-то всегда присущее женщинам в подобных случаях чутье говорило графине что источник этой чрезмерной, ледяной сдержанности с всю молодаго человека следует искать ни в чем другом как в тех странных, становившихся с каждым днем непонятнее для нея отношениях в которых находился он с неразлучавшеюся с нею Tony, и что пока она, эта Tony, будет тут, следует отказаться ото всякой надежды что он переменит свою явно предвзятую manière d’être. Лишенная возможности «заглянуть ему в душу, voir clair dans son âme», как выражалась она внутренно, она тем прилежнее наблюдала за ним с его внешней стороны — и приходила все к более и более благоприятным для него заключениям. «Он революционер», говорила она себе (и мы знаем что в этом заключалась для вся не малая доля притяжения), «но порядочный человек, un hommecomme il faut, вместе с этим. У него ничего нет общаго с теми нигилистами которых изображают нам всегда такими грязными, с длинными волосами и ногтями вечно в трауре. У него ногти круглые, taillés en amande, и длинная аристократическая рука; он за столом никогда не ест с ножа, как эти бедные мои госпитальные доктора в ***, которые так лязгали бывало ножами своими по зубам за обедом что у меня просто делались des nausées, и я вставала и уходила, под предлогом головной боли, чтобы не видеть этой гадости; его скромный единственный костюмчик, бедный, у него нет средств иметь их много, а то, я уверена, он не уступил бы самому маркизу в элегантности своей tenue. Костюмчик его сидит на нем свободно и красиво…. И ко всему этот его pur accent franèais! Сомнения быть не может: он — un jeune homme de bonne maison приставший по искреннему убеждению к новым теориям, и из-за этого вероятно разсорился с родными, покинул их и все, et comme les nobles chevaliers errants d’autrefois, отправился искать правды в этом скверном мире, а за это попал в тюрьму и изгнание, pauvre jeune homme!…» И все сильнее разгоралось у молодой вдовы желание «поверить все это в действительности», услышат подтверждение своих предположений из собственных уст «бедного жёнома».

С неотвязчивою Tony и союзником ея, маркизом, графиня согласилась наконец на том что она приедет в Рим, «но не надолго и не сейчас, так как намерена прежде всего устроиться le plus chaudement possible во Флоренции, которую избирает своею главною кантонир-квартирой, как говорил ея покойный муж, и откуда она уже будет делать, если только позволит здоровье сына, — «ceci avant tout», внушительно объясняла она, — непродолжительныя поездки в то или другое место, в Рим, Неаполь, может-быть в Палермо, которого она никогда еще не видала…. Антонина Дмитриевна не спорила более, так как заручилась формальным обещанием «кузины» дать ей письмо к проводившей зиму в Риме приятельнице своей Lizzy Ваханской, самой живой и известной изо всех петербургских mondaines, которая звала Tony еще в Петербурге, когда та жила у старушки Лахницкой, всегда была мила с всю, «и будет теперь в восхищении, я тебе за это отвечаю, горячо утверждала Елена Александровна, сделать тебе les honneurs de Rome и не только познакомить, но и подружить тебя со всею русскою колонией». Кроме того, положено было что Сусальцеву будет провожать в Рим маркиз, который брался устроить ее там наикомфортабельнейшим образом и содействовать ея вступлению в общество местной римской аристокраии, с которою связывали его многия дружеские и даже родственныя связи, так как его мать была Римлянка родом.

В силу такой комбинации вся наша компания перекочевала с венецианских лагун на берега Арно, с тем чтобы прожить еще там вместе недели две… Когда, собираясь туда, графиня заметно краснея и с тревогою на душе сообщила русскому учителю Никса о предположенном отъезде, спеша оговорить при этом что «это впрочем будет в значительной степени зависеть от того, согласится ли он, Василий Иваныч, переселиться с ними во Флоренцию и продолжат, давать там уроки своему ученику», Поспелов счел почему-то нужным изобразить на липе своем как бы некоторое недоумение и колебание… Елена Александровна ужасно заволновалась.

— Еслибы вы имели жестокость мне отказать, вскликнула она жалобным тоном, — я просто не знала бы что делать! Никс сделал с вами так много успехов et je tiens tant чтоб он хорошо учился по-русски… Насчет условий, вы понимаете, и она заикаясь смущенно отвела голову в сторону, не зная «как деликатнее приступить к этому отвратительному вопросу о деньгах», — я там хочу нанять виллу… вы будете жить с нами… et quant aux honoraires, вы понимаете, уже не по урокам… а помесячно, я думаю… Я впрочем не знаю, словно испуганно перебила она себя тут же, — как вы захотите… И сумму тоже назначьте, ради Бога сами… сколько хотите… Я все с радостью готова… когда идет дело об образовании моего сына…

— Нет, уж это вы как знаете, обрывисто промолвил эмигрант, — а ехать мне все равно.

— Я даю нашему Англичанину trois cent livres[64] par an, заторопилась сказать графиня, — и если вы зайдете что это достаточно…

«Много!» невольно сказалось в первую минуту в сознании молодаго человека, но он вспомнил о Волке, как-то безсознательно вздохнул… и кивнул в знак согласия.

Она обернулась теперь на него вся сияющая.

— Merci de toute mon ame!..

И протянула ему свою мягкую, белую руку с узором синеньких жилок, будто разрисованных под ея тонкою кожей.

Он прикоснулся к ней оконечностью пальцев, глядя куда-то поверх головы ея и силясь не моргнуть, между тем как кровь внезапным приливом била до боли в его виски.

Угадала ли это молодая вдова, не знаем; но никогда еще с тех пор как познакомился он с ней не случалось Поспелову подслушать в ея голосе таких радостно звенящих нот.

— Маркиз и Tony, действительно точно пела она какой-то торжествующий гимн, — пробудут с нами там только две недели, а потом уедут в Рим.

— И вы тоже? как бы невольно вторя ей зазвучал в свою очередь голос эмигранта какою-то нежданною, ребяческою шутливостью. «Она не поедет», говорило ему внутреннее чутье с неотразимою уверенностью. «Ни за что не поедет!..»

Он был прав: она ответила ему таким же ребяческим, беззаветным смехом и задвигала отрицательно указательным пальцем по воздуху.

— Ни, ни, ни, никак! Я им обещаю и буду говорить до конца что буду и пусть они меня там ждут, а я… я их надую… надую! повторила она, как бы чувствуя какую-то особую потребность и удовольствие выразиться теперь именно этим вульгарным, «смешным» в ея понятии словом. — Я жажду тихой домашней жизни после нашей здешней toute en dehors… Разве что вам очень скучно будет? не то вызывающим, не то робким тоном домолвила она вопросительно.

Поспелов хотел что-то ответить… и не нашел. Глаза их встретились на миг, и разом опустились у обоих.

Разговор на этом оборвался и не возобновлялся более. А в первое время по переезде во Флоренцию графиня повидимому и думать позабыла о намерениях своих вести «тихую домашнюю жизнь». Там во многочисленной колонии соотечественников нашлось у нея так много давних друзей, а те кого встречала она здесь впервые выражали так искренно и сердечно желание сблизиться с всю и ея красавицей «кузиной» что дамы наши еще более чем в Венеции охвачены были и унесены круговоротом светской разсеянности; им не хватало дня для всех тех matinées, luncheons, обедов и parties de campagne, которые давались и устраивались в честь их… Так продолжалось до отъезда гжи Сусальцевой в «вечный город», куда рыцарем-охранителем отправился с всю маркиз Каподимонте. На следующий же день графиня Драхенберг перебралась всем домом из hôtel Victoria в нанятую ею виллу под городом, по соседству с San Miniato, знаменитым во дни флорентинской независимости монастырем-цитаделью, где на разрушенных ныне валах, возведенных в те дни всетворящим гением Микель-Анжело, стоял великий художник с фитилем у пушек, отстаивая родной город от осаждавшего его врага, — и уведомила знакомых что назначила у себя приемные дни и вечера по пятницам. «Иначе, говорила она любезно и весело, — те кого я желаю и кто желает меня видеть, рискуют совершая целое путешествие сюда не заставать меня почти никогда дома: я жадна до искусства, а его целыя сокровища в этих италиянских Афинах, как говорят Немцы, и их мне в целый год не пересмотреть». Эти обязательно посвященныя свету пятницы давали ей возможность располагать свободно своим временем во все остальные дни недели. «Наконец-то!» воскликнула она с радостным всплеском рук, сообщая Василию Ивановичу о том как она «хитро распорядилась»…

Наконец!.. Надо было прежде всего, по ея понятиям, растормошить его, заставить зазвенеть в нем артистическую струнку, а то «он черезчур уже как-то кажется ко всему равнодушным», разсуждала молодая женщина… И начались у них те художественныя странствованья по галлереям и храмам Флоренции, обращик которых мы имели случай представить читателю в предыдущей главе и о конечных последствиях коих он узнает из следующих.

VIII

Какое счастие: и ночь, и мы одни.

Фет.

— Вы устали, графиня? говорил в десятом часу после обеда на вилле молодой вдовы маркиз Каподимонте, исчерпав весь свой запас новостей о Раме и o «Mme Tony», которая, как оказывалось из его передачи, при содействии Lizzy Ваханской, воспылавшей к ней с первой минуты ея приезда самою горячею симпатией, была там отлично принята, успела представиться ко двору и весьма даже понравиться королевской чете, и «плыла теперь на, всех парусах по волнам самаго неоспоримаго успеха».

— Да, признаюсь, отвечала полулежавшая в длинном кресле хозяйка, улыбаясь и сдерживая зевок прорывавшийся сквозь ея пышныя губы;- это путешествие по переходам из Uffizii в Pitti с их нескончаемыми подъемами и спусками m’а cassé bras et jambes.

— Если прибавить еще к этому вашу продолжительную прогулку в Boboli, чуть-чуть подчеркивая пропустил он лукаво, — можно только удивляться вашей неутомимости.

— Мой спутник за то, живо возразила она, все так же улыбаясь и насмешливо кивая на Поспелова, который, опершись о косяк открытых на обе половины дверей выходивших на широкий балкон-террасу увитый пахучими розами и козьею жимолостью, глядел куда-то вдаль, не принимая участия в разговоре,- мой спутник никак не в праве этим похвалиться: он до сих пор не может придти в себя от утомления.

— Или от избытка (le trop plein) перечувствованного им… артистического наслаждения, с легкою задержкой, как бы затруднившись на миг в выборе надлежащаго прилагательнаго, и самым любезным тоном промолвил Каподимонте:- monsieur Pospelof ne nous а pas fait ses confidences.

— Я не художник, для меня этих наслаждений не существует, отрезал тот, не переменяя положения.

Маркиз усмехнулся недоброю усмешкой под своими прикрученными усами, но не лочел нужным ответить и обращаясь к графине:

— Я осмелюсь дать вам совет пораньше спать лечь сегодня, сказал он:- вы собираетесь, кажется, завтра опять на довольно утомительную экскурсию. Vous allez à Vallombrosa[65] avec la comtesse Gamba, n’est-ce pas?

— Как это вы успели узнать, едва приехав? засмеялась она.

— Мне сказала сама графиня, которую я встретил на Lungarno[66], едучи с железной дороги в мой отель, и которая даже имела любезность пригласить меня быть ея кавалером… если только, разумеется, вы будете на это согласны, добавил он, почтительно склоняя свою тщательно расчесанную и раздушенную голову.

— Ah, marquis, pouvez vous en douter! протянула она в свою очередь с шутливою преувеличенностью акцента и движения округло приподнявшихся рук. И тут же:- Что за прелестная женщина эта графиня Гамба! вскликнула она, — je suis plus que jamais sous son charme… И какая наружность, красивая, умная и характерная! Да, это действительно дочь вашего жгучаго неба, вашей плодородной земли…

— Вы и она — равной величины светила в созвездиях противоположных полушарий: в ней, вы правы, жгучий и резкий пламень нашего юга; в вас — обаятельно мягкая прелесть ваших задумчивых северных сияний, проговорил за это маркиз с тою цветистостью и собранностью речи которыя так неподготовленно и зауряд, в силу гения самой народности их, срываются с языка людей его страны, и сопровождая слова свои страстным взглядом по адресу «delia bella Russa».

Она звонко разсмеялась:

— Monsieur Pospelof, vous entendez? Вот как надо говорить с женщинами, а ваше поколение этого не умеет; хуже, пренебрегает этим!…

— У нашего поколения задачи посериознее чем говорить любезности женщинам, все также не двигаясь уронил на это эмигрант точно с башни.

«Che brutta bestia (какое животное)»! чуть не произнес громко изящный Италиянец, и губы его сложились в выражение какой-то неодолимой гадливости.

— Вот почему, может-быть, возразил он, медленно и веско, но все с тою же благовоспитанною сдержанностью в тоне,- и оказывается оно, к сожалению, таким безплодным до сих пор в своих попытках всякаго рода создать что-либо могущее стать на высоте его претензий (pouvant s’élever à la hauteur de ses prétentions).

Он сидел полуобернувшись к дверям балкона в какой-то выжидательной позе, как бы готовясь к новому, решительному возражению на то что ожидал услышать от своего оппонента… Графиня, со внезапною тревогой, готовая со своей стороны, в качестве хозяйки дома, тотчас же остановить (mettre le holа), чаемую ею «стычку» между этими двумя — она давно это разумела — взаимно враждебными по натуре своей лицами, быстро перебегала взглядом от одного к другому…

Но никакой «стычки» не последовало. Молодой человек как бы и вовсе не слыхал «вражьей отповеди». Он невозмутимо продолжал глядеть со своего места куда-то в даль, весьма эффектно облитый золотым сиянием полного месяца глядевшего на балкон со своей недосягаемой высоты.

Каподимонте поднялся не спеша с кресла, взял шляпу и протянул руку хозяйке:

— А demain, comtesse!.. Monsieur, j’ai bien l’honneur de vous saluer, примолвил он с холодною учтивостью, кивая головой в сторону Поспелова и, не ожидая возвратного поклона того, — мне его не нужно, мол, — направился из гостиной по пути к сеням.

— Au revoir, cher marquis! крикнула ему в след графиня, и обернувшись на эмигранта:- Проводите его по крайней мере! сорвалось у вся досадливо.

— На то у вас лакеи есть, отрезал он как ножом и, словно сорвавшись с привязи, быстро зашагал по комнате к дверям противоположным тем откуда вышед гость.

— Погодите, куда же вы!.. не то испуганно, не то жалобно вскликнула она.

Он остановился на пороге соседней зады.

— За что вы разсердились…. Василий Иваныч? пролепетала она.

— Не разсердился… А только я у вас не… мажордом… или как это у вас там называется, раздраженно ответил он.

Прищуренные глаза ея побежали за ним чрез все разстояние покоя:

— Подите сюда!.. Сядьте… вот тут, против меня…

И так повелительно и в то же время ласкательно звучал в эту минуту ея голос что Поспелов, внезапно затихнув, молча и послушно двинулся к ней и опустился, потупив веки, на указанное ею место.

— Мажордом… как вам не стыдно! Разве я вас когда-нибудь… разве кому-нибуд может придти в голову de vous traiter en subalterne?.. Я обратилась к вам как к близкому… другу дома, прося вас оказать любезность человеку… моему гостю… с которым, passezmoi le terme, вы были просто неучтивы…

Он слегка покраснел.

— Чем это? Я не ваш светский, тонкостей ваших не понимаю.

— Неправда! перебила она:- я вам еще утром сказала что я думаю о вашем семинарстве. Вы очень хорошо все понимаете и только нарочно… Вы наконец и за меня за что-то вознегодовали: я старалась всячески втянуть вас в разговор; вы упорно молчали, или когда удостоивали нас с маркизом ответом, то так что он ни на минуту не мог усомниться что он вам противен…

— За то он вам необыкновенно приятен! с какою-то безудержною вдруг запальчивостью так и вылетело у Поспелова.

«Ревност»!… У молодой вдовы забилось сердце…

— Ужасно! насмешливо протянула она;- оттого мне так и досадно что вы делаете все чтобы внушить ему о вас дурное мнение.

— Очень мне его мнение нуж… Да что вы это дразнить меня вздумали? перебил он себя на полуслове и весь насупился опять.

— А немножко подразнить нельзя разве? спросила она нежданно, полушепотом, наклоняясь к нему и снизу вверх словно впиваясь смеющимися глазами в его глаза. По лицу его пробежало благоуханною струйкой ея свежее дыхание…

У него задвоилось в глазах и ссохлось как-то разом во рту будто от приступа жестокой лихорадки… Но он не хотел поддаться… Нет, не так, не этим путем, «как бы там ни злосоветовал Волк», разчитывал он, «человек убеждения», достичь власти над нею…

Он откинул голову назад, провел себе по лбу слегка дрожавшею рукой…

— Вам все смешки, Елена Александровна (он, в силу все тех же своих «убеждений», избегал постоянно называть ее ея титулом), смешки да потехи, все тот же ваш светский обычай, хоть и уверяли вы меня сегодня же, пред появлением этого вашего фата-Италиявца, что надоело все это вам давно до смерти… Не даром, видно, говорится что горбатаго одна могилка исправит, промолвил он с видимо намеренною грубоватостью.

Но пресыщенную светом петербургскую барыню чаровала в нем именно эта непривычная ея слуху грубоватость. Какая-то высшая сила мнилась ей в этом… Она с принявшим мгновенно выражение виноватости лицом, безмолвно, чуть не благоговейно внимая глядела на него теперь…

— Вы меня поймали сегодня на эту вашу удочку, продолжал он все так же, — я вам открыл, и сам не знаю как, многое чего вам знать вовсе не нужно… что, как вижу я теперь, может лишь разве на час какой-нибудь занять, faute de mieux, ваше праздное любопытство…

Ona yjke чуть не ллакала.

— Нет, ради Бога, не говорите так, молила она.- Vous me faites mal!… То что я вам сказала утром, я вам повторю теперь: вы для меня toute une révélation, я поняла что вы… и такие же, как вы, благородные молодые люди…. toute une jeunesse généreuse… что вы поклялись все спасти Россию от этих ея взяточников и чиновников, et rendre tout le monde heureux, и что вас за это гонят, сажают в тюрьмы и посылают Бог знает куда… Я это, клянусь вам, Василий Иваныч, — и ея белоснежныя, сквозившие до плеч сквозь легкую ткань платья, руки сложились крестом на груди, — так уважаю… И что это вам вздумалось про меня?.. Так уважаю, je sens en moi tant d’échos à ces nobles aspirations что я Бог знает, кажется, что дала бы чтобы помочь вам всем чтобы добиться того к чему вы стремитесь!..

У нашего революционера судорожно заморгали веки. «Неужели так, просто, без труда и работы с его стороны, сами козыри просятся в руки?», проносилось у него в мозгу.

— Вы, говорите, готовы были бы… помочь? глухо произнес он, будто не разслышав…

— О, да, всем чем могу! восторженно подтвердила молодая женщина.

— И могли бы многим!.. с какою-то внезапною, нервною торопливостью выговорил Поспелов.

— Чем, чем, говорите, я готова…

Он задвигался в своем кресле, собираясь зачать… И вдруг, словно какою-то иголкой, кольнуло его внутренно. Слова Волка пред разставаньем с ним в Венеции звенели в его ухе: «Ты там с всю свои барские выкрутасы сумеешь проделать!» И в то же время почувствовалось ему что «это самое, столь справедливо презираемое в партии барство», переданное ему в кровь от рождения, «будто какая-то наследственная язва», стоит теперь «бревном» между им и тем что поручено ему исполнить, что «язык у него вдруг какой-то суконный стал» и не поворачивается, не в силах «просить денег у женщины… и еще у этой женщины которую он»… А между тем оне необходимы им там, деньги, он это знает. Не далее как два дня назад получено им было от Волка письмо из Лемберга, писанное шифром, в котором, разобрав его посредством условленного ключа, прочел он следующия, обрывистыя как телеграммы, но многознаменательныя строки: «Застрял здесь по пути; за грошами дело. Пришли что можешь скорее, ждут меня там. Предприятия задуманы великолепныя. Средства Лорда (это был псевдоним молодаго, богатаго энтузиаста принадлежавшего к партии) все туда пойдут. На твой источник полныя надежды всех; не ударь лицом в грязь. Говорил, большой авторитет приобрести можешь, от тебя зависит»…. Поспелов поторопился тотчас по означенному в письме подробному адресу выслать товарищу четыреста франков из шести сот, которые по счастливой случайности принесены ему были в то же утро «в счет жалованья» курьером графини, Джиакомино, исправлявшим у нея должность приходо-расходчика… Но дальше, на задуманныя «великолепныя предприятия» о которых говорил Волк, на них не сотни, а тысячи нужны, и их необходимо достать: на его «источник», прямо сказано, «разчитывают все», и будущее положение его в революционной иерархии зависит безусловно от той великой услуги которую он в настоящем случае может оказать партии… И самый благоприятный момент для этого настал: она сама чуть прямо не предлагает, говорит что «готова всем чем может» и жадно ждет от него указания… Но все же просит у нея денег, денег… Когда ей может придти в голову что тут не партия, а он, он сам для себя… вымогает…

Он заговорил спеша, с насилованною горячностью», «взвинчивая себя», как говорится, шумихою собственных слов, в надежде как-нибудь с разлета, как скакуны на охоте переносятся через ров и ограды, оставить за собою то чувство неодолимой, «барской» брезгливости, что сковывало ему язык, не дозволяло ему с первой же минуты прямо, открыто, «как требовал его революционный долг», приступит к делу.

— Чем вы можете помочь, спрашиваете? говорил он:- всем! Апостолатом, миссионерством, распространением в вашем кругу тех честных убеждений которыми руководится революционная молодежь и лучшие люди вашей интеллигенции, тех «nobles aspirations», как вы выражаетесь, которым, как говорите, вы вполне сочувствуете…

— О да, да! закивала она и головой и руками, — я всегда была d’opinions libérales и объявляла это громко, sans me gêner, всем… Au prince Jean сколько раз, et il était même toujours de mon avis… Миташев, когда он был министром, называл даже меня за это un écureuil révolutionnaire», écureuil, потому что белки рыжи как я, — ее qui au fond n’était pas très aimable pour moi, и что эту белку непременно когда-нибудь повесят в клетке на окно III Отделения… Je m’en moquais comme de raison и продолжала, и буду теперь «распространят» plus que jamais!…

— Ваш либерализм до сих пор был ни на что не нужное светское фрондерство pour passer le temps, перефразировал в более мягких выражениях эмигрант грубый приговор по этому предмету, высказанный ему Волком, — от этого ни на шаг не может двинуться вперед дело революции. Если вы действительно желаете служить этому делу, идти вместе с нами к тем же освободительным целям, вы не должны, не имеете более права довольствоваться этим либеральным дилеттантством. Вы обязаны проникнуться искреннею, святою ненавистью к нашему азиятскому правительству, к социальному строю держащемуся им и для него, к тем преступным порядкам под гнетом которых изнывают миллионы живых человеческих организмов… Вы обязаны постоянно помнить что по всему лицу России ежедневно, ежечасно, стонут разбитыя груди бедняков, текут слезы по изнеможенным лицам страдальцев…

Бойкия слова и готовыя формулы из революционного катихизиса кипучим и обильным ключем полились из его уст; он заговорил о «неисходной страде народной» о «голодных желудках масс» и o «разжиревших на поте их и крови кулаках и хищниках на всех ступенях общественной лестницы», о «бездарности», о «тупости правителей» и о «доводимых до полного отупения, до лишения всякаго человеческого образа населениях»…

— Oh, c’est affreux! вскрикивала от времени до времени внимавшая ему светская барыня. Вся трепетная, бледная от волнения, глядела она не отрываясь на этого красноречиваго и прекрасного «tribun populaire»… «Mirabeau, Mirabeau!» проносилось у вся в голове, «как он хорош был бы à la chambre des députés, на возвышении, с этим выразительным лицом и чудесными глазами, et que la Russie serait heureuse!…»

— Но час избавления близок, продолжал он с улыбкой чаемаго торжества за устах:- с каждым днем приобретаем мы все более и более приверженцев в интеллигентной среде русского общества, в печати и влиятельных кругах, и с каждым часом все очевиднее начинает пасовать правительство пред силой общественного сознания примыкающаго к революции…

— И вы победите, весь народ пойдет за вами! произнесла в энтузиазме своем она, всплескивая ладонями.

— Народ, повторил машинально эмигрант и словно поперхнулся на этом слове… В памяти его, во всем ея безобразии возставала сцена в кабаке, в эпоху «хождения в народ», три дня его революционной проповеди… — Народныя массы, заговорил он оправясь, — опять доведены вековою тираннией до полускотского состояния, относительно этого нечего себя обманывать. У нас была своя пора розовых иллюзий, страстной веры в народ, когда нам казалось легко мирною пропагандой социальных идей уяснить ему его экономические условия и гражданские права, пробудить в нем сознание своей силы, и тем вызвать его самого на борьбу с автократией, но мы должны были убедиться что на это потребовались бы годы, а нас по пятам преследовало правительство… Мы по-прежнему теперь служим народу, как бы в чем-то извиняясь, добавил эмигрант, — но уже не разчитываем на его инициативу. Победа революции безо всякаго спроса его даст ему свободу и счастие…

Графиня не спрашивала в чем же именно должно было состоять то «счастие» на которое не требовалось никакого предварительного «спроса» у тех кому предполагалось дать оное, и хорошо делала, ей не сумел бы ответить ея белокурый Мирабо. Для него, как и для всей партии, это всегда составляло «вопрос второстепенный», подробность, которую предоставлялось разрешить «самой жизни». Ему достаточно было как-то огульно верить что стоило только «революции» победить «автократию» — и потекут отовсюду млеко и мед по селам и весям пространной России, и неизъяснимым блаженством исполнятся немедля те «разбитыя груди», засияют те «изнеможеныя лица бедняков» о которых говорил он своей слушательнице… И никогда еще так искренно, так всецело не верилось ему в это близкое «наступающее» счастие всех как в эту минуту, в этом высоком слабо освещенном одною лампой покое, с его обтянутыми старинною шелковою тканью стенами, расписным плафоном и широко открытыми на балкон дверями, сквозь которыя вместе с запахом цветов словно врывалась к ним вся млеющая нега италиянской ночи…

В голосе его нежданно зазвучала какая-то умиленная нота:

— Недаром по крайней мере, скажем мы себе тогда, потребовала от нас эта борьба с деспотизмом столько сил, столько жертв… А еслибы вы знали сколько лучших из наших братьев, пока еще не пришел наш час, томится теперь в изгнании, голодает, зябнет, изнывает в казематах, в центральных тюрьмах!..

— C’est affreux? affreux! даже всхлипнула на этот раз глубоко растроганная молодая женщина:- такая преданность à une noble idée и такая награда за это!.. Но, скажите, неужели нельзя сделать так чтоб эти несчастные ссыльные имели по крайней мере чем топить у себя, и что есть?..

— Как сделать! Нас много, а ограниченных денежных средств которыми может располагать партия едва достает на самое дело революции. Теперь же более чем когда-нибудь, в виду задуманных предприятий, таинственно подчеркнул он, — нужны ей средства, большия средства… и их могло бы доставит ей лишь какое-нибуд очень состоятельное лицо сочувствующее нашим целям, внезапно «с разлета», как он и чаял, сорвалось у него само собою с языка.

— Что же, не дала ему передохнуть графиня, — я первая буду ужасно рада дать что могу… что нужно…

— А рады, так чего же лучше!..

Рубикон был перейден, и так легко, так просто! Словно птицы запели на душе Поспелова.

— Я ничего не вымогаю у вас, Елена Александровна, заметьте, вы сами предлагаете, как бы для очистки совести, вымолвил он с веселою улыбкой и в первый раз с начала разговора обнимая ее всю широко-раскрывшимся горячим взглядом.

Она чуть-чуть прижмурила глаза, как бы от внезапного света…

— Я бы хотела чтоб! мне это стоило хоть какой-нибудь жертвы, но у меня больше денег чем надо… Я не проживала здесь и половины моих доходов, и мой управляющий пишет что за прошлое полугодие у него оказалось невысланных мне двадцать восемь тысяч которыя он положил в банк на текущий счет… Disposezen по мере того как нужно будет, я вам дам чек…

— Нет, нет, живо возразил он, — я отстраняюсь. Этим распорядиться могут только на месте. Я напишу, если позволите, кому следует… со всеми предосторожностями, разумеется, чтобы вашего имени никогда не было… а там можно будет выслать ваш чек тому лицу которое будет уполномочено партией.

— Делайте как найдете лучшим, небрежно уронила графиня и поднялась с места, как бы с тем чтобы прекратить деловой разговор. — А ночь какая, посмотрите, и вид отсюда при этом освещении! молвила она чрез миг, выходя на беломраморныя плиты устилавшие балкон.

Молодой человек последовал за нею….

Вся потонувшая в море лунного света, у ног их лежала вечно юная, убранная во все сокровища своей художественной красоты Флоренция и, разсекая ее пополам, желтый Арно катил по узкой ея долине свои рябившие золотом воды. Узорчатая цепь обнимающих ее гор бежала темно-синею грядой по всей линии горизонта. «Как муж на страже в тишине», выступал венчанный хвоями Monte Senario с приютившимся на его склоне мирным Фиезоле, родиною Fra Angelico. На противоположной окраине, справа над холмом, где некогда, спасаясь от ужасов чумы, внимал Бокаччио из уст очаровательных синьйор и лукавых кавалеров соблазнительным разказам своего Декамерона, неслись бледно-лиловою дымкой пары вечерняго осенняго тумана… А прямо, прямо насупротив, поверх десятков тысяч крыш, памятников, башен, из самаго сердца города, как лучшая его жемчужина, как бы синтез всей изшедшей от него творческой силы искусства, несся к серебряным звездам волшебный Campanile (колокольня) Джотто, с надвигавшимся на него сзади осьмиугольным куполом Santa Maria del fiore… А надо всем этим небо, темно-лазурное, словно окаменевшее, италиянское небо, и тишь, блаженная тишь как в могиле…. как в раю…. Там, внизу, будто где-то неизмеримо далеко от них, горят огни, снуют кучками люди. А здесь, кругом ни звука человеческого, ни струи в воздухе, ни шелеста в листках роз цепляющихся по пиластрам террасы и доносящих до них свой упоительный запах…

Графиня уронила руки на перила и налегла на них своею пышною грудью.

— Ах, как хорошо! вылетело у вся глубоким, счастливым вздохом.

— Да… хорошо! вырвалось за ней у эмигранта.

Она, не изменяя положения, быстро повернула к нему шею.

— А! наконец-то нашелся такой момент когда и вас зацепило, monsieur l’indifférent au beau!..

— Попался, нечего делать! засмеялся он в ответ весело звеневшим смехом.

Такого «момента», такого светозарного луча, действительно, еще не бывало, не сверкало еще никогда на мрачном фоне его жизни… Он еще не вполне мог разобраться в своих ощущениях, но его уже охватывало чувство какого-то никогда еще не испытанного им удовлетворения. Он исполнил все что от него ожидалось, более чем могли ожидать от него: партии теперь открывался кредит на такую крупную сумму что успеху «предприятий» ничто уже не могло помешать… И достигнуто это прямо, «честно», победным словом «гражданского убеждения», а не тем претившим его «барству» циничным путем на который злорадно указывал ему Волк… Да, он совершил все что предписывал ему его «революционный долг» — и в праве теперь дать наконец волю своему «субъективному чувству», пойти, широко раскрыв жадныя объятия, на соблазн этой ночи этой женщины…

— Попались, повторила она трепетным голосом как бы вся млея и ожидая в свою очередь…

Он без слов подошел к самым перилам, полусклонившись над ней, со страстным, едва сдерживаемым желанием прильнуть тут же поцелуем к отделявшейся от ворота платья нежной коже ея затылка, à la naissance des cheveux, как говорят Французы, к той черточке на которой безчисленными колечками вились ея роскошные пахучие волосы.

— Одна Tony никогда не поймет этой прелести, говорила она тем временем как бы задумавшись на миг. И вдруг, со мгновенно засверкавшим взглядом, обернулась к нему всем телом, очутясь при этом в таком близком разстоянии от него что он невольно подался шаг назад:- скажите, вы ее очень любили?

— Tony?

И он повел с усмешкою плечом: — Tony мне сестра, и мы терпеть не могли друг друга с самаго детства. Она всплеснула руками в невыразимом изумлении:

— Ваша сестра?…

— Да… Настоящее имя мое: Владимир Буйносов.

— Так вы… вы тот ея брат о котором она мне как-то раз сказала en passant что он давно пропал без вести… Vous êtes mon cousin?…

— Если хотите…

— Что?

— Давать мне это название.

— А вы?

И лихорадочно раскрывшиеся глаза ея с побледневшим внезапно лицом так и вонзились в его глаза…

— Я… мне этого мало, едва был он в силах выговорить от подымавшегося ему к горлу внутренняго трепета.

Она вскинулась вся, вздрогнула…

— О, я это знала, я предчувствовала! вырвалось у нея каким-то кликом торжества.

— Что… что предчувствовали?…

— Что?… Что ты будешь мой — вот что! пролепетала она, нежданным движением закидывая ему руку за голову и притягивая ее к своим пылавшим губам…

IX

Neo defait fides.

Tacit. Annales.

Веяло весной, жаворонки уже звенели в разреженном воздухе. Стаявший снег журчал и прядал ручьями по канавам и оврагам. Теплый ветер несся в лицо и кое-где на взлобках паровых полей ложилась уже маслянистыми пластами взрезанная земля под сохой прилежного крестьянина…

Но в кабинете Бориса Васильевича Троекурова во Всехсвятском, еще трещал камин,

…отливами огня
Минувший тесный мир зимы напоминая, [67]

и у этого камина не то в усталом, не то в угрюмом безмолвии сидели сам хозяин и два приятеля его, Павел Григорьевич Юшков и князь Пужбольский, вернувшийся из Италии позднею осенью с Борисом Васильевичем и его дочерью и прогостивший всю зиму во Всехсвятском. Они только-что вернулись все трое пешком из церкви где, в присутствии почти трехтысячного населения крестьян окрестных деревень и рабочих Троекуровского сахарного завода, отслужен был благодарственный молебен за «чудодейственное спасение Освободителя-Царя от руки злодея»…

Все трое равно казались поглощенными теми глубоко захватывавшими ощущениями которыя вынесли они из храма, и менее всего, видимо, хотелось каждому говорить о том чем были вызваны они у него на душе,- а на язык не шло ничто другое.

Троекуров прервал молчание первый. Он прищурился на стоявшие на камине старинные Нортоновские часы:

— Второй час, сказал он, — а Гриши все нет.

— На Савельевской гребле застрял, пари держу, быстро возразил на это Павел Григорьевич:- там теперь проехать — ад!

— Я все ждал, признаюсь, что он к молебну подъедет… начал было опять и тут же замолк Борис Васильевич.

На миг настало опять молчание.

— Да, прислали б их сюда посмотреть как этот народ молился…. неопределенно, понурив голову и как бы про себя, проговорил старый моряк.

Пужбольский понял, и так и подскочил на своем кресле.

— И отдали б их на его, на его суд! воскликнул он:- он бы им показывал настоящий jugement de Dieu, как dans le moyen âge!

Он пропустил пальцы в свою огненную бороду и дернул ее свирепо вниз, словно желая испытать на самом себе предвкушение того что могло ожидать их при таком «средневековом» суде народном.

Дверь из гостиной в эту минуту шумно отворилась. На пороге ея, вся сияющая, показалась красавица Маша, крикнула «Приехал!» и стремительно понеслась назад.

Сидевшие поднялись с места и пошли на встречу приезжему.

Он стоял посреди гостиной, наклонясь над протянувшеюся к нему рукой Александры Павловны и целуя ее, в помятом дорожном пальто, успевший уже загореть докрасна от ветра и весенних лучей в продолжение двадцативерстного переезда в коляске из города, где он вышел из вагона Московско-Курской железной дороги.

— Наконец-то, Гриша, наконец! лепетала радостно Александра Павловна, целуя его в свою очередь в лоб.

Маша стояла подле, широко раскрыв свои вишневые глаза, и глядела на него с каким-то недоумелым выражением, точно спрашивая себя: все тот ли он, не подменили-ли ли ей его?.. Она с ним около году не видалась. По возвращении своем с отцом из-за границы она не застала Гриши в их странах: он уехал в ноябре в Петербург по тяжебному делу в одном из департаментов старого Сената о какой-то лесной пустоши доставшейся ему по наследству от матери, и только теперь возвращался с берегов Невы в родные края.

«Красный такой… и бороду отпустил… и совсем не идет к нему», проносилось у нея короткими абзацами в голове, «и начнут они теперь все обнимать его и разспрашивать… и до самаго вечера не успеешь с ним поговорить»…

Его действительно все спешили обнять теперь: и отец, и Борис Васильевич, и достигший за два последние года размеров пивной бочки доктор Фирсов, и большой приятель его, Mr. Blanchard, едва переводивший дыхание от спеха с которым прибежал с завода на звон бубенцов его ямщицкой тройки. Гриша едва успевал отвечать и улыбался с тем растерянным, словно опьяневшим видом какой имеется всегда у человека в этих случаях, на возгласы, спросы, предложения сыпавшияся на него со всех сторон:

— Цел вернулся, здоров?

— Слава Богу, как видите!.. Телеграмму мою когда получили?

— Третьяго дня вечером… Что так долго из города ехали?

— Дорога ужасная…

— На Савельевской гребле, воображаю…

— Два часа бились, едва вывезли лошади…

— Проголодался? Завтрак тебе готов.

— Нет, благодарю, позавтракал на станции железной дороги, есть не хочется. А чаю выпил бы с удовольствием.

— Сейчас, сейчас!..

И Анфиса Дмитриевна Фирсова, бывшая тут же, кинулась распорядиться.

— Мы вас поджидали к молебну, говорила Александра Павловна.

— К молебну? вопросительно повторил Гриша, и тут же, вспомнив, слегка вздрогнул, потер себя рукой по лицу. — Да, ужасно!..

— Ужасно!.. На таком близком разстоянии… пять пуль — и ни царапины…

— Одна впрочем, как говорят, нашлась в подкладке пальто.

Александра Павловна крестилась:

— Чудо Божие, чудо!.. Как зато и молились за него у вас сегодня, Гриша! Старики, молодые, дети, все плакало…

— Vous l’avez vu? с жадным любопытством в глазах и голосе допытывался Blanchard.

— Qui?

— L’assassin… Le prestoupnik? счел он нужным перевести по-русски.

— Потом, потом! прервал хозяин дома, — дайте ему прежде всего привести себя в порядок и напойте чаем, а там милости просим ко мне.

Чрез полчаса приезжий, умытый и переодетый, сидел на диване подле хозяйки в кабинете ея мужа, куда собрались все обитатели дома внимать вестям о страшном событии привезенным им из Петербурга. Он передавал их взволнованным голосом, еще весь под впечатлением виденного им там и слышаннаго. Напряженно, не отрывая от него глаз, с лихорадочным волнением на лицах, слушали его все. Один Борис Васильевич, сидя к нему в полоборота, как бы разсеянно следил, прищурив веки, за колечками табачного дыма срывавшимися с его губ и уносимыми течением воздуха в пылавший пред ним камин. Чем озабоченнее бывал он внутренно, тем по обыкновению невозмутимее казался его наружный вид… Молодая дочь его, в свою очередь, видимо не намерена была выдавать то впечатление которое производили на нее слова говорившего: она сидела поодаль ото всех, у окна, и наклонив голову, складывала быстро двигавшимися пальцами петушок из какого-то листочка печатной бумаги, поднятой ею с пода.

Я был на Дворцовой площади, разказывал Гриша, когда Государь, часа уже три после происшествия, выезжал из Зимняго Дворца; он ездил к часовне у Летняго сада в память 4 апреля, оттуда в Казанский собор и затем вернулся. Я стоял у самаго Салтыковского подъезда и видел его близко, когда коляска его съезжала и въезжала потом опять под крыльцо. Он был совершенно спокоен… несколько бледен, — он страдает астмой и, говорят, иногда совсем задыхается, — в шинели и бедой конногвардейской фуражке. Площадь с утра кипела народом: часть толпы успела уже разойтись, но еще много оставалось, тысячи две, я думаю, а когда он возвращался из Казанского, все что было на Невском Проспекте ринулось бегом за его экипажем… И все это стоном стонало ура, пополам со слезами… которыя всех нас, признаюсь, равно душили и никто удержать не мог. Подле меня у самых перил стоял старик с длинною бедою бородой, какой-то лабазник или мелкий торговец, по одежде судя. Он обеими руками так и уцепился за эти перила чтобы не сбили его напиравшие сзади и захлебывался громким рыданием: «Батюшка, Божий Помазанник, храни тебя Отец Небесный»!.. Поразил ли Государя этот старческий голос среди общаго клика, только он вдруг обернулся, кивнул в нашу сторону с высоты коляски и чуть-чуть усмехнулся… Я этой усмешки забыть не могу: такая безконечная доброта и глубокая, глубокая печаль… А старик как стоял, так и рухнул на колени… Государь тут же вошел во дворец, сказав несколько слов полицейскому офицеру, стоявшему на подъезде. Тот подошел к нам: «Его величество, говорит, изволил приказать всех благодарить, но просит разойтись, так как императрица нездорова и может быть потревожена шумом». Все смолкло в одну минуту и стало расходиться. Я помог моему старику подняться на ноги, — но он до того был взволнован, что шатался от слабости, и мы его с каким-то парнем из рабочих насилу доведи до Адмиралтейского бульвара, где и усадили чуть живаго на скамейку. Парень побежал к Неве за водой, принес ему. Он выпил, отдышался и опять свое начал: «Грех то, грех на всю Россию какой, в Помазанника Божия палят… Убивцы, изменники»! И до сих пор так и звенят у меня в ухе его голос и эти слова «изменники», примолвил Гриша, нервно передернув плечами.

