Часть третья
C’est moins l’amitié qui assemble les gens d’aujourd’hui que la sympathie des haines communes.
G. Droz.
I
…Car les destins et les flots sont changeants.
Béranger
Часу в одиннадцатом утра, светлым, теплым днем, в половине мая, старая дребезжавшая, очевидно извощичья коляска вкатилась под въездныя ворота давно знакомаго нашему читателю Сицкаго[82]. Все тот же грубо отесанный лев разевал над ними свою каменную пасть, но на позолоченной медной доске, на которую опирались его лапы, вместо бывшего исторического герба князей Шастуновых, красовались теперь две вычурно переплетенныя главныя буквы имени теперешняго его владельца: П. и С. За то прежняя чугунная дрекольем решетка заменена была новою, не отличавшеюся особенным вкусом, но блестевшею такою же позолотой по изгибам и выпуклостям фантастического своего рисунка. Выступавший за нею массивный дом, с его широким, опиравшимся на тяжелыя колонны балконом и висячими галлереями, соединявшими его с длинными параллелограмами стоявших обок его флигелей, блестели под солнцем, словно только-что вымытые, в своей свежей с глянцевитым отливом светло-серой краске. Прежние каменные сплошные парапеты галлерей заменены были решетками одного рисунка с решеткой льва, и над каждым из пересекавших их поставов сероватаго мрамора возносилась высеченная из такого же мрамора ваза полная цветов. Ярко горевший невысокий купол с крестом виднелся на правом флигеле, над церковью, которую устроила покойная княгиня Аглая Константиновна Шастунова в память дочери, на месте той самой залы бывшего театра, где некога княжна Лина, в образе Офелии, промелькнула на миг падучею звездой… Пров Ефремович Сусальцев стремился очевидно обратить место своего жительства в некую царскую резиденцию.
Но этот возобновленный вид старой барской усадьбы вызвал далеко не отвечавшее ожиданиям ея новаго владельца впечатление на молодую. замечательно красивую барыню в щегольском costume de voyage, с опущенною до рта синею вуалеткой и в маленькой круглой шляпе, сидевшую в коляске рядом со скромною, но тоже не безыизвестного щегольства одетою девочкой лет шестнадцати, горничною своею. Барыня возвращалась из Италии, и на глаза ея, приобыкшие к чудесам тамошняго искусства, все это золото и глянец отзывались крайнею безвкусицей.
— Купец так и виден! презрительно уронила она сквозь зубы.
Спутница ея, будто очень обрадованная, одобрительно закивала головой и засмеялась немым смехом, широко раскрывая свои алыя губы.
Коляска между тем, обогнув большую раскинутую посередь двора клумбу, усаженную сплошь кустами высаженных из оранжереи роз в цвету, подкатила на двух тощих извощичьих клячах к подъезду дома.
На грохот ея выбежал из-за больших стеклянных дверей, ведших в сени, молодой парень, остриженный в скобку, в безукоризненно чистой белой рубахе, подпоясанной красным снурком над пестрядевыми панталошками, всунутыми в сапоги.
— Европейские претензии — и прислуга из трактира! произнесла как бы про себя опять, но совершенно громко приезжая дама, насмешливо окидывая его чуть-чуть прижмурившимися глазами. — Пров Ефремович дома? спросила она.
— В поля, с час времени будет, выехали… А вам что требуется, сударыня?
— Требуется прежде всего, чтобы ты знал, что надо высаживать дам, когда оне делают честь приезжать к твоему господину, отрезала она ему в ответ, приподымаясь в коляске:- не учили тебя, видно, этому?
Оторопелый малый бросился, вскинув руки вверх, с очевидным намерением подхватить ее под мышки.
Но она быстрым скачком выпрыгнула сама мимо этих рук на гладкия плиты широкой площадки подъезда.
Горничная ея, также быстро соскочив с другой стороны, подбежала к ней, глядя лукаво смеющимися глазами на оторопевшую фигуру парня в белой рубахе.
— Когда-жь он приедет из полей? подчеркнула барыня.
— Это вы, то-ись, насчет хозяина спрашиваете? Так эвтово я не могу знать, проговорил он, встряхиваясь, — потому они как случится, иной раз к обеду, а то и…
Она нетерпеливо перебила его:
— Да что у вас никого толковее тебя нет в доме?
— Никандра Панкратьич, клюшник, у нас есть, окромя других прочих, торопливо ответил он, — а как если милость ваша прикажете, так я могу к Евгению Владимировичу сего минутой избегать.
— Евгений Владимирович? повторила она:- это господин Зяблин, то-есть… Он еще жив?
И она чуть-чуть усмехнулась.
— В полном здравии находятся, видимо уже ободренный ответил парень, проводя верхом руки по губам с тем, чтобы прикрыть слагавшуюся на них такую же улыбку. — Да вот-с они и сами идут, примолвил он уже шепотком, кивая в сторону одного из флигелей на выходившего оттуда, еще моложаваго издали глядя, но видимо тяжело опиравшегося на твердую бамбуковую трость господина в изящно скроенном летнем костюме перловаго цвета, легком голубеньком галстучке и широкополой панаме, защищавшей от лучей солнца его примигивавшие глаза и коротко остриженную голову.
Это был Зяблин, наш старый друг Зяблин, разочарованный «бригант» пятидесятых годов, безподобный «Eugène» бывшей владелицы Сицкаго, — по-прежнему изящный, все так же строго послушный последней модной картинке и ныне, не смотря на подагру, катарр желудка и прочия невзгоды его семидесятилетняго возраста.
Из окон помещения, занимаемаго им в этом флигеле, он увидел приезжую, узнал ее и спешил теперь к ней, — спешил, несказанно изумленный и озадаченный этим ея приездом, не зная, чем будет отвечать на чаемые им «неизбежные» с ея стороны вопросы, но чувствуя присущим ему чутьем благовоспитанного по-старому человека, что «нельзя же так оставить даму на подъезде»…
— Madame… какой неожиданный сюрприз! залепетал он, скидывая с головы еще по пути шляпу и слабо шаркая плохо уже повиновавшимися ему ногами.
— Здравствуйте, monsieur Зяблин!… Вы, кажется, удивляетесь, что я приехала? несколько высокомерным тоном спросила она тут же.
Зяблин мгновенно оробел:
— Помилуйте, я, напротив, могу сказать, tout à fait enchanté, madame… Но вы так нечаянно, не предварив… Мы с Провом Ефремовичем никак не ожидали…
Она насмешливо прищурилась на него:
— Вы с ним думали, может быть, что я навсегда сбежала?
Старый «бригант» окончательно растерялся.
— Mon Dieu, madame, можете-ли вы полагать!.. вскрикнул он, шаркая опять и прижимая руку к сердцу.
— Что же я однако стою здесь! перебила она дальнейшее излияние его протеста:- мои комнаты внизу, надеюсь, никем не заняты?
— Никем, помилуйте… Мы здесь в доме одни с Провом Ефремовичем… Вы желаете там… остановиться? спросил он с некоторым уже, тотчас же и подмеченным ею, колебанием.
Брови красивой барыни сдвинулись мгновенным и гневным движением:
— А где же по-вашему может «остановиться» хозяйка, веско подчеркнула она, — как не в своем покое?
— Mais certainement, madame, certainement, весь изогнулся он любезным поклоном, разсудив мысленно совершенно правильно, что пока друг его Пров Ефремович «не разсудит иначе», он, Зяблин, не в праве видеть в его жене «другое что, как именно хозяйку». Он притом же «un gentilhomme», а она — дама, следовательно…
— Я на тот предмет только говорю, поспешил он заявить, — что будет-ли вам там покойно… Вы нас не предварили, и ваш appartement, как я полагаю, находится в совершенно неприбранном виде, заперт наглухо, как изволите видеть, — и он указал старчески дрожавшею уже рукой на длинный ряд окон нижняго этажа по левой стороне крыльца, наглухо действительно закрытых внутренними ставнями, — с вашего отъезда за границу в таком виде… не открывали. Проветрить, полагаю, прежде всего надо…
— Так распорядитесь, я устала!
Зяблина видимо покоробило от этого тона. Он приосанился, взглянул на нее как бы с удивлением и, обращаясь к малому в белой рубахе, стоявшему все так же с недоумелым видом на крыльце в нескольких шагах от них:
— Сбегай скорее, любезный, проговорил он с достоинством, — за Никандром Панкратьевичем, скажи, что супруга Прова Ефремовича изволила приехать и желает…
Но в то же время, выходя из сеней, появился сам Никандр, высокий и здоровый, со свежим и серьезным лицом, человек лет сорока с чем-то, в такой же русской рубахе на выпуск, и высоких сапогах, подпоясанный утыканным медными головками ремнем, к которому, соответственно занимаемой им в доме должности, подвешена была целая связка ключей.
— Супруга Прова Ефремовича, повторил отчеканивая Зяблин, — желают занять свои комнаты.
Ключник с величавою почтительностью повел головой вниз и проговорил спокойно:
— Пожалуйте, сударыня!..
— Dites moi, je vous prie qu’estce que tous ces половые que je trouve ici? спросила досадливо Антонина Дмитриевна, взглянув на старца, приятеля ея супруга.
«Бригант» опустил глаза в землю и чуть-чуть шевельнул плечами: «половые» самому ему претили давно; «эти волоса в скобку, смазныя голенища, косые вороты в этом старом княжьем гнезде,- профанация»!.. говорил он себе мысленно не раз.
— Пожалуйте! повторил ключник, отворяя во всю ширину стеклянную дверь в сени.
Варя (читатель, надеемся, узнал в горничной г-жи Сусальцевой немую девочку, с которою он имел случай встретиться в начале нашего разсказа) притронулась слегка пальцами к руке своей госпожи, глядя ей в глаза и беззвучно шевеля губами.
Антонина Дмитриевна поняла.
— С нами один чемодан, сказала она ключнику;- велите его внести ко мне, а за сундуками пошлите сейчас подводу на станцию, чтоб они непременно были здесь к вечеру.
Варя, быстро прижав два пальца левой руки, подняла вверх три остальные вместе с пятью пальцами правой.
— Восемь мест всего, объяснила барыня, между тем как немая проворно вытаскивала из кармана портмоне, а из него багажный билет и передавала его Никандру.
— Слушаю, пошлем-с, промолвил тот с тем же невозмутимым спокойствием:- пожалуйте!
Полный аппартамент в нижнем этаже, состоявший из пяти комнат, — большой гостиной, кабинета, будуара, спальни, туалетной с мраморною ванной и комнаты для горничной, — уготованный Провом Ефремовичем для молодой супруги и в котором пробыла она лишь несколько дней пред венчанием и отъездом своим за границу, оставался наглухо запертым с самой минуты этого отъезда. Раза два лишь в год рачительный ключник входил в него с одним из молодцов, состоявших слугами в доме, и приказывал выколотить мебель и смести пыль с пола, чехлов и холста, прикрывавшего обитыя шелком и дорогим французским кретоном стены гостиной и будуара, — выбирая всегда для этого время, когда «хозяин» уезжал из Сицкаго. Сам Проф Ефремович, проходя большими сенями мимо наружных, запертых и укрепленных теперь широким поперечным железным болтом с большим висячим на нем замком дверей, как-то невольно каждый раз отворачивался и морщился…
— Что же это, из моих комнат кладовую сделали? сердито вскрикнула Антонина Дмитриевна, остановившись пред этими незнакомыми ей еще, обитыми крупными головками гвоздей, дверями.
— На всяк случай, сударыня, объяснил своим спокойным тоном Никандр, выбирая ключ из своей связки и поднося его к замку, — потому как у нас во всем нижнем этаже никто не помещается…
Двери с визгом заржавевших петель и лязгом железа о железо отворились настеж.
На приезжих пахнуло как из погреба сырым и затхлым запахом… Антонина Дмитриевна брезгливо откинула голову назад. Ѣдучи сюда, она готовилась «пережить несколько неприятных минут,» но этого первого, физического впечатления она не ожидала, — и оно показалось ей как-то особенно тяжелым.
Ключник спешил между тем отворять оконныя ставни.
— Да и окна скорее, вскликнула она, — тут задохнуться можно!…
Теплый воздух и солнечный свет ворвались разом, словно торжествующее войско на вал неприятельской крепости, в глубокий до этой минуты мрак просторной комнаты.
Хозяйка ея как бы в изнеможении опустилась на стоявшее посреди гостиной pâté, обводя унылым взором кругом.
Стены, мебель, золотыя рамы блестящих зеркал, художественныя очертания булевых шкафиков и столов с флорентийскою мозаикой — все исчезало под однообразным, «мертвящим», казалось ей, покровом желтовато-серого холста и грубой кисеи с консолей и этажерок убраны были знакомыя и любезныя ей груды фарфора и бронзы; пол без ковра резал глаза неприглядностью кое-где разщелившихся досок своих… Чем-то мертвящим, действительно, веяло от этого запустения. «Я его не предварила, конечно,» проносилось в голове молодой женщины; «но тогда он, может быть, уехал бы нарочно, чтобы не встретиться со мною, а теперь je suis maîtresse de la place,» сказала она себе тут же, и что-то в роде усмешки пробежало на миг по ея озабоченному лицу.
Зяблин, войдя вслед за нею в комнаты, стоял с панамой своею и палкой в руке в нескольких шагах от нея и слегка покачивал головой, как бы угадывая ея ощущения и слагая с себя и с приятеля своего ответственность за них: мы-мол ведь, вы понимаете, не могли святым духом знать, что вам вздумается приехать.
Варя тем временем успела скользнуть в следующия за гостиной комнаты и возвратиться оттуда. Подбежав к барыне, она, с видимым неудовольствием в чертах, быстро зашевелила губами и пальцами.
— У меня в туалетной воды нет в кранах, обратилась с новою досадой Сусальцева к ключнику…
— Накачаем сейчас, коротко отрезал он, проходя далее в будуар открывать ставни и окна.
— Да велите скорей внести мой чемодан, я переодеться хочу… Будьте так добры, обратилась она по-французски к Зяблину, — когда муж мой вернется, велеть мне доложить об этом чрез мою горничную.
— Приказание ваше будет, сударыня, исполнено, ответил «бригант», галантерейно склоняя свою подкрашенную в цвет воронова крыла голозу.
— Да нельзя-ли пока хотя в моем будуаре снять эти противные чахлы; я не привыкла сидеть на этой гадости.
— Сымем-с, отозвался на это из-за дверей будуара Никандр.
Антонина Дмитриевна, в сопровождении Вари, прошла в туалетную. Зяблин вышел на крыльцо, надвинул шляпу на самыя брови и, усевшись в одно из стоявших тут железных кресел, уложил подбородок на сложенныя над набалдашником палки руки и вперил по направлению льва свои примигивавшие от слабости глаза, в тревожном ожидании возвращения своего приятеля. «Лишь бы только баталии какой не произошло», думал он: «человек он хороший, конечно, только все же за это мужичье отвечать нельзя»…
II
Тит Титыч.
Чтоб я перенес такую обиду над собой!… Да что это за времена пришли! Нет, стой!… Настасья, смеет меня кто обидеть?
Настасья Панкратьевна.
Никто, батюшка, Кит Китыч, не смеет вас обидеть. Вы сами всякаго обидите.
Тит Титыч.
Я обижу, я и помилую, а то деньгами заплачу.
Островский. В чужом пиру похмелье.
Прошло часа полтора. Старый «бригант», сладко пригретый весенним солнцем, опустив голову на грудь и выпустив палку из рук, начинал подремывать на своем железном седалище, когда грохот знакомаго ему экипажа по каменной настилке льва вырвал его внезапно из тесно уже начинавших обнимать его объятий сна. Он встрепенулся, усиленно приподнял веки, устремляя зрачки вперед…
Пров Ефремович Сусальцев, огибая клумбу, катил к крыльцу на беговых дрожках, запряженных доброю, сытою пегашкой, лоснившеюся от пота. Хозяин ея, под стать ей, держа вожжи одною рукой, вытирал другою большим фуляром свое влажное, точно после бани, и загорелое до цвета меди лицо.
— Ну, барин, весело заголосил он, завидя Зяблина, — откатал же я крут сегодня, верст двадцать, без передышки, почитай… Бери Пегаша, крикнул он выбежавшему из сеней парню в белой рубахе,- да, гляди, сказать Артешке кучеру, чтобы до проводки вытереть его досуха, а опосля второй раз!..
Парень поспешно взял лошадь под уздцы, между тем как Сусальцев, тяжело перекинув ногу через сиденье дрожек, спускался наземь и расправлял члены с каким-то блаженным чувством здоровой усталости.
— Ну, веди!.. Здорово, барин, не видались еще сегодня, поднявшись по ступенькам, подал он свою широкую руку приятелю: почивали как прошлою ночью?
— Благодарю!.. Я все поджидал вас, торопливо промямлил тот.
— Во!.. Аль что у вас особенное есть? спросил несколько удивленно Пров Ефремович.
— Действительно… Неожиданное даже совершенно, пролепетал опять одолеваемый смущением «бригант».
Сусальцев дернул нервно плечами:
— Да что у нас, неблагополучие какое? Так говорите прямо, чего тут!..
И он машинально повел кругом себя вопросительным взглядом.
Зяблин не успел ответить.
— Это что-жь? проговорил дрогнувшим голосом Сусальцев, указывая рукой на открытыя сплошь окна по левой стороне нижняго этажа.
— Антонина Дмитриевна прибыла, выговорил чуть слышно «бригант».
— Антонина Дмитриевна!..
Сусальцев побледнел как полотно под своим загарром. — Давно?
— Часа два… Приказала сейчас же предварить ее, когда вы вернетесь, таинственно прибавил Зяблин и с видимым безпокойством глянул в лицо приятелю: — вы уж пожалуйста…
Голос его оборвался.
— Что? будто разсеянно спросил тот.
— Сдержите себя! еле слышно произнес Зяблин.
В глазах Сусальцева мелькнула какая-то жгучая искра.
Он выпрямился. как бы приосанился, откидывая голову и плечи назад, и внезапным движением, словно купальщикь, собирающийся кинуться в студеную воду, зашагал своею быстрою, подрагивавшею походкой к аппартаменту Антонины Дмитриевны.
Он вошел в гостиную. Она была пуста, но из-за двери соседняго будуара донесся до него хорошо ему знакомый с его гортанными звуками голос, — голос жены. Она о чем-то спрашивала у бывшей очевидно с нею там немой девочки, горничной ея, так как ответов на вопросы ея не слышалось и она продолжала говорить одна… Сусальцев остановился посреди комнаты, тяжело переводя дыхание.
Но шум его шагов донесся до будуара.
— Кто это, mon mari? услышал он ея вопрос и смех, — свежий, беззаботный смех…
— Я! постарался он произнести как можно спокойнее.
— Так войдите же, я одета. Он вошел.
Будуар, со снятыми уже со стен его и мебели чахлами и разложенными по столам и диванам кипами белья и туалетов, только-что вынутых из прибывшего с г-жею Сусальцевой чемодана, походил теперь на какой-то не то модный, не то ювелирный магазин. Яркие лучи солнца перебегали струйками по нежным цветам юпок, корсажей и накидок, горели искристыми блестками на бриллиантовой грани брошек и фермуаров, покоившихся на синем бархате своих раскрытых футляров… Антонина Дмитриевна, наклонившись над круглым столом посреди комнаты, разбиралась в целом кладе лежавших на нем кружев.
— Bonjour, Probe! не переменяя положения, проговорила она тем спокойным тоном, с каким здороваются с людьми, с которыми виделись еще вчера.
«Probe» недвижно и безмолвно глядел на нее: язык его не ворочался, в глазах стоял туман…
Она подняла на него смеющиеся глаза:
— Можете к ручке подойти, я дозволяю…
— К ручке!..
Лицо его сделалось вдруг страшно: яблоки глаз словно хотели выскочить из-под век; в углах губ закипела пена…
— Вон отсюда! крикнул он неестественным, визгливым фальцетом, дрожа всем телом.
Антонина Дмитриевна, повидимому, предвидела этот ожидавший ее прием и заранее приготовилась к нему. Она побледнела слегка, но не смутилась, не отвела глаз, поднявшихся на мужа, и тем же спокойным тоном, с каким сейчас приветствовала его своим «bonjour, Probe»:
— Принеси Прову Ефремовичу стакан воды, Варя! сказала она немой девочке, откладывавшей в особый картон на другой стороне стола кружева, отбираемыя барыней.
Варя злыми как у дикой кошки глазами глянула в свою очередь прямо в лицо Сусальцева и с глухим мычанием вышла из комнаты.
— Если бы вы были порядочный человек, твердо выговорила Антонина Дмитриевна, все также не отрываясь взглядом от мужа, — вы бы знали, что одни варвары могут так обращаться с женщиной!..
Сусальцева как-то невольно повела от этих слов; зрачки его усиленно заморгали…
Она стояла пред ним, бледная и свежая, как белая роза, в восхитительном, шитом гладью батистовом matinée на шелковом подбое модного цвета vieil or, с такого же цвета пышными бантами и кружевами valenciennes от горла и до крошечных mules, обувавших ея ноги поверх ажурных bas chinés. Из-под широких рукавов, белея снежным оттенком на золотистом фоне подкладки, выглядывали ея словно выточенныя, безукоризненной формы руки, с блестевшими на длинных породистых пальцах драгоценными кольцами. Как бы небрежно собранные в один огромный узел, роскошные волосы, вившиеся кудрявою франьей надо лбом, словно едва держались на верху головы под воткнутым в них гребнем из écaille blonde в форме графской короны. Тонкий, знакомый Сусальцеву запах вервены веял от нея, от этих ея тканей и белья, разложенных в комнате, и бил ему как вино в голову…
Но чувство обиды все так же нестерпимо ныло еще в нем:
— Для чего вы приехали, что вам от меня нужно? спросил он сквозь судорожно стиснувшиеся зубы.
— Я вернулась домой, к мужу, очень просто, невозмутимо ответила она на это.
— К мужу! нервно захохотал он:- изволили вспомнить, что у вас муж есть, когда, видно, отказала вам в дальнейшем кредите ваша графиня.
Антонина Дмитриевна спокойно улыбнулась:
— Мне ея более не нужно было; я просто взяла у банкира 30,000 франков, — вы на днях трансферт получите.
У Прова Ефремовича искры запрыгали в глазах.
— Да с чего-жь вы взяли, что я платить буду! крикнул он, затопотав ногами.
Варя возвращалась со стаканом воды на подносе.
— Советую вам охладиться, иначе вы заболеете…
И, обращаясь в девочке, между тем как Пров Ефремович машинальным движением схватывал стакан и проглатывал воду одним глотком:
— Уложи целыя опять в картон, Варя, кивнула она на лежавшие на столе кружева, — и запри его в спальне в шифоньерку, а порванныя отложи в особый пакет; надо будет отослать их в Москву к Минангуа, там хорошо чинят…
— Слушаю! ответила кивком немая, собрала кипу кружев в картон и вышла с ним в соседнюю спальную.
— Приучись запирать за собою двери, крикнула ей шутливо вслед барыня:- одни коронованныя лица и собаки не запирают дверей.
Девочка поспешила исполнить приказание.
Антонина Дмитриевна лениво потянулась, чуть-чуть зевнула, при чем блеснул жемчугом на солнце двойной ряд ея маленьких, ослепительно белых зубов, и опустилась на близ стоявшую кушетку, закинув за голову свои до локтя при этом движении опроставшияся из-под рукавов пышныя, матово-бледныя руки.
Выпитая вода если и не совсем «охладила», так дала несколько остыть бешеному гневу Сусальцева. «Плюнуть ей опять в безстыжие глаза и уйти», проносилось в мозгу его. Но нет, разсудил он, «не теперь, так позже, а дело на чистоту вывести с нею надо будет; она меня теперича думает хладнокровием одолеть, так еще посмотрим, кто кого!»…
Он опустился на низенькое кресло в трех шагах от ея кушетки, заложил ногу за ногу и, охватив коленку обеими руками, закачался на своем сиденьи:
— Так это вы как же-с, «домой», изволите говорить, «к мужу» вернулись. На кой прах, позвольте спросить?
— Красивое выражение! уронила на это с презрительною усмешкой Антонина Дмитриевна.
— Мы мужики-с, по-мужицки и выражаемся, вам это до замужства вашего должно было быть известно, возразил он ей с такою же усмешкой.
Она искоса повела на него взглядом и безсознательно поморщилась: этот тон, поняла она, заключал в себе гораздо более опасности, чем то, чего могла она ожидать от его запальчивости.
— Да, я знаю, что вы охотно надеваете на себя личину «мужика», когда хотите забыть то, что предписывает вам долг порядочного человека.
— Ну-с, мы этого «порядочного человека» отложим покамест в сторону, иронически перебил он ее, — а обратимся к сути. Для чего, спрашиваю опять, опосля того, что вы почитай в продолжении почти что года не удостоили меня ни единой строчки…
— А вы писали мне? перебила она его в свою очередь.
— Мне что же писать было, когда вы, противно моей воле. решились остаться там, — то-есть, значит, прямо начихались над законным мужем вашим?
Антонина Дмитриевна приподнялась на своей кушетке, растянулась затем на ней опять вся, с ногами, уложив голову на тонкую, с длинными оборками наволочку пуховой подушки, и, упершись щекой на руку, обернулась в сторону мужа.
— «Против вашей воли», повторила она: — ведь так прежде с крепостными объяснялись, а теперь где-нибудь на Востоке в гаремах с рабынями разве говорят, — да и туда уж прогресс доходит. А вы… я по крайней мере так думала… вы все-таки человек современный, вы должны понимать, кажется, что супружеский деспотизм не допускается в наше время, что «воля» мужа еще не все, а требуется еще согласие с другой стороны, подчеркнула она: — вы не можете не знать, что никто в просвещенной Европе иначе не смотрит на брачныя отношения.
Пров Ефремович, продолжая все также покачиваться на своем кресле, охватив коленку руками, выслушал терпеливо до конца это поучительство.
— Европа Европой-с, сказал он в ответ, — а и у нас в России тоже свой смысл имеется, и даже пословица такая есть, может слышали: со своим-мол уставом в чужой монастырь не ходи… А окромя того, сами мы в Европе были, как вам известно, — знаем-с: там жена не в пример даже более в покорстве у мужа состоит, чем у нас. Так вы это напрасно на тамошние порядки ссылаетесь… Я же, сказать к слову, не из каприза какого пустаго просил вас тогда вернуться со мной в отечество: прожито было нами, сами знаете, не в меру много; в тому же без хозяйского присмотра делов нельзя было оставлять; долее…
— Тратили там вы, а не я «не в меру», воскликнула она:- без вас я в восемь месяцев времени прожила тысяч шестьдесят франков, — ужь, кажется, нельзя скромнее!
— Это мы опять-таки в сторону отложим, сударыня, — он нервно передернул плечами, — да и вообще пространно нам с вами разговаривать пользы не имеется. Взял я вас за себя, почитая, что будете вы соблюдать свои супружеские обязанности, как следует венчанной жене, по закону христианскому, а как если вы полагаете, что состоите со мною в роде этого нынешняго «фиктивного брака», так, может, вы по этому предмету очень ошибаетесь, ибо я на оное решительно не согласен.
— Какой «фиктивный брак», что вы за вздор говорите!…
Он встал в рост, глядя на нее сверху вниз усиленно помаргивавшими глазами:
— Как бы ни сказал-с, все одно, — вы понимать должны.
— Что понимать, вскликнула она:- какия ваши намерения?
Он не нашел ответа в первую минуту. «Намерения»?
Он сам себе определить не мог: были-ли какия такия у него? Он до этого ея вопроса чувствовал только «обиду» свою «во всех суставчиках», чувствовал, что жена своим поступком всю душу «вымотала из него»; он после первоначальных мук и тоски, снедавших его по возвращении из-за границы, тщился всеми силами отогнать от себя самую мысль о ней, понуждал себя видеть в ней «отрезанный ломоть, не стоящий того, чтоб о нем думать». И он действительно, говоря его языком, «только начинал теперь отходить маленько», позабывать ее «на вольной волюшке деревенского житья, в мирном житии с приятелем-барином, безо всяких забот окромя хозяйственных»… И вдруг она опять тут вернулась, все такая же, «дерзкая и красивая», и «куражится» над ним «в этих своих кружевах, шелку и батисте» и, «будто правая, допрашивает его о его намерениях»…
— Вам направо, мне налево — и вся не долга! отрезал он как-то вдруг, скороговоркой, как бы спеша скинуть скорее с плеч непосильное бремя.
Она приподнялась на локте, не то изумленно, не то скорбно воззрившись в него своими широко открывшимися аквамариновыми глазами:
— Вы не шутя «гоните меня прочь от себя, Probe?…
И слезы послышались ему в трепетных звуках этих слов.
«А хороша-то как, негодница»! пробежало у него тут же дрожью по спине.
Но он весь тотчас же словно ощетинился против этого «соблазна», сурово сдвинул брови:
— Если законному мужу покориться не хотели, так и приезжать вам незачем было.
Она закрыла глаза рукой, опустив голову к коленям… Плечи ея вздрагивали словно от рыданья…
Сусальцев этого не ожидал никак. Новое «надсмеяние», колкости, угрозы, «как тогда, в Венеции», — все это не удивило бы его. Но этот безмолвный плач…
— О чем это вы? спросил он с невольною мягкостью.
Она не отвечала, не подымала головы…
На душе у него заскребла жалость… Он подошел ближе к самой ея кушетке:
— Перестаньте, нечего… Сами должны понимать…
— Я понимаю. что вы жестоко, незаслуженно поступаете со мной, промолвила она, не отнимая руки от глаз. И вдруг, чрез миг, — разом привстала, уронила эти руки, подняла на него слегка покрасневшие веки:- И не умно при этом, добавила она совершенно для него неожиданно.
Он оторопело устремил на нее вопрошающий взгляд.
— Да, не умно, не разсчетливо, повторила она:- вы лишаетесь во мне, я уже не говорю жены, ничем в сущности серьезно не виноватой пред вами, но помощницы, хорошаго друга, который мог бы быть вам настоящим образом полезен.
— В чем это-с? все так же изумленно спросил Сусальцев.
Антонина Дмитриевна усмехнулась. Следы слез успели как-то уже совершенно исчезнуть с ея свежаго, оживленного лица.
— Вы имеете время меня выслушать?
— Сделайте милость, проговорил он машинально в ответ.
— Так садитесь тут и слушайте.
И она указала ему на кресло подле самой кушетки, на которой сидела она теперь, несколько наклонившись вперед, с опирающимися на колени руками. Она опустила глаза и начала, раздумчиво перебирая кольца на выточенных пальцах своих:
— Выходя за вас замуж, я, поверьте, прельстилась не вашим состоянием… За бедного человека я не вышла бы, конечно, добавила она тут же с новою усмешкой, — бедный человек в моих понятиях безсильный человек, а я всегда выше всего на свете, я вам это говорила еще до замужства, ставила и ставлю в человеке силу.
— «Сила силу ищет», действительно слышал я тогда от вас, вспомнил Пров Ефремович, кивнув головой.
— Я надеялась, я верила, что в вас именно заключается это качество, которое я так ценю в людях и которого так недостает у нас, куда ни взглянешь, Я была старого дворянского рода девушка, — то, что вы называли «кисейная барышня», воспитанная, вы знаете, каким отцом, аристократом… и пьяницею, промолвила она брезгливо и поспешно, как бы предупреждая то. что сам он мог бы заметить на ея слова;- вы человек не знатный, купец просто, я говорю это вам не в укор. напротив: меня это именно влекло в вас, что вы человек, не связанный ничем с прошедшим, свежий, «почвенный», как говорят теперь, человек, — что до чего бы вы ни дошли, вы всегда будете сын ваших дел, enfant de vos oeuvres, как говорят Французы. Дворянство наше отжило свой век, от него нечего более ждать; будущее, разсуждала я. принадлежит именно людям, как вы, сильным по характеру и независимым по средствам.
«Куда это она ведет»? недоумевал Сусальцев, слушая ее и в то же время с каким-то невольно сладостным ощущением вдыхая веявшее от нея тонкое благоухание.
— Вы человек умный, безспорно, говорила она между тем, все с тем же выражением в наклоненном к кольцам пальцев своих лице,- но погруженный до сих пор весь в личныя ваши дела, вы не имели времени, или просто пренебрегали, обращать внимание на общия, на то, куда течение времени и обстоятельств ведет теперь все наше государство.
— Наше дело коммерческое, возразил он полушутливо на это, — а куда итти государству, на это есть у нас Царь с архистратигами своими!
— А если оказывается, что задача превыше способностей их и средств, если прежний порядок стал ни на что более не годен, и сами эти, как вы выражаетесь, «архистратиги» сознают это вполне,- что вы на это скажете?
— А скажу-с все таки, что дело наше сторона; какой бы там порядок ни был, у нас про то советов спрашивать не будут.
— Кто же вам это сказал? А если, напротив, в более или менее близком будущем, как имею я полное основание думать, должны будут прибегнуть к созыву лучших по опытности своей и практическому знанию людей, которым предоставлено будет обсудить настоящее положение дел в России и спасти ее от окончательной гибели, почему — или никогда в самом деле вы об этом не думали? — не могли бы вы быть в числе этих призванных?
— Я-с! мог только вскрикнуть озадаченно Сусальцев.
— Вы, мой муж, протянула она, озаряя его всего лучистым взглядом, — тот, для кого я была всегда так честолюбива и кто так не благодарен мне теперь за это!…
Голос ея задрожал, как бы не одолевая охватившего ее волнения.