— И это, воскликнул Пужбольский, — dans sa propre capitale, в трех шагах от своего дворца, Русский царь… И все это возможно, все это будто так должно быть у них!..

— Именно так, продолжал молодой Юшков;- я в тот же вечер встретился в одном доме с одним чиновным лицом, тайный советник какой-то… Разговор, разумеется, шел о том что произошло утром. Каждый сообщал что ему пришлось узнать, услышать в течение дня, всякия подробности, слухи. Господин этот сидел развалясь в своем кресле, молча и позевывая как человек которому все это ужасно надоело. И вдруг слышу: «Ну да», говорит он самым равнодушным тоном, «дух века, поветрие на царствующих лиц: прошлою осенью стреляли в Италиянского короля; месяц спустя в Испанского… у вас сегодня этот Соловьев»… И посмотрели бы вы с каким пренебрежением взглянул он при этом на всех и плечами пожал: «стоит ли, мол, толковать о таком вздоре»!..

— Что же, сказали вы ему что он… вся запылавшая крикнула с места Маша, и не досказав, поспешно отвернулась к окну, учащенно дыша высоко подымавшеюся грудью.

— Не успел бы еслиб и вздумал, ответил Гриша:- ему в это время сунул в руки карту хозяин дома, и они преспокойно отправились к ломберному столу. И какая польза говорит, мало ли их таких в этом милом городе Петербурге!…

— Да, раздраженно промолвил Павел Григорьевич, — ведь то что выросло и выплодилос на этом болоте мы ни в каком другом углу вселенной не увидим. Ни одного ведь живаго места в этой ходячей мертвечине, что зовут петербургским человеком не осталось. Для чего, на какую потребу живет такой человек и как самому ему не придет в голову никогда что он зловредный паразит на русском организме — я никогда не понимал.

— Скажите: гангрена, Павел Григорьевич, заметил доктор, — с каждым днем все сильнее заражающая организм этот своим гниением.

Троекуров, все также не оборачиваясь и задумчиво глядя в пламя камина, усмехнулся унылою улыбкой:

— В Петербурге люди из породы вашего тайного советника обросли словами; будто мхом каким-то непроницаемым, и их тараном не прошибешь. Способность к самостоятельному суждению в них так слаба что они ни минуты не могут продержат никакой идеи в голове и тотчас же роняют ее на пол… Не все же они от природы дураки и негодяи, и у многих из них, я полагаю, должно было не раз являться мучительное сознание своей несостоятельности ко всем к чему только прилагают они руки. Но уяснить себе ея причины никто из них не в состоянии, как не в состоянии разгрызть ореха беззубый старческий рот. Возникла в мозгу мысль — и тут же и вылетела вон, по непривычке, по неспособности к самому простому собственному логическому построению. Рука злодея подымается на русского венценосца. В здравом, ничем посторонним не исковерканном суждении какого-нибудь лабазника тотчас же совершенно правильно и притом исторически верно складывается понятие что покушение на его царя, «на помазанника Божия», есть «грех на всю Россию» и что в какой бы мере ни был к этому греху причастен русский подданный, делом ли, словом или хотя бы помышлением одним, он все равно изменник пред своею страной, своим народом… У петербургского чина из того же данного факта слагается в мозгу нечто невыразимо корявое. «В Европе, разсуждает он, носят высокие цилиндры и длиннополыя пальто — и мы носим пальто и такие же цилиндры; ergo, если в Европе стреляли и в Италиянского, и в Испанского короля, то почему же не стрелять и у нас?» И он этим выводом своим совершенно удовлетворен и успокоен. Он доказал себе лишний раз что он настоящий «Европеец» и «современный» человек, и ничего ему больше не нужно, и он благодушно отправляется затем играть в карты, так как, в убеждении его, он безаппелляционно все решил и спорить с ним может придти в голову лишь какому-нибудь «московскому ретроградству»!

— Et remarquez, заораторствовал опять Пужбольский на своем мифическом русском языке,- что этот петербургский Européen меньше всего Européen dans le sens высшей культуры, что он ничему никогда сериозно не учивается, никогда ничего durch und durch не знает, а помнит опять-таки только одни «слова» которыми он «порос», comme vous dites très bien, mon cher, как мухомор какой-нибудь, не разумевая что они настоящее (то-есть настоящим образом) значут, из чего вышли и к чему действительно могут примениваться…

— Им оттого и царь ни по чем что его у них в головах нет, хихикнул каким-то глухим смехом доктор Фирсов.

Пужбольский схватился обеими руками за голову:

— Oh mon Dieu, mon Dieu, что за путаница, и какою все это скверною штукой un jour ou l’autre разыграться будет!..

Гриша утвердительно кивнул:

— Симптомы скверные, действительно. Накануне отъезда моего, утром, проезжаю я по набережной Мойки на Певческий мост; вижу, — на тротуаре у здания Гвардейского Штаба стоит толпа, человек пятьдесят, уткнувшись глазами в стену. Я соскочил с извощика, — туда. На этом самом месте, как вам известно из газет, произошло покушение… В стене, вдавленныя в известь штукатурки, три углубления: первое в три четверти человеческого роста и в один почти дюйм глубины; другия, перпендикулярно над ним, одно другаго выше и слабее. Это следы удара и рикошетов одной из пуль… И с ранняго утра до поздней ночи, как говорил мне стоявший тут за мосту городовой, третий уж день стоят пред этим и глядят, одна сменяя другую, толпы кафтанов и чуек, — народ… Подошел я, слышу громкий разговор, не стесняясь… Не молодой какой-то, видимо рабочий, скуластый и сухой, в фуражке и синей поддевке, руки в карман запущены, голос хриплый, но не пьяный, — ни одного тут пьяного не было, — и глаза моргают с каким-то очень злым и решительным выражением, — прямо около меня стоит. Стоит и возглашает: «Не долга расправа — в Неву всех»!.. Я привык к речи рабочаго нашего, крестьянина; только тут тон какой-то совсем особый — нахальный… Заинтересовало это меня. «Кого это, говорю, собираетесь топить, ребята»? спрашиваю и улыбаюсь нарочно… Посмотрели бы вы как он на меня обернулся, как взглянул, — точно раздавить меня этим взглядом хотел. «А это чьих рук дело»? спрашивает, тыча пальцем на стену. Я не успел ответить как загалдела уже чуть не вся толпа. С другой моей стороны очутился какой-то, судя по закоптелому лицу и рукам, слесарь, — такой же на язык бойкий. И пошли вдвоем, — а остальные поддакивают и словечки свои ввертывают… Ну, и наслушался я!.. «Кто, говорят, постоянно бунты затевает? А на Казанском мосту в позапрошлом году что было?.. А нонече зимой как даже через мост их не пускали, медицинских этих самых, что вздумали они, очумелые, к самому Наследнику Цесаревичу продрать?.. А как эту поганку что в генерала Трепова стрелила суд отпустил, что было? кто в жандаров камнями пущал»?… «Известно, господа, студенты! Царь-Батюшка народ от крепости избавил, так этто они со злости на него убивцу послали», подкрикивали уже со всех сторон, и все громче… Даже городовой подошел и стал увещевать «потише, что галдите!» во с видимою робостью и pro forma, — полиция в Петербурге теперь «в полном конфузе», как говорят… Попробовал я однако возразить: «здодей, говорю, показывая на стену, — и не господин, и не студент»… «Все одно», кричат, «из ихняго сословия, одного гнезда воронье. Всех бы на одну осину»!..

— На чистоту, значит! ввернул еще раз доктор.

— Так я и отошел не добившись возможности быть выслушанным. А городовой стоит тут, глядит на меня и только плечами пожимает: ничего, мол, барин, с ними не поделать!

— На этом весь разчет основан, сказал Борис Васильевич:- люди держащие нити того что у вас происходит теперь — люди не глупые и оппортунисты не хуже самого monsieur Gambetta. Попробовали они произвести смуту пропагандой в народе. Ничего из этого не вышло, но из получившегося от этих попыток опыта вынесли они себе в будущее руководство два равно и совершенно верныя положения: народ крепок, но правительство слабо. Ergo: народ надо оставить в стороне, а все усилия направить к тому чтоб это правительство «сделать окончательно невозможным». Пошли убийства правительственных лиц, «террор», в Харькове, Киеве… нагнали действительно страха на местныя власти; в Петербурге сконфузились… изо всего этого все-таки никакого переворота, никакого бунта, никакого прямаго успеха для анархии не произошло. Надо очевидно выше взять, надо прямо схватиться с тем на чем зиждется весь смысл, вся мощь, все упования страны. То чего не в состоянии была достигнуть «пропаганда», разсудили они, сделает цареубийство. Оно подымет этот народ во имя этого же царя, против всего что стоит между ним, народом, и престолом, наводнить кровью Россию… Да, недурно, недурно разчитано! как-то вдруг оборвав заключил устало Троекуров и снова повернулся лицом к камину.

Павел Григорьевич Юшков судорожно провел рукой по лицу:

— «Русский бунт, безсмысленный и безпощадный», повторил он, вспоминая слова Пушкина.

— О назначении временных генерал-губернаторов с чрезвычайными полномочиями вы знаете? спросил Гриша.

— Как же, читали: трех…

— Для единства власти, договорил Борис Васильевич, совершенно повидимому сериозно, но на всех устах в то же время пробежала улыбка.

— А Ветлянская чума что же? спросил в свою очередь Фирсов. — Налетел орел, все в порядок привел?.. А ужаса-то какого нагнали за все государство! В Петербургском Таймсе телеграмма из Царицина помните: «Крикните клич к Русскому народу. Люди мрут безпомощно». И ни слова правды не оказалось… Вот вы не объясните ли нам, провинциалам: на что эта штука понадобилась? Европу пугать что ли?

— Ну да, ну да, визгнул Пужбольский, — лишний дать ей резон кричать о нашем варварстве…

— И безсилии, прибавил Троекуров, — это тоже в разчеты входит…

— C’est ca! Я уже и читал в Débats или какой-то другой газете: «Un nouveau fléau vient de s’abattre sur la malheureuse Russie, déjà dévorée par le double lèpre de la banqueroute et du nihilisme…»

— В Петербурге разказывают, сказал молодой Юшков, — что в Германии один очень умный человек про наши теперешния дела выразился очень зло и, по несчастию, не безосновательно: «Dummheit ist eine Gottes Gabe, doch misbrauchen darf man sie nicht»[68].

Все улыбнулись опять…

— И в Петербурге все этим ужасно довольны и друг другу сообщать спешат? как бы уронил Борис Васильевич.

— Я человек от десяти слышал.

— Непременно! Это удивительная черта русских, и по преимуществу петербургских, современных людей: они в оплевании их чужими и собой самими находят какое-то высшее наслаждение и цинически гордятся этим. Гениальнейший, например, и любимейший для них отечественный писатель — Щедрин, который им из года в год, из месяца в месяц без церемоний говорит что все они или взяточники, или идиоты, когда не то и не другое вместе. Это уже не Гоголевский «видимый смех и невидимыя слезы»; это безкорыстное самоуслаждение своим умственным и нравственным холопством, ничего не имеющее общаго с трезвым сознанием своих недостатков, которое влечет за собою и стыд, и естественное желание отрешиться от них…

— Нет, ни отчего они не отрешатся и ничему не научатся! вырвалось на это у старого моряка таким глубоко скорбным тоном что всех как бы разом обдало холодом:- явятся новые злодеи, новое покушение, и он, и с ним Россия очутятся в том же безпомощном положении! — Вася, что с тобою! вскликнула безмолвно внимавшая до этой минуты разговору Александра Павловна, испуганно воззрясь в сына.

Юноша (ему только-что минуло 17 лет) сидел за углом камина, полускрытый креслом отца от расположившихся кругом его собеседников, но матери его с ея места он весь был виден; от заботливаго взгляда ея не ускользнуло то алчное и болезненное выражение с каким прислушивался он к словам говоривших… Она давно уже следила за ним: она видела полтора часа тому назад с каким страстным умилением молился он в церкви за молебном, знала что с самаго дня получения во Всехсвятском известия о покушении на царскую жизнь он «сам не свой стал», как выражалась она мысленно… Она всегда боялась за его здоровье — он был всегда такой тонкий, деликатный, рос так быстро, такой был восприимчивый и чувствительный, — а тут он аппетита лишился… или нарочно морил себя голодом может-быть, ел за обедом через силу когда она ему замечала об этом, плохо спал… Вячеслав Хлодомирович Павличек, наставник его, с которым он жил в одной комнате, передавал ей что, проснувшись третьяго дня среди ночи, увидел его, Васю, на коленях пред стулом на котором он разложил Евангелие и читал при свете зажженной им свечи, — и Павличек счел нужным сделать ему за это замечание, сказал ему что «на все есть время»… Сама она всегда была набожна, и Вася унаследовал это от вся. Он с самых юных лет «думал о Боге», но в последнее время это приняло такой характер… Особенно с тех пор как попал ему в руки Дневник Достоевского… Она, конечно, «должна благодарить Отца Небесного за такого сына»: он ни единожды еще в жизни не подал повода ни ей, ни отцу упрекнут его в чем-нибудь, он не по годам строг к себе, разсудителен и сериозен… Но это… это… Странно!.. Не в монахи же он себя готовит… И «Борис это давно заметил», она видит, «и его тоже безпокоит это». Он ей до сих пор ничего не говорил, — «он может-быть думает что я это одобряю», проносилось у нея в голове,- но он видимо старается отвлечь его от его мыслей, разсеять его, стал много ездить с ним верхом, брал его зимой всегда с собой за охоту. H Вася одно время как бы встрепенулся, не так безучастно глядеть стал на все… Но вот «этот ужас» в Петербурге, и он опять… И не нужно было ему совсем здесь сидеть в эту минуту. Они говорят о том, а он слушает — и ни кровинки у него в лице, и руки дрожат, она это чует… Господи, он чуть со стула не свалился…

— Вася, что с тобой!..

И она кинулась к нему.

Борис Васильевич с судорожно заморгавшими глазами быстро обернулся к ним на колесках своего кресла. Все встревожилось, вскинулось…

— Ничего, мама, ничего… устал немножко… голова закружилась, лепетал Вася, бодрясь что было сил.

Маша уже летела к нему с захваченными ею за столе графином с водой и стаканом.

— Устал, да и слал, верно, дурно опять, и в церкви потом… говорила, сама дрожа вся, Александра Павловна.

— Мария Борисовна, захватите-ка в уборной папеньки флакон с одеколонцем и дайте братцу понюхать, да уж и мамаше кстати… она ведь рада случаю из-за вздора в отчаяние приходить… А молодца сейчас в постель — и слать безпробудно до самаго обеда, а за обедом бифштекс покраснее и рюмку доброго портвейну — и он у нас из-за стола как встрепаный встанет, успокоивал всех толстяк доктор, наливая «молодцу» воды и посмеиваясь со своим грубоватым и веселым добродушием.

Юноша отпил, поднялся разом на ноги, оглянулся кругом не то застенчиво, не то задумавшись, — глаза его как-то вдруг загорелись и засверкали, — и прямо направился к креслу старика Юшкова.

— Павел Григорьевич, трепетным голосом проговорил он, — ведь этого не будет, не может быть…

— Чего это, мой голубчик, о чем ты? воскликнул недоумевая тот.

— Что еще раз… в Государя?.. Ведь Бог этого не может дозволить?.. Ведь это грех, грех «на всю Россию», как говорил этот старик Грише…

— И ничего не будет, и нечего вам об этом думать, и сейчас спать, а не то мушку на все тело налеплю! закричал на него доктор, схватил за плечи, повернул к себе спиной и затолкал к двери.

— А ты, Вася, хороший, я тебя люблю!..

И Маша с разбега кинулась к брату, охватила его шею обеими руками, прижалась щекой к его щеке — и оба они разом залились детски неудержимыми, внезапными и стремительными слезами…

X

Маша пришла в себя первая и, с краской стыда во всю щеку за свою «глупость», вылетела вон из комнаты. Брат и Александра Павловна последовали за нею.

Павел Григорьевич Юшков каким-то безсознательным движением — на его старческих веках дрожали блестящия росинки — обернулся к сыну:

— Это поколение лучше чем ваше будет, Гриша!..

Пужбольский не дал ему говорить далее, путаясь сам в словах и с трудом разбираясь в хаосе мыслей приливавших ему в голову:

— Да много ли их, много ли таких! Ведь это… Comment dites vous ca?… Это отпрыск от оставшихся еще кое-где хороших корней… после общей рубки. Mais la forêt n’est plus! Было, fuit — и нет больше. De profundis, отпели и сдали в архив… Мы вот все тут — мы les dernières épaves выкинутые на берег — на новый берег где так скверно… Не нам одним скверно — lisez Nekrassof: кому на Руси жить хорошо? Его дети (он кивнул подбородком на хозяина) не могут думать, чувствовать иначе как сам он, как мы… У нас, comme on dit, связующия нити были, вековыя связи, и с верхом, и с низом, des attaches et des traditions… «Грех на всю Россию» — это прямо из народного чувства выскакивало, и мы это все тут понимаем in imo pectore, потому мы то же самое чувство с молоком матерей наших сосали, et le jeune homme а fondu en larmes, потому что он le fils de son père… А le современный петербургский тайный советник, la satanée «интеллигенция» qui же croit l’Europe и ни с одной сериозной европейской книгой слаживать (сладит) не может — они себя с детства каким молоком питывали! визжал уже пламенный князь на самых высоких нотах своего фальцета:- Они лягушки du Базаров de monsieur Tourguenef сасывали вместо молока, потому что у их матерей, у стриженых, и молока никакого не может быт, а должна прыскивать из грудей одна желчь пололам с чернилами из аптеки — самыя скверныя de toutes comme on sait, пояснил он в заключение.

Смешливый толстяк доктор не выдержал и покатился со смеху на всю комнату.

Пужбольский вперил в него широко раскрывшиеся, недоумелые глаза, не зная разсердиться ли на него, или расхохотаться самому…

Вошедший торопливо слуга подал в это время Борису Васильевичу крупного размера визитную карточку.

Визитная карточка — в деревне… Это было так необычно что Троекуров, не дотрогиваясь еще до нея, поднял глаза и спросил:

— Что такое?

— Господин Свищов изволили приехать, ответил слуга, — а с ними этот самый… граф…

— Какой граф?…

Троекуров поднял с подноса карточку и прочел громко

Граф Петр Капитоновичъ

Снядецкий-Лупандинъ

Двора Е. И. В. Камергер.

Он чуть-чуть пожал плечами, прижмурился:

— Проси! сказал он, — да спроси прежде не желают ли они закусить или переодеться, и в таком случае отведи в отделение для гостей.

Слуга вышел.

— Ты знаешь этого господина? поспешил спросить люболытвый Пужбольский.

— Понятия не имею.

— Еще один из symptômes du temps! хихикнул князь:- все демократы, привилегии и титулы презирают, и в то же же время то и дело выростают как грибы Dien sait comme et pourquoi какие-то графы которых никто не знает…

— Я вам скажу кто этот, вспомнил Павел Григорьевич:- у вас в уезде вдова старушка помещица жила, бездетная, — умерла недавно, — Слуцкая по фамилии, рожденная Лупандина; так он ей племянник родной, и имение от нея наследовал, во владение вступат приехал из Петербурга. А графом сделался года три почитай тому назад, по матери: Полька она была, последняя в роде, стало-быть… Только он как-то добился чтоб ему ея фамилию с титулом дозволили присоединить к своей. Старушка Слуцкая разказывала мне, помню, это очень подробно, да я забыл… И не интересно впрочем… Ну-с, а вот Свищов для чего к вам явился, обратился он к Троекурову, — куриозно!…

— Le général Suichof, усмехнулся Борис Васильевич.

— Да, засмеялся и Юшков, — действительно, по фамилии: свищ. А знаете что ему нужно?

— Не знаю.

— Пари готов держат: в мировые судьи баллотироваться вздумал, а не то и в председатели управы.

— Вы полагаете?

— Посмотрите! С тех пор как приятель его Троженков провалился торжественно второй раз на выборах и вся их партия разбита в пух и не смеет головы поднять, благодаря вам…

— Отчего же мне? запротестовал прерывая его Троекуров:- скажите, благодаря тому что вы у вас четвертое трехлетие предводитель и председатель земского собрания и что с вами готовы служит все порядочные люди в уезде.

— А не будь вас и вашего тузоваго положения, засмеялся старый моряк, — при котором никто не почитает для себя выгодным быть с вами в оппозиции, давно бы и я не сидел на своем консульстве, все «порядочные люди» прогнаны бы были на черняках на выборах, и в управе распоряжалась бы на полной своей волюшке известная орда охочих до земских денег. Нечего вам скромничать, довольно и того что сами вы никакой должности принят не хотите.

— Помилуйте, возразил весело Борис Васильевич, — я гласный, да и кандидатом к вам подбаллотирован на последних выборах…

Он не успел докончить. Дверь из гостиной отворилась, и из вся, расшаркиваясь на ходу, выступили в кабинет приезжие: Свищов, как интродуктор, впереди, за ним граф с польско-русскою фамилией.

Хозяин с вежливою поспешностью встал и пошел им навстречу.

— Граф Петр Капитонович Синдецкий-Лупандин, ваш новый землевладелец и согражданин, пылая горячим желанием нвакомства с вашим превосходительством, как главным представителем крупного землевладения… а также, смею, сказать интеллигенции в нашем уезде, просил меня доставить ему случай… явиться пред вас, si j’ose m’exprimer ainsi, широко округляя руки произнес Свищов напыщенным тоном, в котором чуткое ухо Троекурова тотчас же различило известный оттенок шутовства, того что Франйцзы называют blague и что было ему всегда особенно ненавистно.

— Я не губернатор и не архиерей, ко мне просто приезжают, а не «являются», медленно промолвил он, но с таким оттенком в свою очередь что мгновенно «потерявший контенанс» Свищов отскочил от него и стремительно кинулся жать руку только теперь замеченного им Павла Григорьевича Юшкова. — Очень рад! сказал тут-же Борис Васильевич, протягивая руку «новому согражданину.»

— Enchanté, промурлыкал тот, садясь в кресло на которое указывал ему хозяин и, видимо, также не совсем уверенный в своем «контенансе».

Это был средняго роста, гладко выбритый и подчесанный, с красненькими щечками, похожий на подержанного вербного херувима, господин, которому при этой наружности можно было равно дать в иные дня тридцать пять лет, как в другие — пятьдесят, смотря по тому состоянию в котором заходилось его пищеварение (он как истый Петербуржец страдал катарром желудка) и по количеству сна отпущенного ему капризною судьбой за прошлую ночь. Сам он всячески изощрялся придать себе как можно более моложавости, так как со времени получения им графского титула чрезвычайно озабочен был мыслию «передать его в дальнейшее потомство», для чего требовался прежде всего прямой «законный наследник», — новоиспеченный же граф был холост, а следовательно ближайший in spe продолжатель его рода мог явиться у него не иначе как продуктом брака, притом «выгоднаго», к чему он и стремился всеми задушевными помыслами своими. Графский титул, скажем к слову, был для Петра Капитоновича источником безконечного самоуслаждения — и такой же неустанной муки: он с ним, если можно так выразиться, потерял всякий центр тяжести. Неважный и небогатый чиновник одного из безчисленных петербургских министерств, он прожил лучшую часть своей жизни в той серенькой атмосфере тамошняго «второго общества», изо всех сил напрягающагося корчить первое, где равныя там и здесь претензии и скука не искупаются у подражающих тою безукоризненностью форм, внешней культурности и обстановки, которою по крайней мере могут похвалиться подражаемые; где представительницы прекрасного пола смахивают на грандам Александринского театра или шикоэны (sic) на манер героинь романов г. Боборыкина и в счастливом смещении французского языка с нижегородским зазывают друг друга «madame Гринева», «madame Булыжников»; где на суареях ведет мазурку неистово ревностный и топочущий гвардейский юнкер, в кабинете хозяина, превращенном в коптильную печь, меланхолические столоначальники, облеченные (говоря языком в тех же романов) в «безукоризненныя фрачныя пары», и сумрачные военные академисты в поручичьих погонах ведут «дебаты» о «социальных вопросах», а козырем вечера (известно что в каждом петербургском доме, на какой бы ступени общественной иерархии ни стоял он, есть всегда кто-то вышепоставленный которым козыряют хозяева) является какой нибудь «дяденька статс секретарь» или «дипломат» из турецкаго или бразильского посольства… Петр Капитонович почитался в этом обществе «вполне комильфотным кавалером», с прекрасным французским прононсом (sic) и «настоящими камер-юнкерскими манерами»… Но, увы! этим манерам и «прононсу» долгие годы дано было являть себя на светском поприще никак не выше салона madame Егушевой, жены сенатора и чьего-то товарища, весьма решительной и расписанной барыни, принимавшей «по середам» в синей огромной казенной, казной же омеблированной, квартире, где у каждой двери стоял по службе министерский курьер с горящею как жар медною бляхой во всю грудь… И вдруг, благодаря влиятельному ходатайству за него той же благоволившей к нему «madame Егушевой», министр особым докладом испрашивает ему высшее соизволение присоединить к своей фамилию его матери с принадлежавшим ей титулом, — мечтой всей его жизни, в осуществление которой он до последней минуты верить не смел. Он — граф, граф, «его сиятельство»… Петр Капитонович недели две кряду не мог придти в себя от восторга и метался в наемной карете по городу, развозя знакомым новыя свои карточки украшенныя коровой «о девяти жемчужинах», заказывал и покупал себе по магазинам платки, белье, бумагу, бювары, костяные ножи, всякую нужную и ненужную штуку лишь бы можно было налепить на все в том или другом виде все ту же корону над вычурным шифром… Но вслед затем настали часы «сериозного размышления» о новом своем положении, в течение коих новый граф, вспомнив прочтенное им во всяких французских романах о том что «noblesse oblige» и что «on doit frayer avec ses pairs», решил что для него нет более общества в том «кругу» где он вращался до сих пор; что раз он теперь «вельможа» (он даже усмехнулся не» то радостно, не то несколько совестясь, когда это именно слово «вельможа» влетело ему как-то в голову), ему «так и нужно держать себя»! Вследствие этого Петр Капитонович, весьма аккуратно до тех пор соображавший свои расходы с получаемым им жалованием и процентами с капитала тысяч в двадцать пять наследованного им от родителей, ухлопал в первый же год половину этого капитала на омеблирование нанятой им на Сергиевской («в аристократическом квартале», как он выражался) квартиры в rez-de chaussée, покупку «по случаю» кареты и саней с медвежьею полостью и заказ выездной с гербовыми басонами ливреи своему слуге. Устроившись таким образом, перекрасив заново карету, на дверцах которой велел, само собою, намалевать опять-таки свой графский герб, и наняв месячного извощика, он увидел себя вполне готовым и достойным «frayer avec ses pairs»… Но к некоторому, несколько нежданному, удивлению своему, новый граф на первом же вечере в свете, — в настоящем, куда повез его один из его сослуживцев, не «титулованный» как он, но давно свой в этом мире, должен был прийти к печальному убеждению что его перы отнюдь не выражали особенной радости, ни даже удовольствия видеть его в своей среде, что на ледяных устах обольстительных дам которым называли его пробегала при этом неслыханном ими до тех пор имени «граф Сандецкий-Лупандин» не то удивленная, не то — о ужас! — насмешливая улыбка… Петру Капитоновичу стало как-то вдруг до очевидности ясно что в этом высокомерном в своем рабском тщеславии и всезнающем в суетливой мелочности своей петербургском grand-monde ему не суждено пустить корней, что он для этого монда останется на веки веков все тот-же какой-то чиновник, «из тех из которых никогда не делаются министры», без состояния и родства, и не совсем уже молодой притом, и даже «не élégant de tournure»… и наконец, просто «ridicule», смешной, с этим, ни к селу ни к городу, пристегнутым к нему графством… Он вернулся весь желтый с того вечера, проклиная все и вся. «Вот еслиб я, говорил он, кривя губы от горечи чувствуемой им во рту, — вот еслиб я сумел подцепит сиротку с полумиллиончиком дохода как какой-нибудь «duc» de-Печенегов, да притом апломбом бы его владел, так они бы все мне подошвы вылизали, а я… я бы им показал тогда»… Неведомо что бы показал uм наш граф еслибы «владел апломбом» дюка, во во всяком случае «сиротки» с подобающим доходом, имевшей служить ему первою ступенью к тому чтобы «показать», у него никакой в виду не имелось. Петр Капитонович весьма благоразумно разсудил поэтому что «до поры до времени надо касательно света попридержаться», и решил искать пока себе «перов» в клубе, куда как раз выбаллотирован был к этому времени.

Там он, действительно, в качестве винтёра, играющаго «по четверти point, при малых онёрах», тотчас попал в желанный соус aux fines herbes. Партнеры его конечно не все были графы и князья, но за то все тайные советники или генерал-адьютанты, «Александровские кавалеры,» — шутка! «Да-сь, это не то что каротировать по сороковой с madame Буряткиной, моей директоршей департамента», говорил он себе мысленно, с немою, но блаженною гордостью обегая взглядом троицу сановных лысин сидевших с ним за столам зеленым столом и тщательно изучая при этом самоуверенный пошиб их суждении и речей, тот, выражаясь его языком, отличавший их «форс» которого не доставало ему самому, да и за который, смиренно сознавал он внутренно, он и «претендовать» не мог до тех пор пока носимый им теперь титул «не уравнял положений»…

С практической же точки зрения судя, «титул» скорее ухудшил чем вознес «положение» Петра Капитоновича, продолжавшая все также оказывать ему протекцию «madame Егушева» выхлопотала ему, правда, камергерский ключ; но министр чрез которого должно было идти об этом представление, человек светский и чрез свет попавший на свой высокий пост, скорчил весьма кислую гримасу когда товарищ его повел ему об этом речь. «Я не хочу отказывать вам, mon cher, заявил он, — но пожалуста чтоб уж это было последнее. Я видел вашего Лупандина dans le monde: il y fait triste, figure, сказать по правде, и камергерство так же мало как и графство которое мы ему выхлопотали поможет ему с этой стороны… Он к тому же и способностями не боек, кажется, а?…» Вследствие такого приговора граф обойден был денежною наградой к Новому Году, на которую он весьма разчитывал, так как его «перы» в клубе нещадно обыгрывали его в винт «по четверти с малыми онёрами». С другой стороны, министерские сослуживцы его, частью завидуя, частью негодуя за тот самый «форс» который он действительно начинал мало-по-малу «напускать на себя», честили его за всех перекрестках «индюком в графском звании», «камергером царя Бобеша»[69] и тому подобными изысканными наименованиями, и устраивали ему по службе всякие, как выражались они, «камуфлеты», имевшие целью заставить его «перейти в другое ведомство»… А остатки капитала его в то же время таяли у него в руках с каждым днем все заметнее, и близок уже был, с трепетом сознавал он, тот час когда последний от них грош вылетит из его изукрашенного короной «о девяти жемчужннах» бумажника.

Внезапная смерть еще не совсем древней скопидомкия тетки, — он был единственный ея наследник, — оставлявшей ему сот пять десятин хорошаго чернозема, не заложенных ни в каком банке, и кое-какия деньги в бумагах, выручила его. Он возликовал душой и немедленно понесся за крыльях пара в обетованный край, к той земле о которую, новый Антей, ему стоило, разчитывал он, лишь ударить ногой чтобы воспринять от нея новую, неведомую силу… Да, он теперь землевладелец, ландлорд, «представитель крупной собственности», — ему предстоит теперь «настоящая, соответствующая его фамилии карьера»: он «распрощается с министерством» и перейдет на службу по выборам… Его изберут сначала в уездные — даже может быть прямо в губернские — предводители, а там… Там уже само собою, говорил он себе в радужных мечтах, придут и «сиротка», а связи, и «лизание у него подошв петербургским мондом, — вся возобновленная для него справедливою судьбой одиссея дюка, «le duc de Petschenégof», — этого вечного образца, этой лучшей жемчужины петербургской умелости…

В одном с ним вагоне ехал, возвращаясь из-за границы «в родныя палестины», говорил он, давно знакомый читателю, если не позабытый им за давностью времени, Свищов[70]. Московский «браво», как называли его смеясь знакомые, успел совершенно околдовать за это время новаго ландлорда.

Все тот же коренастый короткошея, чрезмерно по мере накопления лет раздавшийся в ширь, Свищов, со своею щетиной полуседых волос на плоской голове, густою барбишкой и «угрожающими небу» усами, действительно подходил теперь характером своего облика под тип средневековаго наемного убийцы, но еще вернее напоминал старого французского зуава, повидавшего и проделавшего всякое в жизни… Этой наружности соответствовало и то духовное содержание которое заключалось под нею. Его безцеремонные приемы и безшабашное благёрство давало, по мнению многих, полное основание называть его «средним братом между Хлестаковым и Ноздревым». Но он во всяком случае был умнее Хлестакова и тоньше, даже добродушнее в своей наглости чем Ноздрев. Он всегда умел кстати сам посмеяться над своим враньем и почти всегда находил какой-нибудь остроумный выход когда чувствовал себя уже слишком тесно припертым к стене. Принятый в гомеопатической дозе, он был даже иногда забавен, но не было человека который после приема его не пришел бы в известное раздражение нервов…Кроме благёрства, его одолевала вечная страсть «помистифицировать» ближняго, и требовалось с перваго же раза «lui donner sur les pattes», как говорят Французы, чтоб отнять у него охоту к дальнейшим попыткам навязать своему собеседнику смехотворную роль… Он был, впрочем, довольно осторожен и дозволял себе разыгрывать свои «штучки» на полной волюшке только с теми кто, как наивный в самомнении своем граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин, доверчиво совал голову в его крокодилову пасть.

Что он делал, чем наполнял жизнь с того времени как видели мы его в числе исполнителей Гамлета в Сицком, мы не беремся сказать. Он несколько лет сряду пропадал из России. Злые языки уверяли что он был во Франции актером, торреадором в Испании и что, проигравшись однажды в пух в Гомбурге, поступил в должность крупье в то же милое заведение где «пропустил» он до последняго гроша свои кровныя русские деньги. Все это сильно отзывалось фантазией, но отнюдь нельзя было поручиться чтобы сам он, Свищов, в пылу своего неудержимаго привиранья, не распустил про себя эти слухи… Несомненно было то что в парижском театральном и газетном мире, где у него видимо были какия-то знакомства, он разказывал про себя невероятныя вещи, чему служила доказательством одна попавшая случайно в руки Борису Васильевичу Троекурову за границей книжонка посвященная, подобно сотням подобных ей, появляющихся в наши дни в Париже, закулисной жизни «столицы мира», а в книжонке этой, между прочим, повествовалось о некоем «известном кавказском генерале Свищове,- le général Suichof, une vieille illustration des guerres de la Russie au Caucase», состоявшем будто бы в должности «главного агента Императорских русских театров во Франции, «agent général des théâtres Impériaux russes en France». Генерал этот, читалось далее, «известный в своем отечестве многочисленными сочинениями по истории и архитектуре, состоит вместе с тем руководящим редактором (directeur) одного из влиятельнейших московских журналов (une des revues politiques les plus influentes de la vieille cité des czars) и владеет, при этом, сотнею тысяч десятин девственных лесов (une centaine de milliers d’hectares de forets vierges) подле этого города»… «Сотня тысяч десятин девственного леса» генерала Свищова соответствовала, увы! в действительности, пропорции 1.000:1, так как из довольно порядочного имения наследованного им от отца он, после всех «эволюций» и «трибуляций» своей жизни, успел сохранить полуразрушенную усадебку верстах в десяти от Всехсвятского, с количеством в ней земли едва достигавшим нормы ценза установленного в этой местности для пользования полнотой земских прав… Этот лоскут земли дал ему возможность несколько лет назад поласть, как говорится, «фуксом» в члены уездной управы вместе с приятелем своим Троженковым, вернувшимся в то время из Западного края, где бывший корреспондент Герцена, затем пламенный «руссификатор», приобрел от казны на «льготных правах» конфискованную ферму, которую тут же тайною сделкой передал за приличную мзду во владение местному Поляку помещику, вследствие чего и был удален «без шума» от занимаемой им должности… Ни он, ни Свищов не продержались долго и на земских должностях своих, и завалены были «черняками» на следовавших за тем выборах, несмотря на то что Троженков успел составить себе довольно большую партию среди избирателей крестьян, благодаря кабакам, коих держал целых пятнадцать в уезде, и ростовщичеству, в котором никакой выжига «мироед» не мог с ним сравниться. После этого поражения Свищов, владевший счастливою способностью всякое неприятное для него обстоятельство обращать в шутовство, объявил тут же в буфетной земского собрания что, «за таким провалом, ему ничего другаго не остается делать как удалиться на берега Гвадалквивира».

— Не в Пиренеи ли? спросил его случившийся подле него в ту пору доктор Фирсов.

— Почему «в Пиренеи»? удавился он в первую минуту.

— Контрабанду перевозить, невозмутимо ответил тот.

— Отличное занятие, отличное, непременно попробую! во всю глотку, не смутясь нисколько, расхохотался Свищов.

И, действительно, улетел опять года на два к каким-то неведомым берегам…

Он только теперь возвращался оттуда в родныя места, с намерениями которыя дальнейший разказ разъяснит нам по всей вероятности…

— Вы недавно из Петербурга? спрашивал хозяин графа Снядецкаго-Лупандина, познакомив его первоначально с лицами находившимся в комнате и учтивым движением указывая ему затем на ящик папирос, стоявший на столе подле которого они сидели.

Граф повел молча головой в знак благодарности, взял папироску, помял ее в руках, и еще не закуривая:

— Третьяго дня… Я впрочем еще на прошлой неделе думал выехать, но тут случилось это… покушение, выговорил он таинственно и внушительно:- неловко, знаете надо было во дворец показаться, — я и отложил на несколько дней…

— Отсутствие графа во дворце было бы слишком заметно, вы понимаете, тоном сериознейшаго убеждения поспешил объяснить стоявший за ним Свищов, высовывая язык и плутовски подмигивая в то же время Николаю Ивановичу Фирсову, с которым только-что успел обменяться рукопожатием.

— Д-да, меня знают… скромно промямлил в подтверждение Петр Капитонович и счел нужным тут же переменить разговор:- Я так благодарен… (Он запнулся на миг, так как никак не мог вспомнить имени и отчества Свищова) à monsieur Свищов за то что он доставил мне случай пред… (он опять запнулся, сообразив что выражение «представиться» было бы не совсем прилично его графскому достоинству) случай… войти в сношения с такими лицами как… Он не договорил, но обвел глазами всех присутствовавших, любезно и вместе с тем как бы несколько снисходительно улыбаясь, вспомнив кстати «очаровательную манеру» с которою улыбался в подобных случаях генерал Паванов, под начальством которого он имел счастие начать свою службу. — Вы мне позволите, обратился он тут же к Павлу Васильевичу Юшкову, — явиться лично к вам, как к достойному представителю здешняго дворянства, к которому я в настоящую пору имею тоже честь принадлежать…

Павел Васильевич молча поклонился.

— И вашей… почтенной… вашей семье тоже? повернулся граф к хозяину, кланяясь в свою очередь изящным кивком вниз.

— Что «моей семье?» спросил озадаченный Борис Васильевич, который разсеянно слушал его фразы.

— Je voudrais avoir l’honneur de me présenter à madame de Troëkourof et aux autres personnes de votre famille, произнес граф отчетливо и галантерейно, но с таким оттенком что в этом, мол, случае «честь» не для одного меняю

— Ах, да, конечно!… Троекуров взглянул за часы:- мы будем скоро обедать, вы их увидите всех…

Петр Капитонович повел еще раз уже с полным самодовольством головой вниз.

— И надолго вы к нам? спросил его старый моряк.

— Сам еще определить не могу… Я просил Савву Леонтьевича — нынешняго моего министра — отпустить меня недельки на три без формального отпуска, разумеется, по моим домашним обстоятельствам; но может-быть пробуду долее… Во-первых, всякия тут формальности по вводу во владение меня в имение покойной тетки моей Лупандиной; а кроме того (граф при этом широко и с тем же выражением некоторой снисходительности осклабился и перекинул правую ногу на левую) я совершенный новичок в провинциальной жизни и ея так-сказать интересах… и желал бы поучиться… У вас, я слышал, на днях выборы.

— 14 числа экстренное земское собрание по случаю избрания новаго председателя управы на место… недавно скончавшегося, проговорил как бы нехотя Павел Григорьевич, — Федора Ивановича Бароцкаго!…

— Да, который застрелился?… бухнул прямо граф.

Никто не ответил ему.

— Какая-то, говорят, была усмотрена в управе растрата земских сумм? продолжал он, понижая голос.

— По ревизии назначенной тотчас по его смерти оказалось все налицо до копейки, сухо выговорил на это Юшковъ

— Конечно, так как… начал было Петр Капитовович, поднял глаза на Свищова и замолк, внезапно сконфуженный киванием и морганием которыми очевидно приглашал его тот прикусить язык.

Дело состояло в том что покойный Бароцкий, служивший когда-то во флоте под командой Павла Григорьевича человек честный, но слабый, вовлечен был безпутным сыном в какую-то спекуляцию в результате которой обоим им грозил суд. Чтобы выкарабкаться из волчьей ямы в которую попали они надо было немедленно ввести куда-то или кому-то деньги… Председатель управы имел слабость воспользоваться имевшимися у него в распоряжении земскими деньгами разчитывая немедленно же пополнить их чаемою им в самом скором времени какою-то «получкой». Получка, как всегда бывает в этих случаях, оказалась призраком, а слухи о растрате уже бежали по уезду и «оппозиционная» партия, с Троженковым во главе, кричала криком о «мошенничестве пресловутых охранителей» и о безотлагательной необходимости ревизии денежной отчетности управы. При таких обстоятельствах явился в один прекрасный день Бароцкий к Борису Васильевичу Троекурову. «Спасите мою ничем до сих пор незапятнанную честь», начал он с перваго слова, и разказал ему все. Троекуров выслушал молча до конца, поднялся с места, вынул из бюро свою банковую книжку и, не подымая глаз, коротко спросил: «Сколько?» — «Двенадцать тысяч.» Он надписал эту сумму на чеке, оторвал его и, все так же не глядя, передал через стол Бароцкому. Тот взял листик дрожащими пальцами, с выступившим на лбу холодным потом. «Скажите откровенно», вырвалось у него вдруг стоном, «вы презираете меня?» — «Нет… Я вас жалею», промолвил чрез миг Борис Васильевич. — «На моем месте вы не поставили бы себя в такое положение?» Троекуров подумал. «Не знаю… не думаю.» — «С вами бы и случиться не могло: вы так богаты.» Троекуров подумал опять. — «Конечно, это принять в соображение надо…» Бароцкий встал, протянул руку — «Спасибо, я из города пришлю вам законный документ.» — «К чему?..» — «Нет, милостыни я не прошу; не с меня, так с наследников моих взыщете.» Он уехал из Всехсвятского прямо в Москву, получил по чеку, положил, вернувшись, недостававшие деньги в сундук управы и в тот же вечер застрелился. Он сознавал себя «спасенным» в чужих, но не в собственных глазах…

Ни единым словом никому о том что произошло между ними не проговорился Борис Васильевич. Но когда ревизия, назначенная Павлом Григорьевичем вслед за смертью Бароцкаго, засвидетельствовала, к немалому удивлению всех, что все числившияся по книгам управы суммы состоят «полностью» в кассе, старый моряк тотчас же сообразил как это могло произойти. Сообразили это и другие, и Троженков (к которому первым делом отправился Свищов по приезде, захватив с собою «по пути» и спутника своего графа), передавая им «веселенькую историю управских грошей», объяснял прямо что «выкраденныя ихним (то-есть «охранителей») председателем управы деньги пополнены была «ихним же атаманом, магнатомъ* (под этою кличкой значился Троекуров), причем повествовалось что хотя «магнат этот, опосля того что Бароцкий у него два часа в ногах валялся, а согласился дать ему в займы те деньги по два процента в месяц, одваче так унизил притом сего беднягу своею грубостью что тот стерпеть не мог и с гонору сеоего большаго застрелил себя на финал».

Сообразив из знаков Свищова что продолжать разговор о «сем бедняге» в этом доме «неудобно», Петр Калитовович счел нужным перевести его «на более так сказать общий сюжет», как выразил он это себе мысленно.

— Замечательно как в наше время люди часто и легко лишают себя жизни, начал он с озабоченным выражением в физиономии, и как бы сообразив в тот же момент отчего это может происходить, приятно усмехнулся и добавил:- все от роскоши; дороговизна жизни все увеличивается…

— А честность все упадывает, выпалил как из пистолета прерывая его князь Пужбольский, как рыба молчавший все это время и наблюдавший из-подлобья за приезжим, в котором с первых же его слов призвал родовые признаки ненавистного ему петербургского «чина».

— Д-да, конечно… пролепетал граф, словно с некоторым испугом взглянув на него, и тотчас же переменил разговор, обратившис с вопросом к старику предводителю:- будут ли в губернии в этом году дворянские выборы?

— В декабре, да, будут, ответил тот, и спросил в свою очередь:- думает ли граф приехать на них?

— Непременно-с… Я бы вообще почел для себя честью… послужить моему дворянству… насколько хватило бы у меня… способностей, скромно опустив глаза и слегка заикаясь заявил Петр Капитонович.

— Из Петербурга? буркнул опять Пужбольский.

— Что-с?..

— Из Петербурга служить?

— Почему же «из Петербурга»?.. Я намерен очень много жить в деревне, почитая это, так-сказать, наиболее рациональным и даже в видах общей, государственной пользы для дворянина-собственника с известными средствами…. и именем, как бы слегка подчеркнул граф Снядецкий-Лупандин и, улыбнувшись в сторону хозяина, — чему я даже вижу такой поощрительный пример здесь, галантерейно примолвил он.

— Что же, отлично-с! одобрительно проговорил Павел Григорьевич, чуть-чуть усмехаясь под седыми усами.

— Я полагаю что дворянству предстоит в настоящую пору стремиться возвратить себе утерянное им значение, продолжал Петр Капитонович, входя постепенно «в форс»;- я конечно не отрицаю благодетельности совершенных у нас реформ, и даже с большим вниманием постоянно читаю газету Призыв, которая именно стоит на этой точке… Я сам даже, могу сказать, либерал… как должен быть всякий образованный человек в наше время… Но у меня есть имя, я понимаю que je ne suis pas un chacun… И потом ведь это нельзя же, в-каждом государстве должно быть высшее сословие, une aristocratie, а у нас…

— У нас в Петербурге «интеллигенция»; mein Liebchen was willst du noch mehr? не удержался ввернуть опять Пужбольский, которого раздражала уже одна мысль что «ce monsieur» принимал на себя роль защитника русской аристократии.

— Да-с, возразил граф, — но ведь все это, entre nous, сброд; я имел случай со многими из них встречаться… хотя ни с кем из этого мира, разумеется, близко не знаком, поспешил он объяснить:- у них нет того чувства которое у нас, например, у людей de bonne maison… того что Французы так хорошо выражают словами noblesse oblige…

— А «интеллигенция» n’oblige pas!.. громко расхохотался неугомонный князь.

— Именно, именно! доверчиво разсмеялся и Петр Капитонович, — у них нет того, знаете… в одной московской газете, которую я впрочем не люблю, очень хорошо было сказано раз «преемство»… У них «преемства» нет… А без этого разве можно?… Возьмите английскую палату лордов, все там на этом стоит. Особенно теперь это у нас чувствуется когда…

Он приостановился на миг.

— Когда что?

Румяненькое лицо графа приняло еще раз выражение необыкновенно значительное и таинственное.

— Когда мы идем к конституции…

— Да-а? загадочно протянул Борис Васильевич своим спокойным тоном.

— Так и «идем»? хихикнул за ним Пужбольский.

— Непременно-с! Огромные шансы за… в самых высших сферах…

— Может-быть, не спорю, есть и в самом персонале нынешних правительственных лиц такие которые об этом мечтали, несколько раздраженным голосом сказал на это Павел Григорьевич, — но теперь после этого покушения…

— Напротив! не дал ему кончить граф, чувствовавший себя в этот момент уже на апогее «форса» в присутствии этих провинциалов которым, сознавал он с торжеством, не могли быть известны те закулисные ходы петербургской интриги о коих он почерпал сведения у «перов» своих в клубе. — Нужныя меры для внешней безопасности, само-собою, приняты: генерал-губернаторы, безсменное дежурство дворников у ворот, и прочее; но все понимают что это меры «профилактическия», как говорит le comte Pavanof, со своим всегдашним красноречием, а не радикальныя… Одно лицо… я не хочу назвать его по фамили… Андреевский кавалер, прекрасно даже сказал по этому случаю что «на событие 2 апреля надо смотреть как на второе предостережение абсолютному режиму»!

— «Предостережение» в чем? и почему «второе»?

— Первое — Каракозов, прошептал Петр Капитонович, — а «в чем» (и он покровительственно усмехнулся опять) понимается само собою… У нас об этом именно был очень интересный разговор в клубе. Играем мы: Basile Шастунов — в должности шталмейстера, объяснил он в скобках, — Михаил Иваныч Лупов, генерал-адьютант, статс-секретарь Мольский и я. На втором роббере подходит к вам барон Фицгейм — Александровский кавалер — и говорит: «я…»

Борис Васильевич, поглядев на часы, поднялся с места.

— Вы докончите нам интересный ваш разказ за столом, учтиво сказал он, — четыре часа, мы в деревне обедаем рано.

Граф поспешно поднялся в свою очередь, галантерейно шаркнув и склоняя голову на-бок…

Хозяин направился первый к двери, указывая ему дорогу. Остальные потянулись за ними.

Последним шел Пужбольский, пресериозно взбешенный, и ругался сквозь зубы что было мочи по адресу «de ce comte pour rire.»[71]

— Oh l’animal, le cuistre, le чиновник! Я бы на месте Троекурова к чорту его посылал, а он его обедать приглашивал, и он будет нам свои писарские глупости отмочить!…

XI

В столовой собрался все тот же знакомый уже читателю круг домочадцев Всехсвятского, окружавших вместе с хозяйкою и ея дочерью только что прибывшего новаго гостя, человека лет двадцати шести, одутловатаго и отъевшегося как купчик из Зарядья, и с совершенно купецким пошибом наружности и приемов, хотя он и видимо тщился изображать собою то что Французы называют fine fleur d’élégance. Подстриженные à la Capoul волосы; отложные, длинными мысками спускавшиеся на белый пластрон рубашки воротнички (он был во фраке и белом галстуке), над которыми гораздо более чем нужно выставлялась жирная белая шея; улыбочки сердечком и вылощенные пудрой кисти сдобных рук, которыми он то и дело проводил по рыжеватой продушевной иланг-илангом бородке, свидетельствовали прежде всего о необыкновенно лестном мнении которое внушала ему его собственная особа, а затем и о непреклонном желании внушить о себе такое же мнение в этом доме.

Степан Гаврилович Острометов принадлежал к породе тех фон-Визинских недорослей тип которых, постепенно изменяясь во внешних чертах с течением десятилетий отделяющих вас от века Екатерины и прилаживаясь к «требованиям времени», остается по сущности все тем же и в наши блаженные дни. Сын богатой, взбалмошной и не отличавшейся избытком нравственных правил матери, это был ни чему сериозно не учившийся, ни где не успевший кончать курса и ни на что дельное не пригодный малый, с огромными претензиями на «шик» и «эффект», — в чем, как известно, выражается, увы! весь духовный идеал современного человечества. Он не был лишен своего рода даровитости, владел большою памятью, пел звучно мягким баритоном разухабистый репертуар «Стрельневских Цыган» с надлежащими придыханиями, присвистами и притопываниями, и сыпал рифмами как бисером, уснащая ими самодельные куплеты на мотивы всяких Маленьких Фаустов, Зеленых островов и иных классических произведений опереточной музы. Он вылепливал при этом из воска или глины всякия «пикантныя» женские головки, рисовал каррикатуры, выкрадывая мотивы их из старого Musée Philippon и «занимался египтологией», то-есть покупал всякия трактующия об Египте дорогия издания с рисунками и атласами, приобрел «подлинную» мумию, и вздевал на голову по утрам какой-то ржавый чугунный горшок, который выдавал за приобретенный им будто бы ценою золота в Булакском музее подлинный шлем Рамзеса II. В силу этих данных Острометов почитал себя не в шутку «артистом», и даже большим артистом, талантам которого удивился бы несомненно мир еслиб его «боярский род» дозволил ему явить их «пред толпою». В это свое боярство Острометов верил так же искренно как и в свою артистичность, хотя в действительности выходило что изо всех его именитых предков известен был лишь один его дед, безлошадный кулак и ростовщик, успевший всякими неправдами «от двухсот душ нажить целыя пять тысяч», как выражались местные старожилы, и пять или шесть заложенных ему и просроченных платежом домов в Москве, а артистичность сводилась на мелкотщеславную, увлекающуюся à froid, неустойчивую и лживую актерскую натуру… Он в прошлом году лишился матери и приехал на весну в унаследованное им от вся имение, Борисово, верстах в 12 от Всехсвятского, навезя с собой туда целую компанию непризнанных поэтиков печатавших произведения свои в московских мелких листках по 7 копеек за стих, учеников консерватории с сомнительным голосом и провинциальных актеров не добившихся ангажемента. Все это пило, ело, скакало по полям на рабочих лошадях, голосило опереточныя арии, било посуду, нахлеставшись ликером, и состояло с хозяином в тех «амикотовских» отношениях которыя возможны между людьми только в ваше просвещенное время и при той убогой доле воспитанности какая дается девяти десятым вашего теперешняго так-называемаго «интеллигентнаго» общества. Степан Гаврилович, или как называла его эта компания, «Степа Говорилов», словно в благовонном масле купался в этом море гама, сиплаго смеха, цинических разговоров и заискивающей лести под замаскированною грубостью выражений. Он чувствовал себя орлом парящим над этим стадом «умственного пролетариата» и считал нужным поражать его каждый день новыми доказательствами изобретательности своего «художественнаго» воображения. Он выходил утром в столовую, куда собиралась завтракать компания, облеченный с ног до головы в старобоярскую одежду, в парчевом охобне и аксамитовом полукафтанье, в желтых кожаных сапогах и высокой собольей шапке, садился к столу и, треснув пятерней по спине соседа, говорил ему: «А плесни-ка мне щец, парень»!.. А на другой день вылетал Испанцем, в коротких штанах и цветной сетке севильского цирюльника на голове, с гитарой в руке и со свежеиспеченною серенадой на мотив Мандолинаты… Он, нисколько не стеснялся являть себя во всем шутовстве этих переодеваний и по окрестным селам и деревням, на тройке грохочущих бубенцами лошадей, или верхом на лошади увешаной яркими кистями и золочеными бляхами какого-то «марокского» конского прибора. Крестьянские бабы высыпали с хохотом на улицу поглазеть на невиданное зрелище, босоногие мальчишки стремительно бежали за ним, визжа от удовольствия и указывая на него пальцами, но Степа нисколько этим не возмущался. Он с торжествующею улыбкой, медленно проезжал мимо курных изб печальной родины под своим испанским sombrero, в полном сознании своих неотъемлемых прав на общее внимание: каков мол вы на есть и хоть бы пред мужичьем, а все же шик!..

Но в один недавний прекрасный день Степа Гаврилов предстал пред сонм своих гостей в новом и нежданном воплощении. Он вышел к завтраку в безукоризненном утреннем туалете наших дней, застегнутый на все пуговицы, нахмуренный и важный, обвел компанию строгим взглядом и в глубоком безмолвии принялся за еду. Никто в первую минуту не счел нужным обратить на это внимание, — во вслед за последним блюдом, опрокинув себе в горло стакан вина и отерев усы салфеткой, Стела повелительно кашлянул, прерывая этим обычные звуки смеха и легкаго разговора раздававшихся кругом стола, откинулся в спинку своего седалища и начал такъ

— Ну, ребята, довольно погуляно, довольно повыпито и всяческой ерунды наболтано; пора и честь знать!

Дюжины две изумленно раскрывшихся глаз разом устремились на него:

— Это насчет чего ты?

— Кому это ты вздумал нотацию прочесть?

— Сам-то ты ерунда нумер первый! заголосили кругом.

— Оставьте, господа, сказал, приглашая к молчанию движением руки актер Костяков, остроумный малый, напоминавший широким лысым лбом и вьющимися кругом затылка длинными кудрями чуть-чут седевших волос известный портрет поэта Беранже, и специальностью которого было «резать» Степу при всяком удобном и неудобном случае,- оставьте! Вы не видите разве что он вам импровизатора хочет представить? Теки словом, Степа, теки, да не проливай, гляди!

Все расхохоталось.

— Презренье — мой ответ за глупыя слова, возразил трагическою интонацией Острометов, высокомерно глядя на актера, — а слово мое такое что гульбе моей с вами конец… А потому — никого не гоню, но и никого не удерживаю! договорил он, таким же театральным жестом руки указывая на дверь.

Компания так и завыла вся:

— Что-о?

— Как?..

— За такую дерзость можно и в физию получить, хрипел пьяный с утра быкообразный экс-телеграфист, писавший обличительныя статьи в одном из листков малой прессы под псевдонимом «Коломенский Моншер».

— Какая блестящая импровизация! невозмутимо хохотал Костяков, одобрительно кивая головой Отеле.

— Vous êtes bête, Степа! прошепелявил в тоже время с места, вскидывая плечом, недоучившийся студент Пятков, лучший его приятель.

— Господа, па гро мо, па! примирительно воскликнул на это Пельц, декоратор одного из московских театров, бывший в числе компании.

Степа вскочил, принял подходящую, по его мнению, к данному случаю позу, а именно: сунул правую руку за борт своего модного застегнутаго сюртука, а вытянутыми пальцами левой забарабанил по стоявшей пред ним тарелке.

— Répétez! возгласил он, грозно уставясь глазами на своего обидчика.

— Чего это?

— Répétez! пробасил еще раз Острометов.

— Je vous répète que vous êtes bête, Степа, повторил в рифму все тем же своим шепелявым языком Пятков, спокойно глядя ему в лицо.

Воинственность нашего героя спасовала разом за этими словами. Но нельзя же было так-таки и поджать хвост предо всеми. Он величаво, и избегая упорно заправленного на него взгляда Пяткова, проговорил, щурясь на противоположную стену:

— Вы понимаете, милостивый государь, что потомок бояр Острометовых не может требовать удовлетворения от перваго встречнаго.

— А ты попробуй, я может-быть и согласен буду, громко засмеялся на это студент.

— Ну-ка, боярин, ну-ка, вывернись!… Тащит тебе что ль царя Рамсая шлем, или суповою крышкой голову прикроешь, а то ведь тебя Пятков пополам расшибет, он у нас Бова-королевич, надрывался от хохота Костяков.

Степа быстро повернулся, кинулся к двери и, полуотворив ее, крикнул с порога:

— Убирайтесь вы все к чорту!..

Коляска была по его приказанию заблаговременно запряжена; он вскочил в нее и уехал.

Невообразимый гам и ругая поднялись в компании… «Так на вот тебе, подлецу», крикнул Коломенский Моншер, ухватываясь за скатерть и скидывая ее на пол со всею стоявшею на столе посудой… Костяков насилу удержал расходившихся протестантов от дальнейшаго разора Степиного обиталища…

К вечеру компания кой-как угомонилась и потянулась, кто как успел, на дрогах или в деревенских телегах, в город, отстоявший от Борисова в нескольких верстах, и укатила с вечерним поездом в Москву.

Причины побудившие Острометова так безцеремонно изгнать от себя живую коллекцию «талантов» которых почитал он себя меценатом исходили из некоего романического источника. Еще в прошлом году в Москве, зимой, он однажды в Малом Театре увидал в ложе бельэтажа, рядом с графинею Бородинскою, одною из почтеннейших особ московского большаго круга, белокурую с темными глазами и бровями, девушку, всю отмеченную тем высшим изяществом о котором до сих пор и не снилось никогда нашему недорослю, в том разнузданном мире в котором он был рожден, повит и вскормлен. Она была предмет общаго внимания и любопытства. Из кресел в антрактах все глаза и бинокли оборачивались то и дело на ложу в которой сидела она. «Кто это, кто?» спрашивал Степа, спрашивали и кругом его. Но никто не мог дать удовлетворительного ответа. Юная красавица была очевидно не Москвичка, а приезжая, «какая-нибудь петербургская родня графини Бородинской», а из знакомых Стелы никто, как и сам он, не был вхож в дом графини… «Погодите, сейчас узнаем», объявил он, выбежал в коридор бельэтажа, отыскал глазами единственного ливрейного лакея находившегося там, и поманил его к себе кончиками пальцев. Высокий, благообразный слуга, со внушительными бакенбардами и физиономией исполненною чрезвычайной важности, только поглядел на него и не шевельнулся с места. Степа в свою очередь изобразил на лице своем важность и, подойдя к нему близко, спросил его небрежным тоном:

— Вы графини Бородинской человек?

— Так точно, с видимою неохотой пропустил тот сквозь зубы.

— Кто это с графиней сидит молодая особа, не можете мне сказать?

— Не могу знать, отрезал слуга и отвернулся.

У Степы сжались кулаки и губы дрогнули в безсильном гневе. А делать было нечего; он повернул налево кругом и удалился.

Графиня Бородинская и ея спутница поднялись с места уезжать до окончания спектакля. Степа, не сводивший бинокля с их ложи, соскочил тотчас же со своего места и понесся к подъезду. Но дамы уже садились в карету. «Montez, Marie!» донесся до него из глубины ея старческий голос. Девушка лежим, словно птичьим движением порхнула в дверцы; ручка щелкнула, лакей вскочил на козлы к кучеру, лошади тронули…

Ее зовут «Marie»: ничего другаго не мог узнать Степа. Напрасно искал он случая новой встречи, ездил каждый день по театрам, добился приглашения за один большой бал, за который непременно, по его соображениям, должна была приехать графиня Бородинская. Графиня Бородинская была там действительно, но одна, совершенно одна, и никто на тонкие разспросы его не сумел ответить, гостила ли у нея в последнее время какая-нибудь ея петербургская родня. Степа впал даже в некоторое уныние и каждый день, закатывая глаза под лоб, присаживался к фортепиано и тоскливо напевал:

Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты
Как мимолетное виденье…

Виденье так и улетучилось, как говорят теперь, с тем, казалось, чтобы никогда уже более не представать пред его очарованныя очи…

И вдруг опять, за днях, среди еле зеленеющих весенних полей, на границе своих владений, он встретился с нею, — она промчалась мимо него за гнедом английском скакуне, свежая как майский день под своею мягкою шляпой, украшенною вороньим крылом, — промчалась, и тут же через минуту сдержала лошадь, остановилась и обернулась, глядя на него издали с выражением глубокаго изумления и едва сдерживаемаго смеха… А он, — он ехал шутом, в боярской своей шапке и обшитом галунами охобне, на своей гремящей бубенцами тройке,- ехал к какому-то мелкопоместному соседу, из отставных поручиков, состоявшему в числе все той же его «забубенной» компании. Стела покраснел по самые глаза: сознание этого своего шутовства в первый еще раз оказалось у него в мысли. «Пошел»! крикнул он кучеру, машинально опустив голову и съежась как бы с тем чтоб умалиться, стаять, исчезнуть от этих заправленных за него издали девичьих глаз. Он мчался так с версту, погоняя своего возницу и рискуя сто раз сломать дроги и колеса своего экипажа на рытвинах и колеях размытой тающими снеговыми ручьями дороги. Когда он решился наконец глянуть назад, наездница уже исчезла. «Легче»! приказал он, и вздохнул не то радостным, не то тяжелым вздохом. Кучер, бойкий молодой парень, обращавшийся с барином с тою фамильярностью которую современный прогресс внес в нравы молодаго поколения русского простонародья (со Степой, впрочем, никто иначе не обращался), обернулся к нему, широко осклабясь:

— Лихо ездит барышня! подмигнул он с видимым одобрением, — первый сорт!

— Не знаешь кто? быстро спросил Степан Гаврилович.

— Как не знать! Первого, значит, богача по здешнему месту, генерала Троекурова, дочка будет….

Он еще раз обернулся и подмигнул барину:

— Посвататься бы вот вам, Степан Гаврилович.

— А ты помалчивай лучше, своротишь сейчас! крикнул как бы гневно на него Острометов.

Но слова парня так сочувственно откликались во глубине его души что он в то же время чуть не прыгал за своем сиденьи… «Дочь генерала Троекурова, перваго богача по здешнему месту, влиятельнейшаго лица по всей губернии, со связями, значением в Петербурге, гордеца не желающаго принять никакой, ни дворянской, ни земской должности, а между тем вертящаго всем и всеми», — об этом довольно наслушался Степа от соседей со времени приезда своего в деревню: да кому же и в самой Москве не известно было имя этого аристократа… «Вот этакую кралю подхватить, да сесть с всю рядом в ложе бельэтажа, или проехать на тысячных рысаках в коляске на гулянье в Парке,- фу ты, шик какой!» стояло у него неотразимо в голове… Да и чем же, в самом деле, не жених он ей? Он и сам богат и «именит родом», и «собой картина», и «артист», — он не видит причины которая могла бы ему помешать стать претендентом на руку этой красавицы, дочери этого «аристократа»… Надо конечно покончить тотчас же с тем безобразием, с тою компанией в которой протекала его жизнь до сих пор: это сказалось как-то разом, как бы какою-то извне налегавшею на него властью в эту минуту. Кучер его поэтому был весьма удивлен когда, не доезжая полуверсты до усадьбы соседа к которому отправлялись они, барин велел ему свернут направо и править на Углы, имение предводителя Юшкова, с которым Острометов уже был знаком как с лицом официальным, являвшись к нему по случаю ввода его во владение имением после смерти матери.

Но бойкий парень удивился еще более и даже вознегодовал несколько когда, не отъехав и нескольких сажен по новому направлению, барин отдал новое ему приказание повернуть назад.

— Куда ж это опять? грубовато спросил он.

— Домой.

Парень круто и сердито дернул вожжами.

— Ну вы, баламуты!… неведомо по какому адресу пропустил он сквозь зубы.

А барин в это время разсуждал про себя, оглядывая свой боярский костюм: «Нельзя в этом, нельзя; старых понятий господин, за ряженого примет, в сериоз теперь играть требуется…»

Он вернулся домой, а за другой ден, облачившись с утра в сериозный туалет, вышел к завтраку, за которым и произошла та сцена о которой мы только что доложили читателю и после коей Степан Гаврилович, во избежание дальнейших неприятностей, выскочил из столовой и укатил из Борисова во всю прыть своих лошадей.

Он на этот раз направился прямо в Углы, застал Павла Григорьевича Юшкова дома и, приняв насколько это было в его силах скромный вид, сообщил ему заискивающим тоном что он, решившись поселиться на постоянное жительство в деревне, желал бы иметь честь познакомиться с достойнейшими представителями местного дворянского сословия, а потому и счел нужным явиться прежде всего к нему, Павлу Григорьевичу, а затем осмеливается просить представить его, как новаго помещика, и «его превосходительству генералу Троекурову», о котором он так много слышал «как о лице замечательном во всех отношениях».

Старый моряк, чуть-чуть нахмурившись, поглядел за него (o безсмысленном образе жизни «новаго помещика» в его Борисове дошли до него слухи); не нравился ему этот жирный, белый, купеческого склада франт, но отказать ему в просьбе он не считал возможным уже по своему званию предводителя относительно дворянина его уезда.

— Извольте-с, проговорил он скороговоркой;- я сей час сам собираюсь во Всехсвятское, так если вам угодно будет…

Огоньки запрыгали от радости в глазах Степы:

— С наслаждением! точно захлебываясь проговорил он.

Но, к немалому его огорчению, тому на что так страстно надеялся он не суждено было сбыться на этот раз. Во Всехсвятском дома была одна Александра Павловна; Троекуров с дочерью уехали верхом в город, где у Бориса Васильевича было какое-то дело по заводу, и должны были вернуться только вечером. Сама хозяйка страдала мигренью, и Острометов понял что было бы с его стороны совершенно безтактным продолжить свой визит более чем этого требовало строгое приличие. Он поднялся чрез полчаса совершенно безцветного разговора и принялся прощаться. Александра Павловна протянула ему руку:

— Борис Васильевич будет очень сожалеть что вы не застали его дома. Но, надеюсь, вы у нас не последний раз… Приезжайте попросту, по-деревенски, как-нибудь обедать, примолвила она с обычною ей доброжелательностью и ласковостью обращения.

— С наслаждением! вскликнул Степа, поднося руку к сердцу и расшаркиваясь настоящим театральным маркизом.

Боясь возвратиться в Борисово, — где гости его могли бы остаться на зло ему, его могла ожидать «некоторая трепка», как говорил он себе мысленно, он отправился из Всехсвятского к тому соседу к которому не доехал накануне и остался у него ночевать, отправив кучера в Борисово за вестями и с приказом приехать за ним на следующий день на свежих лошадях. Парень вернулся с докладом об отбытии компании, причем, мол, перебита была ею вся фаянсовая и стеклянная посуда стоявшая на столе в минуту сцены.

— Ну ее и с ними к чорту! махнул на это молодецки рукой Степан Гаврилович и, сияющий как пиов, отправился с успокоенным сердцем восвояси.

И вот он теперь чистокровным Европейцем, во фраке и белом галстуке, продушенный иланг-илангом, прикатил в карете четверкой к обеду во Всехсвятское и, округляя руки, раскланивался направо и налево и жал руки незнакомым ему до этой минуты лицам которых ему поименно называла Александра Павловна: «monsieur Blanchard», «Владимир Христианович Пец», «Петр Петрович Молотков»…

— А вот и муж мой, обернулась она ко входившему в столовую Троекурову;- monsieur Острометов, Борис… Ах, скажите мне пожалуста ваше имя и отчество; так неловко без этого, улыбнулась она.

— Степан Гаврилович, низко кланяясь, проговорил молодой человек.

Троекуров протянул ему руку:

— Очень рад…

И обернувшись в сторону шедшаго за ним лица, подвел его легким движением руки к жене:

— Граф Снядецкий-Лупандин, ma chère… А это дочь моя, Марья Борисовна Троекурова, примолвил он с улыбкой, указывая гостю на Машу.

Что-то словно жалом кольнуло Степу Острометова в грудь.

Хозяйка представила его до сих пор всем, кроме дочери. А тут отец первым делом знакомит с нею этого какого-то графа, «наверно уж петербургского», и несомненно, чуял он с невыразимою тревогой, приехавшего сюда в тех же целях, с теми же намерениями с какими он сам…. Но лицо его тут же просило:

— Pardon, Степан Гаврилович, поспешно проговорила Александра Павловна, — я забыла познакомить вас с моею Машей.

Девушка, широко усмехаясь своими румяными устами, протянула ему руку и пожала его слегка задрожавшие пальцы быстрым и твердым, как бы мужским, движением, между тем как граф, с которым она только что обменялась таким же рукожатием на мужской манер, продолжал расшаркиваться, склонив почтительно голову несколько набок, словно никак не желая уступить в изяществе самому ему, Острометову.

— Ты помнишь господина Свищова? сказал Троекуров жене, указывая на быстро подходившего к ним «московского браво».

— Certainement…. Как вас давно не видать было! Вы не живете более в наших странах? спросила она.

— Je suis comme les paladins, toujours par monts et par vaux, ответил Свищов, молодцовато приподнимая вверх один из разбойничьих усов своих, наклоняя галантно голову и слегка пристукивая каблуком.

— Vous revenez de France, comme toujours? спросил его, в свою очередь, смеясь, M. Blanchard.

— Un peu, mon neveu! ответил тот, подмигивая, чистейшим пошибом парижского rapin.[72]

Blanchard только поглядел на него и чуть-чуть повел плечом.

— Господа, милости просим, сказал хозяин, направляясь к столу.

Александра Павловна села, пригласив взглядом петербургского графа занять место около себя с девой стороны (с правой постоянно сидел подле нея за столом Павел Григорьевич Юшков когда бывал во Всехсвятском).

Острометова хозяин посадил подле себя. Маша заняла свое обычное место по другой бок отца, — и восхищенный Степа имел таким образом возможность увидать вблизи предмет своего тайного обожания. Он находился, впрочем, в довольно угнетенном состоянии духа. Он еще в первый раз в жизни видел себя в настоящем порядочном обществе. Все, начиная от хозяев и кончая последним из слуг, носило на себе печать той почтенности, внутренного достоинства и какого-то величаваго устоя жизни о каких и понятия не мог он себе составить в богатом, но безалаберном доме своей матери, с его грубым гостеприимством и распущенностью, полным с утра гама, сутолоки и сброда всяких Бог весть откуда и как являвшихся и пропадавших гостей, имена которых часто едва помнила его хозяйка. Это были совершенно русские семьи и дом в их лучшем, возведенном в «перл создания», по выражению Гоголя, образе, в которых жилось честно и истово, по заветам дедовской старины, безо всяких уступок наследственной правды безпочвенной суете новых времен. Степа не был в состоянии отдать себе ясный отчет в том что чувствовалось им в этих стенах, но что-то похожее за испуг овладело им в первыя минуты, — первый раз в жизни почувствовал он боязнь за свою «порядочность»… Но присущее ему самомнение тотчас же взяло верх над этим проблеском внутренней скромности, и он, подняв глаза, обвел ими смело широкий круг своих сотрапезников. Внимание его привлекал более всего «петербургский граф», в котором он почему-то чуял себе соперника и который в свою очередь испытывал, казалось, такое же чувство некоторой неуверенности в себе. Он с видимым старанием тщился попасть в настоящий тон грансениорства какой почитал для себя обязательным в своем новом звании, отвечая на далеко не сложные вопросы хозяйки о том давно ли он из Петербурга и долго ли думает оставаться в их странах. Острометов не мог не заметить при этом что глаза этого соперника, обращаясь к матери, то и дело искрились косым лучом по направлению дочери и что выражение их не оставляло за малейшаго сомнения в том впечатлении какое производила на него юная красавица. Сам Степа едва смел глядеть за нее, а тем более завести с нею разговор. Сидевший между ними хозяин, учтиво обменявшийся с ним несколькими словами безсодержательного разговора и впавший затем в какое-то озабоченное повидимому молчание, счел бы это вероятно неприличным, разсуждал Степа… Маша видимо также не испытывала никакого особенного желания завести с ним речь и с сериозным лицом разговаривала в полголоса с высоким Французом Бланшаром, чертившим кончиком ножа по своей тарелке какой-то воображаемый план (план строившейся во Всехсвятском новой шкоды, находившейся под особым попечением девушки). От времени до времени глаза ея, как заметил Степа, отрывались на миг от этой тарелки ея соседа и, чуть-чуть прищурившись, устремлялись на противоположную сторону стола, где, между седовласою дамой с английским типом облика и плотным господином с огненною бородой и сердитым выражением лица, сидел белокурый и нежнолицый молодой человек, который в свою очередь задумчиво и украдкой вскидывал от времени до времени глаза на Машу, и тотчас же как бы боязливо опускал их… «Это еще кто?» спрашивал себя Острометов покусывая озабоченно усы.

Маша и Гриша Юшков поглядывади друг на друга с каким-то странным чувством любопытства и как бы некоторой безсознательной тревоги. Они давно не видались, почти год целый. Что-то совсем новое сказывалось молодому человеку в выражении, во взгляде, в сдержанных движениях этой девушки, успевшей за время его отсутствия разцвести во всю полноту своей женской прелести. Он не имел еще случая говорить с нею, но чувствовал заранее что в ней не оставалось уже и тени тех угловатостей, тех ребяческих вспышек и выходок которых так часто в прежнее время был он у вся предметом и «жертвой», как говорил он ей тогда смеясь. «Совсем, совсем женщина стала», думал он, и ему от этой мысли становилось как будто неловко, и он как-то невольно морщился и опускал глаза. В ушах его, нежданным наплывом воспоминания, звенели слова сказанныя ему отцом в одну мучительную минуту его недавняго прошлаго, в один из тех дней когда, после свадьбы и отъезда Антонины Дмитриевны Буйносовой, он не знал куда деваться от снедавшей его тоски. Не выдержал старик однажды, глядя на него. «Не в том беда, сурово проговорил он, что муку терпишь, а в том что счастье ты свое на веки погубил.» Озадаченный Гриша поднял на него бледное лицо свое. «Коли-б теперь Борис Васильевич и Александра Павловна и думали о тебе попрежнему для Маши, объяснил старый моряк, так я бы сам по долгу совести счел нужным положить этому конец…» Хотя ни слова никогда об этом до сих пор не было говорено ему отцом, Гриша знал что этот брак с Машей был сладостнейшею мечтой и пламенным чаянием старика и что того же ждали Троекуровы, муж и жена, с самых юных лет Маши. Он звал что в этой семье не выдадут дочери иначе как за человека которого будет звать вдоль и поперек, прошлая жизнь которого будет открытою книгой для озабоченных действительным ея счастьем родителей. А он — его Александра Павловна называла прямо своим старшим сыном, в нем Борис Васильевич видел своего воспитанника, доверенное лицо, которому поручал он ближайшие свои интересы и надзор за управлением своими имениями во время своих отсутствий из России. Он знал при этом что в гордом сознании своей духовной и материальной независимости, при своем своеобразном взгляде на обязанности человека его положения к земле, Троекуров менее всего склонен был прельщаться теми преимуществами которыя давало бы будущим претендентам на руку его Маши то «светское положение» на которое ловятся девяносто девять сотых папенек и маменек в России. Ему не нужно было в зяте ни титула, ни денег, вы шифра на эполетах; он хотел благовоспитанного человека и работника, который мог бы быть ему преемником в той действительно земской деятельности которой посвятил он всего себя и к которой, как бы предчувствовал Борис Васильевич, его прямой наследник, сын, имел мало склонности. «К иному тянет Васю»! вырвалось у него однажды в присутствии Гриши с каким-то болезненным вздохом… Все это знал Гриша, и давно, не придавая даже этому какого нибудь особенного значения, считал как бы делом порешенным что ему в более или менее отдаленном будущем предстоит сделаться мужем этой подраставшей бойкой девочки, с которою он постоянно находился в каких-то дружески бранчивых отношениях, ссорясь и мирясь с нею по десяти раз на день… Страсть к Антонине Буйносовой вырвала как бы всесокрушающим ударом грома из души его все его мирныя прежния помышления. Читатель уже знает из первых глав вашего разказа какое смущение вызвала эта страсть в том тихом интимном мире среди которого жил до сих пор молодой человек.

Он повял тогда из слов отца что им разбито было целое здание иллюзий и надежд. Но в ту пору он равнодушно, чуть не пренебрежительно отнесся к этим словам… А теперь, теперь они звучали в его воспоминании чем-то щемящим и назойливым и вызывали ряд новых воспоминаний всяких мелких, ничтожных по себе фактиков, но из совокупности которых слагалось во внутреннем его сознании убеждение что отец был прав, что в намерениях родителей Мании относительно его, Гриши, произошло существенное изменение, что «ими потеряна в него вера», что, обращаясь с ним все так же как с близким, они не видели уже в нем того кто так долго был для них исключительно, родственно дорог… И все темнее становилось на душе молодаго человека… Время успело сделать свое: раздражающее, болезненное чувство которое внушила ему Антонина Буйносова успело замереть, оставив в нем лишь какой-то осадок желчных сожалений и стыда за себя, за «позорную роль» в которую она поставила его относительно себя. Он если еще и не забыл ея, то вспоминал как сон, как тяжелый сон под впечатлением которого человек долго не в состоянии очнуться и войти в обычную колею жизни. Он почитал себя теперь радикально исцеленным, возвращенным к жизни, «к здоровой, нормальной жизни», как выражался он внутренно. Он с каким-то особенно радостным чувством ехал из Петербурга во Всехсвятское; он там, на берегах Невы, жадно стремился «скорее, скорее опят в ту родную, здоровую атмосферу, подальше от тамошняго безсмыслия и безсердечия, от цинизма этого себялюбия, тщеславия и мошенничества»… И вот он приехал, он здесь, — но это уже не то, не то, он это чувствовал какими-то тончайшими фибрами своего существа, А она, эта недавняя «бедовая» девочка, как она хороша стада с этою ея теперь сдержанностью движений и спокойным взглядом!…

Что думала в то же время Маша — трудно сказать. Она сама не разбиралась в путанице мыслей, мгновенно набегавших и так же быстро исчезавших в ея голове. Это были даже не мысли, а какие-то обрывки мыслей, какия-то недочувствованныя, торопливыя, резко противоречившие друг другу ощущения. «И гораздо лучше еслиб он остался себе там, в Петербурге, а то о чем вам теперь говорить с ним?.. Бороду отпустил и красный такой… И что он там делал в Петербурге,- опять в какую-нибуд влюбился… Папа говорил что он ему процесс выиграл в Сенате и что он свое дело, за которым ездил, хорошо ведет, что он становится очень деловым, — это очень хорошо… И совсем не идет к нему борода, зачем он старит себя!.. Я ему разкажу, непременно разкажу что я видела ее за границей… Он какой-то сердитый приехал, мисс Симпсон говорит с ним, а он едва отвечает; это даже не учтиво… И как долго я его не видела, целую вечность!.. Как будет с ним maman теперь, любопытно. А то она в последнее время будто избегала совсем говорить о нем… Да и папа тоже…»

— Вы не давно из-за границы вернулись, Борис Васильевич? спрашивал между тем Острометов, тяготясь молчанием которое считал нужным хранить до этой минуты.