«Probe» был совершенно сбит с толку. С чему «выкладывала» она все это, «на какой конец» и «что правды» могло быть действительно в том, что говорила она? Да и давно-ли стала она так «честолюбива для него?» В первый еще раз со дня первой их встречи, когда он приехал к покойному ея отцу по делу закладной на Юрьево, говорила она ему этим языком и об «этих предметах». Давно-ли сама стала разсуждать «о другом чем, как о тряпках и о связях с высокопоставленными особами… Не даром видно», говорил себе Пров Ефремович, стараясь внутренно иронизировать, «воспользовалась барыня милостивыми разговорами князя Іоанна и ему подобных великих господ мира сего»… Но вместе с тем эти нежданныя откровения ея задевали за какую-то живую струну его существа, дразнили в нем что-то еще неясное для него самого, но несомненно копошившееся уже в его душевной глуби.
— Как же это, позвольте спросить вас, я по вашему мнению мог бы быть «призван» к этому самому делу, о котором вы говорите, в силу каких прав моих?
— Чрез земство; вы ведь, кажется, член его здесь?
— Состою гласным, действительно.
— Вам надо быть председателем.
— Чего это: земского собрания то-есть? Так, по закону, председает в нем наш предводитель дворянства, старец наш почтеннейший, Павел Григорьевич Юшков.
— Ведь есть управа; так, кажется, называется?
— Это само по себе.
— Ну так вот там, разве вам нельзя быть председателем?
— Коли выберут, — конечно, да и как если будет на то мое согласие; только я никогда на это согласиться не намерен был.
— Это почему?
— А очень просто, что в жалованьи земском я не нуждаюсь, а временем своим дорожу-с; так из чего мне его тратить на делопроизводство пустое?
— Если бы такое положение должно было заключать в себе конечную для вас цель, вы были бы правы; но я вам не даром указываю на него: оно может служить для вас ступенью для того, что я мечтаю для вас…
Антонина Дмитриевна понизила голос и еще ближе наклонилась к сидевшему против нея мужу:
— Я виделась в Риме с людьми, которые очень скоро должны будут играть у нас первостепенную роль… Вы об Алексее Сергеевиче Колонтае слышали, например? спросила она как бы в скобках.
— Как не слыхать-с! Человек влиятельный и, можно даже сказать, между правителями нашими по уму выдающийся!
— Ну так вот вы будете иметь случай познакомиться с ним лично. Он еще зимой вернулся в Петербург и думает после окончания сессии в Государственном Совете ехать в свое Орловское имение. Он обещал мне заехать по пути в Сицкое и провести у нас несколько дней, примолвила Сусальцева, как бы вовсе позабыв или просто пренебрегая вспомнить, что за несколько еще минут пред этим шел у нея с мужем вопрос о том, чтобы самой ей отправляться из Сицкаго, куда глаза глядят.
Пров Ефремович со своей стороны словно вовсе позабыл о том, что сейчас «вышло» у него с женой. Слова ея видимо заинтересовывали его все более и более.
— Так что же этот самый Колонтай, Алексей Сергеич, говорил вам-с? спросил он.
— Все это само собою пока еще секрет, да и окончательно не оформлено и заключается собственно в одних предположениях. Но на то и дан нам ум, чтобы в том, что еще представляется гадательным, распознать признаки имеющаго за собою действительное raison d’être, того, то-есть, что по естественному духу вещей должно осуществиться в более или менее близком будущем.
— Самый этот «созыв», то-есть, как вы говорили? переспросил Сусальцев.
— Да. Правительство, прижатое к стене нигилистическим движением, с одной стороны, с другой — всякими злоупотреблениями, неспособностью и ненадежностью собственных своих агентов, принуждено будет обратиться за помощью и советом к самой стране… Конституции прямо оно не решится дать: слишком сильно связано оно еще традиционными привычками своего самодержавства, вымолвила с многозначительным видом Антонина Дмитриевна, повторяя очевидно наизусть разсуждения, слышанныя ею от «людей, с которыми она виделась в Риме», — оно на первый раз прибегнет к полумере, в роде усиления Государственного Совета выборными людьми, находящимися у него под руками: соберет, например, предводителей дворянства и председателей управ.
— Губернских одних, или и уездных тоже?
— И тех, и других, вероятно… Это впрочем — подробность, поспешила сказать Сусальцева:- главное, чтоб у вас к этой поре была уже нога в стремени.
— То-есть, чтоб я попал в председатели нашей уездной управы?
— Именно.
Пров Ефремович уронил в раздумьи голову на грудь.
— Это, пожалуй, устроить и можно как-нибудь, промолвил он чрез несколько времени. — Место самое это теперь у нас вакантно; бывший председатель — Бароцкий был некто — из моряков, старик хороший, запутался только как-то через сына, растрата у него в кассе оказалась. Деньги-то внес за него, говорят, Борис Васильевич Троекуров, потому по назначенной после смерти его ревизии суммы все оказались налицо. Одначе все же он застрелился с этого самаго сраму, а опосля того на четырнадцатое число прошлаго месяца назначено было экстренное собрание для выборов на его место. Только тут случилось, что у Павла Григорьевича Юшкова старичек брат очень больной сделался и так он этим теперь озабочен, что должностью своею и по нонешний день даже заниматься не может. Так, по общему к нему уважению, решено у нас было с этим делом выборов отложить до сентября, как при том время теперь летнее, собираться гласным, особливо из крестьян, тяжело очень. И даже скажу вам-с, мне даже и говорено было, чтоб я баллотировался, только я оставил тогда втуне, потому не разсчет…
— Огромный «разсчет», вскрикнула Антонина Дмитриевна, — в виду того, что я вам говорила сейчас… и о чем вы, надеюсь, никому, никому не промолвите ни слова: ведь это величайшая еще тайна!
— Для чего говорить, сами понимаем!
Сусальцева примолкла на миг в свою очередь.
— Что у вас тут, все так же, как и прежде, влиятелен Троекуров? спросила она затем.
— Известно, по званию своему и богатству, а и более того-с, надо сказать, по большому разуму своему, человек большой вес имеет.
— Он, пожалуй, усмехнулась она недоброю усмешкой, — сам бы пошел вам в конкурренты, если бы знал то, о чем я вам передала?
Проф Ефремович пожал плечами:
— Борис Васильевич? Как еслиб он захотел, данным-давнешенько был бы у нас губернским предводителем. Только политику он такую держит, что никаких должностей ни по дворянской, ни по земской службе принимать не желает. Гласным уездным и губернским единственно дозволил себя выбрать.
— И всеми при этом вертит? злобно договорила за него жена.
— Что же, дурного совета никому не даст господин этот.
— А с вами как он? спросила она, сожмуривая брови.
— Во взаимном уважении состоим с его превосходительством, чуть-чуть усмехнулся Сусальцев.
— Интриговать не будет, чтобы вас не выбрали?
— С чего-жь это ему!.. Может, конечно, ему и приятнее было бы видеть своего брата-дворянина на этой самой должности, а только я вполне надеюсь, что он против меня ничего иметь не будет, потому прямо могу сказать, ничего дурнаго, окромя хорошаго, ему про меня не известно.
— Ну, так скорее принимайтесь за хлопоты, чтобы вам к сентябрю подготовить себе большинство на выборах, вскрикнула молодая женщина:- ведь это вы можете сделать?
— В моей власти, надеюсь, ответил он протяжно, — а только, знаете, стоит-ли это самое дело труда, потому навяжешь себе обузу на плечи, от своего дела оторвешься, а там, может, пшик один выйдет?
— Ах, Боже мой, заметалась даже с несвойственною ей суетливостью движений Антонина Дмитриевна, — неужели думаете вы, что я вам все это с ветру говорю? Так вот, когда приедет Алексей Сергеевич, вы из его уст можете услышать… И не от одного его: к этому времени будет сюда ваш новый губернатор; он Алексею Сергеевичу племянник…
— Фамилия ему Савинов будет?
— Да, Аполлон Савельевич Савинов, очень милый человек… Он мне сказал, что поедет ревизовать уезды и распорядится так, чтобы к концу иметь возможность заехать к нам.
— Слышали про него, какже-с, в соседней губернии вице-губернатором был, промолвил Сусальцев, как бы насмешливо проведя губами.
Антонина Дмитриевна заметила это:
— Что же такое слышали вы?
— Да так, говорят, свистун великий, карьерист петербургский… А, впрочем, может и врут, равнодушно добавил он.
— Он на старого чиновника не похож, это правда, несколько резко возразила ему жена: — я с ним ехала из Вены: он совсем Европеец, а теперь такие нужны России люди.
— На этот счет, пожалуй, можно и другое сказать, как бы недоверчиво промолвил Пров Ефремович и тут же замолк, не почитая почему-то нужным распространяться далее об этом предмете.
Антонина Дмитриевна повела еще раз на мужа ласковым до нежности взглядом:
— Я могу ошибаться, проговорила она чуть не робко, — но во всем этом для меня главное была мысль о вас, Probe, о том, чтоб устроить вам положение, соответствующее тем способностям, которыя даны вам от природы. Вы имели возможность до сих пор прикладывать их лишь в тесной сфере личных интересов… Вам представляется теперь случай послужить благу всего отечества… а мне гордиться вами, Probe…
Бедный «Probe» чуял чутьем, что это были «слова одни», что ни до какого блага отечества, ни до его, Прова, службы оному ей в сущности дела нет, что во всем этом преследовала она свои особенныя, чуждыя ему цели, — но чувствовал в то же время, что он безсилен пред этими приятно щекотавшими его самолюбие словами ея, что он «прямо идет на ея удочку, пасует пред ея женскою ловкостью»… Гнев его, «законный гнев», смолкал в его душе, или, вернее, рокотал уже глухими, с минуты на минуту все слабевшими перекатами, как удаляющаяся гроза. Другия ощущения насильственно и победно врывались мало-по-малу в существо его. С тонким запахом вервены, веявшим от «этой красавицы-жены его», вносилось в него и впечатление ея женской прелести, пронизал его насквозь забирающий пламень не отрывавшихся от него бледно-голубых ея глаз. Легкая дрожь пробегала по его членам, пальцы рук, уложенных на колени, судорожно подергивались, словно барабаня какую-то боевую тревогу.
— Как бы вы обо мне ни судили, Probe, но лучшаго друга себе, поверьте, вы все же не найдете, говорила она тихим, дрожащим, умиленным голосом, протягивая руку и притрогиваясь оконечностями пальцев к его руке.
У него замутилось в глазах; он схватил эти пальцы, сжимая их в своих до боли.
— Верно это вы говорите, верно? едва был он в силах выговорить.
— А вы, не отвечая на вопрос, залепетала она нежно-укорительным тоном, — как приняли вы меня, неблагодарный! Вы надеялись, вы желали, чтоб я никогда не вернулась, чтобы кончено все было между нами!
— Для чего вы это теперь говорите! вырвалось уже у него неудержимо:- может, я кажный день ждал тебя сюда, кажный час ждал… и ждать перестал, и мучился этим безмерно!..
— Да-а? протянула она, тем же дрожащим голосом, — я, значит, хорошо сделала, что вернулась?
Он уже не владел собою, он с места, с глухим стоном, стоном счастия, скользнул к ея ногам, погружая голову в пахучия складки ея батистовой юпки.
Она тихим движением руки приподняла за подбородок его большую, остриженную голову, глянула, наклонившись к ней, прямо глазами ему в глаза, покачала медленно головой с какою-то снисходительною улыбкой и поднесла розовую ладонь свою под его пылавшие губы. Он так и впился в нее ими…
— Ну, а теперь довольно, сказала она чрез мгновение, — садитесь!
Он повиновался, вздыхая и весь еще вздрагивая от волнения.
Она продолжала улыбаться:
— И признайтесь, что это вы сейчас выдумали из любезности, а в действительности нисколько не ждали меня, не думали даже обо мне.
— Тоня, и не совестно тебе? вскликнул он с невыразимым внутренним услаждением произнося это «Тоня» и это «тебе», и говоря себе, что он теперь «во все старыя права свои вступил опять».
— Нет, потому, что иначе бы позаботились бы вероятно, чтоб я могла въехать сюда в приготовленныя для житья в них комнаты, а не в какой-то подвал, и чтобы были у меня, как я привыкла, приличные слуги, а не половые какие-то из московского трактира…
Пров Ефремович ужасно сконфузился и почувствовал себя уколотым в то же время.
— Что же, Тоня, как мы тут одни с Евгением Владимировичем жили, приемов я никаких не делал… А люди известные мне, верные…
«Притом с родни», мог бы он даже прибавить, так как неречистый ключник Никандр, чествовавший его «вашею милостью» и собственноручно только-что занимавшийся сниманием чахлов в аппартаменте Антонины Дмитриевны, приходился ему троюродным братом по отцу.
Красивая барыня слегка поморщилась.
— Ваши «верные лиоди» могут при вас оставаться; только мне уж вы пожалуйста дайте настоящих и чтоб я этих рубашек и подстриженных голов более не видала: вы понимаете, что с такою прислугой никого порядочного принимать у себя нельзя.
— Хорошо, Тоня, выговорил покорно Сусальцев, — я выпишу людей из Москвы.
Она одобрительно кивнула:
— Я вам дам списочек, каких и сколько их мне именно нужно… Да, вспомнила она тут же, — я хотела вам сказать (она говорила теперь короткою, владычною речью, тоном хозяйки, вошедшей опять в обладание всеми своими правами): я полагаю поместить губернатора и дядю его на той половине, которая называется у вас почему-то «князь-Ларионовыми комнатами», так вы пожалуйста распорядитесь, чтоб оне к этому времени были прибраны, как следует, и чтобы занавеси навесили… Такая гадость эти голыя окна! брезгливо заключила она, щурясь и отворачиваясь от света, вливавшегося действительно ослепительною волною в будуар сквозь окна, кретоновыя занавеси к которым, только что вынутыя из хранившего их сундука, усиленно разглаживались теперь в соседней комнате, по приказанию ключника Никандра, двумя дебелыми прачками в ситцевых сарафанах.
Прова Ефремовича видимо коробило опять от этих речей. Он чувствовал, что ему не следовало дозволять ей принять опять этот повелительный тон, следовало протестовать, не допускать сводить себя с положения полновластного хозяина на степень «какого-то подневольного жене прикащика»… Но он менее всего в эту минуту способен был сосредоточиться на мысли об оскорблении его хозяйского достоинства. Она так неотразимо красиво возлежала теперь пред ним в этих кружевах своих и батисте, так чудно томен, казалось ему, был взгляд обращавшихся на него глаз ея, так свежо и сочно алели ея влажныя губы…
Он потянулся к ней с повернутою вверх ладонью:
— Ручку можно? проговорил он с замирающим голосом.
Она чуть-чуть усмехнулась опять и лениво опустила на нее руку.
Он сжал ее почти до боли, приникая к ней всем лицом своим.
— Тоня… ты моя? уже едва слышно прошептал он опять.
— Ах, оставьте!…
Она быстро высвободила свои пальцы из его железной длани.
— Успеете, бы одумавшись и смягчаясь вдруг, примолвила она тихо:- я устала, спать хочу…
«Успеете» звенело райским звуком в ушах влюбленного мужа.
— Краля ты моя, прелесть неописанная, спи, голубка, спи, залепетал он глухою интонацией старой няни, убаюкивающей ребенка:- сама проснешься, или велишь разбудить когда?
— Да, к обеду… В котором часу у вас здесь обед?
— Когда прикажешь. В пять что-ли?
— Пожалуй… Хорош у вас повар? спросила она, не раскрывая глаз.
— У нас тут без тебя кухарка готовила… Искусная впрочем на русские блюда, поспешил он прибавить в извинение.
— Фи, гадость, я так отвыкла от грубой кухни… Вы уж непременно, сегодня же, подчеркнула она сквозь одолевавший ее повидимому сон, — выпишите из Москвы повара… хорошаго!..
— Сегодня же исполню, Тонечка, успокоительно промолвил Прор Ефремович, осторожно подымаясь с места и окидывая в последний раз жадным взглядом соблазнительный облик жены.
Она чуть-чуть кивнула ему подбородком:
— До свидания, Probe, я сплю…
Он вышел на цыпочках из комнаты. Кровь била ему в виски, глаза застилал радужный, блаженный туман… Он спешил на воздух.
На площадке подъезда, на том же железном стуле, держа палку между ног, со сложенными на набалдашник ея руками, сидел все так же под широкополою панамой своею Зяблин, видимо ожидая его и с заметным безпокойством в напряженном выражении лица.
— Ну что, благополучно? поспешил он спросить, завидев выходившего из сеней приятеля.
— А вы что же думали, катавасия какая-либо произойдет, засмеялся в ответ на это Сусальцев.
— Нет, а все же, зная ваш… пылкий характер…
— Мужик, прямо говорите, думали, кулаки сейчас в ход пустит. Угадал, барин, а?
— Вы ошибаетесь, Пров Ефремович, ответил как бы уже несколько обиженно «бригант»:- я такого мнения про вас никогда не имел и не желал иметь…
— Напрасно, барин, напрасно, потому как случится; в иную минуту я за себя не отвечу… Ну, а тут не то вышло, совсем не…
Он оборвал на полуслове и, как-то вдруг болезненно сморщив свое широкое загорелое лицо, устремил безцельно глаза в пространство… То, с чем он вышел из будуара жены, словно развеивал теперь свежий ветерок, несшийся ему в лицо из-под надвигавшейся по небу с севера дождевой тучи. Он жадно втягивал его себе в легкия, словно после пьяной ночной пирушки выходя из спертой атмосферы трактира. И чем бодрее физически начинал он себя чувствовать, тем тяжелее становилось у него на душе.
— Плоть-человек, духом немощен, — вот что, барин! выговорил он неожиданно, обернувшись к Зяблину.
Тот вскинул на него недоумело свои старческие глаза.
— Что такое?
Но приятель его не ответил. Он махнул рукой и направился быстрыми шагами под одну из висячих галлерей по пути к конюшням.
III
О, zarte Sehnsucht, susses Hoffen,
Der ersten Liebe goldne Zeit…
Schiller. Bas Lied von der Glocke.
Мирно по-прежнему текла жизнь во Всесвятском. Но в прежнему прибавилось теперь еще нечто новое, какая-то струя молодаго, животрепещущаго счастья. Нужно-ли докладывать догадливому читателю, из какого источника изливалась и текла она? Нужно-ли говорить ему притом, что не била она искрометными брызгами, не шумела грохотливым потоком, а неслась светлым, еле еще заметным для посторонних глаз, но «отражавшим уже небо» ручьем, как говорили в старину поэты? Маша Троекурова и Гршпа Юшков переживали еще ту первоначальную пору, ту зарю любви, когда чувство, как листья на деревьях весной, только завязывает свои нежныя почки и, словно не веря еще себе самому, ждет, когда «с востока яркаго все шире налетающие дни», по выражению Фета, принесут ему достаточно тепла и силы для полного роста и цветения. Дружеская, почти братская приязнь девушки к Грише еще как бы робко, как бы колеблясь, отдавалась наплыву иного чего-то, более проницающаго и захватывавшего ее, внезапное ощущение чего иной раз нежданно покрывало все лицо ея румянцем. Отношения ея к нему зачастую отзывались прежним, привычным ей ребяческим задором, дразнением, полунасмешливым, полунаставительным тоном, несколько комическим тоном какого-то превосходства, который она издавна приняла в обращении с ним. Он, со своей стороны, старался держаться с нею своей прежней манеры, чуть-чуть высокомерной снисходительности к «балованному ребенку», как называл он ее, «выходки» котораго, как бы иногда и ни были оне колки для его самолюбия, «не могли, само собою, быть принимаемы им в серьез»… Но оба они чувствовали особым, внутренним чутьем, что все это, этот тон, эти насмешки, были не что иное, как какая-то игра, какая-то комедия, которую они «ломали», Бог весть для чего, друг пред другом, и что «не то, не то совсем» говорит у них иной раз язык и смех, «глупый смех», вырывавшийся у них из уст, между тем как глаза его с невольным, всего его озарявшим восхищением останавливались на ней, а она досадливо чувствовала, что рдеет вся, как маков цвет, под этим его прикованным к ней взглядом…. Их встречи и разговоры притом были не долги и всегда как-то спешны, хотя уже шла вторая неделя, как жили они под одним кровом. Все трое Юшковы, оба старика и Гриша, по приглашению Троекуровых, переехали к ним на жительство из своих Углов, после того, как Николай Иванович Фирсов, испугавшись сильного припадка грудной жабы у почти восьмидесятилетняго теперь Василия Григорьевича, объявил им, что дни почтенного старца изочтены, и что их продлить на некоторое еще время можно лишь при самом тщательном и безпрерывном уходе за ним и постоянном наблюдении врача, а что между тем сам он, Фирсов, связан своею больницей во Всесвятском и может бывать в Углах лишь наездом, а следовательно отсутствовать в ту самую минуту, когда больному понадобиться может более всего его присутствие. Следовало поэтому или выписать особаго «практиканта» из Москвы, или перевезти страждущаго во Всесвятское, «где и он, медик, да и, что лучше его, все женские мозги и руки дома будут к услугам страдальца», объяснял ни в какия тяжелыя минуты не перестававший буфонить доктор… Никакого «практиканта», разумеется, не выписали, а больного с величайшими предосторожностями перевезли во Всесвятское, где он с братом и племянником помещен был со всевозможным удобством в одном из выходивших в сад павильйонов, значившихся «для гостей», где жила когда-то княжна Кира Кубенская. Там действительно нежныя женские руки мягким прикосновением своим заставляли его почти забывать свои страдания, — чуткие женские «мозги» угадывали заранее, предупреждая их, его болезненныя прихоти… Троекуровы мать и дочь дежурили у него весь день, сменяясь чрез каждые два часа. Анфиса Дмитриевна являлась вечером и ночевала у него в комнате на большом диване за его кроватью, невидимая им, но готовая каждую минуту, прерывая свою полудремоту, подбежать к нему, перевернуть его своими сильными руками на другой бок, растереть затекшую руку, приподнять безсильно съехавшую с подушки голову… Старец, впрочем, не испытывал мучительных страданий: он тихо угасал, тяжелее дыша каждый день, начиная «не чувствовать уже более ни рук, ни ног». Но духом он был все также светел; покрывавшиеся мутною пеленой, большие голубые глаза теплились все еще не угасшим пламенем. «Я счастлив», говорил он, когда одышка давала ему быстротечный отдых, — «я не надеялся так умирать; сладко, когда точно ангельские крылья веют над тобой», улыбался он, со стоявшими на волосках ресниц блестящими слезками, наклонявшимся над ним этим женским, старавшимся в свою очередь успокоительно улыбаться ему, лицам. К полдню ему почти всегда становилось легче. Все обитатели дома собирались в те часы кругом его кровати. Он любил видеть их тут «всех», слушать «живой разговор», стараясь вызвать на какое-нибудь «разсуждение» брата своего и Бориса Васильевича, а самому безмолвно внимать, не отрываясь в то же время взглядом от Маши, от «этой другой, явившейся ему райским видением на разстоянии четверти века», как выражался он ей, когда она была еще пятнадцатилетняя девочка, своим романтическим языком времен Светланы… Но теперь эти тускневшие глаза его с каким-то особым, как бы тревожным вниманием перебегали от нея к сидевшему тут же, часто рядом с нею, племяннику, словно допытываясь, словно вопрошая и говоря ему: «Принял-ли ты во внутрь всю ея душевную прелесть, будешь-ли ты век, всю жизнь, разуметь и ценить даруемое тебе от неба сокровище?»…
Изо всех присутствовавших словно один только понимал и в свою очередь «принимал себе во внутрь» значение этих немых вопросов отходившего к вечности старика. Этот один был Борис Васильевич Троекуров, и один он глубоко задумывался и поникал челом от охватывавшей его затем душевной заботы, между тем как и Александра Павловна, и старый моряк, обнимая тем же сочувственным взглядом больного и молодых людей, обменивались мгновенным взглядом и тихо улыбались угадываемой каждым у другаго мысли.
Разумели-ли, в свою очередь, молодые люди сокровенный смысл этих допрашивавших их старческих взглядов, мы не знаем, но в ответной на них улыбке Маши не сказывалось, во всяком случае, смущения. «Не бойтесь за меня, я съумею постоять за свое счастье», гораздо скорее говорили, казалось, ея прямо смотревшие глаза и твердо очерченныя линии алых губ и круглаго, широкаго подбородка…
Так сидели они все однажды кругом больнаго, когда вошедшая с урочной чашкой молока, которым единственно питался теперь он, Анфиса Дмитриевна Фирсова передала в полголоса бывшей своей «барыне», что приехала «одна особа» и желает видеть ее, Александру Павловну, или Бориса Васильевича, не более как на четверть часа, так как знает, что им теперь не до посторонних и сидят они постоянно, как сказывали ей люди, у больнаго.
— Кто такой? спросила несколько изумленно Александра Павловна: она как-то давно не имела случая принимать визиты.
— Оне теперь другую фамилию носят, Лариной называются, а только-что оне уж были прежде у вас; из Юрьева барышня, Настасья Дмитриевна…
— Борис, слышишь, Anastasie Bouinossof… L’artiste, сочла нужным объяснить Александра Павловна, поспешно вставая.
— А!.. Очень рад… Из Москвы она? спросил он машинально Фирсову.
— От сестры, должно быть, от Сусальцевой, ответила та, ухмыльнувшись;- вернулась ведь та недавно из-за границы к мужу.
Троекуров улыбнулся в свою очередь:
— Это ужь, должно быть, молитвам вашим он обязан: вы ведь у нея с Николаем Ивановичем посажеными были.
Фирсова закачала головой и рукой махнула.
— Однако я пойду к ней… Она и тебя желает видеть, Борис, сказала Александра Павловна, — извините, Василий Григорьевич, милый!
— Ах вы, мои дорогие, да разве вы из-за меня стеснять себя будете? проговорил он сквозь одышку, глядя на нее с безконечным умилением и благодарностью…
— Как я рада, как я рада видеть вас, милая! говорила Александра Павловна, входя в гостиную и издали еще протягивая обе руки быстро шедшей ей навстречу Лариной.
Оне обнялись.
— Наконец-то вздумали вы вернуться в родныя места… Вы из Москвы теперь?
— Да.
— Прямо?
— С железной дороги прямехонько, улыбнулась девушка.
— Вот это прелестно, спасибо, милая, — это значит, вы нас не забыли.
— Никогда, Александра Павловна, никогда не забуду вас и Бориса Васильевича! вскликнула тронутым голосом Настасья Дмитриевна:- вы были для меня утешителями, поддержали мою бодрость в самую тяжелую минуту моей жизни, это не забывается…
— Полноте, милая! поспешила прервать ее Троекурова. — Вы у нас поживете?
— Ах, нет, мне надо к сестре, в Сицкое… И притом, я знаю, вам не до гостей, у вас тяжело больной друг в доме…
— Да, глубоко вздохнула Александра Павловна, — он, бедный, доживает последние дни; ему ведь уж восемьдесят лет скоро, и такая болезнь… Но вы ведь добрая, вы не взыщете, мы перемежаемся у него с Машей, а когда у меня свободные часы, я была бы так рада быть с вами… Видите, какая я эгоистка, примолвила она, пожимая руки молодой гостьи.
— Вы ангел! задушевно ответила та, — и побыть с вами, прямо говорю, было бы для меня счастье, я вот только-что вошла в ваши стены, а уж на меня повеяло чем-то успокоительным и чистым… Все равно, как у Лизаветы Ивановны… Ведь я у нея жила все время в Москве, прибавила она с тихою усмешкой.
— Да, я знаю, она мне писала… Я так рада этому, если бы вы знали! Я скажу вам откровенно, — и Александра Павловна как бы несколько смутилась тем, что желала сказать:- когда вы так решительно объявили мне, что хотите сделаться… артисткой (она словно не смела сказать «актрисой»), мне было ужасно страшно в первое время за вас… Может быть очень глупо с моей стороны, но у меня уж такия старыя понятия; вы меня заинтересовали с перваго того раза, когда приезжали к нам après la mort de monsieur votre père; я все мучилась мыслью, все думала, что такая жизнь для девушки… но когда я узнала потом, — Николай Иванович имел про вас постоянныя известия и вы ему даже писали, — как вы себя умели поставить и что вы в Москве живете у моей доброй Лизаветушки, тогда я совсем успокоилась… Так неужели же вы у нас нисколько не останетесь? прерывая себя, оживленно спросила она опять.
Ларина умиленными глазами глядела на «андела Сашеньку», как продолжала называть Троекурову хозяйка ея в Москве. «Вот здесь, действительно, душой отдохнешь», проносилось у нея в мысли; «а там, я знаю, пытка ждет»…
Она уехала из Москвы после последняго, блестящаго представления Коварства и Любви, данного в пользу какого-то благотворительного дела в театре Секретарева, и на котором она в роли Луизы произвела, как говорится, «настоящий фурор», — уехала, вызванная письмом шурина своего, Прова Ефремовича Сусальцева, заключавшегося в следующих, довольно лаконических строках:
«Любезная сестрица, Анастасия Дмитриевна! Всегдашнее уважение мое в вам и как вы самая разсудительная и способная всякое обстоятельство обсудить здраво и в настоящем разуме, то я осмелюсь вас просить в особую мне милость, а также в удовольствие, полагаю, вашей сестрице, а моей супруге Антонине Дмитриевне, прибывшей на днях сюда из чужих краев, пожаловать к нам погостить в усадьбу мою Сицкое, где все готово для встречи вашей с честью и великою в тому, как не можете сомневаться, с моей стороны радостью. А также и со стороны сестрицы вашей без сомнения. Если благоволите телеграфировать, когда полагаете прибыть, за вами на станцию вышлются лошади.
«С моею постоянною в вам уважительностью и братским, смею сказать, расположением, пребываю ваш готовый в услугам, П. С.
Сестра ея вернулась к мужу?.. Она со дня посещения ея Сусальцевым на ея квартире у Лизаветы Ивановны не имела никакой вести о ней. А теперь шурин обращается в ней за помощью, — «за помощью», да: он очевидно не ждал ея возвращения и теперь «не знает, как быть с этою своевольною, капризною, безсердечною Тоней»; он чувствует, что она, Настя, нужна ему, им, что без нея, может быть, пойдет, если уж не идет, такая сумятица, «такой кавардак…» Она собралась в два дня и поехала.
— Я не могу оставаться у вас долго, добрейшая Александра Павловна, объясняла она, вздыхая, — за мною выслал beau frère мой лошадей на станцию прямо везти меня к ним в Сицкое, а я, вот видите, свернула на них вместо того в вам, хотела скорее обнять вас, увидеть опять ваши милыя места…
— Вы их отошлите сейчас, а вас потом наши лошади отвезут… — Нет, впрочем, перебила себя тут же Троекурова и даже покраснела слегка, — это может их обидеть, я понимаю, они вероятно нетерпеливо ждут вас, а мы вас точно нарочно на дороге перехватили.
— Я им нужна, я думаю, да, сказала на это раздумчиво девушка, — и думаю даже об этом со страхом, признаюсь вам, добавила она с какою-то внезапною откровенностью, — я, едучи сюда, говорила себе, что надо мне будет об этом именно посоветываться с вами и Борисом Васильевичем; вы показали мне оба так много расположения, что я решаюсь…
— Да вот он сам, Борис, перебила ее хозяйка, указывая на входившего в гостиную мужа.
Настасья Дмитриевна быстро поднялась с места, направляясь к нему. Он крепко, дружески пожал ея руки и, не выпуская еще их из своих, внимательно и ласково, с легкою улыбкой, глянул ей в лицо:
— Хорошо живете? Несколько пополнели даже, и на лице ни следа сценических передряг, ниже притираний, промолвил шутливо он;- очень рад вас видеть, молодая особа. Об успехах ваших знаю, читал; не сомневался, впрочем, никогда и даже, как помните, благословил на дело, не смотря на оппозицию моей генеральши.
И он с ласковою насмешливостью взглянул на жену, вызывая видимо в ней этим какую-то радостную ответную усмешку.
— И кончилось тем, что сама «генеральша», засмеялась Ларина, — помирилась с ним, с этим моим ужасным делом, подчеркнула она тем же веселым тоном.
— А теперь, Борис, наша милая артистка едет к своим в Сицкое и хочет опять посоветоваться с тобою о чем-то, поспешила сказать ему жена.
Он опустился на стул против них.
— И отлично; говорите, а мы будем слушать, барышня.
«Ах, какие милые люди»! говорила себе девушка, вспоминая опять, что «там ждет ее пытка». И она торопливо, как бы не желая пропустить того доброго настроения, которое побуждало ее теперь «выложить все, все» пред этими «милыми людьми», передала им о несогласии, «вышедшем между сестрой ея и ея мужем», о причине этого несогласия, о «трудном характере Тони, с которым не одному Прову Ефремовичу не легко справиться», о ея нежданном теперь приезде к нему после того, как она против его воли осталась одна за границей и целые полгода не давала ему знать о себе, «точно пропала совсем, в воду канула».
— И вот что он мне теперь пишет, молвила она, вынимая из кармана письмо шурина и протягивая его Троекурову.
Он пробежал его глазами, чуть-чуть невольно усмехаясь его своеобразной, купецкой редакции.
— Человек он не дурной и не глупый, этот ваш beau frère.
— Даже и очень не дурной, лучше Тони, прямо скажу, хотя она мне и сестра родная, подтвердила, вздохнув опять, Настасья Дмитриевна.
— Я с ним встречался за границей в прошлом году. Он, скажу вам откровенно, возбуждал во мне всегда жалость к себе. Зепрег себя сам конь в короткия оглобли, длинен шаг, а ходу нет, и наездник помыкает им как опоенною клячей, сестрица, то-есть, ваша в этой должности наездника, если позволите мне так выразиться.
— Именно так! качнула головой она, — и то страшно, что в один прекрасный день конь этот потеряет терпение и может лягнуть так, что и конь, и наездник разлетятся в дребезги.
Борис Васильевич не то презрительно, не то печально шевельнул плечом:
— Вы это что же, по Кит Китычам Островского судите? Но типы Островского в настоящую пору уж пережитой исторический момент. Российский «прогресс» проник и до Китая-города, купеческие дочки зачитываются Дарвином, а маменьки их разсуждают о последнем романе Zola по прочтенному ими фельетону петербургской газеты, а не то даже и по оригиналу. Никто уж в этом мире по Домострою жизни своей не правит, а тем паче передовики в роде почтенного Прова Ефремовича, вкусившего всласть от прелестей парижских бульваров. Отечественный нерв давно уж у него притупился: «покуражится», как выражаются они, малую толику, это еще пожалуй, а в узде все-таки останется: сестрица ваша дело свое знает.
— Мне жаль его и совестно за нее, проговорила уныло Ларина:- я знаю наперед, что он будет мне на нее жаловаться и просить «уговорить» ее… Но в чем уговаривать? Отказаться от своей и подчиниться его воле? Так разве она на это способна, если бы даже и признала это в принципе правильным? Она родилась владычицей.
Троекуров утвердительно качнул подбородком. Молча внимавшая разговору Александра Павловна как-то жалостливо вздохнула и тихо закачала головой: есть же, мол, такия женщины.
— А если хотите принять мой совет, сказал он в ответ гостье,- постарайтесь отстраниться ото всякаго вмешательства и предоставьте им разобраться самим. Сестрица ваша во всяком случае в накладе не останется, а он…
— Может кончиться тем, что они разведутся, проговорила она как бы испуганно.
Он засмеялся.
— Это опять-таки, думаю, вышло бы Антонине Дмитриевне на руку. Но и это едва-ли предполагать можно: в конце концов почтенный Пров Ефремович чувствует себя в душе польщенным иметь женой такую Европейку, как ваша сестрица.
Она поникла головой и еще раз вздохнула.
— А что же вы, вы нам о себе разскажите, участливо заговорил опять Борис Васильевич.
— Я все вам разскажу, все, когда-нибудь в другой раз, если позволите. А теперь я точно на иголках, все думаю, что меня там ждут, безпокоятся… Я только хотела бы на вашу Марью Борисовну прелестную взглянуть, если можно, обратилась она в Троекуровой.
— Я ее велю позвать сейчас, сказала та, протягивая руку в пуговице воздушного звонка у стены…
Но в эту самую минуту, быстро отворяя дверь, выходившую в сад, внеслась в комнату сама Маша с огромным букетом ландышей в руке.
— Не дам, не дам ни цветочка, кричала она, полуобернувшись лицом к саду, кому-то, очевидно бежавшему за нею; она вся запыхалась и ускоренно переводила дыхание; широкополая соломенная шляпа ея, зацепившись боком за дверь, съехала на сторону, и она со смехом сорвала ее с головы;- можете сами нарвать, я не для вас старалась!
— Маша! кликнула ее мать.
Она быстро обернулась, прищурилась со света в сравнительную темноту комнаты.
— Ах, Настасья Дмитриевна! вскрикнула она, узнавая и кидаясь к гостье.- я и не знала, что вы здесь!
Она своим мужским рукожатием дружески, то-есть чуть не до боли, стиснула тонкие пальцы актрисы, радостно улыбаясь ей, между тем как та с нескрываемым восхищением любовалась во все глаза ея сияющею, молодою красотой.
— Ах, сколько я о вас слышала прошлою зимой в Москве, у тетки Бородиной! Там кажется все влюблены в вас, и мущины, и женщины, все в восторге от вашего таланта, и мне так хотелось, так хотелось вас видеть, но мне не удалось, я всего оставалась там три дня, а в это время вы не играли…
Она тут же обернулась на входившего теперь, в свою очередь, в гостиную из сада молодаго человека и разсмеялась своим звонким, девичьим смехом.
— Ландышей вам ни-ни, не стоите, а ступайте скорее сюда и поднесите их от моего имени большому русскому таланту; жалую вас в звание моего порт-букетмейстера, выговорила она нарочно словно давясь.
Гриша Юшков, несколько смущенно и неловко приняв букет из рук юной красавицы, передал его Лариной с поклоном и насилованною усмешкой. Он никак не ждал видеть ее в эту минуту, да и вообще здесь, и его словно кольнуло, как это бывало каждый раз с ним при воспоминании об отношениях своих к Буйносовым.
Какая-то, тут же впрочем потухшая, искорка пробежала и в глазах актрисы. Но смятения в душе ея не подняла эта нежданная встреча с ним: то прежнее «безследно», сказывалось ей в эту минуту, исчезло из души ея.
— Спасибо вам, моя прелестная, весело промолвила она, — и вашему porte-présent то же. Здравствуйте, Григорий Павлович.
Она протянула ему правую руку, принимая другою подносимые им ландыши и погружая в них лицо.
— Прелесть!… Ведь эти ландыши почти все равно, что ваша фотографическая карточка, Марья Борисовна, улыбнулась она, все с тем же искренним любованием глядя на нее.
Маша комически присела и раскланялась.
— Вы ее окончательно испортите, закачала головой Александра Павловна:- она у нас и так самонадеянна.
— Не «надеянна», а «стоятельна»: самостоятельна, отчеканила слогораздельно и смеясь девушка, — спросите у Григория Павловича.
— Самовольны, еще вернее, ответил он на это с полуусмешкой.
Борис Васильевич прищурился на обоих и как-то машинально, про себя, качнул головой в свою очередь.
Маша искоса поглядела на молодаго человека, опустила голову и слегка прикусила себе губу: могла бы, мол, многое тебе на это сказать, да не хочу.
Настасья Дмитриевна между тем собралась уезжать. Она перецеловалась еще раз с Троекуровой и ея дочерью, пожала руки мущинам и, повторив, что ее ждут сестра и шурин, обещала «непременно приехать опять, как только обстоятельства позволят», и торопливо направилась к передней. Ее пошли провожать все на крыльцо.
Александра Павловна по ея отъезде вернулась опять на свое «дежурство» к больному; Борис Васильевич прошел в кабинет. Молодые люди остались на крыльце, как бы не зная, что делать и куда итти.
— Вам когда очередь? спросил Гриша.
Она подняла голову на большие часы башенки, возвышавшейся над фронтоном дома.
— Чрез час и двадцать пять минут;- а что?
— Так, я спрашиваю…
— Pour passer le temps?
— А до того времени что вы полагаете с собой делать?
Она лукаво прищурилась на него.
— Другими словами, вы желаете, чтоб этим еще свободным моим временем я пожертвовала вам?
Голос у него чуть-чуть дрогнул.
— А с вашей стороны это будет «жертва?»
— Смотря как! Если вы обещаете мне быть большим умником…
— А по-вашему что под этим понимается?
Они, между тем, как бы безотчетно спустившись с крылечных ступенек, медленно шли бок-о-бок мимо фасада дома, направляясь к калитке сада, откуда за несколько минут пред этим вбежали в гостиную после прогулки в самой глуби его за речкой, где Маша, в каком-то внезапно налетевшем на нее капризном настроении духа, молча набирала роившиеся в изобилии под старыми кленами благоухающие цветы, из которых «ни одного», как мы уже знаем, не хотела отдать Грише, отвечая на его просьбы об этом, что он «сам нарвать может, а не сентиментальничать по-немецки». В настоящую минуту настроение это, казалось ему, «успело соскочить с нея: «; но он делал вид, что ничего не замечает, и только поглядывал на нее осторожно избока, стараясь угадать, о чем именно думала она в этот миг.
Но она молчала, оставив его вопрос без ответа, и шла дальше, опустив глаза и вертя около губ сорванную ею мимоходом веточку сирени.
Они вошли в сад под густолиственную сень старых, тихо шелестевших лип.
Она вдруг остановилась, обернулась на него и зорко глянула ему в лицо.
— Вы не ожидали увидеть эту даму? спросила она быстро, как бы обрывая.
— Нет, несколько озадаченно ответил он, хотя еще только сейчас на крыльце говорил себе мысленно, что у нея с ним будет непременно разговор «об этом».
— И что же вы, ничего?
— То-есть что именно? усмехнулся он нарочно.
— Сердце не ёкнуло?
Он пожал плечом:
— Вы опять за то же!…
— Не нравится «тревожить язвы старых ран»… У кого, бишь, это сказано, не помните?
— Не помню.
Она покачала головой и засмеялась:
— Разгневались!… Как вам это не идет, если бы вы знали!…
— Нет, послушайте, Маша… Марья Борисовна, счел он почему-то нужным поправиться, — пора наконец этому положить конец. Неужели ничего другаго не имеем мы сказать друг другу?… Неужели, поправился он опять, — почитаете вы своею непременною обязанностью донимать меня этим вечным напоминанием о том, что давно прошло, сгинуло, стаяло, как прошлогодний снег…
— Так-ли? протянула, перебивая его, девушка;- послушайте, Гриша, заговорила она веско, как бы обдумывая каждое свое слово, — вы слышали, сейчас она говорила: сестра ея вернулась, та, ваша прежняя; ни можете опять с нею встретиться, она вас опять… завертит, вы такой… безпомощный!
— Да что-жь это за мука, Господи! вскликнул он тоскливо, — за кого же вы меня наконец принимаете!…
— Я это не для себя говорю, тем же веским тоном возразила она;- еслиб это случилось, вы знаете, вы бы совсем уже пропали в глазах papa, да и maman тоже; вы знаете, что и теперь… Я не знаю, как это сказать по-русски: il y a hésitation chez eux…
Гриша схватил ее за обе руки: он загорелся весь, глаза его блистали:
— А у вас, Маша, у вас, говорите, ради Бога! У вас этой hésitation, этого колебания нет, вы верите в меня?
Веки ея судорожно моргнули. Она не отняла рук своих и в свою очередь глянула ему прямо в глаза:
— Меня заслужить надо, Гриша, это вы поймите, проговорила она с каким-то странным смешением гордости и нежности в звуке дрогнувшего голоса и обернулась, вся заалев…
IМ.
Es ist kein leerer schmeichelnder Wahn
Erzeugt im Gehirne der Thoren,
Im Herzen kündet es laut sich an:
Zu was Besserm sind wir geboren;
Und was die innere Stimme spricht,
Das täuscht die hoffende Seele nicht.
Schiller. Hoffnung.
Больной угасал с каждым днем. Он говорил все реже, все медленнее, все с большим усилием. Он зачастую задыхался, так что с мгновения на мгновение можно было ожидать последняго. Доктор Фирсов уже не отходил от него и не допускал более «собираться гуртом» вокруг его постели: «ему и так мало воздуху», говорил он. Кислород, который давали вдыхать страдальцу, уже не облегчал его, как прежде. «Атрофия нервов», объяснял сквозь зубы Николай Иванович… Уже был священник: исповедал и причастил его… Глубокое уныние завладело всем домом: господа и люди равно скорбели сердцем о «святом старичке», как называла его Анфиса Дмитриевна.
И вот минута настала. Утром, в десятом часу, в столовой только собрались в первому завтраку, поспешно вошла в нее заплаканная Фирсова со словами: «Пожалуйте, желает видеть всех».
Все вскочили с мест.
— Отходит? еле слышно, побледнев как полотно, проговорил Павел Григорьевич… Ноги его подвернулись от внезапной слабости, и он опять упал в свое кресло.
Сын и сидевший подле него учитель Молотков кинулись к нему.
— Ничего, ничего, усиленно пролепетал он, стараясь улыбнуться и приподымаясь опять при их помощи.
Они взяли его под руки.
— Спасибо, сам пойду, говорил, бодрясь, старый моряк, и зашагал за выбежавшею уже из столовой семьей Троекуровых; но Гриша чувствовал, как тяжело опиралась на его локоть рука отца и с каким заметным трудом передвигал он дрожавшие от волнения ноги. «Господи, неужели и он…» пронеслось с ужасом в мысли молодаго человека.
Умирающий лежал, или, вернее, сидел в своей постели, с горой подушек за спиной, на верхней из них покоилась, слегка завалившись назад, его большая, худая голова с широко открытыми глазами, словно в каком-то пушистом облаве облегавших ее как снег белых, длинных и все еще кудрявившихся волос. На лице скрывалось изнеможение, не мука. Потухавший взгляд направлен был на приходившуюся прямо против его кровати дверь, из которой, притаив дыхание, с тем чувством растерянности и неловкости, которое овладевает людьми в этих случаях, входили один за другим друзья его проститься с ним навеки…
Николай Иванович Фирсов, сумрачный и важный, каким еще никогда не видали его, держал пуль-с у кисти безжизненно лежавшей на белом пикейном одеяле руки его, не отрываясь глазами в то же время от стрелки дорожных бронзовых часов в футляре, стоявших на столике по другой стороне кровати.
— Дорогие мои! послышался задыхавшийся голос старика…
Медлительная, с выражением какого-то таинственнаго, одному ему будто понятнаго, счастия улыбка складывалась на его синевших уже губах:
— Отхожу в лоно Вечнаго, к Творцу моему… Простите, все!..
Померкшие глаза его остановились на Александре Павловне:
— Благословите… меня… чистая! внятно прошептал он.
Она быстро подошла, подняла сложенные пальцы, широко перекрестила его и приложилась губами в его лбу, глотая слезы, удерживая чрез силу душившее ее рыдание.
— Маша, пролепетал он тут же.
Маша, скользнув из-за плеча матери и судорожно кривя губы, припала лбом к его подушке, целуя его седые, шерстившие нежныя щеки ея, волосы.
Он последним усилием как бы прижался к ней; рука, которую он видимо хотел поднять над головой ея, с мучительною натугой шевелила безсильными, костеневшими уже пальцами…
— Там… с нею… о тебе… пролепетал он как в бреду. Но Маша поняла: на пороге иной жизни это было у него все то же представление о какой-то идеальной связи между ею и тою, давно отошедшею в вечность княжною Линой Шастуновой, «с которой встретится он там…»
— За отцом Матвеем послали? отойдя от постели, торопливо спрашивала между тем Александра Павловна на ухо Анфисы Дмитриевны.
Та утвердительно кивнула.
Высокий, строгаго вида священник входил в эту же минуту в комнату.
Окружавшие постель разступились, давая ему пройти… Луч солнца, пробиваясь из-под опущенных стор, блеснул на позолоте креста, поднятаго им над умиравшим…
— Веровах, тем же возглаголах, явственно и умиленно произнес тот.
Доктор, не выпуская руки его из нажатых на пульс пальцев своих, обвел окружающих быстрым, строгим взглядом: «Сейчас конец», говорил этот взгляд…
— Василий, брат!.. неудержимо вскликнул, роняя голову на одеяло, Павел Григорьевич, которого сын опустил на кресло подле постели…
— Голубчик… прощай!.. Все… простите… послышался опять предсмертно хрипевший уже голос старца. Мутные глаза его как бы старались обнять, собрать в один фокус эти все наклонившияся над ним милыя ему лица…
И вдруг, словно весь озаренный неземным уже восторгом, усиленно моргая веками, как бы отстаивая свой остатный миг жизни для последняго завета:
— Да не гаснут светочи в руках ваших!.. проговорил он и затих весь…
— Отходную, батюшка, шепнула Анфиса отцу Матвею.
— Владыко Господи Вседержителю, Отче Господа нашего Іисуса Христа, иже не хотяй смерти грешному, но обращения и живота, молимся и Ти деем… полушопотом начал священник.
— Господи помилуй! раздался дрожащий юношеский голос, голос Васи. Он стоял за всеми, скрестив опущенныя руки и не отрываясь полными слез глазами от изнеможенного лика отходившего, как бы воспринимая внутрь себя это зрелище безбоязненной, «непостыдной, мирной» кончины…
— Душу раба Твоего Василия от всякия узы разреши и остави прегрешения ему, яже от юности, ведомая и неведомая…
Николай Иванович Фирсов выпустил из своей руку Василия Григорьевича, поднял голову и перекрестился.
Все единым движением опустились на колени… Женщины зарыдали… Все также не отрывавшиеся от усопшаго глаза Васи сияли как две звезды.
— Праведник был! прошептал как бы про себя отец Матвей…
—
Смерть брата произвела на Павла Григорьевича Юшкова поражающее впечатление, как ни был он приготовлен к ней издавна. Но сам он был далеко не молод, а прежняя трудовая морская жизнь и Севастопольское сиденье конечно не даром были им прожиты… Его должны были на руках поднять со смертного одра брата, на который безсильно рухнул он грудью в минуту последняго целованья: у него отнялись ноги… Доктор уверял впрочем и его, и всех остальных в доме, что это «локальное» и временное нервное поражение, не грозящее нисколько общему состоянию организма, и которое непременно должно уступить лечению электричеством и массажем, «превосходно приспособляемыми теперь наукой к такого рода случаям» (из Москвы поэтому поспешно выписан был для сего какой-то известный массажер, а молодой, недавно поступивший в больницу Всесвятского помощником к Николаю Ивановичу, врач, специально занимавшийся в Москве электротерапией, являлся каждое утро в комнату Павла Григорьевича пользовать его по всем правилам ея), но с женой он был более откровенен: «В эти годы подшибленного танцором опять не поставишь», говорил он со своим всегдашним добродушным шутовством, — «ну, а на облегчение все же надеяться можно»… Усопшаго повезли хоронить в Углы, рядом с покойною Верой Фоминичной Юшковой. Старый моряк, не смотря ни на какия увещания доктора и Троекуровых, присутствовал при отпевании и погребении, вися на плечах сына и слуг, поддерживавших его с обеих сторон, так как сесть в кресло во время службы он ни за что не согласился… Подле могил жены и брата он тут же велел вырыть заранее третью для себя, и долго не соглашался переехать опять во Всесвятское, как о том настоятельно просили Троекуровы и, чуть не бранясь, требовал Николай Иванович. «Оставьте меня с ними последние дни доживать», говорил он, указывая на эти родныя ему могилы… Одно «простое разсуждение» Маши, как выражалась она, заставило его уступить. «А как же Грише быть?» говорила она: «ведь еслиб он не остался с вами в Углах, я бы его презирала, а без него также мне… и всем нам». поспешила она прибавить, «скучно будет». Как ни глубоко печален был старый моряк, он не мог не усмехнуться. «Против вас, как при Норд-Осте, никакие паруса не устоят», ответил он и переехал опять в павильон Всесвятского, заняв себе теперь под спальню именно ту комнату. где отошел в жизнь вечную «праведник-брат»…
V
Дни, следовавшие за возвращением Троекуровых и Павла Григорьевича из Углов, были тяжелы и для него, и для них. Дом с утра до вечера был полон гостей. «Весь уезд», как говорится, местное дворянство и земство сочли нужным перебывать во Всесвятском у почтенного старика предводителя, которого действительно любили весьма многие, а не уважать не мог никто, для выражения своих соболезнований по случаю кончины его брата и приключившегося с ним самим недуга. Кроме участия, не малое число «соболезновавших» побуждены были к этому желанием узнать, настолько-ли этот недуг важен, чтобы заставить старика решительно отказаться от лежавшей на нем должности, и действительно-ли в таком случае вступит в исправление ея, как подбаллоткрованный к нему кандидат, «генерал» Троекуров, так упорно и в течение столь долгих лет отказывавшийся ото всякой общественной службы. Вопрос этот был весьма важен для некоторых явных и тайных уездных честолюбцев и интриганов. Свищов, узнав о случившемся, возликовал душой: пред ним открывалось теперь обширное поле действий…
Поединок, устроенный стараниями его между графом Снядецким-Лупандиным и Острометовым, в видах нужного ему «скандала», не перешел, как мы уже знаем, за границу предварительных переговоров. Посланный имправником становой для отобрания от противников подписки о том, что они драться не будут, получил от обоих эти подписки без малейшаго возражения. Граф счел только нужным пожать плечом, как бы говоря: «немею пред законом», а Степа не то надменно, не то иронически усмехнулся и, уронив сквозь зубы: «я крови этого господина не жажду», — предложил становому водки. Вышла совсем не та «картина», какую, затевая эту историю, рисовало себе пылкое воображение «московского браво». Но он не даром возился с парижским театральным миром и заимствовал от драматургов его способность строить интригу «на кончике иголки». Имеющихся под рукой данных достаточно ему было для дальнейшаго успешного развития «политики бытовой драмы», как говорил он сам себе, заранее потешаясь веселым зрелищем, которое должна была она доставить ему. Пущены были прежде всего, и довольно ловко, весьма неясные, имевшие подать повод самым обильным вариантам, слухи о чем-то, происшедшем между молодым владельцем Борисова и наследником старушки Лупандиной, петербургским графом, приехавшим-де нарочно с целью присвататься к дочке генерала Троекурова; говорилось даже, что сам «генерал» выписал означенного графа из Петербурга, но что дочке его весьма естественно нравится не граф, а более его юный Степан Гаврилович; — и что из этого все и вышло. Но o том, в чем именно состояло это «все», шла большая разноголосица: большинство толковало о дуэли, но обыватели духа более мрачного и уездныя кумушки утверждали, что Степа «со своею пьяной компанией» собрался поджечь своего «ривала» и подъехал к нему ночью на «четырех тройках» с целью привести этот «ужасный замысел» в исполнение, но граф и гостивший у него в то время Свищов, еще не спавшие в эту минуту, выбежали-де встречать врагов и стреляли в них «из револьверов», вследствие чего те постыдно обратились в бегство… Сам Свищов, рыскавший теперь по уезду в видах пропаганды привезенного им из Петербурга проекта железной дороги, когда спрашивали его про эту «историю», облекался в самую непроницаемую таинственность и ограничивался одним ответом: «Во всяком случае до трагического не доходило еще.» Враги со своей стороны никуда не казали глаз, сидели дома безвыездно: граф, занимаясь поверкой старых счетов и инвентаря унаследованного им имения, а Степа Говорилов за лепкой из воска статуетки-шаржа, изображавшей его «ривала» в виде стрекозы в мундирном фраке, с пером за ухом, в просительной позе, с протянутою в руке бумагой, на которой начертано было: «Une demoiselle à marier»[83].
Вместе с тем отправлена была Свищовым «со всевозможными предосторожностями», то-есть переписанная рукой какого-то дьячка, корреспонденция на имя приятеля своего, некоего Клейна, московского агента газеты Призыв. Этот Клейн, ловкий и беззастенчивый малый, применяя вполне «образцовые порядки европейской печати» к порученной ему службе «отечественному Таймсу» (руководители Призыва иначе и не разумели своего листка как «русским Times»), умел обратить это агентство в очень выгодную для себя оброчную статью. Он отыскивал и поставлял газете корреспонденции изо всех углов России, платя писавшим их по три и оставляя себе две из полных пяти копеек, платимых за строку газетой. Эти две копейки шли ему «за просмотр» и ядовитость, которую обязан он был подпускать в те из этих корреспонденций, добродушные составители которых не успевали еще восприять себе в плоть и кровь требуемый «оппозиционный тон». Но в недостатке «сметки», как известно, менее всего можно обвинить русских людей, особенно последней формации. Незлобивейшие из легиона корреспондентов Призыва так изловчались в самом скором времени напускать надлежащаго «оппозиционного яда» в свои писания, что все они до единого представлялись читателю как бы писанными одною рукой, сообщались-ли в них известия из Архангельска или Эривани, из Екатеринбурга или Бреста-Литовского, и о чем бы ни говорили они: о рыболовстве или о конокрадстве, о самоубийстве гимназиста IV класса, не выдержавшего экзамена из греческого языка, или о тонкорунных овцах в Новороссийском крае. Державшему главный камертон агенту оставалось таким образом просматривать эти вымуштрованныя, как солдаты на плацу, одна под одну строки с улыбкой достодолжного одобрения и упрятывать в карман свои две копейки без дальнейшаго труда… Свищов, умевший при случае «жертвовать малым для большаго», предоставил приятелю получить и все пять за доставляемое им в газету чрез его посредство «Письмо из ***каго уезда», прося только «доставить ему скорее место в нашем уважаемом органе». Он жадно вскрывал теперь у Троженкова или графа Петра Капитоновича, у которых попеременно гостил в это время, бандероли нумеров обоими или получаемаго Призыва, но не находил пока в них своей корреспонденции и начинал безпокоиться.
Об «истории» каким-то глухим эхом дошло и до Всесвятского, но в доме были так поглощены заботой об умиравшем Василии Григорьевиче, что она, как говорится, «прошла мимо ушей» у всех. Сам Николай Иванович Фирсов, которого Троекуров называл «ходячею газетой», не обратил на нее никакого внимания. Он был поэтому очень удивлен, когда однажды утром, несколько дней после похорон старика, возвращаясь из павильйона после обычного своего утренняго визита Павлу Григорьеву (ноги которого находились в том же безжизненном состоянии), нашел у себя Владимира Христиановича Пеца, который, быстро поднявшись со стула, подошел к нему с какою-то газетною вырезкой и со словами:
— Прочтите-ка, Николай Иванович, только-что в письме из Петербурга от брата получил; что за мерзость!
Фирсов вздел на нос pince-nez и протянул руку.
— Откуда это?
— Из Призыва, само собою; если ложь и клевета, так уж само собою там!
Он принялся читать:
Из ***каго уезда (от нашего корреспондента). В нашем богоспасаемом, с немалыми претензиями на «аристократизм», углу (в котором, впрочем, действительно многие держатся еще упорно затхлых понятий и склада жизни добрых крепостнических времен) чуть не состоялось на днях нечто обещавшее повести за собою довольно печальныя, быть может, последствия, но к счастию кончившееся пока ничем, или, по крайней мере, очень малым, как говорится, благодаря вмешательству нашей уездной полиции. Об этом весьма загадочном впрочем до сих пор происшествии весьма много толкуют по здешним весям. В общих чертах дело сводится к тому, что между двумя весьма состоятельными, принадлежащими к фаланге крупных наших землевладельцев лицами, из которых один еще очень молод, а другой постарее и гораздо починовнее, должна была произойти на днях кровавая встреча, главную причину которой следует, как уверяют, искать в амурном совместничестве. Amour, tu perdis Troie! сказал не даром французский поэт. Предметом страсти обоих наших уездных рыцарей называют некую молодую особу, дочь одного господина, занимающаго, так сказать, первую ступень нашей локальной иерархической лестницы и держащаго себя, в силу ранга своего и богатства, чем-то в роде божка или венгерского магната. Не известно, насколько действительно поощряла вельможная девица искание того или другаго из двух претендателей на ея руку, если и не обоих разом, так как и это бывает иногда в обычае прекрасного пола. Но видно однако, что каждый из рыцарей наших почитал себя в праве разсчитывать на взаимность этой новой Елены Троянской, вследствие чего положили они решить оружием вопрос о том, чье из них чело должна окончательно наградить венком la dame de leurs pensées. День и час поединка был уже назначен, когда, как говорят, отец прекрасной, узнав случайно об этом, поспешил обратиться, к кому следует, перепугавшись скандала, невыгодного во всяком случае для дочери его и его самого. От соперников отобраны были надлежащия в сих случаях «подписки»; тем и кончилась эта трагикомедия, о которой упоминаю здесь ради отсутствия всяких у нас иных, заслуживающих действительного интереса известий. В такой стране, как наша (эти строки пристегнуты были сюда, в видах все того же «общаго тона газеты», уже рукою самого ядовитаго агента Клейна), где общественная жизнь лишена всяких серьезных задач, и мыслящия существа обречены влачить почти животную жизнь; и такого рода, увы, жалкия приключения каких-то двух вздыхателей, собиравшихся уничтожить друге друга, по преданиям давно отжитых времен, из-за прекрасных глаз своей синьоры, могут, за неимением лучшаго, служить предметом оживленных толков в этих наших забытых прогрессом «палестинах»!
Фирсов нервно сощелкнул пальцем pince-nez с переносицы и швырнул вырезку наземь:
— Это из Троженковского Быкова идет! гадливо вымолвил он:- негодяй!… Не в первый раз от него эти пакости!
— Раздавить бы его в ступе за это! пылко воскликнул в негодовании своем Пец.
— Стрихнина бы я ему за этакую штуку в рецепте прописал, заявил со своей стороны комически доктор, — да в Сибирь, пожалуй, за то погонят дураки присяжные, а у меня и рука бы не дрогнула, ей Богу: мир от зловредного бы животного избавил… Ну-с, а только вот что: надо, чтоб эта мерзость не дошла как-нибудь до Бориса Васильевича.
— Откуда же дойдет? газеты этой он не получает, а мы с вами докладывать ему об этом конечно не станем.
Доктор поднял с пола вырезку и принялся опять ее читать:
— «Претендатели!» Разумеются тут само собою этот певец цыганствующий и граф из петербургской министерии… И этим будто чучелам наша Марья Борисовна надежды подавала! Станет она, этакая краля! Да и раз-то всего на всего и видела она их.
— А что у них что-то вышло, об этом уж несколько дней толки идут, заметил Владимир Христианович.
— Слышал, может, что и вышло действительно, так причем же тут Марья Борисовна! Да они, чорт их дери, понастоящему-то не то что думать о ней, а подошвы ея лизать не должны сметь, выходя уже совсем из себя вскликнул толстяк, все более и более разгораясь негодованием.
— О ком это вы? раздался за его спиной голос вместе с шумом отворившейся двери, и в комнату вошел Борис Васильевич Троекуров.
Доктор так растерялся, что не способен был произнести ни единого слова в ответ, и торопливо и неловко закинул за спину руку с корреспонденцией Призыва.
— Здравствуйте, Владимир Христианович, коротко проговорил вошедший, подавая Пецу руку и обращаясь к доктору:- я к вам зашел за какими-то каплями, которыя вы обещали жене.
— Ах да, да, виноват, необычайно засуетился тут же доктор, видимо ужасно обрадованный этою диверсией:- нарочно ведь домой пришел за ними… да вот застал приятеля и заболтался… Сейчас, сейчас, оне у меня тут в аптечке.
И он засеменил своими короткими ножками по направлению соседней комнаты.
— Погодите, остановил его на-ходу Троекуров, — что это у вас за бумажка в руке?
— Ка… какая бумажка? заикнулся тот во весь рот.
— Да вот эта, кусочек газеты какой-то.
— Это… ничего, так, ничего не значащий клочек, пробормотал опять доктор.
— Дайте мне его сюда; раз напечатано, секрета тут быть не может, с улыбкой, но настойчивым, не допускавшим возможности отказа тоном, выговорил Троекуров.
Пец даже побледнел весь. Голос Николая Ивановича Фирсова застонал какою-то детскою фистулой.
— Ваше превосходительство! Борис Васильевич! Не читайте, ради Бога! Не стоит, клянусь вам!
— Дайте сюда, я знаю, что это.
Он был совершенно спокоен, только бледные глаза у него, как всегда в подобных случаях, моргали усиленнее обыкновеннаго.
Он только-что получил письмо от Пужбольского… Пламенный князь дней за десять до смерти старика Юшкова уехал в Петербург, по делу залога последняго своего имения в Обществе Взаимного Поземельного Кредита, и, встретив там какия-то затруднения, сообщал о них приятелю, прося совета; в заключение же едва разборчиво, видимо от волнения, водившего пером его в эту минуту, приписывал следующее (письмо разумеется писано было по-французски):
«Мне говорили в одной гостиной об одной корреспонденции из ваших мест, касающейся между прочим тебя и твоих. Я прочел и еще весь дрожу. Дорого бы дал, чтобы знать имя автора и наклеить ему это пакостное писанье посредством оплеухи на харю (et lui coller son infâme libelle au moyen d’un soufflet sur la face)».
«Libelle» этот очевидно для Троекурова заключался именно в том клочке газеты, который доктор держал в руках, и о нем разсуждали домочадцы его в ту минуту, когда он входил в комнату.
Он взял вырезку из дрожавших пальцев Фирсова, поднес ее к глазам, с какою-то безсознательною брезгливостью поведя при этом поджавшимися губами, и прочел до конца. Ни один мускул не шевельнулся в это лице, только само оно стало страшно бледно…
— Так дайте же капли, пожалуйста, так же невозмутимо произнес он, протягивая руку с печатными строками, которыя возвращал ему.
Но доктор, избегая встретиться с ним глазами, уже мчался в другую комнату, откуда вылетел чрез миг опять с требуемым в зажатых пальцах руки.
— Вот-с; чрез два часа по десяти капель. Я говорил Александре Павловне, и жене тоже, чтобы в темном месте пузырек держали, от света портятся.
— Спасибо! сказал Борис Васильевич, кивнул в виде поклона и вышел.
Управляющий заводом чуть не восторженным взглядом поглядел ему вслед:
— Воля над собою у человека какая! Видели, ведь бровью не шевельнул!
Доктор озабоченно качнул головой.
— Да-с, а в душе-то этой его гордой что деется теперь… Подлецы! вскликнул он, харкая во весь рот в вырезку из газеты Призыв, выпавшую из руки Троекурова, неистово топча и растирая ее ногой…
Борис Васильевич шел по двору из флигелька, занимаемаго доктором, по направлению к павильону Павла Григорьевича Юшкова, с которым оставил жену, нарочито замедляя шаги, чтобы дать остыть несколько первому накипу хватившего его негодования. Безполезно, чтобы кто-нибудь догадывался, что он в данную минуту тем или другим взволнован, — стояло первым правилом в его житейском обиходе, а более всего с этой стороны боялся он нежной душевной чуткости Александры Павловны, угадывавшей всегда каким-то тончайшим инстинктом все, что происходило в нем.
Быстро приближавшийся лошадиный топот заставил его поднять глаза и обернуться.
К крыльцу подъезжал на взмыленной тройке небольшой тарантас с кем-то сидевшим в нем в форменных пальто и фуражке. Троекуров узнал не очень еще давно назначенного в уезд исправника, майора Ипатьева, с которым впрочем он имел уже случай познакомиться.
Майор, узнав его в свою очередь, вылез из своего экипажа и направился не спеша в нему, учтиво прикладывая в то же время руку к козырьку.