— Да, ответил Троекуров, словно с просонков, — я был за границей.

— Avec mademoiselle? продолжал тот, взглядывая на Машу с видимым желанием вызвать ее на ответ.

— Да и я была тоже, сказала она.

— В первый раз?

— В первый, да…

Степа выразил на лице своем необыкновенное удовольствие:

— Я воображаю ваше восхищение!

— Чему?

— Ah mon Dieu, всем… Помилуйте, Европа… После нашего-то…

Маша подняла на него весело загоревшиеся глаза:

— Я ваше предпочитаю… Да и вы тоже, кажется?

— Я? Почему вы так думаете?

— Я вас встретила на днях… — ведь это были вы? в такой большой шапке, наряженные в допетровский костюм… Я так и разсудила что вы непременно должны быть славянофил.

Под усами Бориса Васильевича скользнула невольная улыбка; он повел чуть-чуть взглядом в сторону Стелы я затем осторожно покачал годовой по адресу дочери.

Степа покраснел до самых ушей, но нашелся:

— Это у меня фамильный наряд, от предка моего, Ефрема Острометова, бывшего стольником при царе Михаиле Федоровиче.

— Скажите пожалуста, как он у вас хорошо сохранился! самым сериозным тоном проговорила Маша:- я думала, вы его из театра взяли.

Хозяин счел нужным положит конец этому разговору:

— Monsieur Blanchard, обратился он к Французу, — в какую вышину полагаете вы вывести стены школы?

Blanchard пустился в технические объяснения.

Но и до хозяйки, и до ея гостя с левой стороны донесся через разделяющее их от Маши пространство стола хвостик разговора ея с потомком «стольника Остромета.» Александра Павловна вспомнила как Маша на днях, по возвращения с прогулки, разказывала ей хохоча об этой встрече с ним, и с ужасом, широко открыв глаза, устремила их теперь на дочь. Граф Снядецкий-Лупандин повел в свою очередь глазами на смутившееся на миг лицо Степы — и ухмыльнулся. Степа поймал на лету этот взгляд и вскипел с этой минуты непремиримою ненавистью к петербургскому «аристократу»…

— Вы об этомъ_с Борисом Васильевичем поговорите, громко промолвил в это время Павел Васильевич Юшков, отвечая этими словами на целую речь которую вел ему с самаго начала обеда сидевший подле него Свищов.

— О чем это? спросил оборачиваясь Троекуров.

— О железной дороге на ***, которая должна примкнуть к магистральной линии у вашего города.

— А разве такая линия предполагается?

— Это будет в значительной мере зависеть от вашего превосходительства, полушепотом, как бы таинственно, произнес «московский браво» и даже подмигнул слегка.

Борис Васильевич вопросительно взглянул на него только, и обратился снова с каким то вопросом к Бланшард.

XII

В гостиной, куда перешли пить кофе, общество разбилось на группы. Хозяйка, ужасно озабоченная мыслью об «inconvenance» Маши с этим, «бедным молодым человеком который в первый раз приехал в дом обедать,» всячески старалась собственною своею любезностью изгладить в нем «дурное впечатление», какое, по ея мнению, должна была произвести на него ея дочь. Она посадила его теперь подле себя, разспрашивала подробно обо всем что в ея понятиях могло интересовать его: о его матери, о которой она слыхала как о большой музыкантше, о месте его воспитания, о том живал ли он и прежде в деревне и нравится ли ему природа их местностей. Степа, состоявший всегда с матерью в отношении двух враждующих лагерей, ни в каких местах воспитания не пробывший долее шести месяцев и любивший природу единственно на холсте театральной декорации, отвечал на это, закатывая глаза к потолку, что мол потеря матери нанесла ему «зияющую рану, которую никакое время не в состоянии будет закрыть», что «счастливейшими годами его жизни будут конечно всегда его студенческие годы» и что «жизнь он разумеет только в природе и для природы.» Александра Павловна даже несколько умилилась, услыхав такия хорошия, хотя и не совсем понятныя ей, слова.

А граф Снядецкий-Луландин между тем расточал все цветы своей петербургской светскости пред взиравшею на него безмолвно и как бы пытливо Машей. Она будто изучала его, она «таких» еще не видала. «Говори, говори, любопытно»! прочел бы он, еслибы был способен к наблюдательности в эту минуту, в ея голубых, искрившихся и внимательных глазах. Но он, сидя против нея на кончике кресла с чашкою кофе в руках, до горячей влаги которого не решались еще притронуться его губы, он объяснял себе внимательное выражение этих глаз тем выгодным впечатлением которое очевидно производила на нее его особа, его «светское положение», интерес вносимый в ея «скучную деревенскую жизнь», тем что он разказывал ей о столичной жизни, о том высшем мире о котором, говорил он себе, «она не может иметь никакого понятия»… Он со своего чиновничьяго мировоззрения не в состоянии был угадать что эта воспитанная в деревенской глуши девушка складывала в уме своем изо всего того что сообщал он ей заключение о нем самом не далеко расходившееся с тем какое о нем вывел большой петербургский свет велел за его появлением в гостиных в его новоприобретенном графском звании. Он почитал себя ровней, чуть даже не выше стоящим на иерархической лестнице («ведь она же не титулованная», разсуждал он) этой дочери «никакой должности незанимающаго отставного генерала», которой повествовал он теперь все о тех же Александровских кавалерах партнерах его в клубе, о последнем выходе в «Зимнем» и о назначении графа Паванова, — «этого véritable homme d’état», пояснил он внушительным тоном, — на высший государственный пост.

— Паванов? повторила вопросительно Маша; — ах да! вспомнила она, — он еще родня папа.

— Родня? протянул Петр Капитонович с особым оттенком уважительности и впал даже в некоторую задумчивость по этому случаю.

«Тут все, все, — красота, воспитание, богатство, связи, большия связи»! перебирал он мысленно, — «и к тому еще какой-то оригинал или лентяй отец, который держит ее взаперти в деревне и ждет чтобы петербургские женихи явились к нему сюда за лакомым кусочком… Ну и прекрасно, прекрасно, я тут теперь, тут и посмотрим теперь, посмотрим…»

И Петр Капитонович умильно, искательно прижмуривая глазки от сладости охватывавших его чаяний, обращался снова к девушке с разказами о шталмейстере князе Шастунове и статс-секретаре Мольском, с которыми он был «tout à fait intime»…

А на противоположном конце гостиной «Московский браво», стоя покачиваясь на каблуках и вздергивая молодцоватым движением руки зуавские усы свои вверх, объяснял безмолвно курившим, сидя за диване, хозяину дома и Павлу Васильевичу Юшкову «неисчислимыя выгоды» обещаемыя новопредполагавшеюся железною дорогой, о которой, многозначительно подчеркивал Свищов, «он уполаомочен переговорить с ними».

— Кем же это? коротко спросил Троекуров.

— Позвольте до поры до времени умолчать об этом, с тем же многозначительным видом ответил тот;- для нас прежде всего важно чтобы ваше превосходительство и многоуважаемый Павел Васильевич, как лица влиятельныя не только в здешнем уезде, но и во всей губернии, дали, так сказать, моральную опору вашему проекту.

— «Вашему?» Кто же это вы? спросил опять Борис Васильевич;- извините меня, я с анонимами иметь дело не люблю.

Свищов сдвинул брови:

— Позвольте вас спросить прежде всего, Борис Васильевич, признаете ли вы в принципе полезность этой линии?

— Это будет зависеть от того на какое сериозное количество грузов может разчитывать она, а следовательно от степени ея доходности.

— У нас все это выработано до малейшей подробности. Со мною здесь в портфеле подробное исчисление, данныя, карта, сметы, словом, все нужныя и точнейшия сведения… Я все это вам сейчас же представить могу… Вы на цифрах убедитесь что это будет одна из доходнейших для своих акционеров линий в Империи.

— Местности через которыя должна пройти она могут действительно доставить ей значительное число зерна, но едва ли чего-либо другаго, заметил старик предводитель.

— А завод его превосходительства, воскликнул восторженно Свищов, — что он один на нея грузов даст.

Троекуров холодно усмехнулся:

— Ну-с, обо мне вы пожалуста не хлопочите; я и без железной дороги могу обойтись.

— Знаю-с, знаю-с, вскликнул опять тот:- у вас на пятнадцать верст к городу шоссе проводится на собственный ваш счет; вы, по принципу Смайльса, все самопомощью, подмигнул он по привычке, склоняя преувеличенно голову и прихлопнув каблуками. — Я впрочем, прошу верить, ни как бы и не осмелился выразить что-либо что могло бы быть сочтено вами ca captatio benevolentiae, если смею так выразиться, с моей стороны. Ваши гражданские принципы известны… Я и имею единственно в виду всем известную ревность вашего превосходительства об общем благе…

— Но позвольте, с видимым неудовольствием перебил его Троекуров, — прежде всего надо знать: входит ли эта линия в предполагаемую правительством сеть?

— Нет-с, не входит… Но ее включат, если только земство нашей губернии согласно будет взять на себя инициативу этого дела, веско произнес Свищов.

— Вот как. То-есть, как это было в Орле и Саратове? Но с тех пор, если не ошибаюсь, состоялось именное повеление чтобы никаких земских дорог не строить и не гарантировать.

Свищов ухмыльнулся с некоторою уже торжественностью:

— Ни строить, ни гарантировать земству и не нужно будет. Желается только чтоб от него получено было формальное постановление что оно считает линию эту необходимою для пользы края.

— И так ему и поднесут ее, по щучьему веленью, вы полагаете? засмеялся Павел Васильевич.

— Так и «поднесут», как вы изволите говорить, подтвердил, вторя его смеху и садясь против него на стул, Свищов.

— Вы уверены? протянул, все более и более хмурясь, хозяин дома.

— Без этой уверенности я бы и не осмелился заговорит с вами об этом предмете… Я для этого нарочно послан сюда из Петербурга…

— В качестве чего же? спросил Борис Васильевич таким тоном который как бы сразу сбил с позиции петербургского посланца.

Он даже чуть-чуть покраснел:

— Я состою участником в компании, которой может быть отдана постройка предполагаемой линии, ответил он не сейчас, — я пред вами не считаю нужным это скрывать… Каждый, вы понимаете, при общем нашем теперешнем дворянском разорении, принужден стараться пристроиться как может… Я не полагаю впрочем, счел он нужным примолвить уже бравурно, — я не полагаю чтобы было стыдно принимать участие в деле где выгода которую можешь сам получить от него сопряжена с прямым благом целых сотен тысяч населения… Я вот в этих самых видах и уполномочен моими доверителями войти в сношения с влиятельнейшими лицами в земстве нашей и coседней губерний, дабы склонить их к принятию активнаго, так сказать, участия в предприятии действительно обещающем — ваше превосходительство никак не можете отвергнут это — развитие величайшаго благосостояния во всей окрестной стране.

Троекуров пристально воззрился в него, и неожиданно разсмеялся:

— Скажите откровенно, кому это нужно в Петербурге?

«Московский браво» не был решительно способен к дипломатической выдержке. Распущенност и благёрство его натуры тотчас же сказались во всем выражении его задергавшегося лица, его плутовски замигавших глаз:

— Нужно-с, до зареза нужно кое-кому высокопоставленному…

Но он тут же смекнул что это была далеко не подобающая сериозности предмета «tenue» с его стороны и, быстрым превращением придав чертам своим глубокомысленность и таинственность, примолвил шепотом:

— Я могу вам только сказать, Борис Васильевич, что гарантией в успехе вашего дела служит ближайшее участие в нем одной прекрасной особы… которой отказа быт не может… И он подмигнул еще раз.

Хозяин не дал ему договорить. Он как-то весь разом поднялся с места:

— Ну, знаете, mon cher monsieur Свищов, мы лучше этот разговор оставим. Попробуйте уж вашу агитацию — так ведь это, кажется, называется теперь в газетах? — начать с других уездов или губерний; там вы может-быть найдете «влиятельных людей» посговорчивее нас с Павлом Васильевичем… Потому что, примолвил Троекуров, взглянув на старого моряка, — мы с ним вероятно и теперь, как всегда, не разойдемся во мнении…

— Само собой! кивнул только подбородком в ответ старый моряк — и поднялся тоже.

Они молча прошли чрез всю гостиную к столу, за которым одиноко сражались в пикет доктор Фирсов и князь Пужбольский, продолжавший все также внутренно дуться на этих наехавших во Всехсвятское гостей, которых он за своем энергичном французском диалекте называл мысленно огулом «une collection d’infects personnages».

Свищов, сильно озадаченный, но видавший на своем веку и не такия, как говорится, «взбучки», язвительно поглядел во след отходившим от него последним «Могиканам старого режима», дернул презрительно плечом, и без вас, мол, обойдется дело, и направился, улыбающийся, словно распредовольный, к группе сидевшей около хозяйки.

Он взял стул, уселся прямо против нея и подмигнув по неизменному обыкновению сидевшему подле нея Острометову, с которым, несмотря на разницу лет, издавна состоял на ты, и обращаясь к Александре Павловне:

— А вы не слышали, спросил он с оника, — как поет друг мой Etienne?

— Вы поете? спросила в свою очередь Степу она.

— Второй Фор и Котоньи[73], помилуйте! захихикал Свищов не то восторженно, не то насмешливо.

— Ах, тогда пожалуста laissez vous entendre!

И Александра Павловна повела глазами по направлению стоявшего посреди гостиной большаго рояля: — вы сами аккомпанируете?.. А то Маша могла бы.

— Я давно отказался ото всякой итальянщины и мою только свое родное, сказал за это как бы отговариваясь Степа.

— Чайковского романсы поете? быстро отнеслась к нему с вопросом Маша, — я обожаю всю его музыку.

— Д-да, небрежно ответил он, — но это не моя специальность.

Она открыла большие глаза:

— А какая же ваша?

— Я цыганист, ответил он, снисходительно улыбаясь.

— А!…

— Да-с, вмешался Свищов, — и доходит в этом жанре до гениальности. C’est épatant de galbe! присовокупил он фигурным языком парижских gommeux[74] и потянул ус кверху.

— Не понимаю! проговорила девушка, вопросительно глядя на него.

Он самодовольно ухмыльнулся:

— Язык мой все еще не может отвыкнуть от своей парижской речи, je vous demande grâce pour lui, mademoiselle. Я хотел сказать… Но не скажу, — вы сами поймете когда услышите моего друга Etienne… Матрена Ивановна с тобой? обратился он к Острометову с нежданным вопросом, от которого ничего не понявшей в нем Александре Павловне сделалось даже в первую минуту жутко.

— Обязательно; мы с ней не разстаемся, ответил, осклабясь в свою очередь, Степа.

— «Матрена Ивановна» друга моего Этьена, поспешил объяснить Свищов, во успокоение замеченного им ужаса хозяйки, — не есть какая-либо женская особа plus ou moins pschut,[75] а некое мусикийское орудие которым он владеет не хуже знаменитаго Сихры.[76] А «Матреной Ивановной» названо оно Этьеном из присущаго ему чувства патриотизма, расхохотался неведомо к чему Свищов. — Теки за Матреной Ивановной, Etienne!

Степа встал и поспешно направился из гостиной в переднюю.

Граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин счел нужным заявить о своем недоумении относительно того что довелось ему слышать сейчас:

— О каком это «орудии» вы говорила и почему оно доkжно называться «Матреной Ивановной», не понимаю!..

И он с некоторым ироническим намерением приподнял плечи и прищурился на «московского браво».

— Есть много на земле и небе, друг мой граф, что и не снилось вам на берегах Невы, возразил на это находчивый Свищов;- воззрите и уразумейте! примолвил он, указывая на Степу, возвращавшегося в комнату с крупною, украшенною перламутром, семиструнною гитарой в руке.

— Гитара! Все же не понимаю почему она должна называться Матреной Ивановной, игриво начал опять граф:- инструмент преимущественно испанский; ее бы скорее следовало назвать Инезильей или Пахитой, n’estce pas, mademoiselle? обратился он с этим вопросом и умильною улыбкой к Марии Борисовне.

Она ничего не ответила, с видимым молодым любопытством вся устремившись глазами на Острометова и его «орудие».

— Так прикажете? спросил тот хозяйку, усаживаясь на прежнее место.

— Ах пожалуста, я очень рада….

— С чего же начать? говорил он, натягивая колки на ручке гитары.

— А вот сейчас граф про Испанию сказал: ты и поднеси ему из андалузской поэзии, посоветовал Свищов.

Степа запел. Голос его, уже значительно надорванный, звучал все еще прелестными звуками мягкаго грудного баритона с теноровым тембром и наусканным цыганским пошибом. Это был один из тех редких по качеству голосов которые, как большинство получаемых русскими людьми от природы даров, гибнут безвременно от нерадения и недостатка школы… Пел он на весьма известный, действительно испанский мотив какия-то невозможныя слова:

За любовь мою в награду
Ты мне слезку подари, —
И помчусь я с ней в Гренаду
На крылах моей любви.

Разсеянные по углам гостиной чада и домочадцы Всехсвятского торопливыми и осторожными шагами потянулись к поющему и сомкнулись кругом него внимательною тесною стеной. Пужбольский, сдававший в эту минуту карты, откинулся, не додав прикупки, в спинку своего стула, восклицая:

— Tudieu, quelle voix!… Но что это за слова, какия он слова поет?

Там я в перстень драгоценный
Эту слезку заключу,
И за талисман чудесный
Своей кровью заплачу,

продолжал заливаться Степа.

— Non, c’est un peu fort, это чорт знает что такое! так и прыснул пламенный князь, вскакивая с места;- он хочет лететь в Гренаду со слезкой, с одною слезкой, pour la fourrer dans une bague…. Да ведь она по дороге сто тысяч раз успеет высыхать «на крылах его любви»… И он за это будет свою кровь проливать; oh l’imbécile, l’imbécile!….

Он кинулся с места к певцу, сопровождаемый смешливым доктором, которому и голос Острометова, и этот комический взрыв его партнера доставляли равно не малое удовольствие.

— Pardon, monsieur, обратился князь к Степе, едва допустив его допеть до конца, — кто эти слова сочинил: которыя вы сейчас пели?

Стела как бы смущенно опустил глаза:

— Приятель мой один…

— Сам, сам творил, прервал его Свищов, надрываясь от хохота и подмигивая спрашивавшему обоими глазами:- все его, и слова и музыка, подчеркнул он лукаво.

— Ah!… Alors je n’ai rien à dire, проговорил кланяясь Пужбольский, и быстро зашагал назад к покинутому им игорному столу.

Инцидент этот нисколько впрочем не помешал дальнейшему успеху «второго Фора». Несомненно красивый голос его и самый этот цыганский пошиб его пения, неотразимо действующий на русские нервы, произведи на зрителей самое чарующее впечатление. Маша, не отрываясь, следила за переборами руки его по струнам гитары, как будто от них, от этих струн, неслись те живые звуки которые глубоко хватали ее за душу; но глаз она не поднимала. «Взглянешь на его лицо — и разочаруешься», проносилось у нея в мысли…. Сам Борис Васильевич, опустившись в отдалении в кресло и закрыв глаза рукой, словно ушел весь во мглу каких-то далеких, щемящих воспоминаний. Учитель Молотков, сам весьма музыкальный и обладавший хорошим голосом молодой человек, бил безсознательно ладонями по воздуху, намечая лад песни и весь словно потонув в ея забирающей мелодии…

Но вот Степа оборвал вдруг, шевельнул плечами, оглянулся кругом каким-то строгим взглядом. Руки его мягко притронулись к струнам опять…

Ай, ту, береза…

Начал он pianissimo, и чем-то неотразимо жгучим ударило теперь по сердцам у всех. Что-то ни с чем не сравнимое, родное, самобытное, несущее к какой-то далекой, таинственной старине, что-то бодрящее и сладко томительное в одно и то же время плыло и сверкало в волне этих звуков, приправленных какими-то безсмысленными, дикими словами… Все замерло на миг в лихорадочном ожидании, готовое тут же пристать на самой вершине постепенно крепчавшего crescendo…

Aй, ту, береза,
Ту мира береза,
Ай, ту, матессе,
А я твереза.
Ой, думала, думала,
Ой, гадала, гадала![77]

И действительно, Острометов внезапно метнул еще раз взглядом кругом, и все, Маша, Молотков, Пец, Гриша, доктор Фирсов, сияя мгновенно загоревшимися глазами, подхватили разом:

Ай, ту, береза…

— Народ сочинивший такую вещь — великий народ, батенька мой! вскликнул доктор Фирсов, швыряя карты свои на стол в порыве восторга.

— Не сочинил, закипятился тут же Пужбольский, — а занес с каких-нибудь вершин Памира, или в Золотой Орде ей научился. Это Восток, чистый Восток, mon cher monsieur…

— Россия-матушка, ширь, русская, необъятная ширь, стоял на своем Фирсов, смаргивая с ресниц выкатившияся на них слезы.

Один граф Снядецкий-Лупандин не примыкал впечатлениями своими к такому потоку общаго увлечения. Он даже удивлялся что «девушка хорошаго дома как дочь генерала Троекурова могла так прямо, вместе с какими-нибудь служащними у ея отца» подпевать «глупой цыганской песне»… «Уж конечно в Петербурге она себе этого сделать не позволила бы… но тут, конечно, провинция»… А «этот поющий купчик» на которого «точно на Патти глазеет и с ума сходит здешняя деревенщина», — ‘»он ему решительно не правился…

Подсевший к нему Свищов еще более разбередил проступавшее у него чувство нерасположения к «этому купчику»:

— Талант-с своего рода, шепнул он ему на ухо, подмигивая и хихикая, — соперник опасный!

Петр Капитонович огрызся:

— Не нахожу, и притом к чему тут вы о каком-то сопернике говорите!..

И он отвернулся от него, изображая на лице своем оскорбленное достоинство.

— Тридцать тысяч дохода и от поротых Татарами знаменитых бояр происходит, хихикнул еще раз ему под ухо, не смущаясь, нахал.

— Еще, еще, пожалуста!.. раздавалось кругом между тем.

— «Чаруй меня, чаруй»! запел даже с места, к общему хохоту, своим фальшивым голосом Фирсов на припев известного романса Даргомыжского.

Пение продолжалось до истощения всего имевшегося в запасе у Степы репертуара. Общее настроение притом поднято было до той точки возбуждения за которою неминуемо должно следовать утомление. Но все еще глаза горели, и что-то разнеженное сказывалось у всех на лицах…

— А где же Вася? спросила вдруг Александра Павловна, обернувшись к наставнику сына, Павличку, тихо в эту минуту подошедшему и опустившемуся на стул за ея креслом;- он тут был сейчас…

— Он сказал мне что к себе пойдет, ответил тот как бы несколько недовольным тоном.

— Здоров он? тревожно спросила она.

— Совсем здоров, я спрашивал…

— Так отчего же… не договорила она.

— «Шумно», говорит, «слишком».

Она вздохнула.

— Я его удерживал… Но полагаю что было бы вредно еслибы принуждали его к, тому что противно его наклонностям. Это только заставило бы его упорнее следовать им, объяснил, будто извиняясь в чем-то, Павличек.

— Да, да, конечно, прошептала Александра Павловна, подавляя новый вздох.

— Ну-с, пора, Троженков ждет вас, шепнул, подходя опять к графу, «московский браво», — десятый час в начале, пока доедем…

Петр Капитонович растерянно (ему даже жутко стало от мысли что «вот-вот сейчас и уехать отсюда надо») взглянул на него, но тут же послушно поднялся с места и стал прощаться.

— Разве вы не поужинаете с нами? спросила любезно удерживая его хозяйка.

— Mille mercis, madame, ответил за него расшаркиваясь Свищов, — луна взошла, как раз время пуститься в путь по нашим отвратительным путям преграждения, сострил он;- au clair de la lune mon ami Pierrot и покорный ваш слуга будут иметь по крайней мере возможность знать на каком именно месте обречены они сломить себе шею, громко захохотал он в заключение, между тем как исполненное все того же достоинства лицо его товарища по путям преграждения стало вдруг чернее, тучи.

Степа, перекинув через плечо орденскую ленту, на которой подвязана была его «Матрена Ивановна» — что придавало ему некий вид маскарадного трубадура, — принялся прощаться в свою очередь.

— Спасибо вам, ото всей души спасибо! горячо проговорила Маша, протягивая ему руку и крепко, своим мужским движением, сжимая ее, — вы вам всем доставили сегодня такую радость… Я говорю радость — это больше чем удовольствие… Надеюсь, это не в последний раз?

Он не успел ответить.

— N’ayez peur, mademoiselle, возгласил за него Свищов, — друг мой Etinne и не разрывная с ним Матрена Ивановна к услугам вашим во все дни и часы их музами хранимаго существования.

— Позвольте, говорил тем временем граф, подходя к Борису Васильевичу и раскланиваяс с самою отборною светскостью, — позвольте выразить вашему превосходительству душевнейшую благодарность за ласковый прием ваш… и вместе с тем надеяться что вы не откажете мне в дозволении теперь, как соседу, наскучать вам изредка моим посещением…

— Очень рад… До свидания! промолвил Троекуров, пожимая протянутую ему руку. — Прощайте-с, заметно подчеркнул он, отвечая этими словами на прощальный поклон подошедшаго в эту минуту Свищова…

«Э-э, да это, брат, тебе абшид en toute forme», основательно объяснил себе Петр Капитонович и покосился на своего спутника, сложив губы в презрительную по адресу его улыбку.

Хозяева, по неизменному их обычаю, проводили гостей до самой передней.

— Il est vraiment tout à fait impossible, ce monsieur Свищов, тихо сказала мужу, возвращаясь в гостиную, Александра Павловна, — у него со всеми такая неприятная фамильярност…

— Все они хороши, промолвил сквозь зубы Борис Васильевич:- обращики русской воспитанности в последовательности поколений.

И он отошел к Павлу Васильевичу Юшкову и усевшемуся подле него директору завода Пецу, оживленно о чем-то заговорившим в эту минуту.

Александра Павловна быстро прошла чрез гостиную в свой покой, а оттуда в отделение дома которое занимали сын ея и Вячеслав Іосифович Павличек.

Между тем, в тарантасе, увозившем из Всехсвятского графа Снядецкаго-Лупандина с его спутником Свищовым, происходил такого рода разговор.

— Вы меня извините, говорил Петр Капитонович (он был очень возбужден и видимо старался поддержать в себе это возбуждение), — вы меня извините, но я принужден выразить… заметить, так сказать, вам мое удивление тому как вы, можно сказать, странно… более даже чем странно, относились ко мне в доме где я в первый раз… и где по моему положению я заслуживаю, позвольте мне сказать, более уважения…

— Да вы это о чем, с чего вы? спрашивал недоумело «московский браво», стараясь в темноте разглядеть выражение лица говорившего.

— Тем более, продолжал язвительно тот, — что, сколько я мог заметить, сами вы не пользуетесь в этом доме каким-нибудь, так сказать, особенным расположением.

— А на чорта оно мне нужно! воскликнул нахал, — плюю я на их расположение.

— Так, может-быть, и они со своей стороны… начал и не договорил граф, — а это мне, позвольте вам сказать, весьма неприятно что вы позволяете себе при дамах называть меня таким неприличным образом…

— Как это зазывать… про что это вы?

— Сами, кажется, должны понять!… Еслибы мы были с вами и в более, так сказать, интимных отношениях, так и тут… А мы с вами недавно только на железной дороге познакомились, и вы позволяете себе при дамах называть меня каким-то Pierrot… Я для вас не pierrot, милостивый государь, и ни для кого не желаю быть Pierrot, и не могу дозволить вам этой дерзости, кипятился все более и более Петр Капитонович, — не могу и не хочу! кричал он уже криком, стуча кулаком по кожанному фартуку пристегнутому к кузову тарантаса.

Свищов расхохотался самым безцеремонным образом:

— Ах, так это вы вот из-за чего, из-за французской песенки, которую всякое малое дитя знает:

Au clair de la lune Mon ami Pierrot…

— И я знаю-с, я не хуже вас воспитан:

Prête-moi ta plume

и прочее… Только вы не имели никакого права относить это ко мне, и я покорнейше прошу вас не забывать что я в моем положении… в моем, так сказать, звании, произнес он с необыкновенною внушительностью, — не могу этого ни вам, ни кому иному на свете дозволить.

— Ого, как грозно, ваше сиятельство! захохотал, не смущаясь, из своего угла Свищов;- это что же должно собою изображать: вызов мне что ли?

— То-есть, как вы это понимаете: «вызов»? опешил внезапно граф Снядецкий-Лупандин.

— На барьер, то-есть, желаете поставить меня? объяснил спокойно тот;- так я от этого никогда не отказываюсь, считаю долгом предварить вас.

Петру Капитоновичу сделалось холодно:

— Я полагаю, в настоящем случае было бы, так сказать, рановременно прибегать к такой крайности, пробормотал он, кутаясь как-то особенно тщательно в шинель свою, — но я вас очень прошу впредь…

— Так что жь об этом толковать! перебил его спутник за полуслове. — Есть у вас спички папироску зажечь?..

XIII

Гриша Юшков в течение всего вечера не проронил ни слова. Он сидел вдали от певшего Острометова, погруженный в какое-то странное настроение духа. Волна пения уносила и его вместе с прочими, но к сладостному ощущению производимому на него этим пением примешивалось какое-то назойливое ощущение недовольства, что-то похожее на досаду не то за самого себя, не то на певца, на нескрываемый восторг возбуждаемый его голосом в слушателях его и слушательницах… Этот «концерт», проносилось у него в мысли, нарушал весь обычай, весь издавна знакомый и дорогой ему обычай вседневной жизни во Всехсвятском: тихие разговоры в теснодружеском кружке или чтение хорошей книги за круглым столом, на которое после вечерняго чая собирались все жители дома, веселый смех Маши, вечные споры его с нею… Он ехал из Петербурга радостно чая найти все теми же эти издавна заведенные милые ему порядки. И вдруг не то, совсем не то: новыя лица, глупая гитара какая-то… И никогда музыкантшею она не была, а теперь и не оторвешь ее, точно будто околдованная сидит…» И он изподлобья следил, все заметнее хмурясь и покусывая губы, за восхищенным выражением искрившихся глаз девушки, — и на душе его становилось все тоскливее и тоскливее…

Он поспешно поднялся с места и отошед в самый отдаленный угол гостиной, к одному из окон выходивших в сад, в ту минуту когда гости поднялась прощаться: ему инстинктивно претило быть вынужденным подать руку этим незнакомым и уже антипатичным ему людям.

В окно светил сквозь полуобнаженныя еще ветви кленов и лил поднявшийся на темно-голубое ночное небо месяц и какия-то веселыя узорчатыя тени бежали, словно играя, по дорожкам сада, по просохшей уже глади террасы разстилавшейся пред домом. Гриша загляделся за них и обернулся лишь когда никого из «чужих» уже не оставалось в гостиной. Пец, Молотков, Blanchard вышли вслед за хозяевами в сени провожать их. Один Павел Васильевич, убаюканный музыкой, остался дремать в углу дивана, да князь Пужбольский с доктором Фирсовым продолжали сражаться в пикет на противоположной стороне комнаты… Но нет, вот и она тут, — Маша… Она откинулась головой в спинку своего кресла и, уложив руки на его ручки, сидит недвижно, уставившись взглядом в пространство в каком-то «блаженном», желчно сказалось ему в мысли, забытьи…

Он подошел к ней с каким-то странным смущением.

— Я не знал, начал он с напускною насмешливостью, — что на вас так может сильно действовать музыка.

— Почему же не думали? сказала она, не переменяя положения.

— Вы никогда даже и учиться ей не хотели. Я помню что из-за этого в оны дни было у нас слез и капризов с маменькой, засмеялся он в ответ.

— И не хотела играть никогда, потому что чувствовала что никогда из этого у меня ничего не выйдет. И оттого именно что любила всегда музыку, не хотела оскорблять своих ушей тем что могла ожидать от собственного моего исполнения.

— Оригинально, как и все у вас, а впрочем…

Он не договорил.

— «Впрочем» что?

И она пристально теперь остановила на нем свои лучистые глаза.

— Вы для меня теперь почти совсем новое лицо. Я оставил вас ребенком…

— А теперь, перебила она его, — заходите во мне такую перемену что узнавать более не хотите. Так?

— Почему же «не хочу?» возразил он с живостью;- очень прошу напротив.

— Чего это?

— Позволить возобновить с вами знакомство, насилованно засмеялся он опять.

— Вы в самом деле этого желаете? спросила чуть не строго девушка.

— Я полагаю что сомневаться в этом вы даже права никакого не имеете, сказал на это Гриша, подавляя внезапное смущение.

Она опустила на миг глаза, сжал раздумчиво брови:

— А Петербург что же? как бы ни к селу на к городу обратилась она к нему с вопросом.

Но он повял.

— Тоска, мертвечина, отвращение! вырвалось у него прямо из души.

Она улыбнулась чуть-чуть, как бы одобрительно кивнула подбородком, замолкла опять на минуту и вдруг подняла на него еще раз глаза снизу вверх во всю сияющую ширину их.

— А я кого-то видела в Венеции, Григорий Павлович!..

— Кого это? спросил он дрогнувшим невольно голосом и мгновенно вспыхивая по самые глаза.

— Вот этого я терпеть не могу, — лицемерия! вскликнула пылко Маша:- вы очень хорошо знаете о ком я говорю.

— Положим знаю, ответил он не сейчас, — что же из этого?

Она в свою очередь не сейчас ответила:

— Это вам лучше звать чем мне.

— Мне это все равно, произнес он с неожиданною, поразившею девушку искренностью выражения твердостью.

— И это правда? протянула она, глядя на него избока.

— Что же вы полагаете, и он пожал плечами, — если кто-нибудь схватил простуду, так ему век и оставаться простуженным.

— Так это часто и бывает, возразила она вдумчиво.

Он усмехнулся опять:

— Нет, слава Богу, я из больницы выписался. Чуть-чуть заметная улыбка пробежала по губам Маши, но она как бы недоверчиво, медлительно закивала своею белокурою головкой.

— Вы не верите? поспешно спросил он.

— Почему же, если вы говорите… Только…

Она не договорила, как бы о чем-то задумавшись вдруг.

— Что «только»?

— Нет… я думала, чем же вы жить теперь будете…

«Тобою»! чуть не сорвалось с уст молодаго человека в каком-то внезапном порыве всего его охватившей нежности.

— Так вы полагали что без этого мне и жить нельзя будет? сказал он громко, стараясь придать голосу своему насмешливый оттенок;- в мои годы есть в жизни другие задачи и идеалы.

— Ну да, «в ваши годы», это у вас старая привычка говорить о ваших годах; только годы ничего не значат… Вы знаете пословицу: каков в колыбельке, таков и в могилке…

Она вдруг вздохнула:

— У вас характера нет, Гриша, вот беда!

Гришу Юшкова всего передернуло. Ничто так обидно и болезненно не могло задеть его как подобный упрек, и потому именно болезненно и обидно что сам он в глубине сознания не мог не призвать всей основательности этого упрека. Но все же не хотелось ему склонить безответно голову под этим ударом:

— С вашей стороны не великодушно, во-первых, злоупотреблять превосходством характера вашего над моим, подчеркнул он, стараясь принять шутливый тон;- а, во-вторых, если это и действительно так, так ведь это относится не к одному мне, Мария Борисовна. Я сын своего века, а люди этого века все, как известно, безхарактерны… Возьмите хоть все мужские типы у Тургенева; разве в них вы найдете хоть одного героя похожаго на тех которыми восхищаетесь вы в Валтер-Скотте или даже в ваших нынешних английских романах? Все они в своем роде Гамлеты… или вернее даже Гамлетики, маленькие, узенькие Гамлетики, прибавил он с невеселою иронией, — но во всех их одна общая им черта: преобладание разсудка, фантазии, «рефлективности», как говорится, над волей, над действием. Положим, сам Тургенев принадлежал к типам этого сорта, но все мы воспитались на них и на нем; все мы взросли под условиями при которых не на чем было развиваться в нас элементу воли, некуда было употребить ее…

— А отец мой? а ваш отец? пылко перебила его Маша, — вы ими были воспитаны, а никем другим; разве есть в них хоть тень чего-нибудь похожаго на наши жалкие «Тургеневские типы»?.. Я их от этого и терпеть не могу всех что они так жалки, так постыдны для вас, Русских!..

Горячия слова эти отозвались новым щемящим чувством в душе молодаго человека.

— Да, пробормотал он, — отец ваш, мой отец — это другие люди, но вы забыли о той прежней школе чрез которую прошли они, о тех устоях на которых держалось все то чему служили они. А ведь мы, мое поколение, мы взросли на свежих обломках старого и в хаосе постройки нового, недодуманнаго, недоделаннаго, недосказаннаго. У нас из рук вырвали нити. связывавшие нас с прошлым, а света не дали чтобы разобраться в темноте обещаемаго нам будущаго. Откуда же нам характера набраться, Марья Борисовна?

Она медленно покачала головой:

— Не то, совсем не то вы говорите. Они, те о ком я сказала, вынесли из старого все лучшее что может служить и теперь, и чем они и теперь «служат», как вы говорите. Ничего от вас больше и не требуется — живите, поступайте так как они живут и поступают, по совести и по долгу.

— Я не полагаю чтобы с этой стороны мог кто-либо обвинить меня, возразил несколько обидчивым тоном Гриша.

— Ах, вы не понимаете меня! вскликнула нежданно со слезами в голосе девушка:- я видно не умею объяснить, но понимаете вы что мне это больно, точно ножем меня режут когда я вижу что после того, — вы знаете, проговорила она как бы в скобках, — другое совсем чем прежде думают о вас все у нас. Вы может-быть и не заметите сами, потому что вас все так же любят как прежде, но… не знаю как это сказать… но уже не верят в вас так, как до этого.

— Вам и не нужно было говорить мне об этом, вздохнул Гриша: — я чуток на такие оттенки, я давно заметил… H не виню никого: так это и должно было случиться… Обо мне составилось мнение в течение годов которого я в действительности не заслуживал, — никто не виноват, кроме меня самого, в том что подо мной разбился пьедестал на который возвела меня слишком большая благосклонность к моей особе… А теперь все кончено, Марья Борисовна, да? спросил он дрожащим шепотом, с лихорадочною тревогой в глазах.

— Ах, и не знаю, ничего я не знаю! вскликнула она, вскакивая нежданно с места, — ничего не могу сказать.

И она быстрыми шагами отошла от него.

— Куда же вы? спросил он чуть не с отчаянием.

— К брату Васе. Мама сейчас прошла, вы и не заметили… Она наверно к нему, не заболел ли он!…

XIV

Он давно душою жаркой,
В перегаре сил,
Всю неволю жизни яркой
Втайне отлюбил…
И не раз в минуты битвы
С жизнью молодой,
В упоении молитвы
Находил покой.

Фет. Легенда.

По пути к покоям брата Маша встретилась с возвращавшеюся оттуда матерью.

— Ты к Васе? спросила Александра Павловна.

— Да, maman, я вижу вы ушли к нему и подумала, здоров ли он…

— Ничего, говорит, совершенно здоров, и действительно жару нет, голова свежа. Он ушел к себе потому, говорит, «слишком шумно» и он этого не любит… Ах, Боже мой, проговорила вдруг болезненно Александра Павловна, опускаясь в кресло (разговор происходил в ея маленькой гостиной), — я уж и не знаю что будет с ним дальше.

— С Васей, maman?.. o чем вы безпокоитесь?

— Ах, Marie, разве ты не вы лишь, разве он похож на мальчика его лет! Ни резвости, ни смеха, безответный и смиренный какой-то, точно подстреленная птичка…

— Он прелесть просто, maman, святой какой-то! вскликнула восторженно Маша.

Александра Павловна вздрогнула вся от слов дочери:

— Ах вот то что ты говоришь, вот это самое мне и страшно в нем!..

Маша, с присущею ей порывистостью, кинулась на колена пред матерью, охватила шею ея обеими руками, целуя ее в лоб, в щеки, в глаза.

— Мамочка, душечка моя, говорила она не то плача, не то смеясь, — ведь это же все от вас у него, эта кротость, смирение, он вам настоящий сын! На что же вы сетуете?

Александра Павловна в свою очередь прижала обеими руками к груди своей белокурую головку дочери.

— Нет, Маша, нет, я в его годы не такая была, я не об одном Боге думала.