Его сдержанные приемы и несколько строгий вид нравились Борису Васильевичу. К тому же он был Кавказец, почти товарищ. Он радушно протянул ему руку:
— Очень рад видеть вас у себя… Хотя, примолвил он с ласковою улыбкой, — я едва-ли ошибусь, предполагая, что на сей раз удовольствием видеть вас я обязан гораздо более желанию вашему навестить нашего дорогаго больнаго, чем меня и моих собственно.
— Я, действительно, ответил не смущаясь исправник, — желал узнать лично о состоянии здоровья Павла Григорьевича… Но мне тем более приятно…
Он поклонился.
Они пожали еще раз друг другу руки.
— А я тем более рад вам, начал затем Борис Васильевич, — что думал сам на днях ехать в город, чтобы поговорить с вами об одном… обстоятельстве.
— Всегда к услугам вашего превосходительства, проговорил на это несколько официально тот.
Троекуров взял его под руку:
— Павел Васильевич живет, в павильоне, в саду; я вас проведу, а по пути потолкуем.
— Сделайте милость!…
— В одной петербургской газете помещена на днях корреспонденция из наших мест, в которой передается о дуэли, предполагавшейся якобы быть между двумя здешними землевладельцами и которая остановлена была своевременным распоряжением уездной полиции, то-есть, вами.
— Знаю-с, читал, сказал коротко исправник.
— А!.. Признаете-ли вы, что факт этот верен?
— Не солгу, верен, ответил не сейчас исправник.
— Говорится там дальше, что полиция, то-есть, вы же опять, извещены были об этом факте отцом той особы, из-за которой будто бы должна была произойти эта дуэль. И это верно?
— Безстыднейшая ложь! вскликнул на это майор, быстро поднимая на собеседника своего вопрошающие и как бы даже несколько испуганные глаза.
Троекуров чуть-чуть усмехнулся:
— Из тона вашего ответа не трудно понять, что вы заключающийся в этой корреспонденции более чем прозрачный намек на этого отца и дочь отнесли по настоящему его адресу. Это избавляет меня от необходимости объяснять вам, почему счел я себя в праве обратиться к вам с настоящими моими вопросами.
— Это грязных рук дело, Борис Васильевич! вырвалось как-бы невольно у «майора с Балкан».
Новая, горькая усмешка скользнула по губам бывшего Кавказца:
— И не в нашей власти казнить их за это, — таково положение вещей у нас! пропустил он сквозь сжатые зубы. — Позвольте еще один вопрос… последний, примолвил он.
— Извольте…
— Считаете-ли вы возможным сказать мне, из какого именно источника получили вы сведение о том, что предполагается эта дуэль? Имен имевших драться я не спрашиваю: они всему уезду известны.
Игнатьев еще раз поднял на него глаза.
— Нет, Борис Васильевич, ответил он, подумав:- я полагаю, что обязанности мои не дают мне на это права.
Троекуров одобрительно кивнул:
— Да, вы честный человек, и другаго ответа я не должен был ожидать от вас… Но вот что я вам скажу, добавил он нежданно, пристально воззрясь сам теперь в лицо своего собеседника: — вы презираете того… или тех, подчеркнул он, — кем доставлено вам это сведение.
Исправник не отвечал, но что-то действительно презрительное сказалось на миг на его сериозном и бледном лице.
VI
Тяжелы были живому, деятельному старому моряку недвижность и бездействие, на которыя был он облечен своим недугом. Еще тяжелее, быть может, отзывалась в душевной глубине его смерть нежно любимаго брата и сознание, что и для него самого с потерею ног наступало «начало конца». Но тем спокойнее, тем безтревожнее старался он являть себя в глазах других. Он, улыбаясь, чуть не весело приветствовал входившего к нему с хозяином дома исправника, сидя у открытаго окна в выписанном для него из Москвы кресле о двух колесах, с накинутым ему на колени Александрой Павловной, в ограждение от сквозного ветра, пледом.
— Здравствуйте, майор, очень рад; спасибо, что не забыли инвалида… Да-с, вот видите, как подрезало, указал он на свои ноги, протягивая ему руку и сжимая пальцы ему до боли.
Ипатьев чуть-чуть поморщился даже.
— По руке судя, сила не преминет вернуться вам и в ноги скоро, усмехнулся он слегка. почтительно кланяясь в то же время Александре Павловне и дружелюбно Грише, сидевшим на низеньком диване подле недужнаго.
— Дай Бог, дай Бог, как бы небрежно проговорил тот, — а только полагаю, что данный мне непрошенно отдых от службы следует мне разуметь, как безсрочный отпуск… Я уже подал формальное заявление об увольнении моем от должности…
— Знаю-с… В исправление ея, значит, вступит его превосходительство? указал глазами исправник на Троекурова.
— Не надолго, сказал тот:- я подаю со своей стороны заявление о болезни… Пусть бремя власти, усмехнулся он, — падет на молодыя плечи нашего депутата от дворянства, зде предстоящаго, — и он кивнул на Гришу. — пусть поработает на пользу общую.
Давно уже и Троекуров, и Павел Григорьевич, никогда впрочем не сговариваясь об этом друг с другом, питали желание видеть Гршпу преемником отца в должности предводителя их уезда. Состоя депутатом от дворянства уже второе трехлетие, он в прошлые выборы (за три без малаго года до настоящаго момента нашего разсказа) должен был быть подбаллотирован кандидатом к отцу, но пред самыми выборами принужден был ехать в Петербург, как и в настоящем году, по делам своего процесса, — и Троекуров принужден был согласиться на баллотирование самого его в эту должность, чтобы не дать враждебной партии возможности провести имевшегося у нея своего кандидата (с тех пор умершаго), в лице некоего отставного подполковника Нахгольца, заведомаго пьяницы, но «господина», державшегося за то самих «современных убеждений», что и требовалось его сторонникам. На ожидавшихся нынешнею осенью выборах Павел Григорьевич (это было решено уже давно) должен был окончательно отказаться от баллотирования, а Борис Васильевич предложить на его место Гришу, выбор которого был обезпечен, так сказать. наперед при том большинстве, которым до сих пор располагала партия «охранителей», как называли ее Троженков и К°. В виду этого теперь представлялось совершенно уместным, чтобы, за выходом в отставку отца его и отказом его кандидата, Григорий Павлович вступил в отправление предводительской должности и имел таким образом случай заявить о себе на деле заранее, несколькими уже месяцами службы в ней, имевшему избрать его окончательно дворянству.
Исправник видимо понял эту комбинацию и как бы одобрительно качнул головой, но ни слова не сказал при этом. Ни Павел Григорьевич, ни Троекуров со своей стороны не нашли нужным продолжать на эту тему. Разговор примолк.
В дверях в эту минуту показался слуга с докладом.
— Граф Лупандин приехали; спрашивают, могут-ли видеть господина предводителя.
— Ох, уж эти мне визиты сожаления! досадливо морщась, воскликнул старик, тут же смущенно поведя взглядом на Ипатьева, и поспешно протянул ему руку: — вам я искренно рад, а тут человек, которого я едва знаю, петербургской породы…
Троекуров обернулся к слуге:
— Скажи, что Павел Григорьевич утомлены, принять не могут.
Слуга было двинулся итти и вернулся:
— Они спрашивали также на счет вашего превосходительства и генеральши…
Александра Павловна поднялась с места:
— Я пойду сейчас, Борис, в дом…
— Безполезно! проговорил он властным, резким голосом. Глаза его мгновенно блеснули своим давнишним, стальным блеском.
Она недоумело, почти испуганно воззрилась в него. Но он уже усмехался слегка дрожавшими, показалось ей, губами:
— Не лишайте нас вашего приятного общества, проговорил он с насилованною шутливостью;- мы все вас об этом просим, не так-ли, господа? обратился он к старому моряку и Ипатьеву.
— Само собою! добродушно засмеялся Павел Григорьевич.
Исправник повел головой вниз, искоса взглянув на Троекурова: он еще более, чем Александра Павловна, имел основание не разуметь как шутку слышанное им сейчас.
— Скажи, что извиняются, не принимают, взглянул еще раз Троекуров на слугу, кивнул и, как бы вспомнив о чем-то вдруг, вышел за ним из комнаты, затворив за собою дверь.
— И когда бы этот господин ни приезжал, говорить тоже: не принимают… А также если… другой этот… господин Острометов… приехал бы, тоже не принимать. Понимаешь?… И другим скажи, чтобы ни генеральше, ни мне никогда об них не докладывали.
— Слушаю-с, выговорил слуга, робко потупляя глаза пред «страшным», чувствовалось ему в эту минуту, взглядом барина.
Борис Васильевич вернулся в комнату.
Александра Павловна, слегка побледневшая, жадно, но осторожно следила за ним из-под век, опущенных на кусок канвы, по которому водила она иглой. Гриша в свою очередь, безмолвный и сосредоточенный, старался объяснить себе, «что все это должно было значить». Предводитель и исправник вели беседу о каком-то новом случае конокрадства, при котором еще раз суд оправдал преступников.
Троекуров, уже совершенно овладевший собою, вмешался в разговор.
Но не прошло пяти минут, как тот же слуга вошел с новым докладом хозяйке дома:
— Госпожа Ларина приехали.
— Ларина? повторил недоумело Павел Григорьевич.
— Это Настенька, Настасья Дмитриевна Буйносова, ея театральная фамилия, поспешно объяснила Александра Павловна. И глаза ея вопросительно обернулись на мужа. — Что же, ее принять, или не принять?
— Да, да, вспомнил… Я бы рад был ее видеть, вскликнул Павел Григорьевич, — интересная особа, знаете! прибавил он по адресу Ипатьева.
— Так ее, если желаете, можно попросить сюда к вам, живо отозвался на это Троекуров, взглянув в свою очередь на жену как-бы с ответом: — это совсем другое дело!
— Я приведу ее сейчас!
И она, как-то радостно торопясь. вышла принимать гостью.
Настасья Дмитриевна была видимо тронута приемом, который был сделан ей старым моряком. Она знала, как в оны дни недружелюбно относился он ко всей семье ея, помнила, что при первой встрече ея с ним здесь, во Всесвятском, не смотря на всю повидимому любезность, с которою он говорил с ней, он, казалось ей тогда, только перемогал в себе внутреннее чувство враждебности к ней, Буйносовой, из-за дружбы и уважения к хозяевам дома, дружески принявшим ее под свой кров. Теперь чувствовалось ей совершенно иное. Он с какою-то почти нежною внимательностию говорил с нею, разспрашивал об ея «артистической деятельности», поощрял ее на «дальнейшие успехи», как бы совершенно позабыв о той брезгливости, с которою в ту первую встречу их выражался о «грязи, которую придется ей видеть» на избираемом ею поприще. Но она ошибалась: почтенный старец. именно потому, что помнил, что говорил ей тогда, старался «заставить ее теперь забыть об этом»… Опухшие старческие глаза его с каким-то особым выражением мягкости и ласки глядели на девушку, так бодро выносившую свою девичью честь и достоинство сквозь «рифы и скалы», невзгоды и соблазны своей тяжелой карьеры…
Исправник между тем собрался уезжать, отказавшись решительно от приглашения хозяев остаться обедать. Гриша пошел проводить его.
— А Марья Борисовна? спросила Ларина по их уходе.
Маши не было дома; она уехала верхом верст за десять от Всесвятского, к больной жене одного знакомаго ей священника, которой повезла стклянку лекарства, предписанного ей доктором Фирсовым.
— Что же у вас, милая, в Сицком? спросила вполголоса Александра Павловна гость-то.
Та слегка усмехнулась.
— Ничего… Лучше, чем я думала, примолвила она чрез миг и громко, как бы говоря этим, что она готова на полную откровенность пред всеми ими, так явно доброжелательными ей людьми.
— Я не ошибся, усмехнулся Троекуров, — предсказывая вам заранее, что почтенный Пров Ефремович впряжется опять в свои оглобли.
— Почти, ухмыльнулась она опять. — Он, впрочем, какой-то странный: очень мне обрадовался и с первых же почти слов объявил мне, что хочет «много по душе мне разсказать», — но так во все время, пока я там была теперь, ничего не разсказал и даже, как я могла заметить, избегал случаев остаться со мной наедине.
— Как и следует, подтвердил кивком Троекуров:- смирился… и хорошо сделал, примолвил он не то иронически, не то сериозно.
— Он, узнав о вашем несчастии, обратилась Ларина к старику Юшкову, — на другой же день после похорон брата вашего поехал к вам в Углы, но уже не застал вас и теперь собирается опять…
Она запнулась и как-то вдруг примолкла.
— Что же, я очень рад, он человек хороший, Пров Ефремович, сказал как бы поощрительно Юшков.
— Он хотел бы также и вас, и Александру Павловну видеть, заговорила опять та, подняв на хозяев будто чего-то робевшие глаза.
— Мы с ним давно знакомы, сказал Троекуров:- добро пожаловать!..
Настасья Дмитриевна опять помолчала: она видимо чем-то затруднялась…
— Вот видите, решилась она наконец выговорить: — Прова до сих пор знали все здесь, как холостаго человека. а потом он женился, уехал с женой за границу и вернулся сюда опять без нея… Но она теперь приехала, будет жить с ним здесь… Он бы желал повезти ее ко всем знакомиться…
Александра Павловна безсознательно качнула головой, невольно как бы одобряя законное чувство мужа, стремящагося «поставить жену на настоящий путь».
Ларина заметила это движение и видимо обрадовалась.
— Он прежде всего желал бы ее представить вам, но не знает… будет-ли вам это приятно.
Троекурова совершенно растерянно взглянула еще раз на мужа.
Его как бы передернуло слегка теперь от этого немаго вопроса.
— Мы не имеем никакого права отклонить такое желание вашего beau frère… Для нас во всяком случае очень лестно, вымолвил сухо, но светски-учтиво он.
— Конечно, конечно, милая, заспешила обрадованно Александра Павловна, завладевая рукой гостьи и пожимая ее обеими своими.
Павел Григорьевич в это время обратился к мужу ея с каким-то вопросом, относившимся к суду над конокрадами, о котором у них-только что была речь с исправником. Тот подсел за столик у окна насупротив его. Дамы продолжали разговаривать, сидя друг подле друга на диване, как-то безсознательно понизив голоса до шопота.
— Что же сестра ваша? спрашивала Троекурова.
Ларина чуть-чуть повела плечами:
— Все та же спокойная, самоуверенная, повелительная… как всегда!
— Было у нея какое-нибудь объяснение с мужем на приезде, вы не знаете?
— Я ей говорила, с каким раздражением он отзывался мне прошлою осенью, когда был у меня в Москве, о том, что она против его воли осталась за границей, и что я уверена была тогда, что он не захочет более никогда видеть ее.
— Что же она вам сказала на это?
— Засмеялась только. «И неужели же, спросила я, он тебе ничего не сказал про это, когда ты теперь так нечаянно для всех нас вернулась сюда, не упрекал тебя, не сделал тебе сцены?» Она мне на это говорить: «Да, он что-то там было начал, зашипел, но ведь это со мною не берет; ты видишь, какой он теперь шелковый, как следует». И, действительно, между ними как будто ничего и не происходило… Только все же я предвижу, что ни говори Борис Васильевич, а у них когда-нибудь дурно кончится.
И Настасья Дмитриевна вздохнула.
— Детей у них нет, вот что дурно и для нея, и для него, сердобольно вздохнула и Александра Павловна, и добавила чрез миг каким-то скачком мысли и как бы несколько конфузливо: — ведь про нее, кроме того только, что она все по-своему хочет делать, ничего дурного нельзя сказать… про вашу сестру, n’est-ce pas? Я, по крайней мере, ничего такого не слыхала никогда.
— И никогда не услышите, я так полагаю, ответила Ларина: — увлекающияся страстью женщины подают повод к невыгодным толкам о них, а Тоня никогда в жизни не увлечется… во всяком случае не выдаст себя, медленно промолвила она по минутном размышлении.
— Как я вас понимаю, милая, заговорила опять Троекурова, — pardon pour ma franchise, вам, должно быть, не очень по себе было там у них?…
— Нет, прямо ответила та, — не «по себе», именно; тяжело и одиноко я там себя чувствовала.
— Поживите с нами! Я уверена, что вы у нас отдохнете; мы все душой, как видите. расположены к вам.
Ларина обняла ее:
— Знаю, дорогая Александра Павловна, и воспользуюсь, если позволите, вашим предложением, — подышу вашим целебным воздухом несколько дней… Только хотела бы я все-таки съездить хоть на сутки к себе, в Юрьево… к бедному отцу моему на могилу, домолвила она дрогнувшим голосом.
— Когда хотите, милая, когда хотите, скажите только накануне, чтобы лошади были для вас готовы.
VII
Вечером пред сном в тот же день, оставшись одна с мужем, Александра Павловна приступила к разговору, в которому готовилась с утра:
— Борис, ты не хотел, чтоб я приняла сегодня этого графа из Петербурга… я всегда забываю его фамилию… Я так поняла, что ты вообще не желаешь, чтоб он ездил в нам. Так это?
— Совершенно так, подтвердил он, кивнув.
— Ты имеешь что-нибудь против него?
Он поморщился.
— Имею во всяком случае причину не желать его видеть в моем доме… Ни того тоже, этого певца с гостинодворскою физиономией…
— И его также?… Ты узнал, что они нехорошие люди? протянула она, глядя на него тревожно своими большими глазами.
— Хорошаго в них действительно не много, полагаю, но до этого мне дела нет, — и он повел пренебрежительно губами, — а нахожу просто, что им не для чего сюда ездить.
Александра Павловна потупилась на миг, вскинула опять глаза на мужа и вскликнула:
— Борис, c’est а cause de Маша?
Он коротко повел только головой опять.
— Бедные! нежданно вздохнула она.
Он поглядел на нее с удивлением.
— Ну да, Борис, если они в самом деле влюбились в нее, — все-таки жалко…
Он досадливо дернул плечом:
— Какая тут любовь, мерзость одна!
Воспоминание о прочтенном им утром в Призыве подняло ему опять всю желчь в голову.
— Понимаешь ты, обрывисто и злобно вырывались у него слова, — они вздумали драться из-за нея… и не дрались… И разгласили… И об этом в газетах подлейшие намеки… Довольно тебе знать?
Она всплеснула руками, вздрогнув вся от волнения:
— В газетах! Господи, как же смеют печатать такия вещи! Маша, разве она подала какой-нибудь повод…
— А им разве какой-нибудь повод нужен?.. Они все могут теперь, все, и ничего к ограждению тебя от них не существует! Выносить имя твое на площадь, врываться в семейную твою святыню имеет теперь право каждый наглец, и ты безсилен против него, безсилен, понимаешь?
Он стал вдруг страшно бледен, губы его тряслись, веки судорожно моргали и сжимались.
Перепуганная Александра Павловна принялась крестить его:
— Борис, голубчик, успокойся, ты себе только вред делаешь…
Он налил себе стакан воды из графина, стоявшего на столе подле его кровати, выпил его залпом, медленно провел рукой по лицу и усмехнулся:
— Ты права. Пора бы мне привыкнуть давно к тому, что все у нас теперь возможно… Пора спать, прощай.
Но ни он, ни жена не смыкали почти глаз в эту ночь.
—
В этот же день, по возвращении графа Снядецкаго-Лупандина в себе в усадьбу после неудачного его визита во Всесвятское, произошло между ним и остававшимся ждать его «московским браво» довольно бурное объяснение.
Свищов ждал его нетерпеливо. В отсутствие Петра Капитоновича привезены были из города письма и газеты и в том числе Призыв, в котором, едва успел он развернуть лист, кинулась ему прямо в глаза его корреспонденция. Он самодовольно и жадно перечел ее в ея печатном виде, снисходительно улыбнулся пристегнутому к ней приятелем его Клейном «обязательно либеральному припеву» и радостно стал тереть себе руки. «Как раз приспело вовремя, как раз!» ликовал он. Недаром под всякими предлогами старался он со дня на день оттянуть этот визит своего приятеля-жертвы к Троекуровым, чтобы пришелся он никак не ранее того времени, когда «камуфлет», пущенный Призывом, успеет уже там произвести свое действие. «Лишь бы только успели они сегодня же прочесть это, да и получают-ли они Призыв?» тревожил его теперь только вопрос.
У него даже сердце от удовольствия усиленно забилось, когда увидел он из окна въезжавшую во двор коляску возвратившегося графа и, по разсчету времени прошедшаго между отъездом его и возвращением, разсудил, что «он, мол, там и четверти часа не успел пробыть»… Не приняли! победным возгласом вырвалось из груди Свищова, и он выбежал встречать вернувшегося хозяина на крыльцо.
— Что так скоро? спросил он с притворным изумлением.
Петр Капитонович, не отвечая, чтобы не признаться в своем злоключении пред кучером и выбежавшим встретить его слугой, медленно вылез из экипажа, поднялся по ступенькам и, подхватив Свищова под руку, вошел с ним в дом.
Он остановился в первой комнате и, снимая с головы щеголеватый летний фётр, приобретенный в Петербурге у Брюно, широко отнес вместе с державшею его рукой в сторону:
— Вообразите, не приняли! проговорил он упавшим голосом.
— Гм! промычал многозначительно Свищов и, опустив голову, принялся наматывать ус свой на палец:- как это, то-есть, не приняли, не могли по какой-нибудь… основательной… причине, или намеренно, вы полагаете? отчеканил он.
Тот руками развел:
— Да вот как было. Спросил я сначала, можно-ли видеть старика предводителя. Побежали… Он не в доме, а где-то во флигеле или в саду живет… Времени прошло довольно, знаете, ждать меня заставили в коляске… Возвращается наконец лакей: «Утомилися, говорит, они, принять не могут…»
— Ну что же, это, может, и действительно так…
— Я так и понял… Только спрашиваю я его после того: А генерал, спрашиваю, а супруга его? А он мне на это так решительно, знаете: «Извиняются, говорит, не принимают». Да вы, говорю, докладывали обо мне? — «Точно так-с, отвечает, они изволили сказать, что извиняются, не могут принять*. Мне, знаете, это так странно показалось. — Что, говорю, вашему больному не хуже-ли стало? — «Нет-с, говорит, все в том же положении…» И даже, я вам скажу, показалось мне при этом, будто он как-то… улыбается… Я, разумеется, не стал с ним больше разговаривать и уехал… И, должен вам сказать, всю дорогу об этом думал… и решительно недоумеваю, что это может значить.
— Значит, прочесть уже успели, нежданно для Петра Капитоновича промолвил ему на это в ответ его постоялец.
Он вперил в него широко раскрывшиеся зрачки:
— Что прочесть?…
— А вот пойдемте в кабинет: в последнем нумере Призыва… Увидите!..
Граф кинулся туда со всех ног.
Нумер газеты, развернутый на третьей странице, с отмеченною красным карандашом корреспонденцией из ***ского уезда, лежал на самой середке его письменного стола, противу самаго его кресла (Свищов старательно подготовил «полный эффект»).
Он грузно, разом, опустился в него и принялся жадно за чтение.
«Московский браво», став к нему в полоборота по другой стороне стола, молча и внимательно следил, косясь на него избока, за выражением его физиономии, продолжая крутить свой безконечный ус и покачиваясь, по обыкновению, с носков на пятки и обратно.
Петр Капитонович попеременно бледнел и краснел по мере чтения. Он за последнею строкой вскочил внезапно с места, сгреб лихорадочною рукой газету в ком и швырнул ее бешено наземь.
— Это чорт знает, что такое, скандал на весь мир… Кто это писал, кто… Вы! крикнул он, глядя на Свищова так, будто готовился вцепиться ему тут же в глаза.
— Колиб я, так я бы вас об этом предварил заранее, возразил тот, не смущаясь.
И веки, и руки Петра Капитоновича безпомощно опустились за этим ответом. Он разсудил, что, мол, действительно «какая могла бы произойти из этого польза для Свищова…»
— Ведь это же все-таки, очевидно, кем-нибудь здешним написано… пробормотал он.
Мистификатор наш принял вдумчивый вид.
— Может быть да, а может и нет. К действительному факту, как видите, примешана чистейшая ложь; это, напротив, должно было бы нам указать, что корреспонденция писана лицом не из здешних, или, по крайней мере, из таких, которыя, по пословице, слышали звон, да не знают, где он… Но, с другой стороны, можно полагать и то, что написано это так, намеренно, для отвода глаз…
— Но кем же это тогда, кем? восклицал растерянно Петр Капитонович.
— А старую юридическую формулу не помните: fecit cur prodest? Кому выгодно, тот и настрочил.
Граф еще раз развел руками:
— Не понимаю!… Неужели же господин Острометов? проговорил он шопотом:- но ведь его это точно так же задевает, как и меня… с весьма, можно сказать, оскорбительной для каждаго благорожденного человека стороны… Конечно, в моем звании это особенно чувствительно, чуть не плачущим уже голосом простонал он, — но и для него все же, хотя он и…
— Без титула и без придворного мундира, договорил за него Свищов, лукаво подмигивая обоими глазами;- а если, положим, он, разсудив, что ему с таким соперником, как вы, не в силу тягаться, — положил, что коли ему уже приза не взять, так пусть он и вам не достанется, — и подвел вот эту мину (и Свищов при этом отшвырнул кончиком сапога подкатившийся ему под ноги ком смятой графом газеты), от которой, в его разсчете, должны вы были оба взлететь на воздух. Я, впрочем, вы понимаете, никого не считаю себя в праве обвинять, счел нужным он тут же прибавить с пошибом perfect gentleman’а в интонации и движении вскинутой небрежно в воздух руки, — je poée des arguments vis-à-vis des vôtres, voilà tout.
Но Петр Капитонович его не слушал:
— Я этого никак не могу оставить так, восклицал он, принимаясь шагать безпорядочно вдоль и поперек кабинета, — не могу… в моем положении… оставить это без протеста… Я должен иметь объяснение с генералом Троевуровым… Если он не захочет лично выслушать меня, я напишу ему…
— Что вы ему напишете?
И Свищов, быстро повернувшись на каблуках, очутился, лицом в лицу с метавшимся по комнате собеседником своим.
— Что-с? Что напишу? воскликнул на, это тот с каким-то взмахом новаго злобного отчаяния, — это все вы-с, вы, с вашею дуэлью… Я должен был презреть… в моем положении… с таким мальчишкой!… А тут полиция понадобилась… Не благовидно ведь это, вы понимаете, у меня имя… Генералу могло быть передано…
Он схватился вдруг за голову и упал в изнеможении в подвернувшееся ему по пути кресло:
— Он там именно был в ту минуту, когда я приехал… Вот только теперь вспомнил я…
— Кто?
— Исправник.
— У Троекурова?
— У предводителя, мне сказали. Стояла тут тройка в тарантасе; я спросил, чья… Его, мне сказали. Теперь понимаю, почему этот… афронт мне… Он передал о… о вашем визите ему…
Свищова видимо передернуло; он сдвинул озабоченно брови и просунул безсознательно язык между губ.
— Не полагаю, не такой, повидимому, человек… А впрочем, чорт их знает! пробурчал он.
Петр Капитонович раскинул руками во всю ширину их:
— Понимаете вы теперь, милостивый государь, в какое положение вы меня поставили! Ведь я теперь, так сказать, на дне реки, на самом дне реки нахожусь, как говорит где-то Тургенев… или кто-то другой… из известных писателей…
К немалому его удивлению, наперсник его отвечал на это громким взрывом смеха:
— А я так полагаю, что при всей вашей петербургской опытности вы лишены, можно сказать, всякой нужной в решительныя минуты жизни сообразительности.
— Это что-жь такое значит? совершенно растерявшись опять, пробормотал граф.
— А то-с, что, вместо того; чтобы бить тревогу и приходить в лихорадочный трепет, весьма не соответствующий вашему положению, soit dit en parenthèse, иронически протянул он, — вы должны были бы отслужить молебен за то, что, благодаря именно всему этому нашему эпизоду, создается теперь для вас уже не фиктивное, не фигуральное, так сказать, а настоящее положение, une vraie situation, на котором у вас уже все шансы померяться с генералом Троекуровым, как равный с равным, а не состоять у него, при вашем имени и звании, в роли сеида или мальчика на побегушках, как стремились вы к этому очевидно — и во что вы бы непременно и обратились, не случись того, на что вы так слабодушно теперь жалуетесь.
— Позвольте, милостивый государь, позвольте, у вас тут какой-то выходит поток совершенно не имеющих смысла фраз, заявил, не понимая, Петр Капитонович.
Свищов еще раз иронически захихикал:
— Говорю, сообразительности вам недостает. Так вот вам-с просто-напросто: желаете вы в нынешнем же году попасть в предводители дворянства здешняго уезда?
— В предводители… в нынешнем году… повторил машинально граф.
Читатель уже знает из объяснений московского «браво» с приятелем его Троженковым о комбинации, при которой «петербургский граф» имелся в виду, как номинальный вождь «протестантов» ***ского уезда против партии «охранителей», во главе которой стоял ненавистный им «магнат». Недуг и несомненный затем выход в отставку старика Юшкова, «его послушного орудия», являлись теперь для наших интриганов исходным пунктом для начала решительных действий. Необходимо было прежде всего не допустить, чтобы на предводительскую должность была опять избрана «генеральская креатура», как выражался Свищов, для котораго, в виду проводимой им железной дороги, весьма было важно то, чтобы в имевшем быть осенью земском собрании председало лицо, не враждебное его планам. Он имел в настоящую пору, после многочисленных его экскурсий с этою целью по уезду, довольно основательныя причины надеяться, как предсказывал он это и ранее Троженкову, что на приманку выгод, обещанных всякими работами при чаемой постройке этой дороги, «подловятся» и такия лица, которыя до сей минуты примыкали всецело к «Троекурово-Юшковскому лагерю». Соответственно этому, голоса этих лиц должны были в его разсчете на дворянских выборах перейти на сторону оппозиции в пользу имеемаго быть ею выставленным кандидата.
— Оппозиция эта, доказывал теперь Свищов Петру Капитоновичу, — не могла вообще взять верх над охранителями не по недостатку популярности в уезде,- напротив, этот наш здешний генерал гнетет, можно сказать, здесь все и всех и внушает к себе общее омерзение, — а потому главным образом, что некого было ей до сих пор выставить во главу свою. Подходящаго лица не было, представительного лица, вы понимаете, подчеркнул он опять, — соединяющаго в себе условия, необходимыя для такой влиятельной и почетной в данной территории должности, как предводитель… Ma-ré-chal, протянул он с хохотом:- поезжайте только в Париж и карточки ваши покажите с таким титулом, maréchal de la noblesse de и прочая, и посмотрите, какие вам там падам до ног будут делать… А вы у нас теперь этот марешаль tout trouvé, особою благостью Провидения дарованный нам от берегов Невы.
— Позвольте однако, скромно пытался возразить Петр Капитонович, — я полагаю, что, как человек новый, совершенно еще незнакомый господам дворянам уезда, которому ныне имею честь принадлежать, я не могу сметь надеяться на успех там, где, по собственным же словам вашим, такое подавляющее влияние имело до сей минуты лицо, о котором мы говорим… Я не прочь, конечно, — мы уже имели случай об этом с вами говорить, — послужить моим… согражданам, но я первоначально думал, признаюсь вам, опереться, так сказать, именно на это лицо, как на представителя партии… или, чтобы выразить мою мысль вернее, представителя тех мнений, которых я, вы согласитесь, при положении моем и звании, обязан, так сказать, держаться, многозначительно домолвил он.
«Московский браво» в ответ на это упер руки в бока и громко фыркнул:
— Sancta simplicitas! «Опереться» на генерала Троекурова, чтобы попасть к нам в предводители, ха-ха-ха!… Так неужели-жь вы не знаете, что у него давным-давно кандидат свой готов, от юности своея на то воспитанный и вспоенный…
— Кто такой? тревожно зазвучал голос графа.
— А будущий зять его…
Это был окончательный удар.
— Зять! повторил, замирая весь, Петр Капитонович, — кто такой?
— Да сын того же закадычного друга его; предводителя бывшего…
— Этот белокурый молодой человек, которого звали Гриша и который все время пребывал в молчании?
— Он самый… А вы и не догадались? Эх вы, петербургские Юпитеры! надрывался Свищов, наслаждаясь растерянным видом своей жертвы.
— Вы мне однако, везя меня в этот дом, ничего об этом не говорили, вскинулся вдруг «петербургский Юпитер».- и даже напротив…
— Что «напротив?»
— Поощряли… в некотором роде.
— А если я, например, ответил на это мистификатор, едва удерживавший смех, не перестававший пронимать его, — знав обо всем этом, не счел нужным предварять вас, чтобы не смущать вас заранее, надеясь со своей стороны, что, какие бы там планы ни строил наш генерал насчет своей дочери, но что, увидев вас, и он, и она переменит свои намерения. оценят и положение ваше, и звание… и наконец личныя ваши качества и преимущества пред таким, можно сказать, ничтожным во всех отношениях, сравнительно с вами, субъектом. как этот Гриша Юшков. Так я не виноват, что вы…
Граф не дал ему договорить очевидно нелестной для него фразы:
— А что он действительно из себя изображает, этот господин? спросил он, стараясь придать в свою очередь иронический оттенок своему, все еще обрывавшемуся от внутренняго волнения, голосу.
— Ничего ровно: в деревне при папаше, депутат от дворянства нашего уезда.
— Только-то! высокомерно ухмыльнулся граф.
— Д-да-с, и вот изволите видеть, какую Василису-царевну уготовляют ему в супруги… А вы вот со всеми вашими петербургскими авантажами за флагом остались, до того, что и в щелочку-то теперь взглянуть вам на нее не дозволяется.
И Свищов даже язык ему высунул в виде приятельской шутки.
Петр Капитонович вспыхнул весь, заерзал на месте, хотел ответить, резко ответить, «положить конец этому нахальству»… Но ничего не сказал и уныло поник головой. Он вспомнил во-время, что «опереться» может только теперь на этого человека, на этого нахала. «Он во всяком случае умен и прожжен», разсудил постулянт на предводительскую должность: а ему, Петербуржцу, нельзя обойтись без проводника, без нити для прохождения сквозь мытарства предстоявшей ему выборной одиссеи. Притом это был заядлый враг его недругов, а Всесвятское со всеми его обитателями представлялось уже теперь Петру Капитоновичу не то ястребиным, не то вороньим гнездом, подлежавшим разору и уничтожению. Воспоминания о тех «мнениях», которых он за пять минут пред этим, «в виду положения своего и звания», считал себя «обязанным держаться», успели и вовсе вылететь у него из головы. Граф Снядецкий-Лупандин весь уже теперь принадлежал «оппозиции».
VIII
Прожив с неделю во Всесвятском, Настасья Дмитриевна Ларина собралась ехать в свое Юрьево. Шел третий год, как она покинула его. Театральныя странствования по России и пребывание сестрой милосердия за Дунаем не давали ей до сих пор достаточно свободного времени для исполнения давнишняго желания посетить это мрачное, покинутое, но все же «родимое гнездо»,помолиться над покоившимся там прахом «несчастнаго» и все же дорогаго ей отца. К тому же шурин ея Сусальцев, когда она была в Сицком, просил ее об этом. «Побывайте», говорил он ей; «поставлен мною туда верный человек дело вести. А все же хозяйский глаз не мешает». — «Какая я хозяйка», возражала на это Ларина. «А такая, что одне. Супруга моя, Антонина Дмитриевна, ни во что это входить не хочет; братец же ваш… в безвестной отлучке», объяснял полуиронически, полусожалительно Пров Ефремович… Настасья Дмитриевна почуяла в этих словах деликатный намек на то, что как бы ни был мало достоин уважения в глазах его «Володя», он не считает его de facto лишенным тех прав на наследство после отца, которых, как «выбывшего самовольно за пределы отечества*, лишил его закон. «Хороший вы человек!» сказала она ему, тотчас же и прерывая этот разговор.
Благодарность к «хорошему человеку» вызвала у нея уже слезы на глазах, когда одним светлым вечером, после ранняго обеда у Троекуровых приехала она в Юрьево. Она едва узнавала его. Мрачный, почти развалившийся дом, из которого выехала она, растерзанная мукой, глядел теперь почти весело, свежеокрашенный, под новою, железною крышей, с чисто выметенным пред ним и усаженным липками красным двором, по другой стороне которого тянулся целый ряд исправленных или нововыстроенных хозяйственных построек. Запущенный сад, в котором в ту пору безпрепятственно разгуливали и паслись крестьянские лошади и скот ближайшей деревни, обнесен был теперь здоровою оградой, частоколом, с вырытою пред ним широкою и глубокою канавой, чрез которую никакой шаловливый жеребенок или парнишка не решились бы перескочить; все аллеи были возобновлены, расчищены и посыпаны песочком; пред террасой, выстроенною вновь на каменных столбах, раскинут был цветник с кустами алевших на нем под лучами заходившего солнца пионов… На всем лежала печать порядка, обдуманности и присмотра, «как бы ожидающаго», показалось Настасье Дмитриевне, «похвалы с минуты на минуту имеющаго прибыть хозяина».
Вышел ее встречать плечистый и загорелый мущина лет 40, в коротеньком пиджаке поверх рубахи с косым воротом, с пушистою белокурою бородкой и весело улыбавшимися живыми глазами — «поставленный» Сусальцевым «прикащик», прирожденная смышленость которого говорила с перваго раза в этих умных глазах и каждом движении его бодрого и чрезвычайно подвижного тела.
Он почтительно высадил приезжую из экипажа, каким-то ловким движением руки и локтя отворил пред лею настежь обе половинки входных дверей и, пропустив ее в сени, старательно запер опять эти половинки во избежание сквозного ветра.
Внутри дома поразило ее то же возрождение, как и в наружном его облике. Все полы были перестланы и свеже выкрашены, паркет возобновлен в приемных комнатах, стены оклеены красивыми обоями, мебель исправлена и обтянута ситцем под обои или пеньковою материей приятного цвета для глаз, на всех окнах навешены занавеси и сторы… Ее видимо ждали: в столовой на круглом столе посреди комнаты лежали тщательно выглаженныя и уложенныя скатерть и салфетки, стекло и полдюжины серебряных приборов, имевших очевидно служить трапезе, заказанной для нея, в какой бы час она ни приехала.
Она медленно переходила из одного покоя в другой, не находя при этом новом виде их ни одного из тех колючих ощущений, к которым готовилась она, едучи сюда всю дорогу и мучась уже одним предвкушением их… «Добряк, видимо, заботился все время, чтобы ничто тут слишком тяжело не напомнило мне о прежнем», думала она теперь, вся растроганная, заметив, что в бывшем кабинете ея отца оставлена была вся бывшая в нем мебель, но разставлена в совершенно ином порядке, и большое кресло, на котором он так печально покончил с жизнью, отставлено было, с заметным намерением не привлечь на него ея перваго взгляда. в самый темный угол горницы, за перегородку,
Но она отыскала его глазами, слегка вздрогнула и, проведя себе рукой по векам, обвела взором опять кругом свежо и весело глядевших на нее теперь темно-синих стен кабинета с золотым багетом, бежавшим у его карниза… «Ах, Володя, Володя», неслось у нея в мысли, — «ведь мог же бы ты»…
Она не договорила себе своей мысли и обернулась к провожавшему ее и остановившемуся на пороге комнаты прикащику:
— Давно это все… переделано?
— Собственно дом или и прочее? спросил он в свою очередь.
— Да… это все? повела она неопределенно рукой.
— Ремонт-то мы собственно начали в позапрошлом году, по заграничному приказу Прова Ефремовича. Больно уж было все упавши, объяснил он, — почитай, что одне стены целы оставались. Службы тоже, по хозяйству, это уж первым делом требовалось, потому хозяйство повели мы, теперича в полном виде, как следовает. А насчет собственно дома, так что изволите видеть здесь, обои и материи — все это они сами по собственному скусу выбирали в Москве осенью прошлою.
«Это он тогда, после свидания со мною в Москве, когда говорил мне, что не избалован он лаской и готов всю душу положить за того, кто окажет ему ее», вспоминала Настасья Дмитриевна;- «я отклонила помощь, которую он предлагал мне, так вот он нашел средство устроить так, что я на этот раз отказаться не могу: Юрьево принадлежит жене его, как и мне… как и Володе», тут же примолвила она мысленно.
— Прикажете чего покушать, сударыня? спрашивал ее между тем прикащик.
— Я не голодна… разве позднее захочется…
— Когда прикажете. У меня супружница завсегда может — за настоящаго повара, в Москве училась; довольны останетесь.
— Большое вам спасибо, сказала Настасья Дмитриевна;- скажите мне пожалуйста, как зовут вас.
Крупные, ровные, белые зубы сверкнули из-под раскрывшихся в широкой улыбке губ управителя:
— А зовут меня, как и хозяина, Провом.
— Отчество ваше и фамилия?
— И фамилия тоже Сусальцев.
— Сусальцев? повторила невольно девушка.
— Так точно: Пров Сусальцев, только отчество будет у нас разное, потому он от Ефрема, а я от Панкрата; он Ефремович, а я Панкратьич. Никандру ключника изволите знать в Сицком?
— Видела, да…
— Так он мне брат родной, а мы с ним хозяину троюродными будем, из одного роду, значит.
«Новая Россия!» сказалось почему-то в мозгу Настасьи Дмитриевны, между тем как «троюродный» прикащик ея шурина глядел на нее каким-то добродушно насмешливым взглядом, как бы забавляясь внутренно тем изумлением, которое угадывал в ней. Но она понимала, что он ни мало не оскорблялся этим изумлением ея, как и не думал внушать ей какого-либо особаго решпекта к своей особе этим указанием на родство свое с «хозяином». Он видимо сам не придавал этому никакого значения. «Ефремович» — сам, выражаясь купеческим словом, а «Панкратьич» у него наемник и слуга, хотя оба они Провы и оба Сусальцевы, и ничего тут удивительного и неестественного нет, потому «каждому свой предел, его же не прейдеши».
Было еще светло, и Настасье Дмитриевне не захотелось откладывать до завтра того, что составляло главную побудительную причину ея приезда в Юрьево.
— Я хочу на батюшкину могилу сходить, сказала она:- чрез сад можно?…
— Пожалуйте-с; на тот случай, что пожелают хозяева ближайшим путем в храм Божий, калитка в ограде проделана и мостик чрез канаву; прямо на дорогу выйдете.
Она поблагодарила его дружественным кивком и, выйдя на новую террасу, спустилась с нея в сад, направляясь чрез него к знакомой читателю из начала нашего разсказа церкви.
И здесь узнала она щедрую и заботливую руку шурина. Наружный вид стараго, чуть не разваливавшегося три года тому назад храма был не узнаваем; стены, крыша были исправлены, подштукатурены и выкрашены, ограда поставлена новая, надгробныя плиты предков ея очищены ото всякаго хлама и сора времен господского оскудения… «Тени бояр Буйносовых, благодарите попавшего к вам в родство мужика за то, что могил ваших не топчут более коровьи копыта!» с невольною горечью пронеслось в голове девушки.
Под стать общему характеру этих фамильных плит, лежала гладко выполированная доска из темно-серого мрамора над могилой отца ея. Дмитрий Сергеевич Буйносов родился 1811, ум. 1876 года, читалось на ней, и ниже два слова: Господи помилуй. Памятник этот поставлен был ею, Настей (она отдала на него четвертую часть денег, полученных ею в наследство от тетки Лахницкой), и никакой другой надписи на нем она не хотела: чего, кроме помилования, могла она просить за него, и о чем вспоминать в его многогрешной жизни?..
Она опустилась пред ним на колени, низко склонила голову, и вся ушла в сосредоточенную, глубокую и умиленную молитву.
Когда, отерев наконец обильно лившияся в течение ея слезы свои, она перекрестилась в последний раз, поднялась и отошла от могилы, она увидала Прова Панкратьевича Сусальцева, поджидавшего ее у калитки ограды. Он держал в руке наскоро видимо собранный, но довольно искусно связанный букет из красных и белых пионов пополам с сиренью, который и подал ей со словами:
— Может, пожелаете на могилку положить? Цел останется лежать хоть до весны до будущей, потому у нас теперь калитка на погост запирается, и ключ я к батюшке отнесу опять.
— Спасибо вам от души!.. А я бы желала видеть батюшку, примолвила она поспешно, — попросить его завтра отслужить заупокойную обедню…
— Так что-жь вам безпокоиться, я ему сейчас объясню; в котором часу прикажете?
— В каком ему удобнее будет, скажите ему, а я весь день свободна…
Настасья Дмитриевна легла спать в этот вечер в каком-то давно ею не испытанном умиротворенном настроении духа.
На другой день, отслушав заказанную ею заупокойную обедню, она вернулась домой и, открыв старое бюро, ключ от которого привезла с собою, принялась перебирать хранившияся там письма и бумаги покойного отца. Это дело так заняло ее, что она не заметила, как летели часы, и что она, кроме чашки чая, оставалась без пищи с самаго утра. Рачительный управитель пришел ей напомнить об этом. Она наскоро пообедала и тотчас вернулась в своему бюро,
Пров Панкратьевич пошел за нею.
— Хозяин приказывал, когда вы пожалуете, сударыня, сказал он ей, — представить вам все книги и счеты по имению; может, что пожелаете заметить или переменить…
— Нет, нет, живо перебила его Настасья Дмитриевна, — нечего мне смотреть и замечать нечего. Имение при отце моем ничего не приносило, а если приносит теперь, так это потому, что Пров Ефремович вложил в него деньги, и следовательно доход не что другое, как процент с его капитала, а я в его денежныя дела не имею ни права, ни желания вмешиваться.
Он поглядел на нее:
— Мне это не известно-с, потому у нас по книгам так значится, что на вашу часть, сударыня, из чистаго дохода отсчитывается третья доля…
— А я не хочу, не хочу об этом слышать! воскликнула она досадливо и, тут же смягчая тон:- И я вас очень буду просить написать ему… потому что я всегда стесняюсь сама говорить о деньгах… Напишите, что мне ничего не нужно, что я зарабатываю достаточно, чтобы жить без нужды, и что я ему очень благодарна, но не могу принять от кого бы то ни было то, на что я ни с какой стороны не имею права. Он и без того сделал для нас слишком много, заключила она невольно, поведя взглядом кругом комнаты.
— Как вам будет угодно, сударыня, промолвил управитель сочувственным и, как почуялось ей, одобрительным тоном в голосе. — Побудете здесь еще? спросил он чрез миг, — или желаете обратно ехать, потому в таком случае насчет лошадей в котором часу прикажете?
— Да так часу в седьмом, чтобы засветло туда приехать.
— Слушаю-с.
Он вышел. Она принялась опять за отцовские бумаги. Но не прошло получаса, как он опять, осторожно отворяя дверь, вошел в комнату.
— Извините, сударыня, за безпокойство; тут вас один спрашивает.
— Кто такой? изумленно обернулась она на него.
— Не сказывается. «Желаю, мол, говорит, видеть барышню, Настасью Дмитриевну». Я его даже совсем пущать не хотел, потому много их теперь, проходимцев этих, шляется. Только кучер, что привез вас от генерала, говорит, он у них в конторе на заводе служит, так я так подумал, что он, может, к вам за делом за каким.
— Не случилось-ли чего во Всесвятском, не дай Бог! представилось девушке. — Просите его, пожалуйста, что ему надобно?
Чрез пять минут вслед за управителем вошел человек, увидав котораго, Настасья Дмитриевна внезапно дрогнула и как бы смутилась.
Это до безобразия некрасивое лицо, эти зловещие, с каким-то выражением лукавства и хищности глядевшие из-под нависших бровей глаза, — она их видела еще недавно во Всесвятском. Раза два или три, на прогулках по аллеям обширного тамошняго сада, представала пред нею фигура этого человека где-нибудь на перекрестке дорожек или за каким-нибудь кустом, и всегда как бы не ненароком, а словно, говорило ей какое-то внутреннее чутье, с намерением встретиться, подойти, заговорить с ней. Но он не подходил и скрывался тут же, заметив, что она была не одна, видимо избегая попасть на глаза другим. Она однажды даже прямо наткнулась на него на повороте какой-то аллеи и с безсознательным испугом отшатнулась назад. Он как-то странно ухмыльнулся, готовясь очевидно начать разговор с нею. Но в ту же минуту раздался голос нагонявшей ее Маши. Он быстро повернулся и исчез; но она успела указать Маше на его неуклюжий, заворачивавший в боковую дорожку облик и спросила кто это. «Я его не знаю», ответила та: «какой-то новый, в конторе у Владимира Христиановича служит». Настасья Дмитриевна с этой встречи никогда не выходила уже одна гулять в сад.
Он стоял теперь пред нею, неловко и угрюмо отвесив ей при входе короткий цоклон, и зорко глядел на нее своими узкими, недобрыми глазами.
Далекое уже воспоминание мелькнуло внезапно в ея памяти, и сердце мгновенно сжалось острою болью. Она видела его еще раньше, чем теперь во Всесвятеком, видела в Москве, в годы первой юности, у брата, «у Володи». «Волк!» проговорила она мысленно, и нервная дрожь пробежала еще раз у нея по телу.
Читатель в свою очередь узнал, не сомневаемся, в нежданном посетителе то загадочное лицо, которое в настоящую пору разгуливало по России с законным видом в кармане, выданным на имя студента третьяго курса Технологического института Бобруйского.
— Вы желали меня видеть? проговорила Ларина, насколько могла спокойнее.
— Точно, отрезал он коротко и грубо.
— Что вам угодно?
Он повел изподлобья глазами на стоявшего с ним рядом Прова Панкратьевича.
— Имею сообщить о брате вашем, прохрипел он.
— О Володе?
Он только кивнул на это.
Она смущенно взглянула на управителя, который в свою очередь, подозрительно и внимательно устремив глаза на введенного им гостя, видимо определял его теперь окончательно в мозгу своем одним из тех «шляющихся проходимцев», о которых только-что говорил свояченице «хозяина».
Но он не счел возможным ослушаться немой просьбы, сказывавшейся в ея глазах, и тут же медленно вышел из комнаты, притворив за собою дверь наполовину, дабы «в случае чего» быть тут «наготове».
Но Бобруйский заметил это и, презрительно усмехнувшись, быстрыми двумя шагами стал прямо пред лицом девушки.
— Шпионов тут не надобится; желаю разговора с вами наедине, прошептал он скороговоркой.
Она, молча повинуясь, направилась нервною, неровною походкой из гостиной, в которой находились они, в кабинет, опустилась на стул у окна, лицом к двери и проговорила, овладевая смущением первой минуты:
— Что вы знаете о Володе?
— Имею от него письмо к вам, ответил он, уставившись ей глазами прямо в лицо.
Она быстро протянула руку:
— Давайте.
— Подавайте прежде свое! резко выговорил он.
— Что это «свое?» воскликнула она в недоумении.
— Известно что: с чем вы сюда Мурзиным присланы.
— Я… Мурзиным… прислана?… Вы с ума сошли!
Лицо его все повело.
— Аль шутки шутить со мною вздумали?… Так уж лучше оставьте, потому я этого не терплю, вымолвил он грозно.
Но у Настасьи Дмитриевны натура была не робкая: она безстрашно воззрилась в него теперь в свою очередь.
— Тут недоразумение какое-то; я господина Мурзина не видала с прошлой осени и не имею с ним никаких сношений. Пред моим отъездом из Москвы, я вспоминаю теперь, у меня была одна… одна общая моя с ним знакомая и просила меня от его имени взять письмо для передачи: здесь какому-то неизвестному мне лицу, но я отказалась.
— Отказались? протянул он не то недоверчиво, не то глубоко изумленно:- почему так?
— Имею на то свои причины, твердо произнесла она.
— Во как! хихикнул он злобно. — А приходил от него кто же к вам?
— Не полагаю нужным называть, тем же недопускавшим дальнейшаго об этом разговора тоном ответила она.
Приходила в ней девушка, с которою познакомилась она у Лизаветы Ивановны Сретенской, Лидия Петровна Курсакова. Из разговора маленькой особы с нашею актрисой мы уже знаем о тех таинственных отношениях не то любви, не то чего-то иного, быть может, более опаснаго, которыя существовали между этою девушкой и влиятельным в известных московских кружках, ученым юристом, которого звали Мурзиным. Ларина, которую она очень интересовала своею молодостью, миловидностью и заметною в ней какою-то нравственною растерянностью, не раз пыталась вызвать ее на откровенность, с доброю целью «облегчить ей душу, если возможно». Но Лидия Петровна с видимым страхом уклонялась от всякаго разговора, в котором могла бы она дать возможность чужому оку заглянуть хоть на миг в душевный тайник свой. Она или просто не отвечала на иные, казавшиеся ей опасными вопросы Настасьи Дмитриевны, или сжимая ей крепко руку, говорила, глядя на нее влажными карими глазами: «Нет, милая, оставим, для вас не интересно»… Ларина поэтому невольно удивилась, когда однажды, очутившись с нею вдвоем в зальце Лизаветы Ивановны, молодая знакомая ея сообщила ей торопливым тоном, что имеет до нея «большую, большую просьбу». — «Рада служить вам, в чем дело?» ответила она ей. — «Вы едете на днях к себе в деревню, в ***ский уезд». — «Да, я говорила вам». — «Не можете-ли вы» — и голос девушки уже чуть не болезненно задрожал при этом, — «взять на себя доставку одного письма…» — «Кому?» «Тут написано». Она осторожно вытащила из кармана довольно объемистый пакет, адресом вниз, и как бы не смея протянуть его прямо своей собеседнице: — «Это вы посылаете?» пожелала узнать та, не отрывая от нея взгляда. — «Нет… меня просили»… — «Я знаю, кто», веско произнесла Ларина. Девушка вспыхнула по самыя брови; руки ея протянулись вперед безсознательным, умоляющим движением. — «Я не назову его», успокоительно промолвила Настасья Дмитриевна, — «но не возьму на себя никакого его поручения и, по тому искреннему участию, которое вы мне внушаете, не советую и вам, милая»… Она не успела договорить: Лидия Курсакова вскинулась одним прыжком с места и, как испуганная лань, выбежала из комнаты.
Непрошенный гость тем временем продолжал глядеть на Ларину своими злыми, полуприщуренными глазами.
— Так, значит, не имею я от вас ничего получить? пропустил он сквозь зубы.
— Ничего, подтвердила она.
— Значит, и письма Володькиного не получите, объявил он, подымаясь с места.
Она вспыхнула даже от негодования:
— Да какое же право имеете вы не отдавать его мне?
— А такое, что не отдам: велено в обмен; колиб от вас что получил, так и я бы вам предоставил, а как от вас ничего нет, так и с меня требовать вам нечего.
Он злорадно ухмылялся, видимо потешаясь над нею. Ее взорвало.
— И не надо! сказала она, вставая в свою очередь: — прощайте.
Он этого никак не ожидал. «Характер — девка!» пронеслось у него в голове.
— На аккомодацию что-ль итти с вами? пробурчал он, между тем как она, не глядя на него, направлялась назад в гостиную.
Она приостановилась на миг, полуобернулась.
— Что еще? с невольною гадливостью уронила она.
Он зашипел от злости:
— Да вы, госпожа, с этим вашим барским презрением не могите глядеть на меня, потому я, может, еще более всех вас, господ-то, презираю, а окромя того вам это и отозваться может…
— Я не боюсь вас и… и ненавижу! вскликнула Настасья Дмитриевна в неудержимом порыве: — вы погубили моего брата, вы заставили его вести преступную… и позорную жизнь, домолвила она как бы уже помимо воли.
— Ага, узнали! хихикнул он опять своим противным, язвительным смехом.
— Да, я вспомнила, я видела вас тогда… Он гимназистом еще был, а вы уже давно взрослый… Вы ловите этих простодушных, доверчивых мальчиков…
— Не ловим — сами просились, истины искали, аки елень к источникам водным сами бежали ко мне за нею, с нежданным эмфазом и засверкавшим взглядом возгласил он, — я им и дал ее… А и сами-то вы не единым духом разве с братом дышали в ту пору? я ведь тоже помню!
— Да! горячо вскликнула она на это, — мы в те дни истины искали с Володей, всею душой алкали ея… Мы смущены были нашею жизнью дома, горем, непосильными испытаниями; мы ребячески думали, что мир может быть перестроен на началах справедливости, общей для всех и каждаго… не вашими путями, нет, не тем, во что уклевли вы его!
— Так вот вам, нате же, читайте! к немалому ея изумлению, поспешно вытаскивая из кармана и протягивая ей письмо в порванной обложке, возразил на вспыльчивую речь ея «технолог»:- коли вы от истины отвернулись опять в вашей старой барской лжи, так вот что вам брат ваш пишет на поучение ваше.
— Вы прочли его письмо ко мне? негодуя вскливнула она опять.
— Мы прочли, действительно, подчеркнул он:- семейных тайн для нас нет;- открыто и прозрачно как стекло должно быть каждое действие каждаго, и все обязаны знать высшия партии… А вы полагали, перебил он себя, язвительно ухмыляясь еще раз, — что правительство ваше одно пользуется правом перлюстрации?
Ларина его не слушала более: она вся погрузилась в чтение братниного письма.
Это был весьма опоздалый ответ на письмо ея, писанное еще в прошлом октябре, после разговора ея о нем с Провом Ефремовичем Сусальцевым. Он извинялся за этот поздний ответ тем, что не находил до настоящей минуты (письмо его по дате отправлено было три недели тому назад, из которых более двух, заключила она, пролежало у Мурзина и в кармане «Волка») верного случая для доставки его ей «в собственныя руки», и затем прямо приступал к главному мотиву ея письма. «Я должен быть очень благодарен супругу прекрасной госпожи Сусальцевой», иронически писал он, «с которым не имею чести быть знакомым, хотя и встречались мы каждый день в разных местах Италиянского государства, так как супруга его не только не сочла нужным познакомить нас, но и сама не нашла для себя удобным признать во мне единоутробнаго, о чем я впрочем, как ты можешь себе представить, сожалею мало, а удивляюсь еще менее. Удивляюсь более тому, что ты мне пишешь о предложении ея мужа. Тебе должно быть известно, что я эмигрировал из кары патрии не для того, чтобы набивать себе карманы коммерческими предприятиями, а чтобы служить честному делу, которому посвятил всю жизнь. Убеждения мои тебе известны, и никакия силы в мире, ни личныя соображения не заставят меня изменить им как здесь, так и в России, куда я могу очень неожиданно для тебя вернуться в более или менее близком будущем.»
Последния слова эти были два раза подчеркнуты в подлиннике.
— Он пишет, что, может быть, скоро будет в России! испуганным голосом воскликнула Настасья Дмитриевна, дойдя до этого места.
— Вызовут, так само собой вернется, повел на это плечом «технолог».
— «Вызовут!»… Кто?
Он поглядел на нее сверху вниз:
— Известно, кто: мы.
— Для чего, на что он нужен вам?
— Ну, уж это дело не ваше!
Она поледенела вся; ей ясно представилось, что они могут вызвать его лишь для какого-нибудь темнаго, «ужаснаго» дела. Рыдание сперлось в ея горле.
— Уходите, довольно! махнула она ему отчаянным движением.
— Это с чего вы? хрипло спросил он, насупившись и кусая губы.
— Оставьте вы его, пощадите! растерянно вырвалось у нея.
— Эх вы! гражданского-то чувства ни на грош не осталось! Поганый, узкий эгоизм семейного курятника… А ведь из вас, пожалуй, мог бы толк выйти, добавил он чрез миг, как бы с сожалением окидывая ее новым взглядом.
Она как бы встряхнулась вся от этих слов.
— Довольно, я вам сказала, перебила она его:- мне говорить с вами более не о чем.
— И мне-то более нечего с вами толковать, высокомерно возразил он, — а только вот что: болтать о том, что я в вам сюда приходил, я вам не советую.
— Я от вас советов никаких принимать не намерена и ни к чему не обязываюсь.
— Ну, это вы лжете, самоуверенно и дерзко отрубил он, — потому знаете, что у нас по Моисееву закону: око за око, зуб за зуб; за себя не боитесь, так ведь руки у нас длинныя, до Володьки достанут.
И так действительно безпощадно-страшно сверкнул пристально остановившийся на ней взгляд его при этом, что слова замерли в ея горле и веки сожмурились во мгновенном, нервном испуге, побороть который в эту минуту была она не в силах.
Когда открыла она их опять, «Волка» уже не было в комнате.
IX
«Волк», выходя от Настасьи Дмитриевны, походил действительно на того зверя, названием которого окрещен был в обществе своих единомышленников. Он весь, словно ощетинясь и сверкая запламеневшими глазами, быстро шагал по пыльной дороге, направляясь обратно ко Всесвятскому по тому же образу пешаго хождения, по которому пришел и оттуда в Юрьево. Десяти, пятнадцативерстные переходы были шуточным времяпровождением для человека, исходившего сотни таких верст по Забайкальским вершинам и низям, в пору бегства его с каторги. Он воспользовался сегодня отлучкой дня на два по заводским делам начальника своего, Владимира Христиановича Пеца, в Москву и, выйдя из села с палочной в руке как бы для прогулки, отмахал в три часа разстояние, которое мужицкая лошадь едва успела бы пробежать своею мелкою рысцой за это время. Неутомим был «Водк» и телом, и вечною кипенью своего духа. Но дух этот был возмущен в настоящее время перенесенной им сейчас «неудачей». Он никак не ожидал, что будет возвращаться «от этой особы» ни с чем. Ему в Москве, откуда отправлялся он с известною нам карточкой Мурзина к Троженкову, было «положительно» сказано, что он «в весьма непродолжительном времени получит известныя инструкции и деньги чрез эту самую особу, имевшую ехать в ту местность». Он знал особу эту издавна, знал за сестру «Володьки» Буйносова, «выученика» своего в «деле революции», и которая в «те дни» единомыслила с братом во многом, а теперь, полагал он, после ссылки этого любезного ей брата, и «совсем, должно быть, готова, — не даром же состояла она», по соображению его, «в кружке такого человека, как Мурзин»… И вдруг — «осечка»: никаких инструкций», и не своя, а враг — прямой враг, и к тому же «характер», с которым ничего не поделаешь (он был слишком опытен в практике борьбы с чужою волей, чтобы не понять сразу, с кем приходилось ему иметь дело). Он и не пытался, как мы видели, переубеждать, ни даже вовлечь ее в серьезное разсуждение; «плюнул и ушел», говорил он себе теперь фигурально, «зарубив ей только на память, что руки у них длинны и что, в случае чего, не сдобровать ни ей, ни Володьке». «И придушим, коли что», бормотал он на-ходу сквозь судорожно стиснутые зубы. Но в груди его шевелилось и что-то другое, похожее на безпокойство. Он был не доволен и Мурзиным, и собою… «Как же так, зря, прямо указать, что вот такая-то передаст тебе… А она вон что за тварь выходит… И теперь она меня с лица признала, и чорт ее еще знает, не способна-ли она действительно»… «Волк» не договаривал и нервно надувал щеки. «И никакого извещения ни из Москвы, ни из Питера, оставаться, аль махнуть в Киев, на свидание с тамошними, как было о том предположение. Деньги теперь есть, как бы опять на след свой жандармов не навести… Нет хуже, как вот так, Иваном Царевичем, на перепутьи стоять, вправо аль влево итти — не знать, а настоящее дело, может, в это самое время у тебя из рук выплыло». «Волк» был в некотором роде романтик этого своего дела. Оно влекло, обнимало, поглощало его всего этою своею именно романическою стороной, мрачною поэзией подпольного житья, безпрерывным напряжением нервов в безпрерывной битве за существование, блаженными минутами только-что избегнутой смертельной опасности и торжества изощренных обманов над вражьими предосторожностями и розысками. Он в самых неуспехах партии почерпал каждый раз новую бодрость, находил новые поводы к убеждению себя и товарищей в неминуемости ея ближайшей победы, умея с какою-то особою проницательностью отыскивать Ахиллесову пяту противника и изобретать новые виды и способы предприятий, направленных против него. В партии, или, говоря вернее, в среде высших руководителей ея, столько же ценили эти неотъемлемыя качества «Волва», сколько боялись безграничной дерзости его замыслов, в ту пору еще казавшихся слишком смелыми «многим». Он почитался «ничем не заменимым орудием», но «господином о двух головах, бьющим слишком на риск», а потому до самаго sanctum sanctorum революционного дела он не допускался. Тот таинственный Далай-Лама, в руках котораго, по догадкам «Волка», должны были сходиться в один узел все раскинутыя по России нити «движения», оставался ему неизвестен, как не известен был тем пешкам, которыми сам «Волк» самовластно двигал, личный персонал того загадочного «исполнительного комитета», во имя которого командовал «Волк»… Его до болезненности развитое самолюбие и алчность ко власти мирились не легко с тою оппозицией, которую нередко встречали его предложения у лиц, занимавших равное с ним положение в революционной иерархии, и которую объяснял он «несомненным»-де влиянием этого высшаго для них, а ему неведомаго и ненавистного уже поэтому авторитета; он и действовал, где мог, на свой страх, не советуясь с другими и пользуясь лично имеющимися у него под руками средствами и подначальною ему группой чистых «анархистов». В замысле и подготовлении покушения 2 апреля он играл значительную роль, успев с замечательною обдуманностью замести следы свои настолько, что действительное участие его в нем осталось не только не доказанным, но даже проблематическим для производившегося по этому делу в то время следствия. Обстоятельство это объяснялось главным образом тем, что настоящее имя «Волка», то, под которым судился он и осужден был в процессе ста девяноста трех, не значилось более в судебно-полицейских списках политических преступников. Он помечен был там утонувшим в одном из притоков Ангары во время бегства с завода, на котором должен был отбыть назначенный ему судом срок каторги, чему основанием послужило полученное от сибирского начальства донесение с обстоятельным изложением подробностей этого случая и законно засвидетельствованными показаниями двух Бурят и какого-то казака, представивших даже выброшенную на берег течением шапку бежавшего, после того как сам-де в виду их, свидетелей, преследовавших его, «пошел ключом ко дну, не доплыв и до половины реки». Насколько при этих показаниях обманывали, или сами обмануты были помянутые свидетели — вопрос, на котором мы останавливаться не станем. Но законно засвидетельствованный факт смерти известного по Жихаревскому процессу революционера отнимал естественным образом у следователей всякий повод узнать его в лице, промелькнувшем нак-то сбоку в разследовании настоящаго преступного дела. «Волк» был для них лицо новое, без живаго образа, с неизвестным прошлым, на котором можно было бы построить какую-нибудь близкую к истине гипотезу для уразумения степени его личного участия в преступлении. Он мог поэтому без особенных затруднений выбыть из Петербурга и найти в Москве указание, куда итти дальше для исчезновения и вовсе на время с «главной арены движения»… У Троженкова, как нам известно, узнал он о заводе во Всесвятском и о владеющем оным «магнате», и весьма основательно разсудил, что надежнейшее на нужное ему время отдыха убежище может он найти под кровом этого «аристократа», под которым «менее всего», конечно, станут искать его «шпионы».