Она сложила пальцы и хрустнула ими судорожным движением.

— И ужасно то что я не могу, я не в праве… ведь правда, Маша, с тревожною поспешностью прибавила она, — не смею упрекать его в этом, потому все мы, христиане, должны прежде всего о Боге думать. Но он, она вздрогнула опять, — он, прости меня Господи, он уже слишком… И отец твой это видит, и это его мучает, я знаю…

— Да о чем вы, maman, о чем? спрашивала тревожно Маша;- Вася очень чувствителен, за него сегодня этот молебен за Государя и то что разказывал Гриша очень подействовало, это правда; ему, я понимаю, представилось что в такой ден эти гости, и музыка… Он был так настроен что это все могло показаться ему… грехом, и он ушел от него. Но все-таки я не вижу почему вам так безпокоиться, maman…

Александра Павловна тихо провела рукой по лбу:

— Не знаю, Маша; еслиб я одна была у него, я может-быть и не безпокоилась бы так. На все воля Божия, Он лучше знает… Но Вася у отца единственный сын, и я понимаю что Борис не такого бы хотел в нем видеть…

Она примолкла на миг, глянула безконечно нежным взглядом в глаза все так же коленопреклоненной пред ней дочери, и чуть-чуть усмехнулась.

— Тебе бы надо было родиться мальчиком, Marie, а ему быть бы вместо тебя. Ты была бы готова на всякую battle of life…[78] Ты говорила с Гришей сейчас? спросила она почти без перерыва, с видимым желанием переменить разговор.

— Говорила maman, да! ответила девушка, прямо глядя матери в лицо.

— Что же он? спросила та как бы несколько неуверенным голосом.

Маша широко улыбнулась:

— Он говорит что «выписался из больницы».

— Это что же значит, — разве он был болен в Петербурге?

— Это он, мамочка, symboliquement parlant, и Маша совсем уж разсмеялась;- это значит, то-есть, что он о той, вы знаете, больше не думает.

— Это он сам тебе сказал или ты об этом начала? спросила ее поспешно мать.

— Я сказала ему что встретились с ней за границей.

— Ах, зачем ты, зачем?..

— Потому что и теперь, как и во всем, maman, я желаю знать ясно à quoi m’en tenir, твердо и отчетливо ответила на это Маша.

Александра Павловна видимо хотела сказать что-то, но сочла неудобным или несвоевременным говорить: она только вздохнула и поднялась с места.

— Так иди к Васе, поговори с ним… Он тебе, как сестре, больше может-быть скажет чем матери, проговорила она дрожавшим слегка голосом…

Отделение дома занимаемое Васей Троекуровым и его наставником состояло из трех комнат: первая служила «классною», следующая за ней общею им спальней, а третья, в стороне, с полками обширной библиотека по стенам и большим письменным столом, занимавшим чуть не целую треть ея, отдана была под кабинет Вячеслава Іосифовича Павличка. Он все часы остававшиеся ему свободными от занятий с его воспитанником проводил за писанием большаго исторического сочинения «Об отношениях юго-западных славянских народностей к России в течение первых трех веков следовавших за эпохой апостольской миссии Святых Кирилла и Мефодия».

Он только-что вышел из классной, где оставил Васю одного за книгой, и прошел к себе, заперев за собой, как это было в его обычае, дверь на ключ.

— Можно войти? громко спросила, не входя еще, Маша притрогиваясь к замку двери в классную.

— Это ты, Маруся? услышала она ласковый голос брата, — войди!

Она заметила входя что он поспешным движением отпихнул, сложив, развернутую пред ним книгу и встал в рост пред столом, как бы с тем чтобы закрыть ее от глаз сестры. Но дальнозоркий, быстрый глаз Маши уже успел прочесть ея заглавие: это было известное Сказание о путешествии инока Парфения ко Святым Местам.

— Ты один? спросила она, не подавая вида что заметила его маленькую хитрость.

— Один, ответил он, садясь опять и укладывая локоть на стол так чтоб опять закрыть им книгу от сестры.

— А Вячеслав Іосифович? спросила она.

Вася кивнул в сторону кабинета.

— И заперся как всегда? засмеялась она.

— Да, он говорит что без этого он работать не может… Мама сейчас у меня была, начал он тут же, с каким-то, показалось ей, безпокойством глядя за сестру.

— Да, она мне говорила, я с ней сейчас встретилась;

— Отчего это, скажи, мамаша тревожится все обо мне, Маша? Она вообразила себе почему-то что я нездоров, хотела непременно чтоб я термометр под мышку взял, температуру измерить… Сегодня утром еще, я понимаю, у папа в кабинете, я не мог удержаться когда говорили про это злодейство… и… так глупо расплакался… Но теперь, потому что я ушел когда начались там эти песни и смех… Правда, я тебе скажу откровенно, вернно, обрываясь за словах, говорил юноша, — в такой день как сегодня, когда мы молились утром в церкви за спасение Государя…

— Ну вот, я отгадала, я так и сказала сейчас maman, не дала договорить ему Маша, — я поняла что тебе это показалось… грехом, Вася. Ты строже всех в доме смотришь за это… Хотя, ты понимаешь, милый, что еслиб это было неприлично, папа не допустил бы у себя этого пения, промолвила она, мягким осторожным тоном прикрывая легкий упрек заключавшийся в этих словах.

Он понял, зарумянился весь и заволновался.

— Боже мой, Маша, неужели ты или мама можете думать что я осмеливаюсь судить моих родителей! Да я, я…

Слезы подступали к его горлу:- для меня каждое их слово, желание — закон… Я просто ушел потому что, сама ты знаешь, мне в большом обществе тяжело, особенно с незнакомыми, я тебе прямо скажу; я больше у себя люблю сидеть с книгой…

— Инока Парфения читать? досказала Маша с чуть-чуть насмешливою улыбкой.

Вася вспыхнул еще раз, смутился, машинально отодвигая локоть от книги на которую кивала усевшаяся у стола сестра его, и сам как бы невольно усмехнулся чрез миг.

— Да, я читал его, словно повинился он, и глаза его мгновенно заблистали:- Ах, какая это прелесть, Маша, если-бы ты звала!…

Она молча, внимательно уставилась на него несколько печальными глазами:

— Отчего это ты, скажи, Вася милый, только такия особенно книги и любишь читать?

— Отчего? медленно повторил юноша, опустив глаза и глубоко задумался. — Я тебе скажу, тихо заговорил затем он опять вскидывая свои сериозные светло-голубые глаза на сестру, — но я прошу тебя, умоляю, не говори об этом пока ни мамаше, ни папа: они ничего не скажут может-быть, но в душе, я знаю, они опять станут безпокоиться обо мне…. А ты не знаешь как мне тяжело это видеть, угадывать, Маруся!… Я тебе скажу одну ужасную вещь, зашептал он вдруг, бледнея и с дрожью в голосе:- мне иногда хотелось бы чтоб они меньше любили меня, меньше думали обо мне.

— Что это ты, Бог с тобой, Вася! промолвила испуганно девушка.

Он закрыл себе обеими руками лицо.

— Я тебе сказал, это, ужасно, я чувствую… Но ты пойми, я мучаюсь мыслью что их огорчаю, что я не отвечаю тому чем бы желали они видеть меня, особенно папа… Я понимаю, он такой действующий, сильный, а я… Что же делать, Маша, когда я в жизни ничего милаго для себя не вижу, а одно беззаконие и грех?…

— Вася, Господи, откуда это у тебя все? вскрикнула испуганно девушка, схватывая его за руки и наклоняясь вся к его заплаканному лицу.

— Ах, давно, Маша, давно, вот уж больше года все это преследует меня. Я помню, когда мы были прошлою осенью с maman в Москве, я говорил с Лизаветой Ивановной раз вечером, и она мне сказала вдруг: В последняя времена отступят человеки от веры, внемлюще духовом лестчим и учением бесовским, это из Сираха… И я вот с тех пор стал думать все об этом больше и больше… Ты только подумай об этом, Маша, говорил он, весь горя и схватывая в свою очередь руку сестры, — в какия времена мы живем с тобой!… Ты скажешь, дом наш…. Правда, у вас по «божески живут», как говорит Анфиса Дмитриевна; но мы за то словно остров среди бурного моря… Мы и вот у Юшковых тоже… а кругом, а дальше по всей России?… Когда Николай Иванович читает после обеда газеты папаше, разве это не ужас все что там сообщает ея? Люди каждый день убивают себя и других, и все больше молодые, у которых родители от горя после этого умереть должны… Над Богом, над церковию без стыда и страха смеются и кощунствуют. Повсюду нечестие, ненависть, неправда; невинных преследуют, злодеев защищают и оправдывают… И наконец, последнее это… на Царя, на помазанника Божия… По истине, будто в «последния времена», о которых сказал Христос… Сам папа, как ты думаешь, какое все это на него действие производить? Ты никогда не замечала разве какое лицо у него бывает иногда после такого чтения? Мне представляется, точно его раскаленным железом жгут в эти минуты, так ему больно…

— Но он и не склоняет головы пред злом, Вася, горячо возразила ему сестра;- он старается бороться с ним сколько может, чтобы все по крайней мере что от него зависит не страдало, было ограждено от этого зла. Народу кормящемуся от него жить хорошо, ты сам знаешь, он о нем заботится как о собственных детях. У нас крестьяне и нравственнее, и меньше пьют, и богаче живут чем во всех прочих частях губернии. Это говорил, ты сам слышал, за столом губернатор, когда был здесь, и он это прямо приписывал доброму влиянию папа и порядкам которые заведены им во Всехсвятском.

Она на минуту примолкла, все так же устойчиво глядя в глаза брату, я заговорила опять:

— Ты наследник папа, Вася, ты должен быть продолжателем его дела, когда его не будет на свете, и прямым помощником его когда пройдешь свой курс в университете.

— Да, я знаю, это мой долг, это желание и мечта моего отца… Но для этого нужно то что у него есть, его твердость, его воля. Он какой-то богатырь, папа, вырвалось у юноши внезапным, восторженным взрывом, — вот как в былинах наших поется о Вольге или Добрыне… Но я, я чувствую, во мне нет силы. Мне не командовать, как ему, дано, Маша; я годен на то только чтобы молиться за наш народ и с вашим народом, проговорил он чуть слышно, опуская руки и глаза будто в изнеможении.

— Что же это, ты в монахи хочешь? вся бледная, таким же шепотом проговорила Маша.

— Нет… во священники, едва разслышала она его ответ, и всплеснула руками.

— В священники! повторила она, как бы еще не веря ушам своим.

Он быстро поднял теперь глаза и заговорил лихорадочно-быстро, с видимым намерением не дать ей времени на возражение:

— Я знаю, знаю все что на это могут мне сказать: что это вы с чем не сообразно, не согласно ни с обычаями, ни со званием, ни с тем наконец что мне предстоит, как ты вот сейчас сказала, как «продолжателю дела моего отца». Но ведь против этого я могу тебе сказать что прежде, в Малороссии, это именно было в обычае в дворянском сословии идти во священники. Не далее как в вашем роде прадед папа по матери, Моисей Петрович Остроженко, полковник малороссийского войска, под старость поставлен был настоятелем церкви своего же села, Глубокаго, которое досталось папа после дяди. Ты видишь!.. А ты подумай, Маша, еслиб я там же, в Глубоком, или хоть здесь бы, во Всехсвятском, призван был священнодействовать, быть духовным отцем наших крестьян, разве я не был бы настоящим тогда помощником в деле моего отца и не избрал бы вместе с тем лучшее что дано человеку сделать на земле?

Маша безмолвно глядела на него; она старалась разобрать в голове своей что из этих болезненно волновавших ее слов брата следовало отнести на долю юношеского, временного увлечения и что, с другой стороны, заключалось в них действительно грозного для чаяний, для будущаго ея родителей.

— Мне говорила Лизавета Ивановна про одного отца Алексея, продолжал между тем Вася: — он теперь в Петербурге в каком-то приходе, а пред этим был священником в одном селе той же Петербургской губернии. Ему было не более двадцати пяти лет когда он поступил туда. Село это было самое разоренное во всем уезде, народ от пьянства дошел до того что нищенствовал по дорогам, воровал и разбойничал до того что многих должны были в Сибирь сослать, а дети от неухода и бедности умирали чуть не все до одного едва родясь. И благодаря пастырскому слову этого священника, его заботам и участию ко всякой беде, ко всяким затруднениям прихожан, в пятнадцать лет времени село это узнать нельзя было: вместо развалин построились крепкия, здоровыя избы, кабак общим приговором крестьян закрыт был на вечныя времена, на их счет выстроена прекрасная каменная школа, и теперь в этом селе нет, говорят, крестьянского дома в котором не было бы по крайней мере трех лошадей и столько же коров. Зимой крестьяне эти ездят извозничать в Петербург, и один приезжавший оттуда знакомый Лизаветы Ивановны ездил с таким извощиком и от него все это слышал про их бывшего пастыря, которого тот называл «настоящим учителем и служителем Божиим»… Какой же еще славы, какой лучше награды может ожидать для себя человек в этой жизни и вечной, когда дано ему таким истинным служением слову Божьему достигнуть и духовных и материальных результатов, — сама скажи, Маша!

Она все также молчала, не сводя с него глаз отражавших болезненную тревогу.

А он говорил с тем же лихорадочным одушевлением и как бы спеша целиком вылиться пред этою тревожно внимающею ему сестрой:

— Мы с тобой не знаем, Маша, и догадаться даже не в состоянии какою жаждой к божественной истине исполнена душа русского человека… Ты вот посмотри у Достоевского, в каждом из выводимых им лиц, сквозь все что он писал проходит все то же искание вечной правды, — правды во Христе, которая дышет в каждой странице и вот этой самой книги, молвил Вася, притягивая к себе отпихнутое им в сторону, при входе сестры, Сказание о путешествии инока Парфения и быстро развертывая его. — Да на вот, как нарочно развернулось на таком месте… И он принялся читать: «Итак я, окаянный и несчастный, жаждущий капли живой воды — напоить свою изсохшую душу, ходил повсюду, но все по сухим кладезям, и нигде не мог найти скорбной и юной душе своей утешения…» Он родился раскольником, Маша, но с юных лет «начал приходить в некое сумнение о своей вере или секте, говорит он, и всегда о том размышлял что сколько я ходил и странствовал по России, по своим монастырям и скитам, а ничего доброго не видал и никакой пользы душевной не получил кроме одного соблазна и душевного вреда»… И мучился он таким образом и искал в течение многих лет, пока не обратился к истинной церкви и не успокоил души в подвижничестве на Афоне… В вашем лживом, испорченном мире до этой живой душевной стороны русского человека никому дела нет, о ней и не знает никто… А в ней-то все и есть, — все будущее ваше — и может-быт всего человечества, которое наш народ призвав спасти от мамона, от владычества плоти над духом… Я тебе сказал: в мире я вижу одну злобу и отступление от законов Божиих, — но не думай однако чтоб я, как он вот, — Вася кивнул на книгу раскрытую пред ним, — хотел бежать от людей на Афон, душу свою спасать. Это… как тебе сказать, — в этом было бы как бы что-то эгоистичное с моей стороны! Не одну душу мою я хотел бы спасти, а вырвать из духовного невежества души братий моих о Христе, достойным пастырем этих душ сделаться, Маша… Поняла ты меня?..

Она медленно, неопределенно кивнула головой. Она чувствовала что прямаго, «безотносительнаго» возражения ему она не в силах была придумать. Она чувствовала себя не только пораженною, но и словно подавленною этим духовным подъемом, этим восторженно христианским, настроением юноши брата, все внутреннее строение котораго, если можно так выразиться, во всей полноте своей только теперь нежданно разоблачалось пред ней. Да и как возражать? За него, за правоту его стремления стояло все что лежало краеугольным камнем в нравственном строе, в быту и преданиях ея семьи. Ни отец ея, ни мать, сознавала она, не сочли бы себя в праве запретить, воспрепятствовать сыну принять духовный сан еслиб он решительно изъявил на это свое желание. «Это разбило бы всю жизнь их, говорила себе мысленно Маша, но они покорились бы этому»…

Но ей все еще не хотелось верить чтоб это было «совсем сериозно». Она старалась объяснить себе то что говорил ей сейчас брат и впечатлением этой книги читаемой им, и тем что дано было ему перечувствовать нынешним утром при молебствии о Государе, и разказами Гриши Юшкова о страшном событии… «Это в нем уляжется чрез несколько дней, он одумается, а спорить с ним теперь значило бы только подливать масла в огонь… Да я и не сумела бы»…

Она чрез силу усмехнулась:

— Ну положим, Вася, ты бы сделался священником. Ведь священник должен быть женат. Где же ты нашел бы девушку нашего… воспитания, которая согласилась бы сделаться попадьей?

Вася строгими глазами взглянул на нее:

— А как ты думаешь, мамаша нашла бы против этого что-нибудь сказать, еслибы мужу ея вздумалось сделаться «попом», подчеркнул он с заметным намерением упрека в интонации этих слов.

— Мамаша! вскинула головой девушка, — разве ты найдешь такую другую теперь?

— Это правда…

Он уложил голову на обе руки и примолк.

— Ты сказала «воспитание», заговорил он чрез минуту опять:- у нас известно что называют воспитанием: хорошия манеры, чтоб умела одеваться по моде и по-английски говорить… Мне этого не нужно, я за душу, а не за манеры жену себе возьму, все равно будь она самая простая девушка… Анфиса Дмитриевна, например, у мамаши просто горничная была, а посмотри как с нею счастлив Николай Иванович… И даже чем проще будет она, тем больше буду я любить ее, только бы понимала она меня и любила то на что хочу я себя всего отдать, заключил вдумчиво юноша.

Маша порывисто вскочила с места и кинулась к брату.

— Вася, голубчик, милый, залепетала она сквозь слезы, обнимая его и целуя, — ты такой хороший, чистый… Я тоже понимаю тебя, поверь… Но, ради Бога, ради Бога, не отдавайся этому… Да и ты ведь слишком молод еще, и ведь для этого тебе надо было бы в семинарию идти, а ты должен поступить в университет и папа непременно хочет чтобы ты кончил курс… Я ничего, ничего не скажу maman о нашем разговоре. Она и так, ты уже знаешь, угадывает что-то и мучается за папа. А ему это был бы такой удар!.. И тем больше, пойми, что он не решится никогда отговаривать тебя прямо… Вася милый, подумай ты об этом, вникни и отложи хоть думать об этом до времени… И ни словом пока, ни словом не давай им понимать о твоем намерении. Ведь иначе это был бы действительно «эгоизм» с твоей стороны, — а тебе именно, такому христианину, не надо забывать пятую заповедь: Чти отца твоего и матерь твою, да благо ты будет, и да долголетен будеши на земли.

Слезы в свою очередь брызнули ручьем из-под длинных ресниц Васи:

— Маруся, душка, я все готов сделать, все… Я ничего не скажу, я поступлю в университет, как желает папа, буду учиться прилежно, он будет доволен мною… Но меня зовет, Маша, зовет какой-то голос… Я сны все такие вижу…

Он внезапно оборвал, как бы встряхнулся весь и поспешно отер глаза платком…

— Ну и довольно, проговорил он твердо;- обещаю тебе что ни ты, ни кто не услышит от меня слова об этом пока я совершеннолетним не буду, чтобы никто не имел права попрекнуть меня ребячеством… А там… там как Бог мне повелит, так я и поступлю!..

Он усмехнулся, протянул руку сестре:

— Так, Маша, ты довольна?

Она глубоко вздохнула:

— «Довольна»… не знаю; но, мне кажется, другаго нельзя от тебя и требовать пока, ответила она не сейчас. — Ну и прощай!.. Поздно, ты верно скоро спать ляжешь?

— Да, одиннвадцать, лягу сейчас.

Она коснулась его лба своими свежими губами:

— Ложись и постарайся не видать твоих тех снов… проговорила она ему на ухо звеневшим глубокою печалью голосом.

Вася довел ее до двери, опустил голову на грудь и медленными шагами подошел к ближайшему, освобожденному уже от своей зимней рамы окну. Он растворил его на обе половинки и жадно потянул грудью струю широко ворвавшегося извне свежаго весенняго воздуха… Месячная ночь, мягкая и теплая, стояла над землей, вся проникнутая торжеством и тайною; в неизмеримых пространствах неба бледными точками сверкали алмазныя звезды, миры неисчислимые как пески морские…

Вася долго и недвижно вглядывался в эту ночь, в эти неизмеримо далекия звезды. Его уносил неудержимый молитвенный восторг… «О свете тихий безсмертного Отца Небеснаго, шептали безсознательно уста его, — «о Христе Спасе, Сыне Божий»…

Стихи из Іоанна Дамаскина Толстаго, которого он знал наизусть, так и ворвались ему в память, в душу, в эту минуту:

«О, мой Господь, моя надежда,
Моя и сила и покров, —

начал он уже громко, —

Тебе хочу я все мышленья,
Тебе всех мыслей благодать,
И думы дня, и ночи бденья,
И сердца каждое биенье,
И душу всю мою отдать»!..

И новыя отрадныя, блаженныя слезы заструились по нежному лицу его.

XV

В это же время в пятнадцати верстах от Всехсвятского, в низеньком, закопченом зальце усадьбы принадлежавшей давно знакомому моим читателям Степану Акимовичу Троженкову сидели сам хозяин и полчаса тому назад прибывший к нему гость.

Это был еще молодой человек, весьма невзрачного и мрачного вида, коренастый и сутулый, одетый в поношенное пальто, из-под котораго, охватывая тесно его красновато-бурую, мясистую шею, выглядывал косой ворот грязной ситцевой рубахи, и в высоких сапогах поверх брюк. Выбритая повидимому за несколько дней борода успела уже опять отрости рыжеватою щетиной волос колючих и жестких как и волосы на голове, очевидно одновременно с бородою остриженные под гребень. Небольшие, узкие глазки как бы неохотно подымавшиеся на говорившего с ним из-под нависших над ними бровей, бегали по сторонам с выражением какой-то чуткой, стоявшей вечно на стороже, подозрительности.

Хозяин в свою очередь с едва скрываемою досадой и внутренним волнением поглядывал на своего гостя. Господин этот, что говорится, как снег на голову упал к нему в дом, — в эту маленькую залу служившую ему столовой где он только что расположился чай пить в одиночестве. Вошел нежданно из сада в отворенную туда дверь, спросил, не кланяясь и не снимая фуражки с головы, такой то ли он, «Троженков Степан Акимыч», и получив утвердительный ответ протянул ему вытащенную из кармана визитную карточку, а сам угрюмо и устало опустился на стул, насупротив хозяина и, не ожидая его приглашения;

— Налейте-ка мне стакан, смерть пить хочется, проговорил он.

Хозяина видимо покоробила такая нежданная безцеремонность. Он молча и насупившись передвинул через стол гостю уже налитый им для себя стакан, взглянул небрежно на переданную им карточку…

На ней стояли имя, отчество и фамилия одного его, Троженкова, московского знакомаго и приписка рукой этого последняго: «Очень прошу передать подателю сего следующее с вас за сделанныя мною по вашим поручениям в Москве покупки, счеты по которым вам мною пересланы». Приписка заканчивалась крючком в виде росчерка, имевшим повидимому некое особенное значение, так как устремившиеся на него глаза Степана Акимовича как-то усиленно заморгали, и карточка слегка задрожала в державшей ее руке его.

— Вы в Москве… проездом были? спросил он гостя каким-то неопределенным тоном.

— Был в Москве, да, уронил тот не понимая, или не желая понять то именно что его спрашивали.

— Как нашли вы Степана Михайловича? Здоров он?

— Должно-быть.

— Вы с ним давно знакомы?

— Не видал никогда.

— Как же так?..

Троженков кивнул недоумело на карточку которую все еще держал в руке.

— Одна личность мне от него передала… Насчет подлинности не сомневайтесь, как бы счел нужным заметить гость.

— Я и не думаю… промямлил не договаривая хозяин, оглянулся кругом и спросил:- вы ко мне тут садом прошли; а экипаж же ваш где остался? я колес не слыхал…

— И слышать не могли: пехтурой добрался.

— Со станции?

— С полустанка***.

— Восемнадцать верст! изумленно вырвалось у Троженкова.

Тот только плечом вздернул.

— С утра, стало, маршировали?..

И, не дождавшись ответа:- Осмелюсь спросить имя и отчество ваше, молвил, искательно улыбаясь, Степан Акимович, — так знаете, неловко в разговоре, когда не знаешь…

— Зовут меня Лев Гурьевич, по фамилии Бобруйский… Соответствующий сему и паспорт имею при себе, прибавил он, с каким-то дерзким вызовом на лице глядя на своего собеседника.

Тот как-то растерянно ухмыльнулся:

— Паспорт, да, конечно, в виду полиции… Вы из Петербурга собственно? спросил он вдруг.

Называвший себя Бобруйским качнул утвердительно головой:

— Состою студентом в Технологическом институте.

— Та-ак, протянул Троженков и примолвил:- Пошла там теперь травля на молодежь, а?

Бобруйский скривил губы в презрительную усмешку:

— Известно, с перепуга мероприятия потребовались…

Троженков ухмыльнулся опять:

— Какже, какже, читали, безсменных дворников завели, нумера на фонарях чтобы горели; генерал-губернаторов по провинциям разослали, добрым людям жить мешать…

Он повел еще раз осторожно взглядом кругом, наклонился через стол к гостю и выговорил коротко и спешно:- А не выгорело, а?

Тот так и вонзился в него своими пронзительными глазками:

— Вы что же, радуетесь, небось? пропустил он сквозь стиснувшиеся зубы.

Троженков оторопел на миг:

— Может, вы и ошибаетесь, пробормотал он.

— А коли так, то пословицу знаете?…

— Какую?

— Прошлаго поминаем, грядущаго чаем.

Степан Акимович качнул недоверчиво головой вверх:

— Не выгорит и вперед, так я полагаю, промолвил он унылым тоном.

— Кто-жь это вам сказал? горячо возразил Бобруйский, весь приходя в движение.

— Да уж так, извините, что обещают синицы море зажечь, а в результате нет ничего, шиш выходит, с позволения сказать.

«Технолог» с такою злобною страстностью воззрился теперь на говорившего что у того дрожь даже пробежала по телу;

— А моральное действие, а террор напустили на всю Россию, — это вы ни во что считаете? Вся Европа знает теперь о силе русской революционной партии и что Русскому правительству приходится с нею считаться как равному с равным.

— «Партия», конечно, произнес вдумчиво Степан Акимович, — да революции-то, согласитесь, нигде пока не видать.

Слова эти произвели видимо известное впечатление на его собеседника:

— Известно, промычал он как бы про себя, — как если одним выносить все на плечах, а остальные по норам прятаться будут…

Троженков заговорил мягким, вкрадчивым голосом:.

— А как же прикажете им быть, вот этим самым что «по норам», как говорите вы, прячутся? Для чего ж им дармо в петлю лезть, когда они настоящаго пред собой не видят. Действительно, и много, может даже очень много, таких которые понимают и готовы (он видимо не находил надлежащаго выражения)… готовы на дело… Да веры у них полной нету: не видят еще ничего положительнаго… Потому, сами согласитесь, чего по сю пору добилася «партия»? Смело, отважно, что говорить! в Харькове губернатора уложили, в Киеве барона жандармского на тот свет спровадили, — да толк-то какой из того вышел? Героев перехватали, в острог посадили, тем все и покончилось… теперь опять в Петербурге: пустили молодца с револьвером, выпустил пять пуль, ни одною не попал, вздернут опять на виселицу, тем все и покончится… На что же после того, сами скажите, надеяться можно настоящим манером?..

— Так что жь вы этим глаза-то колете!.. Ну, промахнулся, стрелять не умел болван… Так разве с ним и мир кончился?.. Не он, так другой, не сегодня, завтра… бормотал, обрываясь и захлебываясь молодой человек, весь видимо кипя обхватившею его злостью: — Ну, а коли бы попал он в цель и поднялся бы затем бунт в народе…

— В народе! перебил его Троженков (его самого теперь повело от злости произнося это слово);- что такое ваш народ, мужик?.. разве это человек есть? Баран это, вол безмозглый, скотина неразумная! Разве может он понять телячьими мозгами своими что люди ему про свободу говорят! Как если довести его до бунта, так он всякаго сюртушника, всякаго чисто одетаго человека резать почнет.

Бобруйский нежданно осклабился, как бы чем-то обрадованный, и прошипел:

— Этого самаго и требуется.

Троженков изумленно воззрился ему в лицо:

— Так он ведь таким манером ни одного интеллигентного человека не оставит в живых в России?..

— Коли не из наших, так туда и дорога! фыркнул на это тот.

— Так как же в том случае овец от козлищ отличить?

— Там видно будет, отрезал как ножом Бобруйский.

У Степана Акимовича пробежали опять по спине мурашки; он опустил глаза и поглядел чрез очки уже совсем оробевшим взором на своего собеседника:

— Что же потом? спросил он еле слышно.

— Известно что — анархия!

И Бобруйский презрительно покосился на него: как-мол ты самых простых вещей не понимаешь!..

Степан Акимович примолк на миг, кашлянул…

— Так как же «анархия», начал он опять, — ведь кто только на время может годиться, а к устройству какому-нибудь должно же придти; без устройства никогда еще люди не жили.

— «Устройство», повторил как бы машинально Бобруйский:- коли нужно оно, сама жизнь покажет, а нам… революционной партии, то-есть, поспешил он поправиться, — до него дела нет. Ея дело — разрушение, разрушение, понимаете вы!

Он вдруг поднялся, вскочил с места, выпрямился, словно вырос; в расширившихся глазах загорелось внезапно какое-то дикое, безпощадное вдохновение:

— Легальные, как ваш Мурзин, как вы; понимаем мы вас, насквозь видим, не надуете! — разчитывают руками партии жар загрести в свою пользу: пусть, мол, она черную работу сделает, а мы плоды от нея пожнем… Так этому не бывать! Мы вам камня на камне не оставим, из чего бы вам было здание свое строить… не дадим вам!.. Все уничтожим, спалим, разобьем! глухим, сдавленным голосом восклицал он; — прогнил старый мир до мозга костей своих, мы снесем его с лица земли, на то отдаем свою энергию, силы, жизнь, и мы победим, победим, победим…

Он оборвал вдруг как бы уже безсильный говорить далее; губы его, руки поводило судорогами; накипь злобных чувств, испытанных неудач, жажды мщения и чаемаго торжества словно заливала его до края. Он был страшен, и Степан Акимович, съежась всем телом на своем стуле, чувствовал как леденели у него оконечности и опущенные глаза не смели оторваться от какого-то пятна на полу на которое устремлены были они.

Но Бобруйский сед опять, передохнул и неожиданно спокойным голосом спросил:

— Ну-с, так насчет денег как же?

— Каких денег? растерянно пробормотал Троженков.

— А по карточке-то, коротко объяснил тот.

— Ах да… Степан Михайлович просит передать вам что я остался ему должен по покупкам моим в Москве… Только я сумму не припомню…

Бобруйский чуть-чуть ухмыльнулся:

— Я помню: четыреста.

— Что-с?

— Четыреста рублей пожадуйте!

Степан Акимович даже в лице изменился.

— Четыреста рублей!.. Этого быть не может!… У меня их нет, ей Богу, нет, проговорил он тут же, встретившись взглядом с устремленными на него свирепыми, показалось ему, глазами гостя;- время у нас теперь рабочее настало, только выдавай, а о получке раньше осени и думать нечего.

— Очень досадно, невозмутимо промолвил его собеседник;- в таком случае, извините, я буду принужден сидеть у вас тут пока не добуду средств двинуться далее.

Он сунул руку в карман панталон, вытащил оттуда несколько мелких монет и кинул их на стол:

— С этими куда доедешь?

— А вам далеко нужно? спросил Троженков.

— Далеко, кивнул утвердительно тот.

Троженков смущенно почесал себе за ухом:

— Сто могу предложить… Последние, ей Богу!…

— Четыреста, на копейки меньше.

— Коли нету у меня, нету! уверял чуть не плача Степан Акимович.

— Как знаете! ждать мне, значит, у вас надо.

— Чего это ждать?

— Сказано мне так в Москве что, на случай у вас не окажется, вышлют мне с одною особой которая должна приехать в наши места.

— Куда-ж именно-то? Уезд у нас велик…

Бобруйский не сейчас ответил:

— Тут есть от вас по близости село одно Юрьево, Буйносово тожь…

— Знаю…

— Так вот туда.

— Кто же такой, что за личность?

— Знакомая одна Степана Михаиловича… Вам впрочем это должно быть совершенно безразлично, грубым тоном ответил гость.

Троженков съежился весь опять и задвигался на своем сиденье:

— Конечно, конечно, мало ли у него знакомых… И скоро должна она быть?

— Не знаю.

— Так она, может, и долго не будет? озабоченно промолвил Степан Акимович.

— Может и долго, со злорадною насмешливостью подтвердил Бобруйский. — А боязно вам, а? тем же тоном спросил он, — что засяду я у вас невесть на сколько времени?

— Чего же мне бояться, я… начал было, приободрясь, Троженков, но тут же смолк и побледнел, напрягая ухо к донесшемуся до него в эту минуту сквозь открытое окно шуму колес какого-то экипажа. — Тсс!..

— Ѣдут… Кто? спросил, прислушиваясь тоже, чуть-чуть дрогнувшим голосом гость.

— Темно и далеко еще, не видать, отвечал хозяин подбегая к окну и выставляя наружу голову;- знакомые одни тут мои хотели быть; может, они.

— Кто такие?

— Владельцы тут здешние… Один из Петербурга впрочем, граф новоиспеченный, — не слыхали? — Снядецкий-Лупандин по фамилии; другой — Свищов, по всей Москве известный — знаете может?

— Не вожжаюсь я с вашими графами! отрезал на это сердито Бобруйский, и тут жке:- а как не они? прошептал он.

Степан Акимович не отвечал.

— Я тут по пути к вам места замечал: речка у вас вся камышем заросла… В случае чего, забиться туда, сам чорт не сыщет… Разве выдадите, промолвил он с засверкавшим еще раз грозным пламенем в глазах, так ведь вам в таком случае месяца не прожит, хихикнул он в заключение.

— Они, они! радостно воскликнул в ответ на эти слова Степан Акимович, поспешно возвращаясь от окна к столу:- тарантас свой узнаю, в нем они поехали… Никуда забиваться вам не треба; сидите, поужинаете в веселой компании… Да еще, может, добудем от них что вам нужно для путешествия вашего, говорил он, уже весело потирая руки.

— Как так? спросил изумленно гость.

— А вот…

И Троженков торопливо изложил ему план некоего образа действий, о приведении коего в исполнение читатель узнает из следующей главы.

XVI

Колеса новоприбывших грохотали уже под самыми окнами. Хозяин выбежал встречать их на крыльцо. Свищов первый выскочил из экипажа.

— Готовь ужинать на троих гостей! с хохотом возгласил он;- très facrant collegium, кроме нас двух с графом привез тебе третьяго, — и он указал на Острометова, вылезавшего из своей, следовавшей за тарантасом, кареты. — Степан Гаврилович Острометов, Степан Акимович Троженков, разводил он театрально руками, представляя их друг другу;- два Степана, два стакана, достойные чокатся на дружеской пирушке…

Edite, bibite, collegiales,
Post multa saecula Pocula nulla,

запел он громким и хриплым голосом, надрываясь от смеха и похлопывая тяжелою как пудовая гиря дланью по спине то одного, то другаго представленных им друг другу лиц.

— Очень рад, очень рад! повторял хозяин, пожимая кругом руки.

— О нем до тебя наверно вести дошли, продолжал расписывать Свищов, указывая на Острометова:- Степа Говорилов, душа человек, миллионер, поэт, музыкант, балетоман, на все руки хват,

Вот этаких людей бы сечь-то,
И приговаривать: писать, писать, писать!…

— Ну полно тебе, голубчик, полно! прерывал его с притворною скромностью Степа, весь пыжась между тем от удовольствия которое причиняли ему эти шутовские похвалы.

Граф в то же время, изображая на лице своем вид грансениора удостоивающаго своим присутствием любительский спектакль в «буржуазном» доме, и вспоминая «как очаровательно при таких оказях умел держать себя» его бывший начальник и вечный образец, граф Паванов, снисходительно и тонко усмехался одним кончиком губ.

— В комнаты пожалуйте, господа, приглашал хозяин, — свеженько еще на дворе… А у меня, прибавил он, понижая голос, — приезжий тут один сидит.

— Кто такой? вопросил граф чуть-чуть морщась, но все с тем же намерением грансениорской снисходительности в интонации голоса.

— Рекомендованный мне из Москвы Степаном Михайловичем Мурзиным…

— Три Степана, три стакана!.. запел, прерывая его с новым хохотом, Свищов.

— Степан Михайлович Мурзин, одно из светил русской науки, многодумно качнул головой Степа, вспомнив кстати о занятиях своих «египтологией».

— Да-с… Так вот он самый прислал мне письмо с этим молодым человеком… Специалист по техническим знаниям, а я мельницу думаю перестраивать, так вот… Пожалуйте, господа, пожалуйте! не договорил Троженков, пропуская гостей своих из передней в залу.

— Лев Гурьевич Бобруйский, представил его хозяин новым гостям своим и назвал их поименно тоже.

Граф, не подавая руки, повел поощрительно головой в сторону «специалиста по техническим знаниям»: не стесняйтесь, мол, тем что видите пред собою такое лицо как я. Свищов подозрительно прищурился, выводя очевидно свое какое-то особенное заключение из мрачной наружности того же «специалиста».

Тот, со своей стороны, отвечал на поклон их небрежным, чтобы не сказать грубым, движением головы.

— Ну что, позабавились у нашего магната? поспешил заговорить Троженков, обращаясь к графу.

— Очень приятно было, очень, отвечал тот, — почтенная семья и барский дом в настоящем смысле слова.

— От вонючей свечки старого помещичьяго плантаторства последний огарок догорает, вот как вернее могли бы сказать! злобно хихикнул на это «московский браво».

— Странное сравнение!

И граф с недовольным видом высоко приподнял плечи.

— Нет, ваше сиятельство, нет, это в точности так, господин этот деопотизмом старых предразсудков своих и реакционерством имеет самое пагубное влияние на весь здешний околоток; настоящий враг прогресса…

— Насчет вашего проекта — полнейшее фиаско, сказал Свищов, значительно взглянув на хозяина, — в содействии своем отказал наотрез: сахар свой он и по шоссе повезет, а на общий интерес ему наплевать.

— Потому гражданин великий! язвительно прошипел Троженков;- от него другаго и ожидать нельзя было.

— Это на счет чего же? спросил Петр Капитонович.

— Железная дорога предполагается, имеющая привести неисчислимыя пользы всему краю, но от которой не ожидает для себя личной выгоды наш генерал, значит, и не треба ея!..

Граф насторожил ухо:

— Железвая дорога? и генерал Троекуров на все не согласен? Удивляюсь!.. В наш просвещенный век каждая новая линия есть, так-сказать, новый проводник цивилизации… Я со своей стороны, господа, имею честь состоять ныне в числе крупных землевладельцев здешней местности, и готов всегда… Так что еслибы вам по этому делу нужна была, так сказать, рука в Петербурге…

— Сильнейшею располагаем уже там, сильнейшею, — и Свищов замигал обоими глазами;- согласие от здешняго генерала требовалось единственно pro forma: обойдемся без него отлично.

— Я предложил, а там как вам угодно будет, сказал на это граф, видимо уколотый тем что его «рука в Петербурге» оставлялась без внимания.

Свищов, со свойственною ему фамильярностью, потрепал его по плечу:

— Спасибо нам скажете что не почитаем нужным воспользоваться в настоящее время протекцией вашего сиятельства, не желая мешать за первых порах дружеству вашему с нашим магнатом… Планам вашим препятствовать не хотим, поймите деликатность! добавил он, понижая голос до шепота и лукаво подмигивая.

Петр Капитонович покраснел даже:

— Какие планы, я вас не понимаю? досадливо пробормотал он.

— Ну, ну, сиятельный, не притворяйтесь!.. Ведь и ты туда же, Степа? обратился он неожиданно к Острометову.

— Что я?

— На счет культа красоты генеральской дочки, Марии Борисовны… Губа-то у тебя не дура, брат, почитаю обязанным сознаться. Тициановых красавиц напоминает барышня, да и деньжищ не малую толику отвалит в приданое ей папаша. Таких невест в России много ли!..

Степа в свою очередь изобразил недовольство на своем, сияющем обыкновенно как медный таз, лице.

— У тебя всегда дурацкия шутки!..

Но Свищов продолжал гаерничать, как говорится, «во всю».

— А ну-ка, ну-ка, поклянись графу что не питаешь злокозненного намерения стать ему поперек дороги?

— Милостивый государь, позвольте, воскликнул выходя из себя Петр Капитонович, между тем как Степа растерянно хлопал глазами, не зная обижаться ему или радоваться мальчишеской выходке старого нахала.

Хозяин счел нужным вмешаться.