В разсчете своем «Волк» не ошибся и мирно проживал уже третью неделю под крылом Владимира Христиановича Пеца, занимаясь немудреным делом заводской переписки, трапезуя здорово и сытно и внушая возрастающее с каждым днем доверие ближайшему начальнику своему тем усердием и «безответностью», с которыми он вел свое письменное дело и исполнял кое-какия поручения, которыя давались ему собственно по заводу… На заводе он близко присматривался и прислушивался в нравам, настроению и суждениям рабочих — и со свойственною ему сообразительностью смекнул с первых же разов, что «никакой пропаганды» тут вести нельзя. Рабочим было слишком жить хорошо при тех «Лассалевских» порядках, как выразилась когда-то Настасья Дмитриевна Буйносова Владимиру Христиановичу[84], которые введены были в заводское положение Всесвятского, чтоб оставалась малейшая надежда возбудить среди них смуту. Да «Волк» и не думал о «пропаганде». Он один из первых в партии уразумел ложь и тщету хождения в народ и давно обозвал ее «идиллией тупоголовых баранов». «Не с того конца, по-дурацки начато», проповедывал он своим: «бей по голове, и во имя ея же веди массы к анархии»… Не даром же Володя Буйносов, послушный ученик его, еще до ссылки их обоих говорил сестре, что Русский народ можно поднять только «из-за царя, а не против царя»…[85] «Волк» поэтому внимательно выслеживал то впечатление, какое недавнее покушение на жизнь «Государя-освободителя» должно было произвести на это многочисленное и почти все грамотное, следовательно «более развитое», заводское население. Но случаев разговаривать с ним представлялось ему мало: на работе каждому было не до болтовни. А на «откровенныя беседы» в кабаке разсчитывать было нечего, так как и кабаков-то ни одного верст на пять кругом «Троекуровского царства» не существовало. Оставались одни воскресные дни, в которые имелась возможность, прогуливаясь вечерком по ближайшим деревням, присесть на заваленке в «калякающим старикам» и мало-по-малу навести искусно разговор на желанную тему.
Так и удалось сделать на днях «Волку», но воспоминание об этой недавней его беседе с «мужичьем», рядом с тем, что он только-что вынес из разговора с Лариной, усиливало еще в нем теперь то «сознание неудачи» и назойливое какое-то чувство безпокойства, с которыми возвращался он во Всесвятсвое.
Он шел быстрым, гимнастическим шагом, глядя себе под ноги, весь погруженный в невеселыя размышления.
Шум мчавшегося за ним по дороге экипажа заставил его первым, безсознательным движением кинуться в сторону за кусты, мимо которых, рядом с дорогой, лежала протоптанная пешеходами тропинка, и, уже скрытый этими кустами, глянул он на перегонявшую его коляску четверкой, в которой, глубоко задумавшись в свою очередь и прямо глядя пред собою из-за опущенной вуали, ехала по одному с ним направлению сестра «Володьки Буйносова».
«У, проклятое барское отродье»! пробурчал ей «Волк» во след с невыразимою ненавистью.
Был уже час осьмой на исходе. Экипаж Лариной давно перегнал его. Вот и последняя, верстах в двух от Всесвятского, лежащая на пути его деревня Бужарово. Он зашагал по длинной, единственной улице ея, заворачивавшей крутым поворотом к мосту, перекинутому через протекавшую тут грязную речку, и, очутившись за этим коленом ея, остановился внезапно под инстинктивным впечатлением какой-то сразу почуянной им опасности.
У крайней, тотчас им узнанной, большой чистой избы, на приставленной к стене скамейке сидел его патрон, «генерал», а рядом с ним длиннобородый, седой как лунь старик, которого «Волк» точно так же узнал, — хозяин этой избы. Уложив руки на колени и обернув опущенную голову к своему собеседнику, он повидимому передавал ему нечто, чему тот внимал, не отрываясь от него взглядом. Расположившиеся по другой стороне улицы несколько человек пожилых крестьян следили оттуда с заметным любопытством за этим разговором, представлявшим для них, надо было полагать, какой-то особый интерес. Один из них держал под уздцы красиваго караковаго иноходца, впряженного в легкий кабриолет, в котором очевидно приехал сюда » генерал».
Первым, таким же инстинктивным побуждением «Волка» было — бежать. Но он был слишком опытен и властен над собою, чтобы отдаться этому первому движению. Бежать приходилось бы по той же улице, вперед или назад, на-виду у всех… К тому же тут лошадь: «нагонит, сшибет сразу. А тут, может, и вовсе не о том»… пронеслось и не досказалось в его мозгу.
— Да вот этот самый человек и есть, громко проговорил в эту минуту седой старик, увидав его первый своими зоркими мужицкими глазами, выпрямил свою согбенную спину и указал на него быстро протянувшимся в сторону подходившего пальцем.
Троекуров так же быстро обернулся на него.
Будто только ожидая этого, группа любопытствовавших двинулась к ним стеной чрез улицу.
«Волк», как бы не слыхав сказанного и не обращая ни на кого внимания, зашагал опять вперед, небрежно помахивая палочкой.
Но пройти мимо самого «генерала» и притвориться, что не заметил его или не узнал, было бы черезчур «нелепо», разсудил он, и, не доходя шагов пяти до Бориса Васильевича, снял шляпу, не замедляя шага и прищуриваясь каким-то невольным морганием век на лесную чащу, зеленевшую по другую сторону моста, к которому направлялся он.
— Пожалуйте сюда! услыхал он повелительный голос.
Он остановился, поводя глазами с видом человека не увереннаго, что кличут именно его.
— Подойдите, я вас зову, повторил Троекуров.
«Волк» двинулся еще на шаг, поднося опять руку к шляпе.
— Вы состоите у Владимира Христиановича в конторе в должности письмоводителя?
— Так точно, ответил он, как бы с некоторым удивлением: ты, мол, знаешь, так зачем спрашивать?
— Фамилия ваша Бобруйский?
— Бобруйский.
«Генерал» обернулся к старику:
— Он?
— Самый он и есть, как сказывал тебе, ваше превосходительство. Не один я, вот соседей спроси, указал старик на подошедших крестьян, — все тут слыхали, как он этто ономнясь расписывал.
— Чаво это?
— А на счет того самаго, что господа быдто на Царя убивцу выслали.
— Так, так, знамо тот самый. Безпременно, баит, господское это дело, потому некому как им… Батюшка-Царь народ из-под земли вырыл, всем тракт показал, землей оделил, так за эвто, мол, самое господа извести его хотят, милостивца нашего, загалдели крестьяне.
Приземистый, кривой мужиченко подполз под самое ухо Бориса Васильевича:
— Смутьян, ваше превосходительсгво барин, возмущал нас поистине!…
— Может, сам он из ихних, из эвтих самых некудашев, пробасил другой, взирая на «Волка» с лютым лицом и неестественно вытягивая шею в его сторону.
— Хорошо, вымолвил Борис Васильевич своим властным голосом, подымаясь со скамьи:- не откажетесь подтвердить это, коли спросят вас?
— Это, тоись, это же, батюшка?
— Исправник, следователь, все равно, кому требоваться будет.
Крестьяне не успели ответить. «Волк» браво выступил вперед.
— Что это вы показывать будете? спросил он, поводя кругом искривившимися злым пламенем глазами.
Крестьяне как бы смутились на миг и подались назад, не отвечая.
— Чаво вы, испужались что-ли? выговорил укорительно все так же оставшийся сидеть на скамье старик:- при вас говорил, сами сейчас пред генералом показывали.
— Да что я говорил, дурачье? принялся вдруг смеяться «Волк», — сами болтали: «Бают, говорили, что царя господа извести хотят», — а я вам на это: «И я, говорю, слыхал, да только мало-ли что люди врут»…
— Не… неправда твоя… Сам об этом зачал. Доподлинно сказывал, что господа… И про присягательную господчину тоже, и про все прочее таковое… заголосили кругом.
— Врете вы, олухи! протестовал со своей стороны обвиняемый.
— Подай, брат, сюда лошадь! крикнул Троекуров державшему ее. — Вы во Всесвятское шли? обернулся он к «Волву».
— Домой, пробормотал неуверенным голосом тот.
— Так я вас довезу. Садитесь.
— К чему-жь это? я и сам дойду… Для чего вам безпокоиться, ваше превосходительство! поспешил он принять тон, имевший соответствовать подначальному положению его относительно «патрона».
— Садитесь, говорю вам! повторил Борис Васильевич тоном, в свою очередь не допускавшим возражения.
«Волк» быстрым взглядом обежал еще раз окружавших и молча вскочил в кабриолет.
Троекуров сел подле него, подобрал вожжи.
— Пусти, спасибо!
Крестьянин, державший лошадь под уздцы, отошел в сторону.
— Прощай, Капитон… Сиди, сиди, ноги у тебя плохи! крикнул он владельцу избы, пытавшемуся подняться с места на прощание с барином, «генералом».
— До свидания, ребята!
— До свидания, батюшка, ваше превосходительство, счастливо оставаться! зазвучали хором голоса^ закивали усердно крестьянские бороды и затылки.
Добрый конь понесся, плавно перебирая ногами. Мостоныя бревна гулко задрожали под ними… Дорога пошла лесом.
— Я, ваше превосходительство, заговорил вдруг Бобруйский, — никак не могу понять смысла того, что сейчас тут произошло. Я в чем-то будто обвиняюсь, между тем как…
— Я с вами не говорю, не дал ему продолжать Борис Васильевич.
Он не глядел на него и правил, рачительно сдерживая иноходца на рытвинах и колеях плохой лесной дороги.
«Задушить тут тебя сразу, а сам в лес»… промелькнуло опять в мозгу «Волка». Но он тут же машинально дернул плечом и погрузился в размышления. «Попался, да не совсем еще. Разсчитает, само собою, беда не большая: на первое время у этого Троженкова схорониться можно, а там увидим… Вот если полиции выдать думает, так тут опять вопрос: к чему придраться могут? Разговор с крестьянами — ерунда; на том и стоять буду, что они же говорили, а я только то и сказал, что действительно уже об этом слышал, но что это, мол, одне людские враки».
И «Волк» с проясненным уже челом глянул искоса на сидевшего рядом с ним «генерала»… «Безстрашный тоже!» промолвил он мысленно, с какою-то странною смесью одобрения и прирожденного чувства ненависти к «барской породе» взирая на невозмутимо спокойный облик этого «господина», которому очевидно и в голову не приходило, что помещавшийся рядом с ним человек не обинуясь задушил бы его тут же, в этом лесном безлюдьи, еслиб это действительно понадобилось ему в эту минуту.
Из-за деревьев мелькнули красныя стены и высокая дымящаяся труба завода Всесвятского, и кабриолет, огибая его, подкатил ко крыльцу небольшаго флигеля, служившего помещением Владимиру Христиановичу Пецу. На крыльце его, с сигарой в зубах, сидел кто-то, одетый в полицейский мундир, вид которого заставил «Волка» безсознательно сморщиться. «Вот оно что, ждал меня, чорт!… Обыск, знать, произвел ужь», сообразил он тотчас же — и тут же усмехнулся: «да найти-то ничего не нашел».
Он угадал не совсем верно.
— Вот господин Бобруйский, проговорил Борис Васильевич, кидая вожжи выбежавшему на стук его кабриолета слуге управляющаго и подымаясь по ступенькам крыльца в исправнику.
Тот приложил учтиво руку к фуражке в знав благодарности и, не теряя времени, обратился к «Волку»:
— Господин Бобруйский, так?
— Сказали вам сейчас! грубо вырвалось у того в первую, минуту.
— Состоите здесь письмоводителем в конторе? продолжал исправник совершенно спокойно.
— Состою.
— Давно?
— Третья неделя будет.
— Паспорт имеете?
— Без того не приняли бы, полагаю, уже как бы шутливо и спокойным, в свою очередь, тоном возразил спрашиваемый.
— Где он?
— Взят от меня, как водится, управляющим здешним, господином Пецом.
— Он, к сожалению, в Москву уехал дня на два, сказал на это Троекуров.
— Все равно-с, ваше превосходительство, улыбнулся «Волк», — поспорт я сейчас могу предоставить, потому он у меня же со всеми прочими в конторском шкапу.
Исправник и Борис Васильевич невольно переглянулись: «что у таких людей всегда паспорты в порядке, само собою разумеется», пронеслось у обоих их в мысли.
— Я вас попрошу, отнесся опять исправник к «письмоводителю», — провести меня в занимаемое вами здесь помещение.
— Сделайте милость.
И он, повернувшись, зашагал к заводу, где в особом флигеле для служащих отведена была ему комната.
Исправник и Троекуров пошли за ним.
Навстречу им попался шедший из своей школы учитель Молотков с одним из механиков завода.
— Я попрошу вас, сказал им Борис Васильевич, — последовать за господином исправником; ему нужны будут понятые люди. добавил он, чуть-чуть усмехаясь, и кивнув им, направился к себе в дом.
Проворный отставной служивый, состоявший сторожем по коридору, на который, в числе других, выходила комната, занимаемая Бобруйским, поспешно отворил ее имевшимся у него двойным ключом. В ней, кроме мебели и белья, с которыми отдавались эти помещения под жительство всех служащих на заводе должностных лиц, не оказалось на первый взгляд ни одного предмета, принадлежащаго лично постояльцу ея, ни платья, ни сапогов, ниже чего-либо иного.
— Что же вашего тут есть? спросил у него невольно исправник.
Бобруйский засмеялся.
— Что на мне видите, подчеркнул он, — то и есть.
— Девствительно, что ничего у них нету, ваше вскородие, окромя что на себе, да перемены одной из белья, счел нужным подтвердить сторож, отворяя на обе половинки вделанный в стене шкап, в котором «девствительно» оказалась одна свеже вымытая ситцевая рубаха с косым воротом. — Сак-вояж был с ними такой махонький, как они прибыли к нам, а больше ничего и не видал я у них.
На лице учителя Молоткова выразилось чувство какой-то щемящей жалости к «несчастному: »
— Я слышал точно от Владимира Христиановича Пеца, что господин Бобруйский явился к нему в крайней нужде, с тем, что имел на теле… и даже сутки не евши.
Лицо исправника осталось безстрастным.
— Где ваш этот сак-вояж? спросил он.
— Можете полюбопытствовать, ухмыльнулся еще раз Бобруйский, шагнув к кровати и вытаскивая из-под лежавшей на ней подушки подержаную до ветхости кожаную сумку с плохо державшимся на ней медным ободочном замка, который он тотчас же и раскрыл на обе стороны. В ней оказалось несколько медных пятаков и десяток папирос, завернутых в оборванный кусок газетного листка, на оголовке которого в глаза исправника тотчас метнулся день его выхода: 3 апреля 1879 года.
Он быстро и зорко взглянул в лицо «письмоводителю». «Что взял!» прочел он как-то инстинктивно на этом лице.
Исправник тут же опустил глаза на высокие, забрызганные грязью сапоги «Волка».
— Я попросил бы вас разуться, сказал он.
Всклокоченная голова Бобруйского вскинулась вверх неудержимым движением:
— Это вам на что же?
— Я вас попрошу исполнить мое требование, медленно, но с неотразимою настойчивостью произнес тот.
— Да что вы меня в воровстве каком подозреваете! вскликнул тот, сверкая глазами.
— Сапоги долой, говорят вам!
Дикая натура «Волка» не выдержала. Быстрым, мгновенным движением запустил он руку в сапог под сгиб голени… Что-то блестящее, металлическое сверкнуло в нем — и тут же звякнуло на пол, выбитое кулаком кинувшегося на него сторожа.
— А-а, револьвер, так и надо было ожидать, невозмутимо проговорил исправник.
— Разувайтесь, господин, коли сказывают, говорил между тем бравый служивый, стискивая «для предосторожности» кисть руки Бобруйского до боли.
Механик, вошедший с Молотковым, шагнул к нему в свою очередь, видимо возмущенный оказавшимся в сапоге револьвером и готовый со своей стороны воспрепятствовать всякой дальнейшей попытке виновного к сопротивлению.
— Это не законно, я протестую! хрипел в бешеном сознании своего безсилия тот.
— Выворачивай! скомандовал коротко исправник сторожу, между тем как Молотков, волнуемый самыми противоположными чувствами жалости, негодования, брезгливости, отворачивался морщась к окну.
— Пакет какой-то, ваше вскоролие! вскликнул сторож, отворотив голенище и запуская руку до локтя в глубь одного из сапогов: — деньги, стало быть, доложил он тут же, вытаскивая оттуда и протягивая исправнику пачку ассигнаций, обернутую в порванный лоскут носоваго платка.
Исправник взял их и, обернувшись в Молоткову:
— Не потрудитесь-ли пересчитать? сказал он, кидая пакет на близ стоявший стол.
Молодой учитель, с заметным отвращением перекидывая ассигнации ногтем указательного пальца, перечел их.
— Четыреста семьдесят пять рублей, выговорил он тихо и как бы чрез силу.
— Это ваши деньги? отнесся исправник к Бобруйскому.
— Значит мои, коли у меня нашли, отрезал грубо тот.
— Это не резон, чуть-чуть усмехнулся исправник: — сейчас было заявлено, что вы пришли сюда «в большой нужде» и даже голодный.
— А с тех пор я мог и получить, почем вы знаете!..
— Бумажка какая-сь, доложил в это время сторож, шаривший в другом сапоге.
— Покажи!
— Это был обрывок какого-то, наполовину вылинявшего письма, некоторыя строки которого можно было однако прочесть без затруднения. Затруднение, как мог тотчас же в этом убедиться исправник, заключалось в их содержании: оне не представляли никакого смысла и походили на какой-то безсвязный подбор слов, какия пишутся иной раз для пробы новаго пера. «Шифр», сказал он себе мысленно.
— Больше ничего? спросил он опять у сторожа.
— Ничего, а ни-ни, ваше вскородие, ответил тот, захватывая сапоги за подошвы и встряхивая их, обернув голенищами ‘вниз.
— Позволите обуть, значит, опять? иронически и с полным уже хладнокровием спросил «письмоводитель».
— Можете… А затем попрошу вас передать мне ваш паспорт:- вы говорили, что он у вас где-то в шкапу.
— В конторе, точно так… Могу свободно итти, или почтете сперва нужным связать мне руки назад, как мазурику? спросил «Волк» тем же хладнокровно глумящимся тоном.
— Мы пойдем за вами, ответил на это просто исправник, давая ему этим понять, что не считает нужным принимать с ним какия-либо «экстраординарныя меры».
Слух об «обыске у письмоводителя» успел уже между тем разнестись по всему заводу. Целая толпа набралась в коридор, теснилась у дверей комнаты….
— Позвольте пройти, господа, говорил исправник, выходя из нея вслед за Бобруйским, — и ничего любопытного нет, я попросил бы вас разойтись.
Оттеснились, но не послушались, и вся толпа длинным хвостом потянула за направлявшимися в контору лицами.
Известное уже нам свидетельство, выданное из Технологического Института бывшему студенту Бобруйскому, оказалось действительно в шкапу в числе конторских бумаг.
— Хорошо-с, сказал исправник, укладывая его в карман:- я попрошу вас подождать меня здесь минуту.
— А мои деньги! вскликнул «письмоводитель».
— Оне будут переданы мною здешнему владельцу и, если окажутся действительно вашими, будут возвращены вам в свое время.
— Это когда же, то-есть? крикнул «Волк».
Исправник не отвечал, обвел глазами комнату с набившимся в нее народом и вышел, направляясь к дому. «Волк» в свою очередь довел вокруг себя взглядом зверя, попавшегося в клетку. «Уйти нельзя», это было для него ясно. Он презрительно ухмыльнулся; опустился на стул и, обернувшись на Молоткова:
— Папироску можете дать? уронил он высокомерно, будто одолжая его этим обращением к нему.
Тот молча, стараясь не глядеть на него, протянул ему свой порт-сигар…
— Владимира Христиановича нет, и я не могу сказать наверное, отвечал Троекуров на сообщение зашедшаго к нему для этого исправника о результатах обыска, — но заранее поклясться готов, что найденныя вами деньги не похищены у нас. Эти люди подкапываются под казначейства, но не таскают платков из кармана. Во всяком случае вопрос о воровстве следует, мне кажется, вовсе устранить. Он пришел сюда с этими деньгами…
— И я то же думаю, кивнул утвердительно исправник.
— А нужда и голод пущены были в дело в виду разжалобить моего доброго Пеца. Надо было ему усесться тут, найти надежный центр, откуда мог бы он раскинуть свою паутину…
— И не глупо придумано, усмехнулся его собеседник:- если его ищут, так менее всего, разсчитывал он, сунутся сюда…
— Во владения такого известного ретрограда, как ваш покорный слуга, усмехнулся слегка Борис Васильевич:- это верно. И действительно мог бы он прожить здесь долго в полной безопасности: мой добряк Пец в восхищении был от его исправности и скромности. Да натура не выдержала, языка сдержать не мог.
Троекуров передал о показании крестьян и о предварительном разговоре своем со стариком Капитоном, умным и степенным домохозяином, которого он давно знал и любил и который со своей стороны питал в «генералу» полное, так редко теперь встречаемое в отношениях «народа» к «господам», доверие.
— Спасибо вашему превосходительству, сказал исправник, — без вашего содействия, на формальный спрос, который нужно мне будет им сделать, крестьяне, пожалуй, не стали бы отвечать откровенно, а теперь им отказаться нельзя: я сошлюсь на то, что они вам говорили.
— Пожалуй. Вы человек новый в уезде, они вас еще не знают. Ну, а мне они съиздавна привыкли верить… А впрочем они такого франта ни в каком случае покрывать бы не стали: не любит у нас народ этих некудашек.
— «Некудашек»? повторил вопросительно исправник. Борис Васильевич усмехнулся.
— Не слыхали до сих пор? Удивительно меток наш народ на прозвища. Некуда итти, некуда деваться, ни на что негодный человек…
— Да, видно не долюбливает он их. Я, признаюсь, несколько удивился даже поспешности, с которою прибежал мне об этом донести сотский из той деревни, прямо, помимо становаго…
— Тут все того же Капитона рука. Без ног уж старик, еле движется, а все знает, все видит и всем ворочает там… Когда вы заехали сегодня сообщить мне об этом, я разсудил, что я скорее, или вернее, ближе узнаю от него всю подноготную, и просил вас обождать меня здесь, пока сам съезжу. Оказывается, что этот «некудашка» действительно под видом прогулки являлся уже несколько дней сряду по вечерам в деревню, прилаживался к крестьянам и заводил издалека разговор о событии 2 апреля, которое гораздо более волнует народ, сказать кстати, чем это вообще могут думать. Норовил он подделаться совершенно под негодующее чувство крестьян и страх их за любимаго Царя, так что на первых порах они относились к нему как бы даже сочувственно. Ну, а затем он и начал на тему «господского», будто бы, заговора «против Царя-Батюшки, желающаго-де наделить народ остающеюся у помещиков землей, а господ взять всех на жалованье». Тут они и насторожились; проповедь эта в нашей местности никакого успеха иметь не может… И с этой стороны, смею сказать, выговорил Борис Васильевич с какою-то невольною гордостью, — мое почти двадцатилетнее пребывание здесь не осталось без доброго влияния. Что ни толкуй наши умники о прирожденном, исторически развившемся будто недоверии и недобрых чувствах «мужика» к «барину», я смело скажу, что это ложь, будь только барин настоящий, а не прощалыга-эксплуататор или не петербургский верхогляд. Меня здесь знают крестьяне на сто верст кругом и из-за ста верст приходят за советом…
— И за помощью, Борис Васильевич, я это знаю, в которой вы никогда не отказываете.
— Не отказываю, нет, потому что знают, что я даю ее только тем, кто в ней истинно нуждается, а дармоедов, норовящих сорвать «что из милости» у человека имущаго, гоню в шею. И это народ здесь понимает и, позволю себе сказать опять, уважает меня, может быть, более всего за то именно, что я никаким дрянным людишкам потачки не даю…
Он оборвал вдруг, как бы застыдясь того, что так долго говорил о себе…
— Вы, говорите, нашли у него лоскутов письма какого-то шифром?
Исправник вынул этот лоскуток из кармана и протянул ему:
— Да, и такой же клочок оборванного газетного нумера от 3 апреля, — дня, то-есть, когда в газетах сообщены были первыя известия о покушении… Это конечно ничего не значит: он мог, как и всякий другой из публики, купить экземпляр газеты, где бы то ни было, из любопытства узнать подробности события, всех поразившего… но мне что-то говорит, что куплен он был в Петербурге, а что следовательно молодец этот прибыл оттуда прямым путем в нашу местность.
— Очень может быть, по времени сходится… Вы его увезете с собою?
И глаза Троекурова заморгали.
— Непременно.
— И?..
— Отберу показания от крестьян, а его посажу, а затем сдам жандармам.
Борис Васильевич только кивнул.
— До свидания, еще раз благодарю, ваше превосходительство.
Исправник пожал протянутую руку хозяина и вышел.
В конторе состояло все, по-прежнему. Бобруйский, сидя у конторского стола, молча и сосредоточенно курил папироски одну за другою, безцеремонно вынимая их из оставшегося лежать на столе порт-сигара Молоткова. Молодой учитель, отвернувшись от него, барабанил машинально пальцами по стеклу закрытаго окна, пред которым стоял. В душе его продолжало бороться чувство жалости с воспоминанием о неприятном впечатлении, какое произвел на него «письмоводитель» при первой его встрече с ним у Владимира Христиановича Пеца и об одном случайном его разговоре с ним на совместной прогулке по саду Всесвятского, в котором «этот человек» — Молотков это еще тогда заметил, но пропустил без внимания, — как бы старался выведать, каких именно «убеждений» держится он, Молотков… Еще увеличившаяся толпа любопытствующих все так же наполняла комнату и соседний коридор.
— Я прошу решительно, господа, выйти отсюда, с неудовольствием выговорил исправник, входя:- Ваше присутствие здесь совершенно лишнее… Не угодно-ли вам будет собраться ехать со мною? отнесся он к своему арестанту.
— Куда это? спросил тот с тою же опять презрительною усмешкой безобразных губ, которая давала его наружности какой-то особенно антипатичный характер.
— Пожалуйте! сказал на это исправник, движением руки показывая ему на дверь.
— Сила солому ломит, хихикнул «Волк» во весь рот, подымаясь с места:- будь по-вашему.
И он неспешным, тяжелым шагом вышел в коридор.
У крыльца стояла тройка под тарантасом исправника.
— Ваше высокородие, подбежал к нему и залепетал механик, свидетель при обыске,- не прикажете-ли к вам на козлы сесть? Дорога у нас, куда ни ехать, скрозь лесом пойдет, так чтобы не вздумал на езде-то выскочить и бежать.
— А что же, пожалуй, садись!..
«Волк» сам между тем вскочил в тарантас и разселся, продолжая дымить папироской в углу его, с видом человека, собирающагося в приятное путешествие и желающаго совершить его самым комфортабельным образом.
Исправник сел в свою очередь. Механик полез на козлы.
— Трогай!
— Куда прикажете? обернулся кучер.
— В деревню Бужарово. Знаешь?
— Я знаю, отозвался механик:- из ворот направо.
— Кланяйтесь Владимиру Христиановичу, авось скоро увидимся, крикнул бравурно «Волк», подымая голову в окну конторы, из которого отворивший его Молотков глядел невеселым взглядом на отъезжавших.
Тарантас покатил.
X
Dem bösen Geist gehört die Erde,
Nicht dem guten.
Schiller. Wallensteins Tod.
Степан Акимович Троженков стоял на крыльце своего дома в Быкове, готовясь сесть в поданную ему тележку и ехать по своим кабакам, когда хорошо знакомыя ему старыя дрожки покойной тетки графа Снядецкаго-Лупандина, в которых совершал теперь свои путешествия по окрестным весям приятель его Свищов, вкатили на двор, и сам он, завидев издалека еще хозяина, замахал ему поспешно шляпой с видом человека, имеющаго сообщить важную, нетерпящую отлагательства новость.
Троженков, велев своей тележке отъехать от крыльца, к которому подкатывал экипаж гостя, торопливо в свою очередь сбежал со ступенек к нему.
— Случилось что? спрашивал он не то с любопытством, не то с какою-то невольною тревогой, объяснявшеюся сильно озабоченным, чтобы не сказать мрачным, выражением лица московского «браво».
Тот соскочил с дрожек своих наземь, подхватил его под руку и, подымаясь с ним вместе опять вверх по ступенькам крыльца, зашептал ему на ухо многозначительно и угрюмо:
— Нарочно к тебе из города свернул, предупредить в случае, что ты тут можешь быть замешан…
— Что такое… в чем замешан? повторил Троженков дрогнувшим голосом.
Свищов оглянулся, нагнулся еще ниже к самому его уху:
— Этот твой-то, из Москвы, что собирал деньги на студентов…
— Ну?..
— Забрали!
Троженков побледнел:
— Жандармы?
— Исправник вчера вечером из Всесвятского привез.
— В острог?
— Известно.
— С чего это?
— Не знаю. Факт только тот: привез и посадил… А ты надуть меня вздумал намедни: «в Воронежскую, мол, губернию, на родину свою отправился». А он во куда затесался: в самому магнату на завод!
— Так я почем же знал! Как сказывал он мне, так и я тебе…
— Ври больше!..
— Да ты говори настоящее, заметался Степан Акимович:- видел ты его сам что-ли?
— Где-жь сам! Говорю, вчера привезли, а я только сейчас ездил туда… Сторож управский, Ефим, передавал…
— А с чего-жь Ефим этот его знает, того?
— И не знает он его совсем, а только видел, как приехал с «каким-то» исправник, а от кучера исправникова узнал, что «с завода с генеральского». «Повез, говорит, его сначала на квартиру жандармского подполковника, да того дома не было:’ уехал в кому-то в гости в деревню. Следователя тоже в городе нет. Так он его в острог и сдал от себя»… И как описывал его с лица Ефим, никто это другой, как он.
Троженков слушал, видимо смущенный и растерянный, устремив на говорившего как бы вдруг совершенно потухшие глаза.
— Что, брат, штука скверная, проговорил его приятель с какою-то смесью иронии и сожаления, косясь на него в свою очередь:- говорил я тебе, не сдобровать… А я, поспешил он вдруг прибавить, — так это наперед и знай, коли потянут меня в допросу, все покажу, как было, что он у тебя с нами ужинал и собирал пожертвования на «преследуемую правительством учащуюся молодежь», и что я один на это денег не хотел дать, потому я приверженец порядка, законности и прочаго…
— Ну, это брешешь, ответил нежданно Троженков, подымая голову и как бы совершенно уже совладав со своим первым впечатлением, — не покажешь, потому что деньги давал и твой граф петербургский, а он у тебя теперь первый козырь в игре.
Московский «браво» расхохотался теперь уже во весь рот.
— Не напугаешь ведь тебя, старую лису, всякую штуку знаешь… А все же дело скверное и для тебя, как я понимаю, заговорил он опять серьозным тоном: — если станут выслеживать и доберутся, что он у тебя тут был… Сам он конечно не покажет, люди эти не выдают своих.
— Да ты с чего-жь взял, что я ему «свой»? воскликнул с каким-то даже не совсем лицемерным негодованием Степан Акимович:- видел я его тут, как и ты, в первый раз от роду; отъявился он во мне с карточкой одного знакомаго…
Он опять задумался:
— Треба дело сие справить, пробормотал он и, подняв глаза на Свищова:- в Москву треба сейчас ехать, пояснил он.
— Эй, Федька!
Выбежавшему на этот зов малому он приказал уложить ему в сак перемену белья, гребешок и щетку и ждать его домой в завтраму вечером.
— Ну, заявил ему московский «браво», когда они остались опять на крыльце,- а я, так и знай, раньше в тебе не буду, как когда все это ты «справишь», не то, пожалуй, еще попадешься с тобою, а у меня, брат, кожа одна, не купленая, так я ее беречь должен.
— И береги, и береги себе ее, и ничего от тебя я и не прошу; тилипайся[86] соби, як знаешь, язвительно засмеялся на это Хохол, — ловкий ты, ловкий сам как лис и шельма прожженая.
— Не даром я, брат, хохотал на это в свою очередь тот, — все части света произошел, людей насквозь видеть научился.
Приятели затем, покивав друг другу самым дружелюбным образом, сели каждый в свой экипаж и покатили один вслед за другим в ворота, за которыми разъехались один вправо, другой влево.
—
Дорога была гладкая, лошади добрыя, и Степан Акимович успел прибыть в город за целый час до отхода поезда в Москву. Он за это время повидался со сторожем Ефремом, шустрым и пронырливым малым, знавшим всегда и все, что происходило в маленьком городке, и от которого за «целковый рупь» можно было все проведать, и с секретарем мироваго съезда, желчным господином из бывших учителей уездного училища, ненавидевшим «по принципу», как выражался он, администрацию, — и убедился из их сообщений (секретарь жил прямо насупротив квартиры исправника и видел привезенного им вчера арестанта), что «забранный» во Всесвятском был действительно, как говорил Свищов, не кто иной, как явившееся в нему с карточкой Мурзина лицо, назвавшееся ему технологом Бобруйским.
В одиннадцатом часу вечера поезд привез его в Москву. Он взял извощика и велел везти себя в Старую Конюшенную.
Не доезжая шагов на двадцать до дома, где жил-тот, в кому он ехал, Троженков отпустил извощика, дал ему проехать далее и исчезнуть в ночной тме, а сам неспешным и осторожным шагом дошел до этого дома и дернул таким же неторопливым движением за пуговку звонка, блестевшего медным ободком при свете уличного фонаря.
Дверь полуотворилась и в ней показалась рослая фигура парня в сибирке, служившего в доме привратником.
— К кому вам-с? как бы недоверчиво оглянув быстрым взглядом прибывшего, спросил он.
— Желал бы видеть Степана Михайловича Мурзина, ответил тот скороговоркой:- дома он?
Парень ответил не сейчас:
— Дома-с… Только они в этот час не принимают, потому заняты…
— Меня он примет, я знаю, живо возразил Троженков.
— А как о вас сказать? спросил, подумав, тот.