— Не обращайте внимания, господа, закивал он на Свищова, — не может человек без того, зуда известный, школьник и на шестом десятке какой был студентом…

— Я полагаю, надо знать с кем шутить можно, величественно отрезал на это Петр Капитонович. «И чорть меня понес сюда ехать!» проносилось у него в голове.

— Ну, а насчет кормления что же? спрашивал тем временем Свищов, как бы ничего не слыхав и не замечая.

И он побежал на встречу слуге, входившему в эту минуту в комнату с грудой тарелок и столовых приборов.

Компания уселась за стол.

— Вина тащи больше, Федька, вина! командовал «московский браво».

— Не важное оно у меня, в городе вашем лядащем купленное, извинялся Степан Акимович, — а вот насчет вишневки, молвил он, направляясь к одному из окон, на котором стояло несколько засмоленных бутылок этого напитка, — могу рекомендовать; настоящая наша хохлацкая, с пид Пивтавы, запеканка.

— Давай, давай ее сюда, отличная штука!.. А старка[79] есть?

— И старка найдется, смеялся Степан Акимович, отправляясь к шкафу и доставая оттуда новую бутылку.

— Восхитительно, упоительно! запел диаконским басом Степа Острометов, ужасно, видимо, старавшийся изображать из себя в эту минуту лихаго малаго.

Старка действительно оказалась отличною. Через десять минут от нея не оставалось ни капли.

Федька между тем внес, с трудом держа в руках, и уставил на стол блюдо с огромным куском жареной говядины.

— А la franèaise, messieurs, я буду резать, заголосил Свищов, вооружаясь большим кухонным ножом:- давайте ваши тарелки; побольше или поменьше — говори каждый! Вам побольше разумеется? с безцеремонным смехом спросил он Бобруйского, не проронившего ни единого слова до этой поры и прислушивавшегося к речам этих незнакомых ему людей с нескрываемым выражением глубокаго к ним презрения в прищуренном взгляде и судорожно подергивавшихся губах.

— Побольше действительно, ответил тот совершенно спокойно, — а только вы-то из чего заключили?

— Да уж вижу, зубы у вас такие, объяснил Свищов не смущаясь.

— Какие жь у меня зубы, по вашему?

— Известно, волчьи, расхохотался он во всю мочь.

«Специалиста» словно обухом пришибли эти слова в первое мгновение. Он смолк, заметно побледнел и повел только на нахала взглядом от которого тому стало неожиданно жутко.

Лицо его тотчас же приятно осклабилось и голос зазвучал как бы ласкательно:

— Вы давно из Петербурга?

— Недавно, отрезал Бобруйский, принимаясь уписывать свою порцию.

— Что у вас там делается, что делается в Петербурге! поспешил заговорить хозяин, обращаясь к графу.

— А что?

— Помилуйте, жить покойно никому не дают: что ночь, то у одного, то у другаго обыски производят, в III Отделение таскают; интеллигентное юношество под власть дворников отдали…

Свищов закивал утвердительно головой:

— У нас, известно, никогда и ни в чем меры не знают.

Граф Снядецкий-Лупандин счел нужным протестовать:

— Вы согласитесь однако, господа, произнес он внушительно, — что после того что произошло в день 2 апреля правительство не могло не прибегнут к некоторым исключительным, так сказать, мероприятиям…

— Положим, возразил с напускною горячностью Троженков, — оно может там себе распоряжаться для самоограждения, употреблять своих агентов на разоблачение крамолы, как строчат себе известные московские публицисты, ядовито пропустил он, — но оно, позвольте вам сказать, не имеет никакого права лишать массу граждан законных гарантий свободы, а учащуюся молодежь даже крова и хлеба… Тем более что и крамолы никакой нет… Какой-нибудь одиночный случай!.. А остальное одна выдумка жандармов и шпионов того же правительства.

— Я полагаю, вы ошибаетесь, заговорил опять граф с кислою усмешкой (ему казалось что он в эту минуту как бы представлял собою в некоторой мере это «правительство»), — правительство в данном случае менее всего виновато: у нас есть партия… к счастию немногочисленная… почитающая себя plus royaliste que le roi, как говорится, и которая науськивает его в своих газетах на всякое стеснение свободы. Но настоящие наши государственные люди — я, смею сказать, близок ко многим из них, примолвил он с самоуверенною скромностью, — эти люди исполнены самых либеральных намерений и горячо отстаивают во всех случаях тот освободительный дух которым проникнуты, так сказать, все благодетельныя реформы нашего царствования… У меня даже недавно был по поводу этого самаго очень итересный разговор в клубе. Играли мы: генерал-адьютант Лупов, Александровский кавалер, шталмейстер князь Шастунов, граф Наташавцев, директор департамента, и я… И Наташанцев прекрасно тут сказал: «Я, говорит, прослужил почти всю жизнь на дипломатических постах, знаю Европу вдоль и поперек, и скажу вам, messieurs, что по своему демократическому духу нет страны в мире где свободныя учреждения имели бы так много шансов пустить корни как в России.»

И Петр Капитонович с высокомерною уже улыбкой обвел взглядом своих собеседников: что, мол, можете вы после этого сказать?..

Но, к некоторому его изумлению, ссылка его на авторитет такого лица как граф Наташанцев, «прослуживший почти всю жизнь в Европе», не произвела ожидаемаго им действия.

— Ваши графы могут ворочать себе языком сколько им угодно, буркнул, жуя говядину свою во всю щеку, Бобруйский, — а настоящее-то положение таково что после тех «мероприятий» о которых вы говорили интеллигентной молодежи в Петербурге чуть не стадом всем приходится бежать оттуда, либо с голоду помирать.

— Отчего же «с голоду»? спросил Петр Капитовович, чувствуя новый укол от резкаго тона с каким произнесены были эти слова, — я не понимаю…

— Само собой что не понимаете: играете в клубе, жалованья может несколько тысяч получаете, так где же вам это знать! А как еслибы вы потрудили себя поглядеть на те конуры и углы в которых заставляет нужда жить русскую молодежь… да когда еще и из таких хлевов гонит его вон хозяйка от страха полиции, да если еще он не стипендиат, а кормится единственно от уроков, и ему теперь в них отказывают ради того что он студент, а на студента теперь, благодаря правительству вашему, хуже чем на уличного мошенника смотрят, так вы вот это мозгами своими сообразите!…

«Невозможный тон, невозможный»! говорил себе граф Снядецкий-Лупандин, чувствуя себя совсем уже не в обществе своих «перов».

— Я конечно не стану с вами спорить, так как вам, надо полагать, это по собственному опыту известно… начал было с видимым намерением язвительности он…

Но Свищов не дал ему продолжать.

— Нет, ваше сиятельство, нет, заговорил он как бы примирительно, — против этого возражения нет. Положение вашей учащейся молодежи ужасно, это факт. Правительство обязано обезпечить всеми средствами ея существование, а оно, напротив, теснит ее всячески и возбуждает, и удивляется еще потом что видит в ней себе врага.

— Именно так, именно, подтвердил Троженков;- а эти последния стеснения уж ни на что не похожи…

Он кашлянул и как бы скользнул взглядом в сторону Бобруйского:- Молодым людям действительно приходится теперь умирать с голоду, и еслибы, к счастию, общество само не поняло что оно обязано придти им на помощь…

Свищов прижмурился и зорко воззрился в него:

— Каким манером? коротко спросил он.

— В Петербурге и в Москве открыта в пользу их подписка.

«Московский браво'» беззвучно повел губами. «Эксплуатация сейчас в ход пойдет»! тотчас же сообразила его сметливая голова.

— Негласная, разумеется? сказал он чуть-чуть насмешливо:- иначе, само собой, полиция не дозволила бы.

Степан Акимович кивнул головой вниз:

— Само собой!.. И прекрасно идет, примолвил он;- вот спроси их, указал он на Бобруйского.

— Несколько тысяч уж собрано, кивнул тот утвердительно в свою очередь.

— Господа, запеканочки повторительно! возгласил хозяин, раскупоривая вторую бутылку и разливая ее по стаканам гостей своих:- добрая запеканка, а?

— В голову бьет уж очень, отозвался граф.

Степа Острометов взглянул на него с пренебрежительною улыбкой и, не отрывая от губ, опорожнил стакан свой до дна.

— Вы видно в Петербурге одну дамскую малагу или люнельчик привыкли пить, проговорил он, молодцовато стукнув донышком стакана по столу.

— Почему вы так думаете, милостивый государь? тотчас же и огрызся на это Петр Капитонович.

— Господа, позвольте два слова, торжественно вымолвил в эту минуту хозяин:- мы здесь в дружеской компании, между людьми равно интеллигентными и имеющими, смею доложить, право вполне доверять гражданским чувствам друг друга. Я полагаю поэтому что никто из нас сора из избы не вынесет.

— Pardieu, воскликнул Степа, на половину уже готовый, — on est gentilhomme, ou on ne l’est pas!

— На какой предмет интродукция? захохотал «Московский браво».

— К тому говорю, господа, пояснил Троженков, — что в лице Льва Гурьевича Бобруйского имею честь вам представит доверенное лицо комитета образовавшегося для сбора по всей России пожертвований на пользу нашей дорогой интеллигентной молодежи, изнемогающей под двойным гнетом нужды и преследований правительства…..

— Бррраво! крикнул Степа.

— Я не сомневаюсь, господа, продолжал Троженков, — что каждый порядочный человек, каждый, можно сказать, либеральный ум поймет какое значение имеет эта молодежь для всего будущаго России…

— Понимаем! рявкнул опять Острометов.

— В ея стремлениях, в ея неодолимой никакими препятствиями энергия мы видим залог будущей свободы страны нашей, — страны которая до сих пор умела заслужить себе единственно название «большой Федоры», и только при осуществлении того к чему общими усилиями своими стремится эта молодежь может добыть себе право на то чтоб уважающие себя люда назвали ее своим отечеством.

— Каков Демосфен, каков! покатывался уже со смеха Свищов, — острея, ядовитости-то сколько!

— Итак прежде всего предлагаю всем вам равно священный тост, господа, выговорил со слезами умиления в горле оратор:- за нашу дорогую молодежь!

— Урра! повторил Степа, топая ногами и стуча ножом по своей тарелке.

Третья бутылка запеканки разлита была по стаканам. Свищов потянулся через стол со своим стаканом к Бобруйскому:

— Старое студентство в лице моем приветствует молодое в лице нашем. Vivat academia et pereat… да погибнет, то-есть, все что стоит на пути его преградой к прогрессу и свободе, да гибнет, да, урра!…

— А вы что же, ваше сиятельство, не прихлебываете? обратился хозяин к графу:- смею думать что тост мой находит полное сочувствие и в вашем, могу сказать, просвещенном чувстве?

— Конечно…. помилуйте…. молодежь…. Это, как вы изволите справедливо говорить, единственная ваша надежда….. Я всегда рад…. бормотал несвязно Петр Капитонович, у которого зачинало двоиться в глазах.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают, за цуфуски свои не надеетесь, должно-быть? захихикал Степа, вливая себе залпом в гордо третий стакан полтавской наливки.

— Что хотите вы этим сказать, милостивый государь? обернулся к нему красный, как рак Петр Капитонович.

Но хозяин прервал их опять новою речью:

— При таком очевидном у всех вас единодушии, господа, я считаю вполне уместным в настоящую минуту обратиться к вам с приглашением выразить, так сказать, вещественными доказательствами невещественныя отношения ваши к вашей дорогой молодой интеллигенции. Да будет зде предстоящий Лев Гурьевич Бобруйский живым очевидцем и свидетелем нашего общаго к ней душевного расположения и сочувствия к неправедно претерпеваемым ею мукам!… Вот моя лепта, господа! заключил он, вытаскивая из кармана бумажник, вынул из него радужную ассигнацию и кинул ее на стол.

— Урра!… Бери все! завопил Степа Острометов, швыряя в свою очередь портфель свой на стол:- двести… триста… не знаю сколько, все бери… на молодежь!

Троженков потянул к себе бумажник и принялся считать вложенныя в него деньги:

— Двести семьдесят три рубля…

— Еще вот на, бери! гоготал Степа, запуская пальцы в кармашек жилета и выкидывая оттуда несколько мелких монет, — и еще дам… Что нужно?.. Мне наплевать, я боярин… Для молодежи… я сам, сам… А вы что же? уставился он вдруг пьяными глазами на Петра Капитоновича, — или только что графом прозываетесь, а в кармане фюиить, ветер свищет?..

Тот даже с места вскочил. Губы его дрожали.

— Милостивый государь, заговорил он задыхаясь от волнения, — я не могу вам дозволить вашего дерзкаго обращения со мной и приглашаю вас извиниться, а иначе…

— А ну-ка, ну-ка, что иначе-то? Или думаете, я вас испугался?..

— Вы пьяны, и потому разговаривать с вами в эту минуту я считаю лишним, а когда придете в себя…

Граф не договорил и только плеча приподнял.

— Ну, и что же… ну, и приду, и все равно… Из Петербурга, граф… Эка невидаль!.. А вы пока выкладывайте… на молодежь… выкладывайте! не унимался расходившийся Степа.

— Во хмелю вельми задорен юнец… хохотал в свою очередь Свищов, которому эта грубая сцена доставляла видимо большое удовольствие;- не обращайте внимания, граф!..

Петр Капитонович весь обратился в величественност:

— Я, признаюсь вам, жил всегда в таком обществе где люди умеют себя иначе держать и отвечают за свои поступки, подчеркнул он веско.

«Московский браво» придал немедленно сериозное выражение своей физиономии.

— На этот счет будьте покойны, прошептал он, наклоняясь к нему:- его можно будет заставить дать вам надлежащее удовлетворение.

— Вы полагаете? пробормотал граф Снядецкий-Лупандин, глядя на него уже несколько растерянно…

— Убежден… и даже очень рад буду что вы дадите ему хороший урок, подтвердил Свищов тем же сериозным тоном.

— А вы вываливайте, вываливайте-ка из кошеля, господин граф петербургский; нечего с соседом шептаться! повторял тем временем Степа, еле уже шевеля языком и хлопая пятерней по скатерти, — на моло-дежь!.. На нашу до-доро-гую моло-деж…

— Позвольте без ваших советов! отрезал Петр Капитонович, и обращаясь к Бобруйскому, с тем же глубоко-презрительным выражением в чертах безобразного лица безмолвно внимавшему происходившей пред ним стычке:- Я со своей стороны, как бы покровительственно усмехнулся он, — весьма рад внести и свою доброхотную лепту на предмет столь достойный общественной поддержки как тот который… на который вы уполномочены собирать… Сколько прикажете?

— Какая жь «доброхотаая лепта» коли вы спрашиваете! фыркнул на это тот.

— Вашему сиятельству, поторопился вмешаться опять хозяин:- по званию уже вашему, смею думать, никак не приличествует жертвовать в меньшем объеме чем такому, например, пролетарию как я, выговорил он с кисло-сладкою улыбкой.

— Извольте-с! героически сдерживая прорывавшуюся у него извнутри досаду, усмехнулся в свою очередь граф, вынимая из бумажника сторублевую бумажку. — У вас что же, сборная книжка есть, записываются? как бы небрежно спросил он опять Бобруйского.

— В данном случае книжка немыслима, ваше сиятельство, помилуйте! заспешил еще раз ответить за того Троженков:- собирается без ведома и как бы даже в виде протеста против правительства. Еслибы жандармерия каким-нибудь случаем напала на такую книжку, могли бы выйти самыя великия неприятности для всех почтенных лиц коих имена прочли бы в ней голубые шпионы те…

— Совершенно верно, я этого обстоятельства не принял во внимание, согласился немедленно Петр Капитонович, ужаснувшись даже в душе при мысли что «голубые шпионы» могли бы прочесть его графское имя в такой книжке.

— Мы на веру, ваше сиятельство, на веру! глухо засмеялся Степан Акимович, собирая в пачку лежавшие на столе ассигнации и передавая их Бобруйскому. — Извольте получить, Лев Гурьевич.

Тот сгреб деньги в комок и сунул их за пазуху без дальнейшаго разговора.

— Ну, а ты, брат, что же не присоединяешься? обратился хозяин к Свищову с заметно для того лукавым оттенком в шутливом тоне вопроса.

— С удовольствием, с удовольствием… еще бы! «Le général Suichef» погрузил руку в карман панталон и вытащил оттуда две красненькия… Он взглянул на них как бы с удивлением, усмехнулся и дернул плечом.

— Как на смех захватил с собою сегодня такую малость что не смею предложит… А потому сделай мне одолжение, caro amico, внеси за меня такие же сто рублей… Возвращу при первом свидании.

Троженков повел на него чуть не бешеным взглядом, но нашел силу сохранить отчасти спокойный вид.

— Хорошо, промолвил он скороговоркой.

— Так пожалуйте!

И Бобруйский, глядя на него во все глаза, протянул тут же к нему руку за деньгами.

Свищов закусил себе губу до боли чтобы не расхохотаться во всю глотку, до того забавен был для него отчаянный вид Степана Акимовича, попавшегося в собственную ловушку. «Я, брат, бывалый, не надуешь, камуфлеты сам умею подпускать», говорил он себе, мысленно торжествуя, между тем как Троженков дрожащими пальцами перебирал мелкия ассигнации в вынутом им собственном портфеле и отсчитывал из них нужную сумму под неотступно устремленным на него взглядом Бобруйского.

— Я полагаю, однако, пора и по домам, сказал подымаясь в то же время с места граф Снядецкий-Лупандин:- светает.

Розовое сияние ранней весенней зари брежжило действительно уже в окна.

— И точно, пора, подтвердил «московский браво», быстро подымаясь тоже (ему никак не хотелось дать случай Троженкову для какого-нибудь «объяснения» с ним наедине). — Вам отсюда близко, верст пять всего, а мне во свояси целых пятнадцать тащиться, так я уж у вас переночую, объявил он графу с обычною своею безцеремонностью.

— Сделайте милость, пропустил сквозь зубы тот.

— All right!.. Ѣдемте!.. Федька, вели тарантас подавать!.. Ласковому хозяину за хлеб-соль и дружбу спасибо в пояс, а за запеканку до полу, шумно заявлял Свищов, ухватывая руку Степана Акимовича и стискивая его холодные, вырывавшиеся от него пальцы.

— Свищов, друг сердечный, тараканчик запечный, застонал вдруг плачущим голосом, покачиваясь на своем стуле, Степа Острометов, — на кого ты оставляешь меня, сироту!

— Не оставлю, брат, не оставлю, хохотал тот в ответ:- упакую тебя в карету и отправлю в Борисово поклажеобразно.

— Merci, mon ami!.. Ты… Я тебя люблю, потому ты, брат, шельма, умный… всякаго об… обородуешь… Я своих тех, дураков, в шею, а тебя нет, потому я… боярин… Я этого петербургского графа… Я раздавлю!

И Степа хватил кулаком по столу так что все на нем зазвенело и закачалось.

— За что ж это вы, помилуйте, посуду мою бьете! вскликнул грубо Троженков, все сильнее и сильнее разгоравшаяся досада которого как бы искала только случая вырваться наружу.

— Федька, крикнул Свищов в свою очередь, — а помоги ты мне его поднять!..

— Извините… я заплачу, за все заплачу, мне наплевать, я… бо… боярин! лепетал Степа, безсмысленно мотая рукой по воздуху.

Свищов и Федька подхватили его под мышки с обеих сторон и вывели на крыльцо.

XVII

Проводив гостей и пожав в последний раз на крыльце руку графа (он старался не глядеть в то же время на Свищова), Степан Акимович вернулся в столовую, где Бобруйский, сидя все также за столом, затягивался дымом папироски, пуская его затем тонкими, длинными струйками в воздух. Маленькие глазки его следили за ними, прищурившись и помаргивая.

— А ловок приятель ваш, ловок! заговорил он, насмешливо глядя на угрюмо вытянутую физиономию хозяина:- огрел вас на сто рублей-то, а?.. Старая жила, видать!

— Рокамболь, — читали вы роман французский? — так вот он самый и есть Рокамболь, надувало и разбойник! воскликнул тот с таким забавным взрывом не остывшей еще досады на Свищова что на лице «технолога» пробежала невольная усмешка. Но он тотчас же принял свой прежний мрачный вид.

— А убеждений каких человек? коротко спросил он.

— Каких хотите! фыркнул в ответ Степан Акимовичъ

— Либерал из постепеновцев? презрительно уронил на это гость.

— Враль, скажите, из самых первых!

Бобруйский поморщился.

— В случае еслиб о сегодняшнем у вас тут в окрестности болтать стали, не сбрехнет он чего… ненужнаго? подчеркнул он слегка.

— Н-нет, возразил Степан Акимович, — насчет этого опасаться нечего. Во-первых, потому для него выгоды в том нет. Верхнее чутье у человека есть: времятечение какое теперь — добре тоже понимает и что неизвестно еще чья возьмет; так для чего ему на гибель, может, обрекать себя?.. А второе, нужен я ему, чорту, в здешнем месте. Вели мы с ним оппозицию против магнатской партии вашей, в управу выбраны были даже, а теперь у вас опять другое дело в виду…

— А что он вас огрел сейчас, так это вам поделом! неожиданно перебил его собеседник.

— Чего так? пробормотал он недоумело.

— Положено с вас четыреста рублей получить, а вы от скаредности своей большой ста рублями полагали отделаться, а что остальные за себя дураков со стороны заставите заплатить… Так ведь это напрасно, скажу я вам.

— Что напрасно?

— А так что триста рублей все равно с вас взыщутся.

Степан Акимович в лице даже переменился:

— За что же так? Вам требовалось четыреста целкашей, получили пятьсот без малаго, чего вам еще больше?

— Так то сверх абонемента, а свою дань вы своим чередом внести должны… Не нравится, а? злорадно взглянул Бобруйский на растерянный вид своего собеседника;- а пословицу знаете: взялся за гуж, не говори что не дюж.

Троженков как бы встряхнулся вдруг:

— Позвольте вам заметить что я ни за что не брался и ни к чему в сущности не обязан…

— Ну, вы это объясняйте там себе Мурзину или кому знаете… А только вот что я вам скажу-с: попадись к нам кто хотя кончиком волоска, так не уйдет он от нас и до конца века, протянул Бобруйский таким тоном от которого у Троженкова руки и ноги похолодели. Он безмолвно опустил голову.

Выражение какого-то торжества сверкнуло в глазах Бобруйского.

— Да, сказал он, как бы вспомнив вдруг, — а кто этот «магнат» о котором у вас тут речь шла с гостями вашими? Не долюбдиваете вы его с приятелем, а?

Губы дрогнули у Троженкова:

— Вот кого бы с корнем вырывать надо так это таких эксплуататоров и ретроградов, прохрипел он, — никому и ничему порядочному ходу не дает человек, сидит как паук в своей резиденции, паутиною своей весь уезд опутал, да и почитай всю губернию барству своему подчинил. Сам никуда, а губернаторы и власти к нему как к мощам прикладываться ездят.

— Чтож он, важный очень?

— Троекуров; первым себя аристократом по всей Империи почитает. В Петербурге самые первые люди ему ни почем…

— И богатство большое?

— Кабы не ограбил он меня, с сумой теперича бы ходил, ответил на это Троженков, и зубы его скрипнули от старой, не остывшей с летами злости.

— Как так «ограбил» он вас? спросил изумленно гость.

— А так что законы у нас уж такие мудрые в России!

И Степан Акимович махнул рукой отчаянным движением.

— А теперь заместо чем у меня, у него тысяч полтораста, а не то и все двести доходу будет; завод один чего стоит!

— Завод?

— Да, сахарный, первый по всему краю здешнему.

— А место-то самое как называется?

— Имение, то-есть, его, генерала вашего?

— Да.

— Село Всехсвятское.

— Далеко отсюда?

— Верст пятнадцать будет.

— В какой стороне?

— Тут сейчас от околицы моей вправо взять, на Блиново, а там первый встречный мальчишка укажет… Да вам на что это?

— А может, я и понаведаюсь в те места, как бы небрежно уронил Бобруйский.

— Берегитесь! воскликнул Степан Акимович.

— Чего это? Шлагбаумы у него разве по дорогам стоят? без визы, как на заграничных паспортах, в царство его не пускают?

— Да для чего вам туда надо?

Тот встряхнул насмешливо плечами:

— Любопытен я очень…

— Я говорю, промямлил Степан Акимович, — на случай еслибы вам вздумалось…

— Что «вздумалось»?

— Остаться там как-нибудь… на время…

— А может и останусь, ухмыльнулся тот.

— Берегитесь! повторил Троженков:- много тому лет назад, до Каракозова еще дело было, ввернул он шепотом, — был тут один, родственник ему даже по жене приходился, Овцыным звали его, из первых еще, знаете, деятелей…. Так его этот самый генерал наш…

— Жандармам выдал?

И глаза Бобруйского сверкнули.

— Сам распорядился, качнул отрицательный головой Троженков.

— Как так?…

— А так что избил его нагайкой в кровь…. Говорю вам, зверь, особь допотопная!… Хорошо его в ту пору отработал за это Герцен в своем Колоколе, я ему тогда корреспонденции отсюда посылал, да все-жь ничего из того не вышло! скорбно вздохнул Степан Акимович.

— Ну, меня не изобьет; я его как курицу одною рукой задушу, пропустил на это сквозь зубы Бобруйский, машинально сдвигая пальцы этой своей, испещренной канатоподобными жилами, руки.

— Как знаете, а только, по моему, безполезно будет. Сильные у него здесь корни запущены.

— А сами же вы говорите: «вырвать» их надо, заметил будто уже шутливо Бобруйский.

— Так-то так, а знаете, не промахнуться чтобы….

— Спрос не беда, увидим!… Вот что, сказал он, помолчав с минуту:- коли кто-нибудь из ваших этих, что были сейчас, спросит невзначай про меня, так вы им говорите что выписывали вы меня из Москвы насчет вашей мельницы, да дорого я с вас за нее запросил; вы меня и отпустили, а я за родину свою, в Воронежскую губернию, за другой же день, сегодня значит, и уехал. Поняли?

— Чего-ж не понять!… А как если кто из них «невзначай» же вас во Всехсвятском встретит, знакомые они все там, а граф этот и тот мозгляк что от запеканки от моей нагрузился допьяна, так те, слышали? — на генеральской дочке свататься окромя того вздумали, — таскаться, стало-быть, туда будут, может не один раз на неделе.

— А ну их к чорту!… Не захочу, не встречусь! презрительно отрезал на это Бобруйский.

Степан Акимович поглядел на него теперь словно уже с некоторым благоговением:

— Отважные, как посмотрю я на вас: к волку в пасть прямо лезете!

Слова эти повидимому пришлись по вкусу того к кому она относилась. Он снисходительно повел губами:

— А как если тут даже отваги никакой нет, а разчет простой?

— Разчет?…

— Да. Если, например, кого-нибудь полиция по городу ищет, а он в это время у полицеймейстера на чердаке сидит, так сколько у него шансов будет против того кто в иное какое место вздумал бы спрятаться?..

— А ищут! внезапно вскликнул на это Степан Акимович, переменяясь в лице.

Собеседник его, не отвечая, только прищурился на него.

— Слать пора, проговорил он, зевнув;- тут что ли можно? указал он на узенький и низкий угольный диван деревенского изделия, составлявший, вместе с обеденным столом и дюжиной венских стульев, всю мебель зальца в котором они находились.

— Можно и здесь, пробормотал хозяин;- я вам сейчас послать велю.

— Не нужно, я так… Подушку, коли лишняя есть, одолжите!

И Бобруйский, видимо с трудом двигая ноги от усталости, потащился с места к дивану и протянулся на нем во всю длину, закинув руки за затылок.

— Вот и подушка, молвил Троженков, бегавший за нею в свою спальню.

— Отлично!..

Бобруйский сунул ее себе под голову, повернулся лицом к стенке и тут же захрапел.

Степан Акимович в глубоком раздумьи долго и недвижно стоял над ним, покачал затем головой, глухо вздохнул и осторожно, на цыпочках, выбрался из комнаты в свою опочивальню.

Но заснуть он долго не мог и тревожно переворачивался на своей постели до седьмаго часа утра. Усталость взяла свое однако: он заснул тяжелым сном, полным каких-то лихорадочных сновидений, и проснулся к полдню, весь в поту.

Пред ним стоял со стаканом чая на жестяном подносе слуга его, все также, несмотря на его чуть не пятидесятилетний уже возраст, сохранявший имя «Федьки» под которым познакомились мы с ним впервые в доме незабвенного Елпидифора Павловича Акулина.[80]

— Заспалися же вы сегодня страх, говорил он, — уж не недужится ли вам, даже подумал.

— А гостю подал? спросил Степан Акимович, перенося стакан с подноса на стоявший подле постели стол, уложенный всякими бумагами и счетами.

Федька качнул годовой:

— И помину их нету, гостя-то вашего.

— Как нету?

— А так что ушли…. Сам я еще подняться не успел, а уж их и след простыл. Как пришед, так и ушел — моментально, значит, широко осклабился Федька, произнося с видимым удовольствием словцо вычитанное им в газетах, которыя он поглощал с каким-то остервенением.

Хозяин вдумчивым взглядом уставился ему в лицо, прикусил губу и как бы безсознательно проговорил:

— Давай одеваться, да пегаго вели в тележку запречь!..

Он проездил целый день по соседним с его усадьбами деревням, где держал кабаки, учитывая своих кабатчиков и собирая с них выручку, — он доводил их при этом до изнеможения, до кроваваго пота придирчивостью своею и подозрительностью, — и вернулся домой, пообедав по пути на каком-то постоялом дворе, к заходу солнца.

Въезжая к себе во двор, он увидел на нем отпряженный тарантас свой, данный им накануне для поездки во Всехсвятское графу Снядецкому-Лупандину и Свищову и в котором же они уехали от него утром в имение графа. Кучер Степана Акимовича водил тут же по двору выпряженных из него, слегка взмыленных лошадей.

— Гнал-то чего тройку? крикнул он на него гневно.

— Моя вина — я гнал, раздался в ответ с крыльца голос вышедшаго из дома на стук его экипажа «московского браво»:- обнять тебя спешил, объяснял он со своим трескучим хохотом.

— Благодарю, не ожидал! язвительно пропустил Троженков, и даже руками развел.

— Ну, ну, вертай гнев свой назад, как говорится у вас по-хохлацки, да ступай скорее сюда, продолжал смеяться тот:- такою трагикомедией угощу тебя что скажешь спасибо.

Он подскочил к тележке, приподнял и стащил с нея высохшаго как мумия под старость Степана Акимовича своими мускулистыми руками и облобызал силой в пергаментныя его щеки:

— Вот так лучше, кричал он, не давая тому времени выговорить слова и увлекая его с собою в знакомую уже нам столовую;- жду тебя не дождусь.

— Чего вам еще треба? отрезал все также серчливо хозяин.

— Ну чего губы надул! Сам меня на сто рублей подцепить хотел, когда знаешь в каких я в настоящую минуту тонких нахожусь, это дружба по твоему называется? А съесть меня готов теперь что я из того вывернулся с обычною мне дипломатическою ловкостью, лукаво подмигнул нахал, и примолвил успокоительно:- верну их тебе, верну, будь покоен!

— Отдашь, не брешешь? вскликнул Троженков, жадно впиваясь в него глазами.

— Будь покоен: из первых прибылей вашего дела отсчитаю радужную тебе в возврат…

Он опустился разом за стул, зорко глянул в свою очередь в глаза собеседнику своему, и понижая голос до шопота:

— А теперь говори настоящее: на что подпаска-то эта собирается?

— На что? повторил морщась тот:- слышал, кажется…

Свищов покачал годовой.

— Смотри, проговорил он с разстановкой, — чтобы чего не вышло!

— Да ты что полагаешь…?

— Ничего не полагаю и полагать не хочу… а залезать в чортово болото не советую…

Он примолк на миг, повел как бы машинально взглядом кругом комнаты:

— Федька говорит, он еще спозаранку ушел, этот твой…

— Ушел, глухо отозвался Степан Акимович.

— Hélas, elle a fui comme une ombre,

En me disant: je re-e-viens…

запел «le général Suichef.» — Куда? кинул он вопрос, прерывая себя на полутакте.

— Не знаю.

— Назад будет?

— Для чего ему назад быть! В Воронежскую губернию, на родину свою, говорил, ехать хочет… Не сговорилися мы насчет мельницы…

— А ты его «насчет мельницы» выписывал насмешливо повторил «московский браво».

— А то на что еще? уже словно обиженно возгласил Троженков:- на три постава хочу строить, настоящую, со всеми приспособлениями современной техники. Просил Мурзина выслать мне специалиста… Да такую цену заломил чорт… С тем мы и разсталися.;

— Ну, как там знаешь! Коли не вернется, хорошо; а колиб совсем не являлся, и того лучше было бы… А теперь я тебе вот о чем… Лошадей твоих я заездил, а тарантас опять возьму у тебя, и пошли ты сейчас Федьку нанять мне лошадей на деревне. Выпью у тебя чаю и сейчас же марш!..

— Куда?

— К Острометову.

— Что ты у него позабыл?

Свищов вытащил из кармана письмо запечатанное красным сургучем, с изображением на нем крупного герба под графскою короной, и протянул его приятелю.

— Щож се таке?

— Благородный вызов на барьер, с комическим пафосом проговорил Свищов.

— Это граф твой вызывает?

— Он самый.

— Того телю упитаннаго?

— Ты сказал!

— От-то дурень! За что так?

— При тебе ведь поругались вчера, слышал…

— Так тот же пьян был. Чего с пьяного спрашивать?

— А гонор графский на что же есть! Я ему объяснил что этого так оставить нельзя.

Степан Акимович пытливо глянул в лицо говорившему:

— Нашто это тебе, объясни мне, прошу!

Свищов ткнул себя пальцем в лоб:

— Соображения высшаго порядка, многоуважаемый.

— Должны они, значит, на поединок выходить после этого? спросил чрез миг опять Троженков.

— Никогда, ответил сериознейшим тоном его собеседник, между тем как все черты его подергивало от пронимавшего его все так же смеха.

— Извинения тот просить будет, полагаешь?

— Никак. Приедет, напротив того, тебя в секунданты к себе просить.

Степан Акимович испуганно замахал руками.

— Не пойду, ну его совсем.

— Глупо! Когда говорю я тебе что ничего из этого не выйдет, комедия одна.

— Выгода же какая ж из того будет, не дойду я до того никак!

— А вот какая: во-первых, выходить они на барьер не выйдут, а разговор об этом такой пустим что до Москвы и до самаго Петербурга дойдет, постараться можно… В газеты корреспонденцию с места такого рода пустим что вся, мол, история вышла из соперничества двух противников претендующих равно на руку дочери одного известного здешняго сахарозаводчика и аристократа… Понял теперь?

И Свищов подмигнул с торжествующим выражением на лице.

На лице его слушателя выразилось в свою очередь удовольствие:

— Штука сия добрая есть! Нашему магнату не понравится…

— Так даже не понравится что как узнает он об этом, то велит своим лакеям рыцарей наших за порог к себе не пускать.

— Так ведь ты же сам повез к нему сего твоего графа? возразил на это изумленным тоном Степан Акимович.

— Повез!… Мало того, примолвил похваляясь Свищов:- так даже навинтил и его что у него теперь из головы не вышибить что должен он непременно присвататься к Троекурова дочери.

— Как он теперь свататься будет коли ты сам так устроить хотишь чтобы тот его к себе не пускал?

— На то и веду чтобы так вышло.

— Не разумею, хоть убей!

И Троженков недоумело пожал плечами. «Московский браво» поглядел на него с видом сожаления:

— Эх, как посмотрю на тебя, умен ты, да не совсем. Так слушай! Приехал этот господин сюда из Питера в надежде чрез дворянские выборы карьеру себе сделать. Графство себе какое-то лядащее добыл, именье наследовал порядочное, от природы туп: в силу всего этого аристократом себя почитает.

— Так! подтвердил Степан Акимович.

— В башке его, значит, первым делом сложилось что должен он здесь войти в знакомство и дружбу с такими же аристократами каким почитает он себя сам, и разумеется, первым нумером является тут Троекуров, он о нем еще в Петербурге слышал. На железной дороге, как ехали мы с ним сюда, подробно меня разспрашивал что и как, и что непременно хочет быть у него. «Вы, мол, с ним знакомы»? — «Знаком». — «Можете меня представить»? — «С удовольствием». И действительно, я с удовольствием, и насчет тоже женитьбы его с барышней такую пену ему сбил… Потому все равно он не чрез меня, так чрез предводителя, или сам поехал бы просто, «представился» бы. И, разумеется, обратился бы сейчас в послушного сателлита, безвольно вращающагося вокруг того же генеральского солнца. В магнатском лагере было бы лишь одним голосом больше… А мы на него разчет свой должны вести.

— Какой разчет?

— А такой что чем больше надеется он теперь на дружбу и даже родство с Троекуровым, тем злее станет он на него когда ему там дверь пред носом захлопнут. Понял?

— Понял! А опосля что?

— «А опосля», передразнил его Свищов, — он натурально душою и телом перекинется со злости к нашей партии.

— Добре! А там что?

— А там то что мы его в предводители выберем.

— Ну-у! протянул недоверчивым тоном хозяин.

— И выберем, и будь ты в этом благонадежен.

Глаза так и загорелись у Свищова:- Старик Юшков за дряхлостью лет может и сам откажется, а может и не доживет до новых выборов. А если и захочет опять баллотироваться, так тут железная дорога наша ему поперек дороги ляжет.

— И он на нее не согласен? спросил живо Троженков.

— Разумеется; с генералом одна душа у них как всегда. Тот так прямо при нем мне и сказал: «Мы с Павлом Григорьевичем, говорит, и на сей раз вероятно во мнении не разойдемся». А олух старый годовой кивает: «Само собою», говорит.

— Оппозиция, значит, полная вам будет?

— На их же шею… А потому, понимаешь, половина их партии, коли еще не более, перейдет в этом вопросе на вашу сторону. Кто себе враг, а тут один дурак не поймет что выгоду может себе, почитай, каждый выкроит из такого дела где миллионы потекут в губернии. Кого прямо заинтересоват можно, а кто на поставках будет разчитывать пользу себе получить: кирпич, камни, шпалы, стройка будок и станций, продовольствие рабочих, продажа вина… Кабаков что ты одних новых по линии поставишь, многоуважаемый! воскликнул он с новым смехом, ударяя в порыве восторга приятеля своего по плечу с такою силой что тот даже вскрикнул:

— А ну тебя, сиволапаго! и принялся тереть плечо ладонью. — Выгоду, конечно, каждый свою понять должен, подтвердил он по некотором молчании, — и они могут, действительно, на выборах в меньшинстве остаться.

— А как когда мы им представим человека нового, петербургского, каммергера… Да и самый его этот титул, что конечно, говорю опять, гроша в сущности не стоит, а на уездную-то массу все же эффект он свой произведет… А как еще шепнуть ловко что он де нарочно прислан сюда из Петербурга известною особой, подчеркнул таинственным тоном Свищов, — которой ни в чем отказа не может быть, чтобы добиться для формы заявления земства насчет этой дороги… Так если всю эту обстановку устроить надлежащим образом, можем мы их сломить, как ты полагаешь?

Он говорил спешно, обрывисто, с лихорадочным оживлением, весь словно приподнятый накипью назревшего в нем интрижного замысла.

Троженков, видимо разожженный горячностью речей приятеля, покачивался на своем стуле, раздумывая и соображая:

— Д-да, выговорил он наконец, — может пройти, может… Выберут в предводители чтоб он на земском собраний председал по этому самому вопросу… Даже огромным большинством пройти может, как бы уже про себя промолвил он чрез миг, потирая себе руки нервным движением.

— То-то же, дошел, наконец, своим умом! Ну, а теперь посылай скорее лошадей мне нанять; хочу еще сегодня поднести картель другу моему Степе Говорилову.

— В ночь приедешь; спать уж он будет.

— А я его с постели подниму: пусть терзается от страха смертнаго! злорадно отозвался на это «московский браво».

XVIІІ

Пошла стряпня, рукава встряхня!

Пословица.

Троженков ошибался: Степа Острометов еще не спал, когда под крыльцо его деревенского дома подъехал, еле-еле дотащившись до него на скверных крестьянских лошаденках, Свищов.

Степа, в халате, всклоченный, с помятою еще после вчерашней попойки физиономией, ужинал или, вернее, обедал, так как поднялся с постели часу в девятом вечера, в своем кабинете в компании некоего соседа своего и приятеля «отставного унтер-офицера из дворян» (таких не мало развелось в наши дни), по фамилии Плеханова, малаго лет двадцати пяти, с красненьким как яблочко, безбородым личиком и румяными губками рта похожаго на пуговку. Пред ним лежали на тарелках обглоданные остатки только что поконченных цыплят и стояла на три четверти уже пустая бутылка мадеры.

— Свищура, друже сердечный, здорово! радостно вскликнул Степа, увидав входящаго;- откуда ты? От хохла твоего?… Ну, накатал он меня, брат, запеканкой своею! И добрая же была она, покойница! хрипло загоготал он, — ты такой, Плеша, в жисть не пивал, обратился он к своему компаньйону, — да и не по силишке тебе! На что уж я питух, молодцовато крякнул он, — да и то с ног сшибло.

Свищов тем временем опустился на стул, уткнулся глазами в пол и принялся обеими руками крутить зуавские усы свои с таким мрачным видом что Острометов удивленно поглядел на него:

— Что молчишь, устал, питаться хочешь? Я велю сейчас… Эй, человек, кликнул он слугу:- прибор, и подавай что там есть.

— Я к вам, как бы не почитая нужным отвечать на такие суетные вопросы, проговорил гробовым голосом Свищов, — я к вам от графа Петра Капитоновича Снядецкаго-Лупандина.

— Это ты, значит, к нему после вчерашняго поехал… Я ведь, брат, ничего не помню, примолвил все с тою же самодовольною молодцоватостью Степа, махнув рукой.

— От которого я уполномочен передать вам письмо, продолжал тот как бы опять пропуская сказанное мимо ушей.

— Письмо?…

У Степы как-то вдруг екнуло серди, е от этого страннаго, официального тона человека с которым он состоял в обычной ему «амикошонской» дружбе.

Тот вынул конверт из кармана, поднялся с места, передал его Острометову, кивнув при этом коротким холодно-учтивым поклоном и, усевшись, принялся опять все также мрачно крутить усы свои.

Степа задрожавшими пальцами сорвал обложку письма… Пред ним смутно пронеслось представление о чем-то происшедшем между ним и тем кто писал ему теперь, но что именно произошло, он никак это не мог возстановить в своей памяти.

Письмо, писанное по-французски (оно от слова до слова продиктовано было Петру Капитоновичу Свищовым), гласило между тем следующее:

«Милостивый государь, — ваше невыразимое поведение (Votre inqualifiable conduite) относительно меня вчера за ужином у господина Троженкова (monsieur de Trojenkof) ставит меня в неизбежную необходимость просить у вас удовлетворения, которое приличествует благорожденным людям (qui est d’usage entre gens bien nés), а потому покорнейше прошу вас поручить избранному вами лицу уговориться об условях имеющей быть между вами встрече с подателем сего, господином Свищовым (monsieur de Svistchof) сделавшим мне честь принять на себя звание моего секунданта».

Это было, как говорится, коротко и ясно… Слишком ясно! Роковыя строки запылали в глазах Степы Говорилова в виде огненной надписи начертанной невидимыми перстами на стене пиршеской залы царя Валтасара. Почтовый листок выпал у него из рук.

— Что это… что я ему сделал? пролепетал он, меняясь в лице.

— Это вы должны сами звать, произнес Свищов на глубочайших басовых нотах своего голоса.

— Ничего не знаю… Не помню, Христос мне свидетель! принялся креститься обеими руками «потомок бояр Острометовых».

— Вы позволили себе, при трех свиеьтелях, тщательно подчеркнул тот, — наговорить графу таких дерзостей которыя могут быть омыты только кровью одного из вас.

— Да я был пьян, до положения риз пьян, сам ты видел! принялся в волнении колотит себя кулаком в грудь Степа, в вящее убеждение посланца от своего врага:- ты пожалуста, друг мой, объясни ему это, образумь… Что-жь в самом деле, из-за такой глупости… Я могу даже написать ему, ты только помоги мне изложит получше…

— Вы забываете, кажется, произнес с высшим достоинством «московский браво», — что я состою секундавтом, а в настоящую минуту и представителем вашего противника и что вы поэтому не имеете никакого права разчитывать на какия-либо приятельские услуги с моей стороны. Тем более что никаких ни устных, ни письменных объяснений от вас граф принимать не намерен; он так меня и просил вам передать.

— Чего-жь он хочет? взвизгнул отчаянным голосом Степа Говорилов.

— Крови, я вам сказал, пробасил Свищов, закусывая губу до боли чтобы не разразиться хохотом удовольствия которое доставляло ему зрелище террора напущенного им на свою жертву. — И полагаю что для вашей репутации, протянул он, — лучше будет отложит всякия такия объяснения в сторону и приступить прямо к делу.

— «К делу», повторил растерянно Степа, безсознательно разводя руками.

— Да… Иначе доверитель мой, и я сам, можем подумать что вы только на оскорбление храбры.

Слова эти внезапно словно хлыстом хлестнули по больному тщеславию Степы. Побледневшее лицо его заалело мгновенно выступившею на нем краской. Он повел быстрым взглядом на говорившего, на кругленькое личико Плеханова, безмолвно, с наивным любопытством в ребяческих чертах внимавшего непонятному для него на половину разговору, и поднял голову с очевидным намерением показать себя со своей стороны на высоте положения. Ему достало даже силы вызвать на уста что-то в роде небрежной улыбки, которая по его мнению как нельзя более приличествовала в данном случае «настоящему джентльмену»:

— Что же, театрально проговорил он вместе с тем, — если вашему графу непременно требуется кровь, я для его удовольствия могу пролить мою.

— Или его, докторально добавил «le général Suichef»:- в честном бою шансы противников совершенно одинаковы.

— Как случится… Хотя его крови я нисколько не жажду, ответил на это Острометов, и с такою повидимому спокойною твердостью что вражий посланец как бы с недоумением покосился за него: не ошибся ли я мол в разчете на его трусость?

— Нам остается, значит, приступит к обсуждению условий дуэли… Имеете ли вы в виду секунданта?

— Секунданта?.. Да вот друг мой, Ахилл Аггевич Плеханов, позвольте вас познакомить… Плеша, ты не откажешься быть моим секундантом… за поле чести, сказал Степа, стараясь придать этим словам тот же небрежно-шутливый тон; но шутливости, ниже небрежности на этот раз не вышло, и в голосе его зазвучала какая-то детски жалобная нота.

— Имеете ли вы опытность в подобного рода делах? спросил Свищов, глядя изподлобья на «Плешу» суровым взглядом и медленно покручивая «грозный ус».

— Я в военной службе был, зарядить пистолет и стрелять, все это могу, скороговоркой, видимо польщенный и обрадованный предстоявшею ему ролью, поспешил отрапортовать тот.

Свищов поднялся, покачался на каблуках, все так же сурово поглядывая на него из-под нахмуренных бровей

— Так пройдемте в другую комнату, решил он, и наставительно прибавил:- секунданты всегда отдельно, без посредства противников, совещаются и определяют условия.

— Мне известно! утвердительно закивал, словно весь сияя от восхищения, «отставной унтер-офицер».

— Захватите свечку, там темно! скомандовал Свищов, направляясь в другую комнату.

Плеханов торопливо схватил один из двух шандалов стоявших на столе и, высоко подымая его над головой, поспешил за ним.

Степа остался один.

Ему хотелось подняться, пройтись по комнате, «размять ноги». Но эти ноги, он чувствовал, были холодны и недвижны как ледяная глыба; руки дрожали, вся кровь приливала к сердцу, и оно мучительно, невыносимо билось у него в груди. А пред внутренними очами, in the mind’s еуе, по выражению Гамлета, — пробегали картины одна другой страшнее… Вот он стоит на полянке в лесу… Заря, птички поют, утренние лучи играют и трепещут по распускающимся листьям берез, и так мирно кругом, таким счастьем и довольством дышет эта зарождающаяся жизнь весны… А против него, о ужас! стоит «петербургский граф» со своим желтым «чиновничьим лицом» и наводит за него пистолет, — какой-то длинный, ужасно длинный пистолет, по ярко гладкому стволу которого искрится ослепительная струйка света, и от нея он, Степа, не может оторвать глаз своих… А Свищов рядом, в нескольких шагах, накручивая ус за палец, считает каким-то медленным, роковым, безпощадным голосом: «Раз, два, три!..» Дым, выстрел, что-то толкнуло его в грудь… Он падает и слышит, как бы в самой глубине уха своего слышит испуганный крик Плеханова: «Прямо в сердце, на повал, убит!» И все это так живо представлялось ему, так реально, чуть не осязательно… Не даром высшею волей Неба дана была Степе артистическая натура.

Ледяная дрожь пробегала по всему его телу… Он уставил локти за стол и уронил в ладони лицо, по которому ручьем внезапно полилась из его глаз жгучия, неотразимыя слезы…

Но вот как-то вдруг, нежданно, слезы изсякли, лицо отделилось от рук, Степа каким-то приободренным и как бы вопросительным взглядом прищурился за дальний, полуисчезавший во мраке угол просторной комнаты, — а в кончиках губ его заиграло что-то похожее за лукавую улыбку.

— Эй, кликнул он, — кто там?

Из передней на зов этот вышед полусонный слуга.

— Чего прикажете?

— Осветить, что это за темь здесь! Лампу зажги и принеси сюда!

Голос Степы звучал теперь властно и повелительно, как у человека состоящаго в полном обладании своего я… Он пододвинул к себе одинокую свечу остававшуюся за столе, закурил о пламя ея папироску и, откинувшись в спинку своего седалища, принялся пускать кольца дыма вверх, в совершенно уже терпеливом теперь ожидании окончания переговоров секундантов.

Слуга внес зажженную лампу и поставил ее на стол.

— Хорошо, можешь удалиться, уронил Степа.

«А, вот они!» сказал он себе с новым, невольным биением сердца, услыхав шаги входивших из соседней комнаты в кабинет Свищова и Плеханова.

— Ну, чем же вы решили, господа? спросил он, беззаботно затягиваясь и закидывая ногу одну за другую; — считаю нужным сказать вам, cher monsieur Swistchof, прибавил он с театральным жестом, — что я наперед согласен на все условия вашего графа, так как он, судя по его письму, почитает себя обиженным и ему поэтому предоставляется, по правилам дуэли, предлагать их.

— Мы уже все решили, Степа, все. Отлично будет! заявил, радостно разводя руками, Плеханов: — барьер за двадцать шагов; каждый из вас может пройти пять шагов вперед, а стрелять по сигналу… У меня и пистолеты есть, настоящие, кавалерийские, надо их только почистить отдать, заржавели очень, в кладовой они у меня, сыро там очень… Я в город для этого съезжу, там у меня охотник есть знакомый, Кондратий… Отлично будет все, Степа, отлично!

Степа слушал, глядя по сторонам и позевывая с видом человека которому прежде всего смертельно спать хочется.

— Очень хорошо, лениво произнес он, слегка потягиваясь.

«Да он, чорт его возьми, совсем молодцом держится!» говорил себе Свищов, мрачно и, безмолвно поглядывая на него в это время, — «клялся я тому и божился что струсит он непременно и будет на месте прощения у него просить, а тут пожалуй окажется что тот от страха в Петербург удерет… Уж очень глупо выйдет в таком случае…

— Нам остается поэтому решить только насчет времени и места, сказал он громко.

— Когда угодно, исключая завтрашняго дня, поспешно ответил Острометов:- вы понимаете, надо же иметь время сделать кое-какия распоряжения на случай…

Он как бы не счел нужным договорить. — А затем когда вам угодно!

— Насчет места, начал опять секундант графа Снядецкаго-Лупандина, — я предложил бы для удобства противников среднее разстояние entre leurs résidences respectives, ввернул он почему-то по-французски, — а именно, лесок в имении общаго знакомаго нашего Степана Акимовича Троженкова, будто самою природой устроенный для подобного рода приятного времяпрепровождения, уже несколько игриво объяснил он.

— Мне все равно, промолвил все с тем же джентльменским равнодушием Степа, — всякое место годится pour se couper la gorge, щегольнул и он подходящею ad hoc французскою фразой.

Свищов отвечал на это поклоном по всем правилам рыцарского обычая: апробую, мол, и хвалю, Разговаривать дальше было не о чем.

Свищов кашлянул, поклонился еще раз:

— Мне остается затем, проговорил он, выдерживая до конца принятую им на себя официальную роль, — пожелать вам доброй ночи и вернуться к пославшему меня, который уже решит окончательно в какой именно день быть предстоящей между вами встрече. Я буду иметь честь обратился он к Плеханову, — известить вас об этом письменно никак не позднее завтрашняго вечера.

— Отлично, отлично будет! блаженно заголосил тот;- я рано утром съезжу в город к Кондратию с пистолетами, и пуль у него возьму, и всего…

— Да, сделайте милость, это уж на вас возлагается; у графа никакого оружия нет, а у меня револьвер один, — с этим выходить в дуэли не полагается.

— Не полагается, поспешил подтвердить отставной унтер-офицер с видом знатока, — как можно с револьвером! Смешно даже…

И он залился вдруг раскатистым, тоненьким смехом, похожим впрочем более на крысий писк чем на настоящий человеческий смех.

— Итак имею честь кланяться, господа! сурово произнес «le général Suichef», как бы протестуя этим тоном против неприличной в такую минуту веселости. Он кивнул присутствующим коротким кивком, повернулся и зашагал по направлению к передней, весьма недовольный в душе результатом своего бранного посольства.

— Вы могли бы переночевать у меня, крикнул ему в след хозяин дома:- а то что же вам ночью ехать.

— Позвольте на сей раз отклонить ваше гостеприимное предложение, ответил на это с достоинством тот:- я уже имел случай заметить вам что в настоящую минуту обязав забыть мои личныя, как давнишняго знакомаго вашего, отношения к вам… Sauf à les reprendre plus tard, если вам угодно будет, милостиво заявил он в заключение и вышел на этой фразе с победным лицом в переднюю.

Плеханов выбежал провожать его в переднюю, но Степа не счел нужным сделать то же. Он остался сидеть на своем стуле, придав теперь лицу своему новое, печально вдумчивое выражение, имевшее в его разчете произвести надлежащее впечатление на приятеля, так «неприлично», находил он, радовавшегося выпадавшей ему доле участия в предстоящей дуэли.

— Ну вот и устроили, все отличнейшим образом, Степа, заговорил, действительно будто ног под собою от удовольствия не чувствовал, «Плеша», возвращаясь в кабинет, — мы сейчас положили с этим господином что мне нечего оставаться у тебя теперь ночевать, а непременно надо ехать скорее к себе, где у меня пистолеты, чтобы попасть утром рано-рано к Кондратью.

— Вот пистолеты уж блеснули,

Гремит о шомпол молоток,

вспомнил из Онегина Степа и ухмыльнулся трагическою усмешкой. — Тебе это, кажется, большое удовольствие доставляет? проговорил он с некоторою язвительностью.

— Что же, Степа, возразил ему на это тот, осклабляясь в свою очередь широкою, счастливою улыбкой, — я очень рад, действительно, сослужить тебе службу… Ведь это весело, Степа, знаешь!

— Весело! глухо, по театральному, отозвался Острометов.

— Конечно, храбрость свою испытаешь… То-есть, нервы хотел я сказать, потому что собственно храбрости никакой нет на свете, а только нервы; это вам физиология доказывает, с профессорскою важностью пояснил Плеханов.

Степа даже с некоторым изумлением поглядел на него:

— Эх ты, Ахилл!.. А у самого у тебя нервы есть или нет, как ты думаешь?

— А не знаю, право, не думал никогда… Кажется, нет, добродушно разсмеялся он:- мне все равно.

— Все равно, то-есть, жить или умереть?

— Конечно… Нет, вот я тебе разкажу, случай был один, когда я служил в полку, вспомнил вдруг отставкой унтер-офицер: — мы вот так вечером раз сидели на квартире у одного из ваших вольноопределяющихся. Славный такой малый, звали его Пеструшкин, не бедный был и веселый такой, душа общества мы его все звали. И вот именно об этом самом, о храбрости, пошел у вас разговор. И кто-то тут сказал что все же для каждаго должна быть смерть хоть немножко страшна. А Пеструшкин говорит на это: «А вот я, говорит, ни чуточки ея не боюсь; скажи мне кто-нибудь хоть сейчас застрелиться, я так и сделаю»… А у нас был другой вольноопределяющийся, Шефельсон, из крещеных Евреев, — и жид же, я тебе скажу, жид! — он и говорит Пеструшкину: «Так вы, может, застрелитесь от того что у вас денег нет?» и смеется, знаешь, так глупо… А Пеструшкин вынул из кармана конверт и вытащил из него деньги, он только утром получил с почты, — триста рублей было:- «Ошиблись, говорит, вот видите.» Жид и расхохотался: «Ну, говорит, теперь, значит, вы ни за что не застрелитесь.» — «Пари?..»

— Это, то-есть, кто же, жид предложил? спросил Острометов, сильно заинтересованный разказом.

— Нет, сам Пеструшкин это ему предлагает…

— Сериозно?

— А вот слушай! Сидит он себе, как теперь вижу, на стуле верхом, толстую папироску курит, — сам он знаешь вертел всегда, — и смеется. «Снимите, говорит, пожалуйста со стены вот этот револьвер.» Тот снял. «Заряженный!»‘ спрашивает. — «Не могу сказать наверно, говорит Пеструшкин:- я недавно из него стрелял, а все ли заряды выпустил не помню: кажется не все.» — «Так-какое-же вы пари предлагаете?» спрашивает опять жид. «А такое что я сейчас вложу револьвер в рот и буду дергать курок на все шесть зарядов. Не выстрелит, деньги эти показывает, — ваши, а выстрелит, — вы товарищам в память мою пирушку устройте и чтобы вина на ней было столько сколько в кого влезет»… И жид этот, можешь себе представить, начал еще с ним тут торговаться, вынул двадцать пять рублей и говорит что он больше «ни гроша не может пожертвовать на пари». А глаза у подлеца так и впились в деньги на столе. Пеструшкин вынул из пачки двадцатипятирублевую бумажку. «Ну, вот, говорит, мои против ваших, а остальныя все равно пусть идут компании на тризну по мне. Согласны?» спрашивает. Жид даже вздрогнул: он, знаешь, разчитывал на гешефт: держать двадцать пять против трехсот. «Что же, говорит, делать, согласен». Пеструшкин взял револьвер и сунул его себе в рот…

— И ему позволили? воскликнул, весь даже побледнев Степа.

— Кто?

— Да все вы… Сколько вас тут было?

— Человек шесть.

— Какже вы могли дозволить… не был он даже в силах договорить.

— А какже не дозволять было когда человек хочет? Ведь это было бы же нарушение свободной воли человека, Степа, самым убежденным тоном ответил на это Плеханов.

Стела рукой махнул:

— Ну, ну, продолжай!..

— Вот он положил его в рот и начал за курок держат. Раз — ничего, другой — ничего, третий опять ничего… А жид, знаешь, стоит против него, даже лицо его все дергает. «Не заряженный», говорит… Вдруг, как грянет…

— Череп в дребезги? договорил за него Степа, совершенно отчетливо, с переворачивавшим всю его внутренность ужасом, воспроизводивший всю эту сцену в своем артистическом воображении.

— Да, знаешь, кровью его и мозгом так и обрызгало одного тут. Грек у нас такой был, Психаки, который ближе к нему сидел… Так вот я к тому это разказал, Степа, заключил «Плеша», улыбаясь своею детски наивною улыбкой, — что разве это храбростью следует называть? Это просто у кого только нервы крепки.

Степа, уложив локти на стол, сидел, ухватившись руками за голову и закрыв глаза. Невозмутимое спокойствие приятеля производило на него какое-то подавляющее впечатление.

Так прошло несколько времени. Он поднял наконец голову и воззрился на своего собеседника, который между тем, все с тою же улыбкой на алых губах рта похожаго на пуговку, выбирал с неприбранных еще со стола тарелок с остатками ужина цыплячьи косточки и кидал их в широко открывавшуюся на встречу им пасть большаго, кудластаго тернёва Степы, вбежавшего вслед за ним из передней.

— Эх ты, Ахилл! промолвил еще раз Острометов с каким-то на этот раз странным оттенком не то удивления, не то зависти, — ты, пожалуй, готов при случае такую же штуку отмочить?

Тот беззаботно плечами пожал:

— Что же, Степа, конечно, еслиб я в таком же положении был… Пиль, Блек! крикнул он, приловчаясь кинуть новую косточку так чтоб она попала прямо в нос собаке.

— Да ведь тут какое же «положение», Плеша? Из-за чего, подумай, сделал эту глупость человек.

«Плеша» посмотрел на него как бы с удивлением:

— Да какже, Степа, ведь обидно что какой-нибудь жид смеет говорить что ты можешь застрелиться только потому что у тебя денег нет.

«Степа Говорилов» не нашел ни единого слова ответить на такой резон. Но из разговора с приятелем он вынес окончательное убеждение что «трагические речи», которыя он было намерен был повести с ним относительно грозившей ему мол «гибели» на поединке с графом Снядецким-Лупандиным, были бы совершенно излишними. «Плеша» просто не понял бы их. «Ему, дураку, и в самом деле все равно что жить, что умереть; а я…» недоговорил себе Степа и как-то высокомерно усмехнулся только.

— Вот что, Плеша, сказал он после новаго молчания, — ты оставайся у меня преспокойно ночевать, а завтра утром мы с тобой поедем к тебе; я возьму у тебя пистолеты и сам повезу в город к твоему Кондратию, ты мне только адрес скажи… Или даже, я думаю, можно будет там достать получше чем твои: ведь твои, ты говоришь, старые очень, заржавленные: может-быть и совсем не годиться будут…

— Я уж об этом думал, Степа, поспешил заявить тот;- в городе стоит пехотный баталион, у какого-нибудь офицера непременно, я думаю, найдутся пистолеты. Я отыщу, у всех перебываю, отличные достану, увидишь, отличные!…

— Я сам это все сделаю, перебил его Острометов;- а ты должен оставаться.

— К чему же это, Степа! взвизгнул Плеханов плаксивым голосом ребенка у которого отбирают любимую игрушку.

— Ты должен ждать извещения от секунданта моего противника, разве не помнишь? Он тебе сказал что ты должен ждать его никак не позднее завтра вечером: ты следовательно весь день должен ждать его. А то вдруг письмо еще до обеда придет, а тебя нет…

— Так ведь ты же вернешься из города до обеда?

— Конечно, но что-нибудь… непредвиденное может задержать меня… А ты должен сейчас же, немедля, ответить на то что он напишет что мы очень рады и будем на место в тот час в какой они там в письме назначат… Ты понимаешь, Плеша, надо тут показать что мы с тобой de vrais gentilshommes, промолвил он, откидывая назад голову движением исполненным все той же неисправимой в нем театральности и забывая при этом что «Плеша», как говорится, «ни в зуб не знал» никакого иностранного диалекта.

Но непонятая им французская фраза произвела тем не менее решающий эффект на отставного унтер-офицера: он склонил покорно голову, вздохнул изо всей груди и пробормотал:

— Так где же мне ждать, Степа: у себя, или опять приехать сюда?

— Сюда, разумеется. Он сюда пришлет непременно… Ты мне у себя отдашь пистолеты, я с ними поеду в город, а ты сейчас же на своих лошадях возвращайся сюда и жди письма и меня.

— Хорошо, пролепетал печально Плеханов.

Степа поднялся с места, потягиваясь и зевая во всю глотку:

— Ну, а теперь по постелькам… Какую же я высыпку сейчас задам! браво примолвил он к этому, косясь на приятеля с желанием подметить какое впечатление произведут на него эти слова.

Но румяному Ахиллу было не до его бравости: он сидел надувши губки, готовый заплакать. Ему так хотелось к Кондратию, а такия приятныя хлопоты предстояли ему было: достать пули, порох и прочее, к «разным офицерам» съездит (может-быть какой-нибудь из них знакомый найдется, или «веселенький анекдотик» ему разкажет между прочим, думал бедняжка); а тут «сиди один целый день с Блеком!…»

XIX

Много загублено заячьих душ.
Слава усердному гону тявкуш.
Слава тебе, неизменный Нахал,
Ты словно ветер пустынный летал!

Некрасов.

Рано утром, переночевав на полпути у Троженкова, неутомимый Свищов прибыл в Белево, усадьбу унаследованную графом Петром Капитоновичем Снядецким-Лупандиным от покойной тетки. Старуха прожила всю жизнь в деревне, и дом ея был, как говорится, полная чаша. Древняя чета, из бывших дворовых, муж и жена, прослужившая ей с юности до самой смерти и оставленная ея наследником на прежних должностях своих, содержала этот дом в чистоте и «аккуратности», переносивших невольно воображение того кто входил в него в первый раз к мирным временам стародавняго дворянского житья. Петр Капитонович со своей петербургской точки зрения находил что ему «здесь недостает современного комфорта» и что для этого «нужно будет со временем выписать кое-что от Гальпена,[81] переменить обои и обивку, и вообще переставить все по нынешнему,» но в сущности находил эту обстановку «довольно приличною для своего звания». А Свищов, входя теперь в эти чистыя и светлыя комнаты, с полинялым от лет, но без пятнышка старинным штофом мебели и занавесей, горками фарфора и серебра в углах гостиной и дубовым подом лоснившимся как паркет, думал со своей стороны: «И совсем даже как следует быть для уездного предводителя дворянства».

Он застал хозяина в его кабинете совсем одетым, хотя было еще очень рано, с похолодевшим стаканом чая на письменном столе, у котораго, погрузившись в глубину старинного вольтеровского кресла, читал он, высоко приподняв книгу к прищуренным глазам, Историю города Глупова, сочинение господина Щедрина.

Он быстро закрыл ее, кинул на стол и обернулся на заслышанные им шаги входившего:

— А, вы!.. Я вас еще ночью поджидал, как вы обещали приехать… И, признаюсь, несколько безпокоился, спад даже дурно.

— Да, вы как-то уж очень желты сегодня, отозвался насмешливо Свищов;- что жь, вы полагали, сократили меня на пути разбойники?

— Нет, а все же, знаете… Отечественныя дороги, да еще в ростепель… Могли вас на какой-нибудь колдобине вывернуть…

— Насилу до Троженкова на возвратном пути дотащился; кляча мужицкия попались невозможныя, объяснил Свищов не садясь, взял безцеремонно папироску из ящика стоявшего на столе, закурил ее и принялся, молча и насупясь, расхаживать по комнате.

Петр Капитонович, действительно как-то «особенно желтый» после дурно проведенной ночи, с видимою тревогой следил за ним глазами.

Прошло несколько минут. Его так и порывало заговорить, но словно что-то задерживало слова его в горле.

— Что же письмо? промолвил он наконец чрез силу.

— Передал, коротко ответил на ходу тот.

— Передали! Господину Острометову?..

— А то кому же еще? По адресу, известно.

— Я, то-есть, хотел спросить, лично ли ему… в руки? сказал, слегка заикаясь, граф.

— В собственныя, подчеркнул с новою насмешливою нотой в тоне Свищов, продолжая, не глядя на говорившего, маршировать по комнате от двери до двери.

У Петра Капитоновича сперло дыхание еще раз.

— Что же он? скорее угадал чем услышал его гость.

— Согласен, точно отрубил он.

— Драться?

— Само собой!

Петр Капитонович судорожно ерзнул в своем кресле, подаваясь всем телом вперед:

— Без разговору?

— Был разговор у меня с его секундантом об условиях…

— Нет, поспешно перебил граф, — я говорю насчет извинений… У вас с вами именно была речь о том что вы от него прежде всего потребуете… des excuses écrites в его глупом поведении… и только в случае еслиб он отказался, тогда уж отдадите ему мое письмо… Вы мне даже честное слово давали что он напишет все, непременно все что вы только сочтете нужным продиктовать ему.

«Московский браво» остановился посреди комнаты, закрутил ус на палец и, покачиваясь с каблука на носки и обратно, выговорил, отчеканивая отдельно каждое из своих слов:

— Я ему сказал что вы никаких, ни устных, ни письменных извинений от него принимать не намерены, а требуете его всенепременно к барьеру. Dixi! заключил он, глядя теперь уже во все глаза на Петра Капитоновича.

Тот в неописанном волнении вскочил с места и схватил себя за волосы:

— Что вы со мной делаете, что делаете!.. Еслиб я мог знать, я бы никогда не поручал вам… Помилуйте, это, что называется, abus de confiance с вашей стороны! Я вас никогда об этом не просил… Помилуйте, растерянно восклицал он, — в моем положении идти на настоящую дуэль с каким-то молокососом… который может меня увечным сделать, или даже застрелит самым глупым образом… как какого-нибудь зайца… Я вас послушался относительно этого… вызова, доверяя вашим словам что он «испугается» — вы мне в этом клялись и божились — и поспешит «униженно извиниться», говорили вы мне именно в этих выражениях, или не говорили?… А вы, вы…

Он нервно, болезненно закашлялся, замахал отчаянно руками, упал опять в кресло, бледный и вздрагивающий не то от негодования, не то от страха, — «от страха того глупаго положения в которое ставит его теперь этот наглец» объяснял он себе мысленно.

Свищов в свою очередь взирал на него невозмутимо и безмолвно, тешась в душе всею этою, нагнанною им на слабонервного и умоограниченного человека, душевною тревогой. Его мистификаторская натура находила в этом зрелище какое-то специально удовлетворявшее ее наслаждение.

— Я полагал, заговорил он не сейчас, — что в вашем «положении» и в виду того что вы из этого положения думали сделать, переселяясь из столицы в провинцию, вам именно неприлично было стерпеть при свидетелях дерзости от «какого-нибудь молокососа», как вы весьма резонно выражаетесь, и что поэтому вам следует дать ему приличную острастку, заявить себя, так сказать, с перваго же раза, в назидание впредь и во страх всем ему подобным, так как время, известно вам это или неизвестно — не знаю, пошло теперь грубое, и кулачное право, вопреки прогрессу, более чем когда-нибудь у нас в ходу… Зубы надо показывать теперь, ваше сиятельство, прежде всего зубы!.. Насчет извинений я вам говорил и, конечно, имея все данныя предполагать что молокосос этот действительно придет в перепуг от вашего картеля… Но признаюсь, нежданно расхохотался «наглец», я тут «маленьким ошибка давал», передразнивая армянский говор, выразился он словами одного ходячаго анекдота.

— На неожиданный отпор изволили наткнуться? желчно отозвался на это граф.

— Д-да… С начала и совсем было ошалел он, казалось, от испуга, а там вдруг, невесть откуда, прыть какая-то нашла, мы мол сам с усам, драться, так драться, и «наперед», говорит, «на все условия согласен». Удивил даже, признаюсь!.. И ничего теперь с этим не поделать, развел Свищов руками, — выходить вам теперь на барьер необходимо.

— Чорт знает что такое! крикнул Петр Капитонович, ударяя по столу костяным ножом схваченным им тут же и переламывая его при этом на двое.

Он швырнул его куски на пол и словно уронил себя в спинку своего кресла:

— Искалечит, говорю, пожалуй, или и совсем отправит… глухо простонал он, — ведь это же глупо, согласитесь, глупо!

— А как если вы его, напротив? продолжал потешаться Свищов.

— Суд, значит, тогда, скамья подсудимых, скандал…

— Суд оправдает, об этом разговаривать нечего.

— Ах, оставьте пожалуста! заныл Петр Капитонович, оборачиваясь к нему спиной.

Свищов вытянул язык по адресу этой спины, покачался еще раз с пятки на носок и обратно, и проговорил громко:

— Ну-с, вот что: выйти на барьер, как я уже имел честь донести, вам необходимо, а на счет того что из сего далее произойти может, у вас теперь с вами другой разговор пойдет.

— Какой еще разговор?..

— А такой, начал, медленно роняя слова, Свищов, — что действительно, как вы говорите, вышло бы в конце концов довольно «глупо» еслибы затеянная нами история, совершенно впрочем основательно затеянная, поспешил он добавить, — привела к какому-нибудь нежеланному, чтобы не сказать печальному, исходу… Требуя поэтому направить дальнейший ход ваших действий по другому, так сказать, каналу. Как вы об этом полагаете?

— Ничего не полагаю, ибо ничего не понимаю, досадливо отрезал Петр Капитонович не оборачиваясь.

— Да, я вообще уже заметил что вы насчет понимания несколько туги…

— Однако позвольте, милостивый государь, — и уколотый граф перекинулся теперь всем туловищем в сторону дерзкаго своего собеседника, — вы себе позволяете со мною такой тон…

— La paix, la paix, monsieur le comte! прервал его в свою очередь со смехом тот;- я, знаете, тоже не люблю когда меня слушают оборотившись ко мне неподобающею частью тела, а вы вот почитаете это, кажется, признаком хорошаго воспитания.

Петр Капитонович покраснел как рак:

— Прошу меня извинить, пробормотал он, — я… именно… слишком хорошо воспитан чтобы… в моем собственном доме… Вы о чем-то начали говорить? спешил он переменить речь, — я действительно не совсем понял, виноват.

Свищов засмеялся опять:

— И не трудно впрочем: я пока присказку вел, а сказка у вас впереди.

— Сказка? повторил недоумело граф.

Свищов подошел к стулу стоявшему у стены, переволок его к столу за которым сидел хозяин, сел, оперся подбородком на сложенныя им за стол руки и, глядя не на слушателя своего, а прямо чрез окно за синевшую на дворе под яркими лучами солнца большую лужу, заговорил полушелотом:

— Еслиб я, например, попросил у вас лошадей и какой-нибудь экипаж, хотя бы телегу, съездить немедленно в город что бы вы сказали?

Петр Капитонович продолжал недоумевать:

— Могу вам служит. Коляску мою которую я посылал чинить туда, вчера вечером, после вашего отъезда, привезли обратно. Кроме того, я узнал, тут у тетушки были старыя крытыя дрожки, очень покойныя и совсем еще крепкия; так если вам угодно будет воспользоваться ими… Но зачем вам в город и даже «немедленно»? спросил он с видимым уже любопытством.

— Там можно будет с кое-кем переговорить, загадочно промолвил за это «le général Suichef.»

— С кем же? дрогнул голос у графа.

— С кем потребно будет…

Петр Капитонович сразу теперь, огулом, понял все — и покраснел пуще прежняго:

— Послушайте однако, залепетал он, — ведь это, знаете…

— Что знаю?

— Это как-то не совсем… Могут сказать…

— Кто сказать, что?

— Я уж не знаю право; но вы понимаете, un homme bien né…

— Дальше же что, хихикал, подгоняя как бы споткнувшегося за этом «bien né» графа, его безцеремонный собеседник.

— Этот господин… Острометов — мальчишка… фат… Он может распустить слухи что я, так-сказать, испугавшись его, предварил… Вы понимаете, человеку в моем положении… прибегать к таким средствам…

— К каким это? невозмутимо проговорил «московский браво».

— Ведь это, согласитесь, в некотором роде… донос…

— На кого же это, на себя самого, то-есть? Ведь вы же Острометова вызвали, а не он вас.

Граф растерянно уперся в него глазами:

— Да, к несчастию, послушался вашего совета… А теперь, вы согласитесь, я поставлен, так сказать, в безвыходное положение…

— Я вам на это пословицей отвечу.

— Пословицей?…

— Да-с: честь приложена, а от убытка Бог избавит.

Петр Капитонович заметался опять:

— Глупейшее положение, глупейшее!

— Как знаете! Можно дело и совсем без последствий оставить.

— Как же так?

— В город я не поеду, о времени встречи о которой я должен был известить Острометовского секунданта ничего не напишу: за этом и замрет.

— Но ведь он в таком случае при первой со мной встрече будет иметь право меня… трусом, так сказать, назвать…

— Ну, это конечно может случиться, и он даже наверно это сделает, самым спокойным тоном подтвердил Свищов.

— Вы видите!… Каково же это в моем положении!…

И такое отчаяние зазвучало при этом в голосе злополучного графа Снядецкаго-Лупандина что нашему мистификатору даже как будто жаль его стало теперь:

— Послушайте, ваше сиятельство, сказал он, — отчего не хотите вы допустить что в нашем богоспасаемом отечестве имеется у предержавных властей известная доля и собственной инициативы? Разве не может полиция, хотя бы и не столичная, а наша простая, уездная, безо всякаго, как вы безпощадно выражаетесь, «доноса», проведать о том что вот там-то и там-то готовится между такими-то известными в местности лицами то-то и то-то? А в таком случае следует ли ей, или нет, принять к преграждению сего, плутовски подчеркнул он, — подобающия со своей стороны меры?

У слушавшего эту речь начинало мало-по-малу проясняться чело:

— Конечно, если она сама, так сказать… я не имею средств препятствовать… Но иначе, вы понимаете, в моем положении…

— Сама, конечно, подтвердил Свищов, прикусывая губу, — я иначе и не понимаю… Только ей, знаете, помочь надо немножко… Так я поеду, граф, после какой-то особенно веской паузы примолвил он, поднимаясь с места.

Петр Капитонович почему-то почувствовал себя в эту минуту как-то необыкновенно бодрым и даже отважным духом:

— Лошади мои и экипаж к вашим услугам, а в том что вы намерены там учинить, уже несколько игриво прибавил он, — я умываю руки, предваряю вас.

— Пилат, проконсул, осторожный, travesti et ulustre! воскликнул за это Свищов, безпрепятственно уже оглашая воздух давно мучившим его внутренно хохотом.

Петр Капитонович тоже засмеялся. На унылой еще за несколько мгновений назад душевной ниве его начинали разцветать опять ландыши и незабудки…

Разговор затем перешел как-то вдруг на всякие «веселенькие» мотивы. Граф отдал приказание запрягать лошадей в старыя дрожки тетки, на которых гость его изъявил готовность «пропутешествовать» в город. Но он так увлекся приятностью беседы со своим хозяином что отправился в путь лишь в первом часу пополудни.

XX

Из Белева до города было верст двадцать пять, и Свищов приехал туда часу в пятом. Он ведел везти себя на станцию железной дороги, пообедал там на скоро котлеткой с картофелем, выпил бутылку пива и, приказав кучеру графа дать лошадям корму и ожидать его возвращения, вышел сам на улицу.

Город был ему хорошо знаком, и он своею размашистою походкой направился по главной его улице прямо к дому который занимаем был земскою управой в ту пору когда он состоял в ней членом. Управа и теперь помещалась в этом доме, и он, подходя к нему, увидел сидевшего на ступеньке крыльца, с коротенькою трубкой в зубах, старого солдата сторожа, с самаго введения земских учреждений состоявшего здесь в этой должности.

— Здорово, Ефимыч, сказал он.

— Здравия желаю, вашесблародие, проговорил старый служивый, поспешно вставая и вытягиваясь, и почтительно пряча трубку свою за спину.

— Бравый ты все, попрежнему, милостиво ухмыльнулся Свищов, — здоров все?

— Покорнейше благодарю вашесбла… Бог по грехам терпит, ответил, видимо польщенный комплиментом, тот, приосаниваясь.

— Ну, и отлично!.. А ты вот что мне скажи: где тут у вас исправник живет?

— А тут, вашесбла… по близости, переулочек направо минете, тут сейчас и будет, купца Толстопятова дом, ставни расписныя, фигуристый такой.

— Знаю.

— Так вот в эвтом самом доме, вашесбла…

— Ведь он у вас теперь новый, исправник? спросил опять Свищов.

— Так точно, недавно, с полгода не боле как назначевы сюда; а то был у вас до преж того Сливников господин, из гвардейских…

— Знаю, при мне был, славный малый.

— Легкий господин действительно, осклабился не то одобрительно, не то как бы насмешливо сторож.

— Легкий, повторил машинально Свищов… «Какой ведь всегда меткий эпитет умеет зайти ваш народ!» пронеслось у него в мысли. — Ну, а нынешний каков? сказал он громко.

— Ничего, начальник настоящий можно сказать. С Балканов они, майор.

— Как «с Балканов»?

— С генералом Скобелевым, значит, в поход туда ходили, Егорья даже достали себе там; потому рука у них простреленная, и даже по сей час не владеют.

— Молодчина, значит?

— Ничего, аккуратные…

— Зовут его как?

— Фамилия им Ипатьев будет, Федор Иваныч.

— Что он теперь дома, не знаешь?

— Должно, дома, пообедамши; они завсегда в третьем часу обедают.

— Ну прощай, Ефимыч, очень рад что видел тебя.

— Счастливо оставаться, вашес…

Свищов направился к квартире исправника.

— Дома Федор Ивавыч? спросил он у отворившей ему дверь в сени пожилой, чистоодетой женщины.

— Дома-с, пожалуйте; как об вас сказать?

— Окажите: из уезда землевладелец один, фамилию я сам ему скажу.

— Пожалуйте, повторила женщина, вводя его в небольшую, чисто как она сама, но бедно глядевшую комнату, с разставленными чинно по стенкам дешевыми стульями крытыми полосатым тиком, крашеным столом покрытым ярославскою салфеткой и окнами без занавесей и стор.

— Они сейчас пожалуют, сказала женщина, уходя в соседнюю комнату.

Из нея действительно вышел чрез минуту исправник, человек лет сорока пяти, высокий и худой, с несколько болезненным и строгим лицом и подвязанною черною шелковою полосою рукою, застегнутый за все пуговицы сюртука и с Георгиевским крестом в петлице.

Он приветствовал вошедшаго учтивым наклонением головы и вопросительно уставился за него большими, сериозными и умными глазами.