Степан Акимович подумал в свою очередь. Он почитал «излишним» называть себя этому «подозрительному» привратнику…
— Погоди, вот сейчас.
Блестящая мысль осенила его. Он вытащил из кармана бумажник, а из бумажника сохранявшуюся там карточку самого Мурзина, с которою явился к нему арестованный во Всесвятском, быстро надписал на ней карандашем «от Бобруйского» и передал ее парню.
— Снесите ему сейчас.
Тот молча пропустил его в сени, запер за собою и за ним входную дверь и, указав ему рукой на ясеневый плетеный диван, приставленный к одному из боков подымавшейся вверх широкой лестницы, — посидите, мол, дома, — неспешно поднялся сам во второй этаж.
«Как до министра какого, сразу не допустят», язвительно говорил себе Степан Акимович в ожидании его возвращения.
Действительно, прошло минут десять, пока послышались ему опять шаги на лестнице и голос привратника, звавшего его сверху:
— Пожалуйте, просят.
Невзрачного вида пожилая женщина, с недобрым взглядом и подтянутыми к низу углами рта, приняла от него пальто в передней и молча кивнула подбородком на дверь первой комнаты, служившей гостиною, неосвещенной, или, вернее, освещенной только светом, исходившим из соседняго с нею кабинета хозяина. Троженков вошел, направляясь на этот свет.
Но в это время вышел к нему из кабинета сам хозяин, держа свечу над головой:
— А, это вы… Я никак не мог понять… Что-жь это вы прямо себя не назвали?
— Да у вас тут швейцар таким лютым глядит, будто на мазурика какого, пускать даже не хотел. Может, подумал я себе, вы чего опасаетесь, так я для верности вашу же карточку послал.
Мурзин сожмурился с видимым неудовольствием:
— Опасаться мне нечего, пропустил он сквозь зубы. — А к чему вы это приписали «от Бобруйского»? быстро спросил он тут же.
— А оттого написал, что приехал нарочно из села поговорить об этом с вами.
Тот внимательно глянул на него своими холодными, бледно-голубыми глазами и, указав ему на кабинет:
— Войдите пожалуйста, медленно выговорил он.
Он пропустил его вперед и, затворив за собою дверь, спустил обе половинки висевших над нею занавесей.
Гость уселся, по его немому приглашению, в кресле, стоявшем близ письменного стола, покрытаго всяким печатным и рукописным материалом. Сам хозяин опустился в свое рабочее кресло с деревянным сиденьем и спинкой и, наклонясь быстрым движением к гостю, спросил полушопотом:
— Где он теперь, во-первых?
— В остроге сидит, быстро прошептал тот в свою очередь.
— Во… Бобруйский? тут же поправился спрашивавший, и его как бы застывшие обычно глаза мгновенно блеснули, и широко раскрылись. — Давно?
— Вчера взяли.
— Где, как случилось? спрашивал Мурзин, проводя себе рукой по лицу с видимым намерением не дать заметить охватившего его волнения:- говорите!
— Что сам знаю, то и вам передам, ответил, поводя плечами, Степан Акимович, стараясь тоже казаться совершенно спокойным, между тем как глаза его тревожно допрашивали лицо собеседника, стараясь угадать по выражению его, насколько действительно грозил им обоим опасностью арест «этого человека».
Мурзин внимательно выслушал его разсказ. Он только слегка поморщился опять, когда Степан Акимович счел нужным повиниться ему в том, что произнес его имя при представлении Бобруйского своим гостям — «для авторитета», объяснял он, «потому без того, с какой стороны было мне рекомендовать сего неизвестнаго», — но не обратил видимо на это особаго внимания, весь поглощенный важностью самаго факта.
— Он арестован незаконно! воскликнул Мурзин, когда Троженков кончил: — исправник не в праве был motu proprio взять его без предварительного соглашения с судебным следователем… и в данном случае с уездным жандармским начальником, присовокупил он с брезгливою гримасой, — так как предполагается тут, разумеется, политическое, а не какое-либо иное злое деяние. Он может быть тотчас же освобожден на основании этого прокурорским надзором.
— И я то самое в голове держал, закивал одобрительно Степан Акимович: — колиб умница наш, Семен Семенович Тарах-Таращанский, товарищ прокурора, был сейчас в городе, я-б и к вам сюда не приехал, потому он сего небога сейчас выпустил бы; я знаю… он их всех, бисовых детей, становых да исправников як чорт ладону не терпит.
— Он теперь в Москве и в эту минуту даже винтит в клубе, сказал Мурзин, подымая глаза на стоявшие у него на столе часы: — можно было бы сейчас его повидать, промолвил он, как бы соображая.
— Доброе дело! закивал опять Троженков, примолк на миг, а затем:
— Время только теперича очень скверное, вздохнул он вдруг, — самое жандармское; может, он и не решится теперь, а?
И маленькие глаза его так и впились в лицо собеседника.
Та же мысль очевидно копошилась в это время и в мозгу Мурзина. Он весь как бы ушел в себя; острые белые зубы его нервно покусывали поджавшияся губы, недвижные зрачки не отрывались от тех же часов, на которые устремились они за минуту пред тем.
Так прошло еще несколько мгновений.
— А дать его увезти в Петербург нельзя… Нельзя, повторил он как-то странно веско.
— Нельзя? повторил за ним вопросительно и гость, впиваясь в него опять глазами.
— Нет… Человек нужный, ответил тот как бы про себя, все так же не отводя глаз от часов.
Троженков пододвинулся к нему с креслом на самое близкое разстояние и выговорил таинственно:
— Из главных он, а?
Мурзин, словно пробужденный внезапно ото сна, встряхнул головой и обернул ее в сторону гостя:
— Что это вы спрашиваете?… И кто-жь его знает: главный он, или не главный?… И на что он главный? Пустой это разговор только, извините! уронил он досадливо и пожал плечами.
— Так вы-жь сами говорите, возразил несколько обиженно Троженков, — что нельзя его дать на съедение жандармам.
— Ну да, говорю; грешно давать губить людей способных, преданных делу, на которых партия прогресса может возлагать твердыя надежды и…
Он вдруг разом оборвал и закусил губу.
— А он же погибнет, когда Тарах не выпустит его сейчас из острога, ядовито выговорил Степан Акимович.
Мурзин обернулся на него теперь уже всем телом и проговорил, словно отчеканивая:
— А в таком случае придется вероятно его оттуда вызволить.
Троженков как-то невольно откинулся на спинку своего кресла.
— Кто-жь это его «вызволять» будет? машинально выговорил он.
— Не знаю… Вам, может быть, поручат.
— Мне? А не дай Боже! привскочил он даже на своем месте.
— Вы были бы не одни, конечно, еслиб это потребовалось, тем же медлительно веским тоном молвил на это Мурзин, — но содействие ваше, как человека, хорошо знакомаго с местностью и имеющаго там нужныя отношения, признают, может быть, необходимым.
Степан Акимович и руками замахал:
— А ну их всех!
— Не захотите, протянул Мурзин, — так так и скажете; ваше дело… Разумеется, примолвил он затем таким тоном, от которого у Троженкова пробежала мгновенно дрожь по спине,- принимая уже на себя и всю ответственность за те последствия, которыя может повлечь ваш отказ.
«Зарежут, отравят, серною кислотой обольют!» проносилось в перепуганном мозгу Степана Акимовича…
— Подумайте, залепетал он, — как же это я… никогда еще такой активной роли не приходилось мне играть…
— Потому что до сих пор не имелось в вас нужды. Но никто, принадлежащий к известному… лагерю, выговорил, как бы затруднившись на миг найти подлежащее выражение; Мурзин, — никто не в праве отказать в личном своем содействии, когда этого требуют общия цели.
— Общия цели, повторил, заикаясь от волнения, Троженков:- я, конечно, сочувствовал всегда, и не отказывал… У Герцена еще корреспондентом был, не страшился никого…
Собеседник его усмехнулся пренебрежительною улыбкой:
— Ну, дело-то теперь посерьезнее выходит, чем в розовую эпоху Герцена. Ведь вы идиллии с ним разводили в те дни; это младенческое состояние мысли давно пережито русским… освободительным движением, договорил он, опять приостановившись на миг на выборе соответствующаго прилагательнаго.
— Я до ваших тайн никогда допущен не был, не знаю; отозвался на это Степан Акимович.
Мурзин поглядел на него недовольным взглядом, точно так же, как несколько часов тому назад глядел сам Степан Акимович на приятеля своего Свищова, когда тот назвал Бобруйского ему «своим», и ответил ему почти такими же словами:
— Отчего же до моих, и какия такия тайны вы предполагаете? Я, как и все сочувствующие идее прогрессивного движения, служу ей и борцам за нее, насколько позволяет мне это мое общественное, не только легальное, но и служебное положение, подчеркнул он, — а про те какия-то особенныя «тайны», на которыя вы почему-то намекаете, я ничего не знаю.
— Так все-жь больше, чем я, знаете, уже с некоторою ядовитостью возразил Троженков.
Тот чуть-чуть усмехнулся опять.
— Немногим, может быть, больше. Ступеней много на этой лестнице, до верху не добраться, вырвалось у него как бы невольно.
Но Степан Акимович чутьем почуял, что загадочность этих слов была намеренна и имела в виду произвести на него наибольшее впечатление, а вместе с тем что это впечатление и произведено на него действительно, и что его тут же объял опять какой-то неотразимый террор этой незримой, но безконечно вверх тянущейся «лестницы», с одной из «ступеней» которой, может быть, ему изречена гибель за ослушание… «Убьют, как пить дадут», пронеслось у него опять в мысли…
— Так вот что-с, заговорил после некоторого молчания Мурзин:- не придумает-ли он сам средства уйти… Человек он находчивый, прибавил Мурзин, которому, очевидно для Степана Акимовича, был хорошо известен «человек», со своей стороны говоривший ему, Троженкову, что он Мурзина «никогда не видал».
— А кто-жь его знает, может, и придумает, я про то ничего не могу сказать.
— А передать ему туда записку можете?
— Передать…
— Ну да, уже нетерпеливо проговорил Мурзин:- и в центральных тюрьмах с их инквизиторским надзором находят средство, а не то что в каком-нибудь первобытном уездном остроге… И не такую даже простую вещь, записку, а всякий инструмент, нужный для данной цели, отчеканил он в заключение.
Степан Акимович громко вздохнул:
— Постараюсь.
— Нет, уж вы пожалуйста так не говорите, — это должно быть сделано.
И от «грознаго, как блек кинжала», показалось Троженкову, звука этих слов пробежала у него опять дрожь по спине.
— Хорошо, исполню, промолвил он чуть слышно.
Хозяин поднялся со своего места.
— Я попрошу вас подождать меня здесь несколько. Не поскучайте, примолвил он уже с любезною улыбкой: — вот тут лежит последний нумер Глашатая Европы: прочтите там во «внутреннем обозрении» очень бойкую выходку против наших московских генералов от обскурантизма.
Он направился к маленькой, незамеченной до сих пор его гостем, оклеенной обоями двери, ведшей из кабинета в его спальню — довольно большую комнату, служившую ему? повидимому, другим, интимным, кабинетом, судя по заваленному бумагами столу, стоявшему у стены, противоположной той, у которой виднелась кровать, покрытая большим вязаным одеялом, падавшим до полу.
За этим столом, опершись локтями о покрывавшее его сукно и уронив голову в ладони, сидела молодая женщина, наклонившись над лежавшим пред ней вырезанным из какой-то газеты и слегка уже пожелтевшим от времени печатным столбцом, рядом с каким-то письмом.
Она так была погружена в чтение или в свои мысли, что не повернулась, очевидно не слыхав, на шум шагов вошедшаго Мурзина.
Он стоял теперь у самаго стола и с мягкою усмешкой спрашивал ее тихо и ласково:
— Что, разобрали, Лидия Петровна?
Она вздрогнула вся, откинулась назад и как бы испуганно подняла на него свои темные, красиваго очерка глаза, казавшиеся особенно большими и блестящими от худобы и бледности ея красивого, глубоко-печального лица.
— Да, разобрала, произнесла она трепещущим голосом.
— Что же?
— Говорится, что назначено собираться в Липецке и когда… Больше ничего, прибавила она с каким-то изнеможением.
— Ничего больше и не нужно, одобрительно завивал он:- в Липецке — хорошо, место центральное… Можете вы мне сделать удовольствие, дитя мое?
Она, не отвечая, подняла только опять на него свои печальные глаза.
— Надо тем же шифром передать это сведение в записке.. к одной личности, и прибавить в этому следующия слова: «Можете-ли бежать сами, или нужна помощь, известите».
Девушка (читатель, не сомневаемся, узнал в ней ту Лидию Петровну Курсакову, с которой он имел уже случай встретиться у Харитония в Огородниках, в доме Лизаветы Ивановны Сретенской,) все также молча взяла крошечный листик почтовой бумаги из стоявшего на столе картона и принялась писать, вскидывая от времени до времени глаза на печатный столбец, заключавший в себе, надо было полагать, ключ в тем непонятным для обыкновенного смертного строкам, которыя выписывала она на этом листке.
— Спасибо, сказал Мурзин, принимая его из протянувшейся к нему руки, когда она кончила, и нежно тут же пожимая эту руку. — Что, устали? спросил он, внимательно глядя ей в лицо.
— Нет, слабо выговорила она, высвобождая пальцы свои из-под его губ и проводя ими медленным движением по лбу.
Он наклонился к ней с улыбкой, плохо скрывавшею досадливое выражение, сказывавшееся в его надвинувшихся бровях:
— Упреки совести опять!
Она не отвечала.
— Я, видно, безсилен успокоить ваши внутренния возмущения… И против чего, подумайте! Против того святаго дела, которому вы служите! тоном упрека промолвил он.
— «Святаго»! повторила она глухо, каким-то надтреснутым звуком.
Лицо его потемнело:
— Вы его можете всегда оставить, вы знаете, вы ничем не связаны, холодно уронил он.
Она быстро, страстно вскинула на него глаза:
— И тогда что же… кончено? зазвенел, обрываясь, ея голос.
Он пожал плечами:
— Раз порвано будет то существенное, что связывало нас, остальное исчезает само собою.
Она закрыла себе лицо руками и припала ими в столу. Плечи ея, спина вздрагивали от прорывавшихся у нея из груди рыданий.
Мурзин глядел на нее, опустив голову и нервно покусывая губу. Но ни единого слова не почел нужным выговорить в успокоение бедного создания.
Так прошло несколько мгновений.
— Виноват, Лидия Петровна, сказал он наконец, отыскивая глазами картон на столе и вынимая оттуда обложку, в которую вложил взятый у нея листик бумаги:- у меня там в кабинете посетитель ждет эту записку; я пойду…
Она быстро откинулась от стола и повела кругом себя растерянным взглядом:
— Который час? вскрикнула она как с-просонков.
Мурзин вынул часы из кармана.
— Половина двенадцатаго.
— Ах, Боже мой, — она вскочила с места, — дома что подумают! Я отпросилась к одной знакомой… У нея я никогда так поздно не сижу. Папаша встревожится, пошлет за мною, а меня там не будет…
Мурзин видимо встревожился в свою очередь:
— Зачем вы мне ранее не сказали? я бы не задержал вас этим писаньем…
Он поспешно подал девушке лежавшие на стуле шляпку, ея и мантилью, которую накинул ей на плечи.
— Ну, до свидания, дитя мое, успокойтесь и спите хорошо, как можно ласковее старался он выговорить и, наклонившись к ней, поцеловал ее отечески в лоб.
Она без слов припала этим лбом к его плечу и залилась новыми слезами.
Он давно привык властвовать над собою, но на лице его помимо воли сказалось, что он охотно вышвырнул бы ее в эту минуту за окно… Он осторожно отстранил ее от себя и, прошептав ей на ухо: «Однако вам в самом деле пора, милая», быстро прошел в коридор, соединявший жилыя комнаты с кухней и черным ходом.
— Афимья! кликнул он прислуживавшую ему пожилую женщину:- доведи барышню до перваго извощика.
Лидия Петровна вышла за ним.
— Прощайте, каким-то внезапно сухим, обрывистым голосом произнесла она, проходя мимо него и протягивая ему руку.
Он хотел поцеловать ее, но она вырвала у него свои холодныя, как лед пальцы и исчезла вслед за Афимьей.
«Чистое мученье!» сказал он про себя, поглядев ей вслед, и быстрыми шагами повернул обратно в кабинет, где Троженков, в ожидании его, наслаждался «бойкою выходкой» Глашатая Европы против «московских генералов от обскурантизма».
— Вот-с вам, сказал он ему, передавая обложку:- постарайтесь, чтобы завтра же он ее получил. Времени терять нечего; пожалуй, они его увезут в Петербург, прежде чем успеешь что-нибудь сделать.
— Так и передать, незаклеенною? спросил тот.
Мурзин вспыхнул даже:
— Послушайте, вы или притворяетесь, или совершеннейший агнец чистоты и невинности. Не в обложке, кажется, дело, а в том, чтобы записка дошла, а мне не известно, каким путем сочтете вы удобным доставить ее. Может быть просто из руки в руку чрез сторожа, а то потребуется в хлеб запечь или в сапог зашить… Мало-ли как это делается! Для удобства видите, на какой мелкаго формата бумаге написано, — он вынул ее из конверта и показал, — а что в ней написано, поймет только тот, к кому она адресована.
— Так, так, подтвердил сконфуженно Степан Акимович, кивая и укладывая бережно ее в свой бумажник.
— И вот-с, на всякий случай, еще, нежданно для него примолвил Мурзин, выдвигая один из ящиков своего письменного стола и доставая оттуда какой-то завернутый в бумагу небольшой, узкий, повидимому металлический, предмет, — это вы доставите ему вместе с запиской… Ну-с, а теперь извините, сказал он безцеремонно:- я думаю еще в клуб, поймать там Тараха. До свидания, — он протянул ему руку:- вы уж пожалуйста завтра с первым же поездом уезжайте: передать надо непременно завтра, а там увидим!
Степан Акимович уложил переданное ему в карман, вздохнул и раскланялся.
XI
Настасья Дмитриевна Ларина, которую Троекуровы удерживали со дня на день во Всесвятском, вошла однажды рано утром в Александре Павловне с записочкой, полученною ею только-что с нарочным, посланным к ней Провом Ефремовичем Сусальцевым из Сицкаго.
— Beau frère меня спрашивает, не обезпокоит-ли он вас сегодня своим посещением… Он хочет привезти вам Тоню, сестру, промолвила она с легкою запинкой.
— Ах, милая, разумеется, поспешила ответить Александра Павловна, заметив это:- я… мы очень будем рады увидать и его, и ее.
— Так я ему так и напишу.
— Конечно, конечно… Надо будет предварить Бориса, чтоб он куда-нибудь не*уехал.
Выходя из покоя Александры Павловны, Настасья Дмитриевна наткнулась в гостиной на Бориса Васильевича, входившего туда из сада, где он с некоторого времени принял привычку пить после завтрака чай под тенью одной старой, очень любимой им липы; она сообщила ему о записке Сусальцева.
Он учтиво склонил голову:
— Милости просим, мы дома, сказал он при этом сдержанно.
Она склонила, голову в свою очередь и хотела итти далее. Он остановил ее движением руки:
— Настасья Дмитриевна, два слова.
— И побольше, Борис Васильевич, усмехнулась она:- я каждому вашему слову рада, вы знаете.
— Так вот что: я проведу вас до вашего павильйона (она помещалась во флигеле насупротив того, в котором жили Юшковы) и переговорим по пути.
— Очень рада.
Они спустились в сад.
— Третьяго дня, начал он, — когда у нас за завтраком заговорили об этом бывшем у Владимира Христиановича в конторе письмоводителе, которого накануне арестовал исправник, все были так заняты этим происшествием, что не имели времени наблюдать друг за другом. Но я — не знаю, заметили-ли вы это? — не покидал вас глазами…
— Я чувствовала на себе этот взгляд ваш, Борис Васильевич, быстро ответила она, — и понимала, что волнение, которое я действительно испытывала в эту минуту, не ускользнуло от вас…
— Вы знали этого человека? быстро спросил и он, заморгав веками.
— Я встретила его раза два, три здесь у вас, в саду, — но только в тот самый день, когда его взяли, имела случай припомнить, что я его гораздо раньше еще этого видела… знала…
— Но позвольте, вы в этот день были у себя в Юрьеве и проехали оттуда обратно мимо меня в Бужарове за какие-нибудь полчаса пред тем, как я его оттуда увез сюда?
— Он приходил туда ко мне, в Юрьево, каким-то невольным шопотом проговорила девушка.
— А!.. Будет-ли с моей стороны нескромностью спросить вас, в силу чего позволил себе он это?
Она как бы смутилась на миг, но, тотчас же преодолев себя, ответила твердым голосом:
— Он доставил мне письмо от брата.
— От сосланнаго?
— От эмигранта: он успел бежать за границу.
— В Женеву?
— Нет, он в Италии… на месте.
И голос Лариной заметно дрогнул.
— Чем же он там занимается?
— Он учитель у одного мальчика, сына одной знакомой мне русской дамы…
Борис Васильевич как то безсознательно покачал головой.
— Удивительно!… Вы меня извините, молодая особа, поспешил он сказать тут же, — но умеют же вечно русские даны выискивать именно таких наставников для своих детей!
— Не извиняйтесь, Борис Васильевич, вскликнула она болезненно, — меня не мало мучит эта мысль! Я ее знаю, эту даму, служила у нея под начальством в госпитале за Дунаем; ее зовут графиня Елена Александровна Драхенберг. Вы ее, может быть, также знаете?
— Графиня Драхенберг? Конечно знаю и постоянно встречался с нею в прошлом году за границей… Да я, должно быть, и вашего брата в таком случае видел, вспомнилось мгновенно Троекурову: — на площади св. Марка, однажды вечером, в тот самый день, когда получено там было известие о смерти Мезенцова, сидел за нею один белокурый, красивой наружности молодой человек…
— Это был он, наверное, Володя, брат мой.
— И он еще тут затеял с приятелем моим Пужбольским разсуждение о том, что правительство в России не в силах справиться с революционным движением. А эта барыня видимо сочувствовала ему, одобрительно кивала и вскрикивала «браво»! Но, усмехнулся Борис Васильевич, — мне приходится еще раз просить у вас извинения: мне представилось в то время, что этот красивый оратор состоял при ней далеко не на скромном положении учителя ея сына.
Болезненное чувство сказалось еще раз на лице Лариной. Она нервно провела по нем рукой:
— Ах, не говорите!… Я не могу этого не сознавать, и это гложет меня. Я ему писала именно в виду этого… Мой beau frère, он истинно добрый человек, хотел было его устроить там по моей просьбе, найти ему место по торговле… Но он не хочет принять, он пишет мне, что ушел из России не для того, чтобы набивать себе карманы, а чтобы служить все тому же своему делу…
— И весьма вероятно, служит ему действительно, промолвил раздумчиво Борис Васильевич: — эта его рыжая барыня очень богата, а революции нужны деньги… Так вот это самое письмо с отказом вашего брата, обратился он снова к первоначальному предмету их разговора, — и приходил к вам в Юрьево передать этот Бобруйский… Бобруйский, само собою, не его настоящая фамилия.
— Нет! веско произнесла Ларина.
— А настоящую вы знаете?
— Знаю, по крайней мере, прозвище, под которым он известен был брату Володе, когда в Москве — Володя тогда вольнослушателем в университет ходил, — он бывал у него, и я его видела тогда, разговаривала даже с ним… Я ведь тогда тоже, Борис Васильевич, мечтала о переустройстве общественного здания, договорила Настасья Дмитриевна с какою-то полувиноватою, полусмущенною улыбкой.
Что-то милое, чистосердечное и просящее сказывалось при этом в ея больших коричневых глазах, и слабый румянец заиграл при этом на ея желтовато-бледном, задумчивом лице.
Троекуров сочувственно взглянул на нее и усмехнулся опять:
— И это прозвище?… спросил он.
Она остановилась на ходу, поднесла руку к глазам.
— Позвольте мне не называть его, Борис Васильевич… Я боюсь, объяснила она прямо.
— Чего это? воскликнул он, сдвигая брови.
— Он мне прямо пригрозил, что малейшая нескромность моя выместится на брате, на Володе.
— Они на это действительно способны, сказал на это, подумав, Борис Васильевич, — но я спросил вас не с целью передать его имя следователю.
— Лучше в таком случае, чтоб оно осталось для вас неизвестным, поспешно возразила Ларина: — если он окажется, может быть, очень важный преступник, вы не будете, по крайней мере, мучительно колебаться между желанием помочь розыскам, открыв его имя, и боязнью довести этим до отчаяния страх мой за брата… О, если бы не этот страх! вскликнула она в неудержимом порыве, с загоревшимся мгновенно пламенем во взгляде,- с каким блаженством предала бы я… да, предала этого преступного человека, погубившего моего несчастного Володю!
Борис Васильевич повел одобрительно головой.
— Мысль ваша основательна, и на этом мы покончим наш разговор.
Они доходили до ея павильйона. Он пожал ей руку.
— А знаете, судя по тому, как выразилось у вас в звуке голоса и в выражении черт негодование на этого негодяя, вы должны быть действительно очень хороши в роли Марии Стюарт.
Она вся заалела даже от удовольствия:
— Надеюсь, что как-нибудь зимой в Москве вы меня увидите; я была бы так счастлива, Борис Васильевич!
—
Часу в третьем пополудни щегольская дорожная карета четверкою крупных, сытых лошадей, подкатила под крыльцо дома Всесвятского. Из нея прытко выскочил одетый с иголочки Пров Ефремович Сусальцев и, вытягивая вперед могучия свои руки, бережно высадил всю потонувшую в изящных складках накидки и самоновейшаго визитного туалета красавицу жену. Он подставил ей затем локоть и повел вверх по ступеням лестницы с ловкостью самаго завзятаго светского элемента. Пребывание в Париже так и отзывалось в том особом шике, очень похожем на то, что на православном языке называется «с кондачка», сказывавшемся в его подрагивавшей при этом походке и особой старательности, с которою он норовил итти в ногу с медленно двигавшеюся, благодаря узким своим юпкам, спутницей своей.
Хозяйка ждала их в гостиной.
Пров Ефремович, никогда не видавший ее до тех пор (он до того времени бывал во Всесвятском единственно по делам и виделся там только с Борисом Васильевичем), расшаркнулся пред нею еще за десять шагов, откинув левую со шляпой руку в сторону, а правую приложив в сердцу. Антонина Дмитриевна спокойно и величаво, будто королева, осчастливившая посещением своим дом одного из ея подданных, подошла в Александре Павловне и, неторопливым движением силоняя голову, произнесла не громко:
— Je tenais à me rappeler à votre souvenir, madame, en qualité de voisine.
— Prenez place, je vous prie, пролепетала на это в ответ та с какою-то робостью.
И действительно, эта блестящая светская женщина, этот поражающий «прелестью ансамбля и гармонией подробностей» туалет, самоуверенность каждаго движения, взгляда и вместе с тем «несомненная distinction», веявшая, казалось, от этой женщины вместе с исходившим от нея едва слышным, но сладко проницающим запахом ея духов, навели на бедную Александру Павловну, так давно не бывавшую «dans le monde», какой-то инстинктивный страх. Она почувствовала себя «такою провинциалкой» пред этою представительницей «de toutes les élégances», как выражались, вспоминала она теперь, французские газеты, про эту сидевшую у нея теперь в гостиной «русскую звезду всемирного Парижа»… «О чем говорить мне с нею?» думала она с тоской.
Но та, будто нисколько не замечая ея замешательства, поставила ее тотчас же à l’aise, заговорив о брате ея, генерале Лукоянове, много уже лет состоявшем военным агентом при одном из европейских правительств и которого Антонина Дмитриевна «очень часто видала в Париже, а нынешнею зимой и в Риме».
— Мы с ним так давно не видались, вздохнула Троекурова, — что я бы его, кажется, теперь и не узнала совсем; он и не пишет никогда, точно чужой стал…
— Большой поклонник моей супруги! приятно осклабился Пров Ефремович.
— Je l’aime beaucoup, уронила в свою очередь его супруга со своею царственною величественностью.
— Борис Васильевич! воскликнул в то же время громко муж, поднимаясь навстречу входившего в комнату Троекурова.
— Здравствуйте, Пров Ефремович, очень рад вас видеть.
Он пожал ему руку и склонился пред женой его холодным, но изощренно учтивым поклоном благовоспитанного человека и хозяина.
Она медленно протянула ему руку и, как бы не замечая, пожимает-ли он ее или нет, обернулась в хозяйке:
— Ваш муж решительно избегал меня за границей, mais j’espère que vous le ramènerez à de meilleurs sentiments pour moi, chère madame, et que nous ferons bon voisinage.
Троекуров притворился, будто не слышал, но Александра Павловна совершенно сконфузилась от этих слов:
— Mais certainement, madame… Я так люблю сестрицу вашу…
— Да, я знаю, вы и генерал всегда ее предпочитали мне, когда я еще в девушках бывала здесь с нею; ведь мы с вами очень давнишние знакомые, примолвила она к этому таким неожиданным тоном bonne enfant, что у Александры Павловны и сердце размякло. «Она очень много выиграла с тех пор, как замужем», подумалось ей.
— Да вот и сама mademoiselle Anastasie! воскликнула она, ласково кивая на входившую Ларину.
— Здравствуй, Тоня, приветствовала сестру та и, обменявшись рукопожатием с шурином, присела в дивану, на котором беседовали гостья с хозяйкой.
— А как чувствует себя наш почтеннейший Павел Григорьевич? спрашивал между тем Бориса Васильевича Сусальцев:- узнав о смерти его братца, я разлетелся было к нему в Углы, да узнал там, что и с ним этот недуг приключился и что он в настоящую пору находится под вашим дружеским, так сказать, кровом. Очень бы желал засвидетельствовать мое высокопочитание этому достопочтеннейшему патриарху нашему.
— Несколько позднее разве: он об эту пору обыкновеные отдыхает.
— Искренно уважаю человека… Во всяком случае, очень прошу ваше превосходительство выразить ему от меня мое искреннейшее…
Он не договорил слова, шаркнул, сидя, ножкой и приложил руку к сердцу.
Антонина Дмитриевна между тем полуиронически, полуодобрительно сообщала Троекуровой о страсти мужа ко всяким переделкам, украшениям и улучшениям, производимым им в своем Сицком:
— Cela tourne à la monomanie, усмехнулась она чуть-чуть своими пышными и надменными губами.
— Смею надеяться, ввернул тут же Пров Ефремович, чувствовавший себя как-то особенно в ударе вследствие мало почему-то ожиданного им ласковаго приема жены его «генеральшей», — смею надеяться, что вы, сударыня, с его превосходительством Борисом Васильевичем… и со всею семьей, не откажете по-соседски приехать к нам на денек хлеба-соли нашей откушать…
— Ах, Боже мой, конечно, я непременно… залепетала опять Александра Павловна, взглядывая на мужа.
— Да уж позвольте, без церемоний без этих визитных, а понастоящему, как водится в деревне.
Антонина Дмитриевна повела головой:
— Sans faèons, oui, n’est-ce pas?
— Да вот-с позвольте, продолжал совсем уже расходившийся Сусальцев, — мы с женой ждем на будущей неделе одного ея хорошаго знакомаго, Борис Васильевич с ним наверное тоже знаком, Алексей Сергеевич Колонтай… Изволите наверное знать, ваше превосходительство?
Троекуров усмехнулся:
— Знаю с ротмистрского чина.
— Изволите видеть, угадал… Так он вот обещал быть, и с племянником своим, Савиновым, Аполлоном Савельичем, что назначен к нам губернатором… Может, повидаться с ними вам интересно будет, так милости просим в ту пору на скромную трапезу, чем Бог послал.
Веки Бориса Васильевича нервно моргнули, но он не почел себя в праве отказывать и наклонил молча голову в знак согласия.
Внимательный наблюдатель мог бы заметить по легкому дерганью лицевых мускулов сидевшей на диване красивой барыни, насколько коробил ее внутренно купецкий тон приглашений ея мужа, но она со свойственным ей тактом не почитала удобным осадить его в «этом доме».
— Laissez moi de mon côté vous dire sans phrase: venez, chère madame, сказала она, протягивая любезно руку Александре Павловне.- Et avec votre charmante demoiselle, n’est ce-pas? примолвила она, оглядываясь, как бы ища глазами ту, к которой относился этот лестный эпитет.
— Я не знаю, где она, Маша… Не уехала-ли верхом? обернулась Троекурова к Настасье Дмитриевне.
— Нет, я ее видела с четверть часа тому назад в саду, ответила та.
— А вы, сестрица, обернулся на нее в то же время шурин, не вернетесь к нам к этому времени?.. Совсем отбило вас от нашего Сицкаго прекрасное Всесвятское, широко засмеялся он, поводя глазами на хозяев: понимаю, мол, и не могу не извинить.
— Вернусь, вернусь, не безпокойтесь! ответила весело Ларина.
Сестра ея с каким-то странным вниманием устремила на нее глаза:
— А!.. Я очень рада…
— Чему это?
— Нет, я почему-то думала, что ты отсюда прямо собираешься назад, в Москву, небрежно уронила «Тоня».
Настасья Дмитриевна вспыхнула по самые глаза… Она поняла: сестра считала для себя нисколько не желательным вводить ее, актрису, в общество ожидаемых ею друзей из «гран-монда».
Александра Павловна поняла тоже. Она схватила руку артистки:
— Нет, мы ее от себя ни за что так скоро не отпустим! вскликнула она, притягивая ее к себе за эту руку и нежно целуя Ларину в разгоревшуюся от обиды и боли щеку.
Пров Ефремович взглянул на жену и со своей стороны покраснел как рак: он охотно побил бы в эту минуту эту невозмутимо и разсеянно глядевшую куда-то в угол, сияющую в своем шелку и бархате, красавицу.