— Позвольте вам представиться: Свищов, вашего уезда… помещик, как говорилось в крепостныя времена…

И он щелкнул каблуками на военный манер.

Исправник молча кивнул подбородком.

— Желал бы, если позволите, продолжал тот, покручивая ус и как бы шутливо, — получить от вас аудиенцию минут на десять разговору.

— Имеете ко мне надобность?

— В некотором, так-сказать, роде, если милость ваша на то будет.

— Не угодно ли будет пожаловать ко мне в кабинет, ответил майор, видимо несколько морщась от гаернического пошиба тона и приемов обращающагося к нему лица.

То что называл он «кабинетом» была так же скромно как и предшествовавшая ей убранная комната. У окна за двух козлах уставлена была широкая и длинная площадка сколоченного из досок стола, на которых натянута была, обитая по бортам гвоздиками с медною шапкой, американская клеенка желтоватаго цвета. На столе, в серых обложках, с наклеенными на них заголовками, аккуратно сложенныя горкой лежали дела и текущия «к подписи», рядом с двумя-тремя томами Свода Законов в затасканных переплетах. К стене, прямо насупротив плетеного кресла с круглою спинкой, на который сел теперь хозяин, приглашая движением руки посетителя занять место на другом стоявшем подле стола, обитом такою же клеенкой кресле, прикреплены были простыя, не крашеныя полки с книгами, а над ними на темно-сером фоне обоев виднелись хромолитографированный портрет Царствующаго Государя и в резвой деревянной рамочке изображение красиваго молодаго генерала с белым орденом на шее,- генерала Скобелева.

— Чем могу служить? начал исправник.

— Это требует некоторого развития, если позволите мне так выразиться, счел почему-то нужным засмеяться Свищов и, вытаскивая из кармана порт-сигар, набитый им пред отъездом из ящика графа Снядецкаго-Лупандина:

— Позволите закурить? промолвил он pro forma, зажигая тут же спичку и закуривая папиросу о пламень ея.

Хозяин молча глядел на него только.

— Дело, изволите видеть, заговорил опять «московский браво», — свойства самаго конфиденциальнаго, как выражаются у вас на службе, а потому я считаю нужным просить вас заранее хранить его пока под замком, как говорится… Во всяком случае не проговориться как-нибудь что вы узнали об этом от меня.

— Я не имею привычки «проговариваться», сухо отрезал в ответ исправник.

Свищов чуть-чуть смущенно морганул глазами:

— Я не сомневаюсь, пробормотал он, — но вы изволите усмотреть из моего разказа что здесь требуется некоторая особенная осторожность.

— В чем дело? так же сухо опять спросил тот.

— Вам вероятно не безызвестно что в числе здешних землевладельцев состоит, недавно получивший наследство от тетки, камергер, чиновник особых поручений при министре, граф Снядецкий-Лупандин…. почти сановник, хихикнул неисправимый мистификатор не совсем кстати, но тут же принял многозначительный вид и примолвил веско:- лицо во всех отношениях почтенное.

Исправник кивнул еще раз:

— Имел честь видеть, был у меня по делу о вводе его во владение.

— Д-да… Так вот с этим вполне почтенным лицом случилось на днях весьма неприятное приключение.

— Приключение?…

— Иди, выражаясь правильнее, столкновение с другою личностью… так как «лицом» его собственно зазвать нельзя. Представьте себе недоросля из дворян, как говорилось встарь, богатаго и ни к чему негодного маменькиного сынка, — и этот мальчишка позволил себе наговорить графу в одном доме, при свидетелях, весьма неприличныя вещи, которыя не могут быть терпимы никаким порядочным человеком… Вы конечно согласны с этим? примолвил он, глядя прямо в лицо Ипатьева.

Тот не отвечал и внимательно глядел ему в свою очередь в глаза.

— Что оставалось делать графу после этого, сами скажите?

И не ожидая ответа:- он потребовал от него, как водится между порядочными людьми, надлежащих извинений, или такого же… надлежащаго, то-есть удовлетворения.

— Так! коротко проговорил за это майор;- дальше-с?

— Недоросль наш… фамилия его Острометов, я кажется забыл зазвать его…

Исправник качнул головой.

— Знаю-с, сказал он.

— Знаете?

И Свищов вперил в него изумленные глаза.

— Так что же вам угодно было мне сообщить? невозмутимо промолвил тот.

Свищов раздумчиво повел на него взглядом еще раз и продолжал:

— Господин Острометов не счел нужным извиниться, как это ему следовало, так как сказаны была им графу дерзости в пьяном виде, в чем он мог сознаться нисколько не роняя своего достоинства, а очень обрадовался, напротив, повидимому, как это часто бывает в его годы, случаю показать себя храбрецом и…

Какая-то тень усмешки пробежала на миг по безцветным губам исправника. Зоркие глаза Свищова как бы на лету поймали ее; он приостановился.

— И…? повторил холодно и уже совершенно сериозно тот.

— Дуэль назначена, вымолвил «московский браво» словно через силу;- факт глупейший, согласитесь? счел он нужным примолвить, высоко вздергивая плечами.

Исправник в свою очередь не почел нужным отвечать на этот возглас.

— Позвольте вас спросить, сказал он, — из какого источника доставлены вам сведения о которых вы сообщаете мне в настоящую минуту?

Свищов как бы оторопел несколько, но тотчас же овладел собой и засмеялся принужденным, обрывистым смехом:

— Вы мне позволите быть совершенно откровенным с вами, заговорил он, наклоняясь и притрогиваясь пальцами фамильярно к коленке своего собеседника (причем Ипатьев невольным, как бы гадливым движением отодвинулся от него и поморщился);- я в некотором роде играю активную роль в этой трагикомической истории, так как граф Снядецкий-Лупандин просил меня передать письмо его господину Острометову, а затем, если тот не согласится за извинение, быть его… секундантом… Вы понимаете что порядочный человек не может отказать в подобных случаях… Я и согласился, надеясь привести к соглашению… Но так как оно приняло этот оборот, я, понимаете, считаю долгом, так сказать, совести сделать все возможное чтобы не допустить встречи… совершенно безсмысленной, согласитесь, по вызывающему ее мотиву, а которая может привести между тем к какому нибудь весьма… печальному исходу… Вы согласны, не так ли? с каким-то будто искательством в тоне заключил он.

Исправник, садя в полоборота к столу и опираясь на него левым локтем, невозмутимо внимал этим речам. Только в сериозных, несколько как бы усталых, глазах его пробегало что-то не то безпокоившее, не то раздражавшее Свищова…

— Надеюсь что сообщение мое во всяком случае будет принято вами в надлежащем смысле и не подаст повода какому-нибудь истолкованию могущему набросить тень на мои намерения, произнес он с выражением словно оскорбленного даже предположением этой «тени» достоинства.

Исправник отделил локоть от стола, потер руки одна о другую и проговорил своим ровным, негромким голосом, с едва опять уловимою усмешкой:

— Мне об этом уж было известно.

— Как известно! вскликнул ошеломленный Свищов, — когда же вы успели…

— Сегодня утром я получил извещение…

— У вас был Острометов!..

И Свищов ударил себя ладонью по лбу. «Как я не догадался что он непременно отмочит эту штуку»! чуть не вслух выговорил он.

— У вас был Острометов! повторил он утвердительно и разражаясь внезапным смехом.

— Я вам этого не говорил-с, а предполагать вы можете что вам угодно, строго отрезал ему на это в ответ исправник.

— Ну конечно, хихикнул безцеремонно нахал, — вы по должности своей обязаны из таких вещей делать тайны…

Но острый и холодный как сталь взгляд остановившихся на нем глаз «майора с Балкан» прервал его на полуслове. «С этим человеком шутки плохи», сказалось ему внутренно.

Он поднялся с места.

— Вам, значит, теперь известно все с обеих, так сказать, сторон, промолвил он с явным, но плохо выходившим в действительности, намерением придать словам своим шутовской тон, — и я могу к имеющимся у вас сведениям прибавить лишь то — так как относительно сего пункта вам ничего еще не могло быть доставлено — что встреча между противниками имеет быть завтра, в восемь часов утра, подчеркнул он, — в лесу, близь усадьбы деревни Быково, принадлежащей Степану Акимовичу Троженкову, о котором вы вероятно слышали, если не знакомы лично…

Исправник поднялся тоже и кивнул подбородком:

— Это теперь безразлично, сказал он:- я послал часа уже два тому назад становаго к графу Снядецкому-Лупандину и к господину Острометову потребовать от них подписки, что они драться не будут.

— А!… так вы не полагаете сами… или тот же становой… выехать на место? пролепетал сбитый очевидно с позиции Овиящов.

— Полагаю безполезным: господа эти драться не будут, ответил на это исправник тоном презрительный оттенок которого не ускользнул от чуткаго уха «московского браво»; его слегка покоробило.

— За сим мне остается только просиять у вас извинения за безпокойство, сухо промолвил он, кланяясь и быстро поворачиваясь на каблуках в сторону двери.

Хозяин проводил его до порога, сухо поклонился в свою очередь и вернулся к своему столу.

Дурное расположение Свищова, вызванное не совсем удачною беседой с этим «Скобелевским ежом», как выражался он мысленно, продолжалось впрочем недолго. Выходя на улицу, он уже ухмылялся под зуавскими усами своими. «Так и лучше, пожалуй, вышло, разсудил он, — в газеты можно будет пустит что дуэль не состоялась по вмешательству полиции, которую известил о ней отец особы из-за которой должна была произойти она»…

И совершенно довольный такою своею «комбинацией» он, весело посвистывая, направился обратно к станции железной дороги, сел в ожидавшие его там дрожки графа, и велел кучеру ехать, но не домой, а в сторону, в Троженковское Быково.

XXI

Владимир Христианович Пец, управляющий сахарным заводом Всехсвятского, сидел у себя утром в конторе и занимался проверкой каких-то счетов, когда пришли ему доложить что его «кто-то» спрашивает.

— Кто такой? спросил он, не отрывая глаз от лежавшего пред ним листа исписанного цифрами.

— Не знаю-с, ответил вошедший с докладом молодой малый из состоявших в конторе писарей, — фамилию не сказал, а только говорит что пришел из Москвы и желает вас видеть.

— Сейчас!

И, проверив последние итоги, Владимир Христианович поднял глаза и сказал:- Проси.

Писарь вышел и, проговорил «пожадуйте», пропустил в комнату лицо совершенно незнакомое управляющему заводом, но с которым читатель наш встретился недавно у Степана Акимовича Троженкова и которого мы будем продолжат называть тою же фамилией под которою он значился там.

Владимир Христианович, не подымаясь с места, ответил наклонением головы на довольно почтительный поклон которым приветствовал его вошедший и вопросительно и молча уставился на него глазами.

Наружный вид этого «неизвестнаго» не понравился ему на первых порах. «Очень уж он невзрачно глядел и хамовато»… Но Владимир Христианович был весьма мягкий и «жалостливый» человек. «Нужда»! подумал он тут же…

А тот заговорил между тем:

— Извините меня что решился вас обезпокоить, не имея к тому никакого права, можно сказать. И даже единственно чем могу в некоторой степени оправдать себя, так это тем что отношусь к вам как к человеку получившему, мне известно, образование в том же заведении где и я сам заходился.

— Вы технолог? живо спросил Пец.

— Был им действительно, вздохнул ему в ответ тот.

— Не кончили курса?

Бобруйский вздохнул еще раз:

— Обстоятельства не дозволили…

Он сунул руку за борт своего поношенного пальто, вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги большаго формата и подал ее через стол Владимиру Христиановичу.

Тот развернул его и пробежал глазами.

Это было форменное, за надлежащими подписью и печатью, увольнительное свидетельство выданное начальством заведения «состоявшему студентом третьяго курса технологического института, сыну крестьянина Льву Гурьеву Бобруйскому», помеченное одним из чисел августа 1878 года.

— Что же вам помешало кончить курс, вам всего год оставался? спросил участливо Пец.

— Голь непролазная и нездоровье, ответил с горечью «технолог»;- уроженец я, изволите видеть, Воронежской губернии, гимназию там прошел, а затем куда же!… К техническим занятиям всегда имел охоту, потащился в Петербург, в институт поступил… А средства, сами понимаете, какия у вашего брата! Отец прасол, как у Кольцова поэта, и он скривил при этом губы в виде усмешки, — еле концы с концами сводит, семья большая… Думал я, само собой, уроками пробиваться, да только, сами знаете, какая теперь конкурренция, особенно если ты еще не классик, подчеркнул он язвительно, — а к тому еще стал я катарром горловых связок страдать, иной раз по целым месяцам без голоса сижу, так какие уж тут уроки!.. Три года однако проскрипел, надеялся все до выходного экзамена продержаться… Не вывезло, и он махнул рукой безнадежным движением, — слег, тиф у меня тут голодный сделался, пролежал в больнице с полгода…

— Вы теперь откуда же, из Петербурга? спросил Пец, которого этот разказ, дышавший, казалось ему несомненною искренностью, заставлял забывать неблагоприятное впечатление произведенное на него в первую минуту наружным облаком говорившего.

— Я из Петербурга еще прошлою осенью выбыл, продолжал тем временем тот, — потому доктор в больнице сказал мне что там мне и месяца не прожит в сырости и холоде, а чтоб ехать мне немедленно поправляться за родину. Я и послушался, поехал, прожил там по настоящее время, поправился действительно…. А как почувствовал себя лучше, так, знаете, и потянуло опять туда, курс кончит, права настоящия получить.

— Ну и что же?…

— Дотащился я до Москвы…. Знакомый там у меня есть один из наших воронежских, думал у него малую толику добыть на проезд в Питер. Вдруг узнаю: в Царя стреляли! — Бобруйский даже вздрогнул. — Я, знаете, в ужас пришел…. Потому, известно, как бы счел он нужным объяснить, — первое дело в подобных случаях подвергается подозрению вся учащаяся молодежь; винная она или невинная, полиция все одно преследует, на шее, почитай, сидит…. И в самой молодежи, надо так сказать, от этого самаго неудовольствие и ропот…. а как если ты не разделяешь ея мнений….

Он оборвал, будто застыдясь прорвавшейся у него откровенности.

— Не вся же однако молодежь, я полагаю, заметил тихо Владимир Христианович, — придерживается крайних мнений.

«Бывший студент» словно ужасно обрадовался этим словам.

— Не вся, это вы совершенно справедливо говорите, далеко не вся! вскликнул он, но тут же вздохнул и прибавил:- только ведь, сами знаете, против рожна не прать. Общий тон уж такой: не либеральный человек в глазах товарищей все равно что шпион и подлец: говорить с тобой перестанут, а не то и публично обругают последними словами…. А с моим характером этого не выдержать, сам я обругаю…. Не то что другие что в душе так же как и я протестуют против…. против этого больного течения мыслей, проговорил он напирая, как бы очень довольный подвернувшемуся ему на язык подходящему выражению.

Владимир Христианович внимал ему, одобрительно покачивая головой. Он сам был в свое время в числе этой учащейся молодежи, знал ея нравы и тот ложный стыд который большинству из вся препятствует открыто и отважно заявлять свое личное, независимое мнение наперекор действительно «больному течению мыслей», навязываемому ей ничтожным по большей части, но обладающим дерзостью и глоткой, меньшинством.

— Знав все это, продолжал Бобруйский, — да еще как я в разчете своем на получение денег несколько ошибся, меня, знаете, и взяло раздумье; слова Писания припомнились: удались от зла и сотвори благо. В Петербург попасть теперь, прямо в жерло значит…. Да и к тому же, говорю, не с чем. Тут я и разсудил окончательно поискать себе занятия какого-нибудь по технической части чтобы, знаете, хоть и на самой небольшой должности, да пожит в спокойствии, пока все это смятение пройдет, и чтобы сколотить себе грош ко грошу хоть небольшия средства для поступления опять, чрез год что-ли или даже позднее, в институт, курс кончить.

Все это носило опять в сознании «души человека» Пеца, как называл его Николай Иванович Фирсов, печать «такой задушевности» что он чувствовал себя все более и более расположенным принять участие в этом, так мало возбудившем в нем к себе на первых порах сочувствия «несчастном» человеке.

— Кто вас к вам сюда направил? спросил он.

— Случай. Ѣхал со мной из Москвы какой-то коммиссионер что-ли; так он тут разказывал в вагоне, положения ваши здешния хвалил очень… Я и вздумал на счастье: может, зайдется какое-нибудь местечишко…. Он мне, этот человек, про вас очень даже сочувственно отзывался, примолитал Бобруйский, скорчив какую-то особенную, не то заискивающую, не то пренебрежительную улыбку: ты, мол, не думай во всяком случае что это я из подлости;- «свое, говорит, дело насквозь знает и жить под его началом людям хорошо»… Я и решился окончательно, особенно узнав от него что вы тоже из Технологического.

— Позвольте, эти добрыя слова, усмехнулся Владимир Христианович, — отвести по их настоящему адресу: я творю лишь волю поставившего меня. У нас, действительно, людям жить хорошо, могу это прямо сказать, но все это прямо же исходит от того кому мы здесь все служим. Борис Васильевич Троекуров, которому принадлежат имение это и завод, превосходный человек в полном объеме этого слова, примолвил он с какою-то растроганною нотой в голосе.

— Слышал, какже; этот ехавший со мной человек не находил даже слов достаточно прославлять его. Видно действительно из ряда вон выходящий господин, выговорил тот самым убежденным тоном.

Владимир Христианович был окончательно заполонен этим сочувственным отзывом о его патроне.

— Я должен предварит вас, начал он раздумчиво, — что от нас люди отходят редко, и подходящаго для вас занятия собственно по заводу я в настоящую минуту не могу вам предложить никакого, тем более что, извините меня за откровенность, теоретические познания которыя приобретаются вами вообще в Технологическом институте равняются, к сожалению, нулю как только принимаемся мы за какое-нибудь специальное дело. Тут-с, у нас, требуется просто навык, внимание и аккуратность. При всем моем желании, хотя бы и имелась у меня свободная по заводу должность, я мог бы предоставить вам ее лишь после полного ознакомления вашего с процессом вашего производства, а для этого не неделя и не месяц нужны… А вот чтоб могу предложит вам: у меня письмоводитель, очень хороший молодой человек из наших здешних крестьян, призвав отбывать воинскую повинность и должен был покинуть нас по этому случаю. Так вот если хотите… Тридцать рублей в месяц, к Рождеству и Пасхе наградныя по заслуге, подчеркнул он усмехаясь, — хорошая светлая комната с бельем, обед общий для всех конторских… Сыты будете, провизия у нас хорошая и кухарка мастерица своего дела, засмеялся уже и совсем добряк.

Лицо «технолога» словно все расплылось от умиления.

— Помилуйте, пробормотал он прерывающимся как бы от нежданной радости голосом, — да я и не за такое положение готов бы был с восторгом… Постараюсь оправдать ваше доверие. Пишу я грамотно, могу прямо сказать, а за неопытность на первых шагах простите; пригляжусь, не хуже другаго орудовать стану, надеюсь.

— И приглядываться-то долго не придется, возразил на это весело Пец, не хитромудрая канцелярщина… А только вот что-с: я принять вас готов и, как это мне предоставлено Борисом Васильевичем, имею полную на то власть, так как за подведомых мне лиц отвечаю я, а следовательно право выбора их и увольнения должно натурально принадлежать мне. Но у меня уж так положено что я никого не назначаю и не смещаю не предварив о том сперва моего генерала. А потому уж вы мне позвольте сходить к нему… Мне же к нему и нужно кстати.

И Пец, собрав лежавшие пред ним на столе листки счетов, вложил их в большой конверт и поднялся с места. — А вы меня тут подождите… Не проголодались ли вы с дороги, заморить червяка не хотите ли?..

— Если будет на то милость ваша, будто смущенно промолвил Бобруйский, — я, знаете, со вчерашняго вечера кроме стакана чаю ничего… притом со станции пешком, отощал действительно несколько.

— Сейчас, сейчас! засуетился Владимир Христианович, — пойдемте со мной.

Он отворил дверь, позвал сидевшего там молодаго писаря докладывавшего ему о посетителе:- Отведи их сейчас, голубчик, в столовую, поспешил он закомандовать, — и вели там подать что есть позавтракать… Я к генералу и чрез полчаса назад буду. До свидания, Лев Гурьевич!

И он, быстро шагая, направился ближайшим путем, то-есть через сад, в дом своего «генерала».

Борис Васильевич сидел за большим столом в своей библиотеке и выписывал карандашем за бумажке какия-то статистические цифры из лежавшей пред ним книги. Он тотчас же отложил свое занятие увидав входившего и ласково приветствовал его.

— Баланс за прошлый месяц, сказал Пец, кладя за стол принесенный им конверт.

— Хорошо-с. Ничего более, Владимир Христианович? спросил Троекуров, которому хотелось скорее возвратиться к своему делу.

Пец заметил это и поспешил заговорить:

— На место вашего Алексея Певцова, письмоводителя, явился тут ко мне один бывший студент технолог, так я хотел доложить вашему превосходительству…

— А разве из наших молодых людей некого вам назначать? прервал Борис Васильевич с некоторым изумлением.

— Соловцова бы можно было, ила Безпятаго, да они как и Певцов подлежат повинности; назначишь, а его тут чрез месяц в присутствие потребуют…

— Да, это так… А этот что же, «технолог» вы говорите? Как же он за такую мелкую, писарскую должность идти хочет?… Ведь у них всегда претензии большия…

— Нет-с!

И управляющий передан о плачевной одиссее явившегося к нему за местом. — Толковый а здравый понятиями, повидимому, человек, заключил он.

Троекуров неопределенно качнул головой:

— Что же, если он за вас хорошее впечатление производит…

Владимиру Христиановичу сделалось вдруг как бы чего-то страшно; ему вспомнилось что «впечатление» произведенное на него в первую минуту этим явившимся к нему «с ветра» незнакомцем было именно не хорошее и что он только потом, подкупленный разказом его о бедственности своего положения, подавил в себе это впечатление… Он хотел сказать об этом, «оговориться за всякий случай»… Но в эту минуту дверь из кабинета отворилась, и на пороге ея показалась Александра Павловна.

— Ты занят, Борис?… Ах, здраствуйте, Владимир Христианович, молвила она, входя и подавая этому руку.

— Нет, мы кончили, сказал ей муж;- тебе нужно переговорить со мной?

— Да, я хотела…

Он обернулся к Пецу:

— Так вы пожалуста распорядитесь насчет этого как вы знаете; мне в выбор чиновников вашей государственной канцелярии, шутливо сказан он, — вмешиваться даже неприлично как-то.

Пец поклонился и вышел с неуспокоившеюся смутой в мыслях. До сих пор «чиновники его государственной канцелярии» были все туземцы, крестьянские юноши, бывшие воспитанники приятеля его Молоткова, главного руководителя школы во Всехсвятском, за добронамеренность каждаго из которых могли ответить и этот воспитатель их, и сам он как за свою собственную. А тут он в первый раз берет под ближайшее себе начало человека совершенно чужаго, — «с ветра, с ветра», проносилось у него опять в мозгу, — и притом вполне зрелаго, даже немолодаго сравнительно с его «безусою командой», у которого следовательно сложились насчет всего вполне определенныя понятия, и с ними, пожалуй, еще считаться придется… «Да нет, он кажется в самом деле человек хороший, добрых правил, хотя с виду действительно на дикообраза смахивает,» старался доказать себе добряк, возвращаясь в конторскую столовую, в которой будущий его письмоводитель жадно доедал поданный ему большой кусок мяса и запивал его квасом из объемистаго деревянного жбана. Но прорывавшаяся в чертах управляющаго озабоченность не ускользнула от зорко направившихся на него глазных щелок «технолога». Он поспешно встал со стула, утер усы верхом руки и проговорил глухо и тревожно:

— Отказ получили?

— Отчего вы думаете? живо возразил на это Пец и даже покраснел чуть-чуть:- генерал, как всегда, предоставил моему усмотрению, и я принимаю вас… на свой страх, подчеркнул он как бы невольно.

— Постараюсь заслужить, поверьте!… Кусок хлеба дали… залепетал дрожавшим голосом, словно не находя слов для выражения своей благодарности, тот.

«Несчастный»! подумал опять Владимир Христианович, «моэет быть действительно пропал бы иначе…»

— Пойдемте, я вам комнату вашу покажу, можете сейчас же поселиться.

Бобруйский, торопливо и неловко поклонившись, затопотал, идя ему вслед, своими грубыми, забрызганными грязью сапогами.

XXII

Оставшись одна с мужем, Александра Павловна поглядела, слегка сожмурившись, на дверь из которой только-что вышел Владимир Христианович, как бы с тем чтоб увериться что он запер ее за собой, и обернулась затем к Троекурову:

— Можно говорить, Борис?

— Конечно, друг мой, что такое? поспешно ответил он, в свою очередь глядя на нее вопросительно.

— Я хотела… насчет Маши, зачала она с заметною робостью.

— Насчет Маши? повторил он уже с тревогой в голосе.

— Да… и Гриши, добавила глухо Александра Павловна.

— А!… Что же? спросил он, зная впрочем заранее о чем именно хочет говорить она.

Она подняла за него свои, все так же еще прекрасные, с их строгою вдумчивостью выражения, глаза и слегка вздохнула:

— Мы говорили с тобой об этом в прошлом году… Ты тогда очень переменил твое мнение о Грише, после этого его несчастного amour mal placé к mademoiselle Буйносов…

— Ну да, с каким-то болезненным оживлением прервал ее Борис Васильевич, — и ты со мной согласилась тогда… Дело не в амуре, без этого не обойтись никому в молодости, а Гриша к тому же гораздо моложе своих лет, — даже не в предмете его страсти, а в безхарактерности, в тряпичности которую он показал тут…

— Она не хорошая, Борис, испорченная, она его нарочно с ума сводила, привлекала чтоб отвлечь его от нас; она наш дом терпеть не могла и рада была возможности сделать что-нибудь для вас неприятное, она знала что мы любим Гришу как родного и что нам будет больно видеть…

Борис Васильевич перебил еще раз:

— А он, зная все это лучше чем она, давал себя прельщат и водить за нос, играть собой как мальчишкой такой барыне как эта, у которой из-под красоты живаго существа так и дышет духовною мертвечиной и гнилью. И он ничего этого не видел, не чуял, разобрать не мог, играл у вся не стыдясь роль d’amoureux transi… Разве такого мужа достойна наша Маша!…

И он досадливо вздернул плечи вверх.

— Ах, Борис, тоскливо промолвила Александра Павловна, — дурныя женщины, к несчастию, умеют всегда губить мущин, даже самых лучших.

Он внезапно смутился, воззрился в нее быстрым, полным тревоги и какой-то острой муки взглядом… Но он ошибся: она сказала это без задней мысли, не намеком; да и была ли бы способна на намек эта «голубивая душа»? подумалось ему тут же;- у вся просто вырвалось из уст невинное общее место, труизм прописной сентенции… Но в душевном сознании ея мужа воспрянула опять при этом память прошлаго, живое представление тех дней когда и он шел на такую «гибель», уносимый водоворотом безсмысленной страсти…

— И не дурныя губят, глухо проговорил он, — поддайся только человек на искушение…

Он еще раз пристально вперил глаза на светлый с тихою озабоченностью в чертах облик жены… Веки его судорожно моргнули:

— Ты это сама по опыту знаешь, Саша… Неужели не боишься ты того же для твоей дочери?…

Она побледнела вся вдруг, вскинула в свою очередь с выражением чуть не испуга глаза на мужа… В первый раз после шестнадцати лет, после той ночи когда он, раненый, в том жидовском местечке Царства Польского, просил ее «простить ему», напоминал он ей o прошлом, о том близком ей и роковом существе с ея русалочьими зелеными глазами, исчезнувшем завсегда под мрачными сводами католического монастыря, которое действительно чуть не на век погубило ея счастье…

— Борис, к чему ты это вспомнил! вскликнула она тревожно, — все это давно минуло… Ты настрадался тогда еще более чем я…

Его точно что-то вдруг подхватило, понесло. Он схватил руки жены, прижимаясь к их ладоням горячими устами:

— Ты — ангел, друг мой, ты — вся любовь и прощенье… Но такова ли Маша, простила ли бы она в подобном случае, пронесла ли бы она как ты сквозь испытания свою чистоту душевную?

— Маша, повторила Александра Павловна и задумалась. — Маша в тебя, Борис, промолвила она чрез миг с тихою улыбкой:- она будет всегда голова dans son ménage.

Троекуров утвердительно кивнул:

— Да, она сильна духом, она знает чего хочет… Но есть ли это залог счастья для нея — и, напротив, не будет ли для вся вечный источник душевной тоски в том что будет она сознавать вечно превосходство свое над мужем?

— Ах, не знаю, Борис, тоскливо проговорила Александра Павловна, — я была бы несчастная еслибы со мною так было… Но она знает какой он, и все-таки любит его.

— Гришу? произнес машинально Борис Васильевич;- она тебе говорила?

— Нет, но я чувствую… Я впрочем ошибаюсь может-быть: она привыкла к нему с детства как к брату, как к Васе… Но мне кажется… я вчера с той минуты как он вернулся наблюдала за нею и потом спрашивала.

Она передала разговор с дочерью накануне вечера.

— Ты умнее меня, Борис, заключила она, — разсуди сам как это понимать. Как ты скажешь, так и надо будет действовать.

— Ах, пожалуста не говори ты мне про мой ум! каким-то пылким взрывом вырвалось на это нежданно в ответ у Троекурова:- у нас, кажется, с тобою до сих пор существует какое-то недоразумение на этот счет. Ум мой гроша не стоит сравнительно с тем что подсказывает тебе инстинкт твоего сердца. Его будем слушаться, а не того чего в силах я достигнуть холодным соображением разсудка… Ты пойми это, друг мой, пойми, и верь в себя больше, как я в тебя верю! заключил он, завладевая опять ея нежными руками и глядя любовно в самую глубь ея вишневых зрачков.

Все ея лицо зарделось румянцем; на ресницах заискрились блестки слез… Она высвободила свои руки и закинула их за шею мужа:

— Борис, милый мой!..

Она чувствовала: это было нежданное, внезапное разрешение того чего-то что стояло между ниши в течение стольких лет, колючаго, необъясненнаго… Лед прорвался и свободная волна доверия и счастья охватывала их обоих теперь в свои живительныя объятия.

— Ум, все ум, повторял Троекуров, выговаривая в слух наплывавшие к нему в голову спешно и безпорядочно мысли, — безплодныя потуги времени потерявшего веру во все иное… И в котором именно менее всего видно этого ума которому всем жертвуется, горько улыбнулся он. — Старая вечная правда не из ума вышла, а из того вот что ты душой своей понимаешь…

Он в свою очередь ухватил голову Анны обеими руками, приник к ея лбу крепким поцелуем, встал, словно приободренный весь, отряхнувшийся от какого-то тяжкаго, назойливаго бремени отягощавшего его.

— Ты права, заговорил он снова расхаживая по комнате:- Маша жизнью своей с самаго детства приготовлена к тому чтобы любить его, да и мы сами с тобою видели в нем давно будущаго ей мужа. Не опрометчивы ли мы были в этом случае, не знаю…

— Он все же добрый, благородный, честный, Борис, поспешила сказать Александра Павловна, — и любит нас, особенно тебя, avec fanatisme…

— Да, и я знаю что по крайней мере то что создано мною здесь, во Всехсвятском, я могу передать ему после моей смерти с полною уверенностию что он будет продолжать его, как говорится, свято и ненарушимо, между тем как Вася…

Он не договорил и, сжав как бы болезаенно брови, уставился взглядом куда-то в окно.

— О Васе я хочу с тобой особо как-нибудь переговорить, а теперь вот что, я первая, как ты видишь, je tiens à Гриша, сказала Троекурова, — но я также очень хорошо понимаю его недостатки… И опять то еще что Маша кроме него никакого молодаго человека, можно сказать, не видела, она своего сердца еще не испытала… Не думаю, признаться, но она может как-нибудь встретиться с другим который ей больше понравится.

— Не в роде ли этого певца который у нас был вчера с гитарой? засмеялся за это Борис Васильевич.

Засмеялась и Александра Павловна:

— Нет, Маша а trop bon goût pour cela…

— Или этот другой вербный херувим из петербургского департамента, продолжал шутить он, — который рапортовал вам вчера обо всех Александровских кавалерах состоящих в числе его знакомых?

— Ну, этот и не думает, кажется…

Троекуров иронически усмехнулся:

— Надеюсь во всяком случае что ни один из них не решится явиться к тебе или ко мне просить ея руки.

— Ужь конечно Маша не даст ни одному из них повода надеяться… Но я говорю, Борис, не о таких которые, само собой, не могут быть для Маши des partis sérieux, а o том что, мне кажется, для того чтоб у нас с тобой на совести ничего не оставалось, надо было бы дать ей случай видеть других молодых людей, настоящих, как-то наивно-забавно подчеркнула Александра Павловна, — хотя бы для того чтоб она могла проверит насколько действительно сериозно нравится ей Гриша.

Какая-то тень пробежала на миг по лицу Троекурова:

— Она за границей имела случай видеть таких.

— Иностранцев?.. Боже сохрани ее и нас от них!..

— Нет, и Русских, настоящих, подчеркнул он насмешливо в свою очередь, — из самой петербургской fleur des poix.

— Она, когда вы вернулись, называла мне многих из них которых вы видели в Италии и в Париже, но ни один из них не произвел на нее впечатления, я это знаю.

— Вот видишь!

— Да, но ведь не всех же она там видела, Борис, которые в России есть?

Он не мог не засмеяться опять:

— Совершенно справедливо, и нам поэтому остается с тобой потребовать со всей Империи женихов на смотр нашей дочери, как это водилось встарь относительно невест для русских царей.

Этот легкий, насмешливый тон отозвался каким-то особенно радостным ощущением в душе Александры Павловны. Он напоминал ей те первые, счастливые дни ея супружества когда она с таким блаженным покорством преклонилась пред умственным превосходством мужа и нетерпеливо ожидала и радостно старалась давать ему случай «подразнит ее»…

— Ты хоть и царь во Всехсвятском et autres lieux, Борис, весело возразила она ему, — но власть твоя на всю Россию еще не простирается, да и к чему же собирать когда их можно так увидеть.

— Женихов? Где же это?

— В Москве, например…

— Какие же там женихи, студенты?

— Ну в Петербурге…

— Ты бы хотела в Петербург ехать? воскликнул он изумленно.

— Я! не то испуганным, не то негодующим тоном ответила она;- уж конечно еслибы какое-нибудь несчастие заставило меня покинуть ваше гнездо здесь, я бы менее всего подумала переехать туда. Я бы там просто жить не могла, не умела, я так отвыкла от толпы, от света… И я с ужасом думаю еслиб нам пришлось туда ехать за одну зиму… Но я думаю опять чтобы Маша потом не могла нас внутренно упрекнуть что мы не дали ей возможности видеть, выбрать.

— Кого, из какого мира выбирать там? с заметным волнением, принимаясь опять ходить по комнате, заговорил Борис Васильевич:- из флигель-адьютантов или церемониймейстеров что-ли? Там другаго сорта людей нет в нашем обществе… Они с детства ни к чему иному не готовятся. Старыя имена, дворяне, владельцы еще чуть не целых уездов — и ничего кроме холопства, подвохов друг под друга, лакейской интриги ни у кого у них в предмете нет! Мятутся, добывают всякими низостями чины и кресты, о которых тут же отзываются с «либеральным» презрением, вымаливают как нищие, если не крадут, деньги у безсмысленно тароватой казны и тратят их также безсмысленно как она на роскошь без пользы, без величия и без вкуса… И никому из этих набитых ветром голов, из этих холопствующих soi disant «grands seigneurs» не втемяшишь в голову что ему место не там, не в дворцовых и министерских передних, а у себя в имении, среди народа, на почве той земли которая одна может дать ему и силу, и значение, и уважение, в котором ему по всей справедливости отказывает теперь Россия… А они еще, безмозглые, в своем клубе о конституции теперь толкуют!… Ах, да что тут говорить! раздраженно оборвал вдруг Троекуров, и махнул рукой каким-то безнадежным движением.

— Неужели все такие, все? печально выговорила Александра Павловна; — но ведь еще недавно как-то говорили у нас что в последнее время многие уже, особенно между молодыми людьми, переезжают жить из столиц к себе в имения, и у нас в губернии много даже таких.

— Да, кое-где действительно являются такие… пионеры, — но от того ли что пробудился у них здравый смысл, или просто потому что им в Петербурге не чем более жить, мне до сих пор неизвестно.

— А я думаю именно потому что там начинают понимать теперь то что ты понял давно.

— Если так, усмехнулся он опять, — то, я подагаю, вам нечего с Машей искать там тех которые этого еще не понимают.

Александра Павловна задумалась:

— Я тебе говорила… я думала, pour l’acquit de notre conscience, чтоб она была не в праве упрекнуть нас потом…

Борис Васильевич остановился за ходу. Глаза его усиленно заморгали: обычный у него признак помысла тревожившего его в данную минуту:

— Ты боишься, она может пожалеть в последствии… не договорил он.

Она поняла, задумалась за миг опять:

— Нет, раз полюбит Маша, она сожалеть не станет, и бояться ей нечего. Гриша не такой человек чтоб уйти когда-нибудь из-под ея влияния: он будет любить и верить в нее до смерти.

— Что же, слегка вздохнул Троекуров, — доверимся ея инстинкту… А что он будет у нея под башмаком, это верно, усмехнулся он тут же с невольно прорвавшимся выражением какой-то презрительности в тоне.

— Что же делать, Борис, печально проговорила на это Александра Павловна, — когда у вас теперь у однех женщин остался характер.

— У однех женщин, да!.. уныло повторил он. Маша умна, начал он опять чрез миг, — она во всяком случае приглядываться станет к нему, не решится сразу. Они почти год не видались, она тогда была еще ребенок, и он для нея чуть новый человек…

Он как-то разом оборвал и замолк. Александра Павловна вскинула на него на миг глаза и тотчас же опустила их…

— Я ожидала что ты так решишь, Борис, сказала она после долгаго молчания, — а теперь мне вдруг страшно сделалось.

— Страшно?

— Да; будет ли тут, действительно, счастье?…

Борис Васильевич нервно передернул плечами:

— Что ей придется стоять на стороже его, это более чем вероятно; но для такой натуры как Маша это может-быт и нужно… Помнишь у Лермонтова:

А он, тревожный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой.

Конец второй части.


[47] Название raffinés, или более определительно, raffinés d'honneur носили во Франции в царствование Карла IX придворные молодые люди отличавшиеся особливым изяществом и вкусом своих костюмов, многочисленностью любовных приключений и количеством противников убитых на дуэли. Это были львы той эпохи.

[48] Выражение Полежаева.

[49] Première — первое представление. Monsieur Alphonse — название комедии Александра Дюма-сына.

[50] Марина из Алаго Рога.

[51] Добролюбов.

[52] Mignet, Histoire de Marie Stuart.

[53] Лохлевен — замок в Шотландии, из которого бежала Мария Стюарт в Англию — на новый, нежданный плен.

[54] Зайцев.

[55] В подлиннике:

[56] Во Флоренции.

[57] Превосходно, ослепительно, какая милая картина.

[58] В галлерее Degli Uffizii находится не менее известная нагая Венера того же мастера, писанная с той же красавицы.

[59] Сад при дворце Pitti.

[60] Известный во Флоренции кабинет для чтения, один из богатейших в Европе по числу выписываемых им повременных издании и книг на всевозможных языках.

[61] Поток-богатырь, баллада.

[62] Возвышенная часть города по левому берегу Арно.

[63] Чем-то сладострастным.

[64] Триста фунтов стерлинг.

[65] Одна из очаровательных окрестностей Флоренции. Старинное бенедиктинское аббатство XI века, на склоне холма Prato magno, в густом лиственном лесу; с высоты его открывается великолепная панорама всей долины Арно.

[66] Набережная Арно, обычное место прогулки Флорентинцев.

[67] * Гр. А. Толстой.

[68] Глупость — Божий дар, но злоупотреблять ею все же не следует.

[69] Персонаж из Barbe-bleue Оффенбаха.

[70] Четверть века назад.

[71] Непереводимый каламбур: comte, граф; conte, сказка.

[72] Ученик или подмалевщик в мастерской художника.

[73] Фор — известный баритон французской парижской оперы; Котоньи — тоже баритон, хорошо известный Петербургу и Москве.

[74] Та порода модников что в 30-х и 40-х годах обозначалась во Франции кличкой львов, "lions", получила затем постеленно прозвища "gandins", "petits crevés", "cocodè" и наконец "gommeux", под каковым ныне и состоят (от "gomme" клей).

[75] Словно в новейшие дни заменившее в Париже прежнее "chic".

[76] Известный гитарист.

[77] Цыганские пополам с русскими слова: "Ту", ты; "мира", моя "матессе", пьяна (на том основании что береза качается).

[78] Битву жизни.

[79] Старая водка.

[80] Перелом, ч. I.

[81] Известный мебельщик в Петербурге.

Комментировать