Он хотел что-то сказать, заявить, что «и он-с женой точно так же будут стараться удержать сестрицу как можно долее в здешних странах»… Но в это время из передней раздались торопливые шаги, и в гостиную вошел, увидел гостей и, весь переменившись в лице, остановился недоумело и неловко посреди комнаты Гриша Юшков.
Борис Васильевич, метнул на него с места зорким и безпокойным взглядом.
Александра Павловна насилованно засмеялась:
— Что же вы, Гриша, испугались? Подойдите!
— Нет, я… я не ждал… пробормотал он растерянно, стараясь усмехнуться в свою очередь и подходя к дивану.
Он быстро наклонился поцеловать руку хозяйке и, успев кое-как справиться с собой, раскланялся пред гостьей глубоким поклоном.
— Вам представлять Григория Павловича не нужно ведь, не правда-ли? сказала Александра Павловна.
— Нет, мы давно знакомы, ответила та с короткою усмешкой и повела милостиво головой в сторону молодаго человека, не подавая ему руки.
Сусальцев за то стиснул его тонкие пальцы в своей могучей длани так, что тот чуть не крикнул.
— Рад вас видеть, Григорий Павлович, от души рад, поверьте, всегда! Только вы вот нас знать не хотите, никогда побывать в Сицком не желаете!
Гриша неопределенно мотнул своею белокурою головой… Он был зол донельзя, зол прежде всего на себя. «И с чего он это смутился, растерялся так глупо при виде ея? Что она теперь ему»?… И он мгновенно, смело вскинул и остановил на ней глаза. «Прямо с модной картинки соскочила, такая же бездушная и красивая, как она, как размалеванная бумага», иронически поторопился прибавить он мысленно… Нет, она для него «ничто», ничто теперь, он глядит на нее теперь спокойно, «невозмутимо спокойно, сердце не колыхнется», и какая-то победная улыбка заиграла у него на губах. Он был уже доволен собою…
— Вы из Углов, Гриша? спрашивала его между тем Александра Павловна, с тайною тревогой следя за ним взглядом.
— Да, ответил он, взирая на нее в свою очередь какими-то счастливыми глазами, — возился там три дня с наймом рабочих на косовицу, насилу вырвался… А где же Марья Борисовна? спросил он, оглядываясь и как-бы подчеркивая имя девушки с особою старательностью.
— Не знаю, говорят — в саду… Она верно не знает, что у нас… любезные гости… Вы бы ее сыскали и привели, Гриша…
Он вскочил с места:
— Сейчас!..
И побежал в сад.
— Марья Борисовна! крикнул он в большой аллее, оглядываясь во все стороны.
— Ау! раздалось в ответ не издалека, и сквозь ветви мелькнуло голубенькое кисейное платье, летевшее к нему по газону через лужайку.
— Вы вернулись… когда… сейчас? спрашивала его Маша, протягивая ему обе руки и внимательно заглядывая ему в глаза.
— Сейчас, да, — он торопливо, нежно, не выпуская этих рук из своих, целовал их попеременно одну за другою:- а у вас гости; вы не знали?
— Нет, напротив, знала и нарочно не пошла.
Она продолжала все так же глядеть на него вопросительным взглядом… Но он улыбался так «ясно», так «искренно»! Все лицо ея осветилось:
— Я так рада, Гриша, что вы вернулись!..
— Maman вас требует туда, послала меня за вами, говорил он.
— «Послала»… И вы сейчас и побежали?
— Сейчас, как видите.
— А если бы не послала, сами бы не вздумали?… Вы там долго без меня сидели?
Он весело, юношески расхохотался:
— Девка косы не успела бы расплести, как говорят крестьяне.
— То-то! И она с комическою строгостью погрозила ему пальцем:- Без меня не сметь!
— Так пойдемте вместе, вас ждут.
— Да не хочу я, топнула она ногой, — не хочу, понимаете, видеть эту женщину!
— А какая она разодетая, изящная, поддразнивал ее молодой человек:- вот вы также из Парижа что туалетов, я думаю, себе навезли, а против нея, нет, вам далеко!
— А вам туалеты нужны, тряпки! вскрикнула она полусердито, полусмеясь:- вы духовную красоту ценить не умеете? протянула она с самым забавным эмфазом.
— Стремлюсь к ней всею душой, да не нахожу, продолжал он блаженно подтрунивать:- какая же у вас «духовная красота». когда вы родной матери приказания не хотите исполнять?
— Ну так пойдемте-жь! вспорхнула она сразу, как птица с ветки, и понеслась бегом в дому.
Он поспешил за нею.
Добежав до террасы, она мигом остановилась, обернулась в нему и, усиленно переводя дыхание:
— Смотрите же! многозначительно проговорила она и, медленно поднявшись по ступенькам, вошла, спокойная и сдержанная, en grande demoiselle, в отворенныя на обе половинки двери гостиной.
Антонину Дмитриевну даже кольнуло будто что-то при виде этой свежей, как весенний цвет, девичьей красоты. «Она еще похорошела с-за границы», подумалось ей.
— Je suis heureuse de vous revoir, mademoiselle Marie, выговорила она, любезно вместе с тем протягивая ей руку, и, обернувшись к ея матери, произнесла тем шопотом, которым говорят в сторону на сцене:
— Plus charmante que jamais!…
Маша, не отвечая, опустила глаза и, будто не замечая или не смея взять эту протянувшуюся к ней руку, присела пред гостьей церемоннейшим, низким реверансом и опустилась, все так же не отрывая глаз от полу, на самый кончик стула, стоявшего подле Настасьи Дмитриевны Лариной.
И та, и мать оглянулись на нее с изумлением: Маша теперь очевидно нарочно изображала из себя пугливую и глупенькую пансионерку, не знающую, куда деть руки, ноги в присутствии «чужих».
Сусальцева чуть-чуть прищурилась на нее, потом на Гришу, на лице которого прочла тотчас же какое-то необычное ему «праздничное» оживление, и слегка прикусила нижнюю губу своими острыми белыми зубами. «Все это» ей очень не нравилось.
Она повела усталым взглядом на мужа: довольно, мол, сидели.
Он послушно поднялся с места. Поднялся за ним и хозяин.
Александра Павловна подумала: «Следовало бы, кажется, из учтивости удержать, просить остаться», но вслед затем разсудила, что «так, должно быть, теперь принято и в деревне приезжать с визитом на четверть часа», — и не удерживала.
Стали прощаться.
— Родители ваши, обратилась еще раз к Маше на том же французском языке Антонина Дмитриевна, — обещали приехать к нам обедать на будущей неделе. Надеюсь, что и вы сделаете нам это удовольствие?’
Маша ответила новым церемонным реверансом:
— Pardon, madame, но меня еще никуда не возят в свет.
— Какой же «свет» обедать запросто у соседей?…. Впрочем я понимаю, добавила она тут же с едва уловимым, тонким, как острие иголки, намерением укола, — вам и дома хорошо.
Глаза Маши блеснули каким-то торжеством, вскинувшись мгновенно на красавицу барыню:
— Очень хорошо, да… очень! повторила она, напирая.
Мать испуганно уставилась на нее опять.
«Elle же moque de moi, la péronnelle!» пронеслось в голове Антонины Дмитриевны. Но она только усмехнулась и равнодушно отвела глаза. «Что, мол, с дурочкой дольше говорить, думает она про нее», объяснила себе Александра Павловна.
Хозяева пошли провожать гостей до передней. Сусальцев заторопился принести жене ея модный, шелковый с большими перламутровыми пуговицами и бантами «cache-poussière».
Она, совершенно автоматично давая себя ему укутывать и застегивать, лениво повернула голову в сторону молодаго человека, машинально двинувшегося вслед за прочими.
— А вы, Григорий Павлович, уронила она с губ, — могу-ли я надеяться тоже видеть вас у себя?
Он подошел, кланяясь и не зная, что ответить…
— Приезжайте, а то я могу подумать, что вы меня боитесь, засмеялась она самым незлобивым, казалось, смехом, но тайный, вызывающий смысл которого резнул как ножом по сердцу Маши.
— Вы поедете? точно выстрелила она тут же, между тем как красивая барыня, отвернувшись от того, с уже с кем говорила, и, подав в последний раз руку Александре Павловне, выходила вслед за мужем на крыльцо, к которому подъезжал ея блестящий дорожный экипаж. Гриша не успел ответить.
— А почему же бы не поехал он? раздался за ним строгий голос возвращавшегося из передней Бориса Васильевича: — или в самом деле ты думаешь, что для него опасен один уж вид этой обольстительной особы? Но ведь это был бы тогда окончательный ему приговор!
И он прошел мимо в свой кабинет.
Молодой человек засмеялся не совсем искренно.
— Ну что вы скажете, Марья Борисовна?
Она подумала, подняла на него глаза (она ему ужасно напоминала отца своего в эту минуту).
— Папа прав, как всегда… Увидим!…
XII
…Tous ces baladins qui dansent sur la phrase.
Barbier.
Новый губернатор, приехавший в знакомый нам уездный город для ревизии, только-что вернулся со смотра пожарных лошадей и, инструментов в дом городского головы, где была приготовлена ему квартира. Он отпустил любезным поклоном на крыльце сопровождавших его уездных чинов и быстрыми шагами вбежал в комнату, служившую ему кабинетом и спальней. Скинув широкополую шляпу с орлиным пером, привезенную им из Тироля, в котором вояжировал месяц тому назад, он кинул ее на стол, отирая тончайшим батистовым платком несколько запотевший лоб (день был жаркий), и опрокинулся в кресло с блаженным видом человека, только-что отделавшегося от скучного и, в его понятиях, ни на что в сущности не нужного занятия. Это был прыткий и юркий, средняго роста, худой и темно-русый человек лет 36–37, одетый в безупречный парижского фасона черный, бархатный veston, светло-синие панталоны и прюнелевыя escarpins (ботинки), тесно охватывавшие довольно маленькую ногу, которою он очень щеголял… Аполлон Савельевич Савинов был сановник. последней формации, считал форму вещью совершенно несовременною и готов был бы пожалуй скорее отказаться от своей должности, чем решиться воздеть на свою «интеллигентную» и раздушенную голову ту безобразную фуражку с красным околышем и а кокардой, в которую облекаются «по старой рутине» в пору своих официальных разъездов по губернии иные «допотопные», как выражался он презрительно, из его коллег. Он в этом «veston», «escarpins» и тирольской шляпе ездил по дорогам, городам и селам вверенной просвещенному управлению его части России, в них же ревизовал подведомыя ему учреждения, поощрял или «давал нагоняи» подначальным ему лицам.
Молоденький, с год тому назад выпущенный из Петербургского лицея, почти так же безукоризненно элегантный, как и его патрон, чиновник особых поручений усталою походкою вошел за ним в комнату и словно выронил из рук на стол довольно объемистый портфель с бумагами, вынесенный им из экипажа, в котором они разъезжали все утро по всяким «присутствиям».
— Quelle corvée, mon cher, hein! взглянул на него с улыбкой губернатор, потягиваясь и зевая во всю глотку. Говорил он как-то особенно мягко и сочно, точно карамельку сосал в это время.
— Sale métier, va! ответил ему на это в тон чиновник, старательно подражая голосу и ухваткам опереточного буффа Ру, которого с особенною любовью изучал в последний год пребывания своего в лицее, и, скорчив брезгливую гримасу, взглянув на свои руки, посеревшие на оконечностях пальцев от пыли, покрывавшей портфель:- je vais fourrer mes doigts dans votre cuvette, mon général, продолжал он все тем же комическим тоном, направляясь в столику, на котором разставлен был выложенный из дорожного несессера серебряный умывальный прибор изящного его начальника.
— Faites, mon cher, faites! засмеялся опять тот, вытягивая ноги и туловище уже в совершенно горизонтальное положение.
У дверей послышались шаги.
— Кто та-ам? певуче протянул губернский сановник, не переменяя положения и устремив в потолок свои небольшие, но чрезвычайно живые, блестящие, как у мышенка зоркие и постоянно с каким-то безпокойством бегавшие кругом глаза.
Показался урядник, исправлявший на время ревизионной поездки его превосходительства должность разсыльнаго.
— Товарищ прокурора, Тарах-Таращанский, доложил он, — желают видеть ваше…
— Тарах, а! Проси… Une forte tête, mon cher, обратился он к чиновнику, — et à convictions très avancées.
— Вашему превосходительству… протянул, входя в комнату, товарищ прокурора с тем особым оттенком аллюра и произнесения слов, который значится на простонародном языке под выражением «неглиже с отвагой». Он был в виц-мундире и белом галстуке; тяжелый золотой pince-nez надменно сверкал над мясистою пуговочкой, служившей ему вместо носа.
— Привет вам, солнце юстиции! фамильярно-веселым тоном ответил на это губернатор, приподымая туловище с кресла и, обратив его разом из горизонтального в вертикальное положение, протянул гостю своему руку:- никак не ожидал, очень рад! Какими судьбами?
Он указал ему рукой на другое кресло.
Тарах сел, вытянул в свою очередь ноги во всю длину, снял pince-nez с носа и, держа его в руке, глянул сквозь стекла замигавшими глазами на молодаго чиновника, только-что успевшего отереть руки о губернаторское полотенце и поглядывавшего со своей стороны на Таращанского ленивыми и несколько оловянными глазами.
— Прескучная история… Как все оне, впрочем, как бы гадливо уронил он:- я впрочем знал, что вы будете здесь с этому времени…
Мышиные глазки Аполлона Савельевича перебежали мигом от него на чиновника:
— Mon cher Соловцов, сказал он, — портфель надо передать Ивану Ивановичу (Иван Иванович был правитель канцелярии, сопровождавший его превосходительство в вояже). Соловцов кивнул, подошел к двери:
— Урядник! крикнул он:- возьмите, отнесите к Ивану Ивановичу.
И вслед за ним вышел из комнаты.
— Мы одни, обратился теперь губернатор в Тараху, подвигая в нему ящик с папиросами, стоявший на соседнем столе,- если имеете что сообщить мне, прошу, я вас слушаю.
Тот взял папироску, помял ее в пальцах, вздел опять свои оптические стекла на нос и заговорил все тем же скучающе-гадливым тоном:
— Все то же опять, глупо, не современно… Та же вечная повадка администрации к произвольным деяниям, к стеснению человеческой свободы… Я вам говорю это без церемонии: вы недавно назначены, не солидарны с тем, что если не заведено, то поддерживалось во всем традиционном безобразии своем вашим предшественником.
— Что такое: взятки? быстро вскрикнул молодой сановник, и лицо его тут же облеклось в выражение самой неумолимой строгости.
— Ну что это! вскинул пуговкою своей вверх товарищ прокурора: стоит-ли, мол, говорить о таком вздоре! — нет, у нас тут исправник какой-то безкорыстный Торквемада оказывается.
— Хороший человек, говорят, возразил Аполлон Савельевич:- Скобелевский герой, примолвил он не то снисходительно, не то чуть-чуть насмешливо.
Тарах досадливо дернул плечом:
— А я вот этих самых «героев», воспитанных на автоматической деревянности своего милитаризма, никогда бы не назначал на должность, где прежде всего требуется человееком быть, веско подчеркнул он, — и уметь сдерживать излишнее усердие своего верноподданничества.
— Пожалуйста, передайте, что он учинил, торопливо выговорил губернатор:- я сам… вы меня давно знаете… я ненавижу и никак не намерен терпеть в моем управлении этого нестерпимаго «trop de zèle», лежащаго вообще во плоти и крови представителей нашего административного элемента.
— А то учинил, отвечал все так же досадливо товарищ прокурора, — что поставил меня в положение самое затруднительное,
— Именно?…
— История состоит в следующем, начал тот, хмурясь и нервно перебирая плечами:- владычествует тут в окрестностях некто генерал Троекуров, сахарозаводчик, богач… Ну-с и держит себя тут в роде, знаете, какого-то Екатерининского вельможи…
— Слышал, — Савинов слегка кивнул, — умный человек говорят.
— Тем хуже-с, возразил язвительно его собеседник:- этой касте людей, подобает по существу самаго дела быть дураками, а как если выродится ненароком какой-либо из них неглупым, так совсем выходит дело дрянь.
Аполлон Савельевич чуть-чуть насмешливо прищурился на него:
— Не любите вы ату «касту»…
— Не люблю-с, злобно отрезал Тарах:- я демократ-с и горжусь этим.
Губернатор поспешил успокоить его:
— В наш век, конечно… я совершенно понимаю вас… Так что-жь этот генерал Троекуров?
— Поступил к нему в контору письмоводителём не кончивший курса студент Технологического Института, Бобруйский некто… Студент, само собою, как есть, не преображенец или кавалергард какой-нибудь, воспитанный на «преданности»: идеи молодыя, свежия… Отец прасол, мужик, ненависть в «барам» с молоком матери впитал… Так ведь этаких теперь сотни тысяч, все молодое поколение, можно сказать…
Аполлон Савельевич пустил струйку дыма вверх и еще раз одобрительно качнул головой.
— А генералу это претит? усмехнулся он.
— Не любят-с эти господа, не любят-с, громко хихикнул и товарищ прокурора и продолжал:- Пошел он как-то вечером от скуки погулять по деревне, присел у избы в крестьянам; разговор пошел. Затолковали об этом глупом покушении 2 апреля: кому, мол, нужно Царя Батюшку извести. Известно кому — у народа это из головы не выбьешь — господам, в отместку за лишение их крепостных прав над народом. А ты, мол, что думаешь? спрашивают письмоводителя. Ну, а у того, понятно, прирожденная злоба заговорила: «И я, говорит, слышал тоже, что господа»…
— Позвольте однако, перебил губернатор, — ведь это ложь, и он очень хорошо должен был знать, что ложь. Какой же этот Соловьев «господин»! Сын придворного служителя, во всех газетах напечатано.
— Я его с этой стороны и не защищаю. С прирожденной злости, говорю, сказал… Так ведь в этом и дело-с, чтоб отличать степени и оттенки преступного деяния. Ну, замечание можно было сделать, выговор, отказал бы, наконец, от должности, — это понятно. Нет-с, почувствовал себя барин в самом принципе, в самом существе своего кастоваго мировоззрения задетым, потребовалось ему неосмотрительное слово возвести в государственное преступление. Сам на место выехал, барскими ручками своими забрал раба Божьяго и сдал его вашему исправнику, покорному послушнику своему и раболепцу. А тот его своею властью в острог посадил.
— Гм! неопределенно промычал на это губернатор, раздумчиво сдвигая брови.
— И совершенно незаконно-с, заметьте, вскликнул Тарах:- лиц, заподозреваемых в участии в политическом преступлении, полиция имеет право задерживать лишь с обоюдного соглашения жандармского начальства и судебного следователя. В данном случае исправник ваш арестовал это лицо по первому донесению какого-то деревенского сотского и просьбе этого здешняго ландлорда, с собственной инициативы, не истребовав на то разрешения подлежащих властей. Он извиняется тем, что в эту минуту ни одного из них не было в городе, но что на следующий же день оне были им об этом извещены и со своей стороны не протестовали против его распоряжения. Но во всяком случае арест по букве закона не имел надлежащаго основания… и я мог бы, в сущности, сейчас же отпустить этого несчастнаго…
Он не договорил и досадливым движением скинул пальцем pince-nez cо своей пуговки…
— И прекрасно бы сделали, — я-б уж конечно не протестовал со своей стороны, засмеялся губернский сановник, спрашивая себя мысленно в то же время, имел-ли бы он в этом случае самое право протестовать.
— Да-с, вам легко говорить, возразил раздраженно товарищ прокурора, — а не угодно-ли вам в нашу кожу влезть, ваше превосходительство, когда в настоящую пору судебное ведомство служит козлом отпущения за все безобразия русской жизни и все промахи, произволы и стеснения этой жизни нашим убогим правительством. Отпусти я теперь этого неосторожного болтуна, вся-то вина которого состоит в сущности в том, что он не сходится понятиями с аристократическим оптимизмом генералов Троекуровых, так одна уж эта московская печать подымет такой гвалт… Вот где она у нас сидит, эта печать! хрипнул он, проводя себе пальцем по горлу.
— Злая сила, действительно! подтвердил многодумно Аполлон Савельевич.
— В настоящую минуту в особенности, после этого покушения, надо всем верх взяла, в трубы и литавры трубит и звонит, грозит и пугает; мы, мол, предупреждали, мы, мол, всегда говорили, вне нас, охранителей и сикофантов, несть спасения!
И Тарах даже раскашлялся от хватавшей его за горло злости.
— Вы понимаете, что при таких условиях приходится, стиснув зубы, как говорит Тургенев, уступать беззаконно и произволу и поступаться голосом совести… Положение трагическое, поверьте!
Аполлон Савельевич Савинов сочувственно вздохнул:
— Да-с, всем порядочным людям в России надо подать друг другу руки и тесно сплотиться против этого обскурантизма и мракобесия…
Он оборвал, задумался — и все лицо его вдруг осветилось лучом какой-то внезапно налетевпией на него мысли:
— Враги прогресса, заговорил он нежданно конфиденциальным и многозначительным тоном, — враги прогресса слишком рано, впрочем, заторопились торжествовать победу. Их дело далеко еще не выгорело. Настоящей реакции не будет, я могу вас в этом заверить. После первого, понятного смущения, произведенного этим фактом покушения, правительство само поймет, что, для избежания повторения таковых, оно должно пойти откровенно на уступки, требуемыя духом времени и возрастающею с каждым днем возмужалостью русского общества.
— Э, полноте, ваше превосходительство, возразил, кривя губы, представитель юстиции, — давно морочат нас этими обещаниями; ничего из этого не выходило и не выйдет!
— Посмотрим! выговорил как бы против воли губернатор.
Тарах внимательно воззрился в него:
— А вам разве что-нибудь новое по этому предмету известно?
— Ничего ровно! произнес тот с какою-то искусственною торопливостью;- а что далеко не в угоду партии, говорящей в московской печати, начинают искать людей, лучшим доказательством этому может вам послужить хотя бы мое назначение, промолвил он шутливо и самодовольно.
Товарищ прокурора молча повел головой: аргумент юркаго его собеседника мало удовлетворял его повидимому.
— Ну-с, так как же вы думаете насчет этого студента? спросил через миг губернатор, возвращаясь к первоначальному предмету их разговора.
— Что мне думать!.. Я даже не был в состоянии допросить его настоящим образом: сиатика у него, боль до крика, повернуться не может. Велел перевести его в земскую больницу… Поправится, препроводят в Московский тюремный замок… Если что окажется такое, от чего его выгородить нельзя будет, — процедура известная: нашим судом судить будут — присяжные, по всей вероятности, оправдают; военным — сошлют безо всякаго сомнения в тар-тарары. Как Господь Бог им там в Петербурге на душу положит, от того и будет зависеть судьба человека. Во всяком случае успеет озлиться в тюрьме до бешенства, пока еще решат, какому суду его подвергнуть…
— У него, само собою, должен был быть сделан обыск? Нашли что-нибудь?
— Деньги, четыреста рублей, и какой-то обрывок письма.
— Компрометтантного для него?
— Нельзя ничего сказать пока… Шифром писано, ключ которого мне не известен, ответил небрежно Тарах со все более и более скучающим видом на лице,- в Москве разберем.
— А денег у него откуда столько, из жалованья накопил?
— Нет, он всего три недели как поступил на этот Троекуровский завод. Говорит, получил их от одного должника отца его для передачи ему… Это, впрочем, не важно…
— Интересная он личность по впечатлению вашему?
— Субъект интеллигентный, во всяком случае… Мне о нем еще в Москве говорил Мурзин, Степан Михайлович. Слышали о нем?
— Мурзин, кому же не известен он по репутации?.. заторопился заявить Аполлон Савельич, выражая в лице как бы даже некоторое неудовольствие за предположение, что ему могло быть неизвестно такое «светило»: — он знает этого студента?
— Не лично, говорит, но слышал с очень похвальной стороны о нем… А ты тут вот, вскликнул с новым взрывом досады товарищ прокурора, — лишай такого человека свободы, тащи на суд, распинайся, чтоб ему обвинительный приговор вынесли присяжные… Ведь это мы, сказать правду, ваше превосходительство, лучший цвет и сок молодой России приносим в жертву правительственному Молоху!..
— Люди идеи, сознаться надобно, таинственным шопотом поддакнул губернский сановник, уныло разводя руками: что же, мол, с этим делать!
Тот поглядел на него сквозь свои стекла:
— Мы все-таки надеемся, уронил он, — что вы, как человек порядочных убеждений, несколько умерите, по крайней мере, безтолковое по большей части рвение к «долгу службы» ваших полицейских чинов?
— В этом не сомневайтесь, ответил на это, веско качнув головой, губернатор:- девизом моего управления я поставил: примирение администрации с судебным ведомством и земством, или даже вернее скажу: полное подчинение административного орудия руководящей функции этих двух живых либеральных элементов, от которых Россия единственно может ожидать света.
— И в накладе не останетесь, поверьте, захихикал вдруг, как бы вспомнив что-то очень приятное, Тарах:- как там ни грызи нас московская печать, а предшественника-то вашего мы сковырнули… Да и в Казани воеводу тоже снесли. Жить с нами в ладах не мешает, ваше превосходительство… А этот у вас здешний исправник Ипатьев, скажу вам-с, — и он еще раз скривил губы на сторону, — настоящий салдафон, безо всякаго гуманного развития, топорщина.
— Что же, его устранить можно, зевнул на это Аполлон Савельевич, поднося руку к глазам и прищуриваясь на свои щегольски-отточенные ногти.
— И хорошо сделаете! одобрил товарищ прокурора, вставая и подавая ему руку на прощанье.
Губернатор поднялся в свою очередь проводить его до дверей:
— Я воображаю, как его скверно кормят, этого вашего арестованнаго, в здешнем отвратительном остроге,- я сегодня мельком его видел… Одною из главных задач предстоящей мне деятельности, счел он нужным заявить, — будет улучшение вообще в моей губернии содержания арестантов и вообще мест заключения. Я, бывши вице-губернатором в ***, исправлял там в течение нескольких месяцев должность губернатора и успел устроить за это время в тамошней тюрьме буфет и кабинет для чтения. В настоящую пору, когда в этих местах содержится так много лиц интеллигентного класса, нельзя их оставлять без тех известных удобств жизни, которыми они привыкли пользоваться на свободе. Они — арестанты, конечно, но все же люди-с, — этого забывать не надо!
— Люди, именно, подтвердил Тарах, — и при других социальных условиях были бы, может быть, лучшим украшением и славою общества своей страны… До свидания, ваше превосходительство, до приятнаго!..
—
Не успел он исчезнуть, как урядник вошел с новым докладом:
— Господин Свищов.
— Свищов… Свищов…. повторил молодой сановник, прищуренно взглянув на него, потом на потолок: — кто такой?..
— Не могу знать, ваше…
— А, вспомнил, знаю!
И веселая улыбка сложилась на губах Аполлона Савельевича:- Проси!
«Московский браво» внесся гимнастическим шагом в комнату, склонил голову, шумно пристукнул каблуками и поднял вверх до высоты глаза свой безконечный ус:
— Позвольте напомнить вам собою, превосходительный губернатор, веселые вечера в Ambigu, ужины у Brébant и mademoiselle Amanda de folle mémoire.
— Здравствуйте, cher monsieur Свищов, отозвался тот, протягивая ему руку со смехом, — как я рад вас видеть!.. Que bon temps vous me rappelez!..
— Век юный, прелестный…
запел глубоким басом Свищов. — Да-с, времечко хорошее было, бремя государственных забот не придавливало еще тогда юной главы вашей в долу, примолвил он своим обычным нахально-шутовскимь тоном.
— Ну, какия там «государственныя заботы!» с небрежною скромностью заявил Аполлон Савельевич:- un pauvre préfet, исполнитель высших предписаний.
— И в губернии своей «маг и волшебник», загоготал гость, — в которому я являюсь ходатаем о благе вверенного ему края.
Губернатор комически всплеснул руками:
— Как! Et toi, Brutus, aussi! Боже мой! На что же надеяться после этого! Увидев вас, я было совсем забыл мою официальность и перенесся душою в счастливым дням моей парижской жизни десять лет тому назад…
— Ohé, l’amant d’Amanda! подмигнул на это и присвистнул Свищов, — quelle noce, crédié, в те дни!… А помните, как она, бывало, подопьет и затянет своим визгливым французским фальцетом:
Lon, lon, la, quand ma tasse est pleine,
Lon, lon, la, de vin d’Argenteuil,
Lon, lon, la, que l’orage vienne,
Lon, lon, la, moi je m’en bats l’oeil…
— Отличная девочка была, и не жадная!
Аполлон Савельевич, с видимо элегическим намерением, испустил глубокий вздох и закачал раздушенною головой:
— Les myrtes sont flétris, les roses mortes, произнес он на распев стих из Гюстава Надо.
— «Таков в удел прекрасного на свете!» выпалил в ответ из Шиллера Свищов и вскинул ногой вверх.
— Да вы мне скажите прежде всего, начал опять губернатор, — чему обязан я удовольствием видеть вас здесь, в этой трущобе? Вы что: здешний обыватель, землевладелец, земский деятель, или просто проезжий, опоздавший на поезд, — где собственно обретается теперь ваш центр тяжести? Ведь вы, кажется, до сих пор были лишь блаженный cytoyen de l’univers?
— «И здесь, и там, везде я твой»,
запел снова в ответ «московский браво», уже из Варламовского романса, и приложил руку к сердцу, — а в настоящую минуту пребываю в этих палестинах с целью даровать неблагодарным соотчичам ближайшее средство сообщения с Европой… Вам, вероятно, не безъизвестно, как говорится на вашем официальном языке, объяснил он тут же, упершись многозначительным взглядом в самые глаза своего собеседника, — о предполагающейся в Петербурге железнодорожной линии, имеющей пройти чрез всю вашу губернию на ***?
Губернатор насторожил уши.
— Слышал как-то действительно, осторожно пропустил он своим женски-мягким голосом.
— Знаете, кто этим интересуется? протянул таинственным шопотом тот, все также не отрываясь от него глазами.
Мышиные глазки губернского сановника так и забегали: «Ты-то почему знаешь и какую роль играешь при этом?» говорили они.
— Я полагаю, все, ответил он с дипломатическою ловкостью, — кто только желает наиполнейшаго развития железной сети в России.
— Vivent les gens d’esprit, мы друг друга поняли!
И Свищов, лукаво прижмуривая правый глаз, трепнул широкою ладонью своей, в виде одобрения, по лядвее посадившего его подле себя «хозяина губернии».
Тот даже привскочил на месте от этой неожиданной и далеко не показавшейся ему лестною «фамильярности»:
— Однакоже вы… не договорил он, хмурясь и вскидывая плечами.
— Мы поняли друг друга, превосходительный, повторил Свищов, будто ничего не замечая:- вы видите во мне агента компании, к которой примыкает известная вам особа, подчеркнул он, — а я с этой минуты уже не сомневаюсь, что вы всем влиянием вашим будете содействовать нашим планам.
— Позвольте, проговорил с достоинством Аполлон Савельевич, — мое «влияние» здесь ни причем; я не инженер и не директор департамента железных дорог.
— Laissez donc, mon cher préfet, иронически напирая, перебил его с хохотом «московский браво»;- вы очень хорошо знаете, чем можете быть в этом случае полезны. Дело теперь стоит так…
И он быстро, в жару изложения безпрестанно тыкая пальцами в ногу или туловище своего собеседника, — во избежание чего тот откатил от него наконец кресло свое на некоторое разстояние, — сообщил ему то, что уже известно нашему читателю: о «необходимости» иметь официальное заявление земства тех уездов, чрез которые должна была пройти предполагаемая линия, относительно чаемой от нея пользы для края; о том, что здесь предвидится такому заявлению сильная оппозиция со стороны «охранительной партии», во главе которой стоит генерал Троекуров, «человек, решительно враждебный всякому прогрессивному начинанию, и эксплуататор народного труда всей здешней местности», но «вредное влияние которого может быть парализовано благоприятными для прогрессивной партии новыми выборами на земские должности», — к чему он, Свищов, и прилагает теперь все свои старания…
Губернатор внимательно прислушивался в его словам, покусывая губу и разбегаясь глазами во все стороны, но лицо его при этом выражало как бы полную безучастность. Он отнюдь не намерен был «комирометтировать» себя «avec un quidam de cette espèce», как называл он мысленно Свищова, и досадовал на «неосторожных», доверивших такому «quidam’у» закулисную тайну предполагаемой постройки, содействие которой им было обещано, кому следовало, в Петербурге при назначении его, на воеводство.
— Вы понимаете, mon cher monsieur Свищов, засосал он свою карамельку, когда тот кончил, — что желаемое вами заявление зависит единственно от свободного решения господина земства вверенной мне губернии… Говорю «господина», как говорилось в старину: «господин Великий Новгород», «господин Псков Великий», ввернул он, любезно смеясь, — и гнести, так сказать, моим губернаторским авторитетом на соображения этих господ я и не в праве, и не намерен никак. Je tiens en trop haute estime les assemblées publiques, я немею пред ними, voilа ma devise! Могу только сказать поэтому, что, каково бы ни было там решение, протеста с моей стороны не будет: это я могу обещать вам положительно заранее.
— Ну-с, а направить, а шепнуть, как сами вы и в Петербурге как об этом думают, подмигнул еще раз Свищов, — вы полагаете несогласным с вашею haute impartialité?
— Я своего мнения не скрываю, уже с некоторою величественностью произнес просвещенный губернатор:- в каком бы пункте и между какими бы пунктами ни вздумалось современному прогрессу провести железнодорожное сообщение, я бы только порадовался и содействовал бы этому всею зависящею от меня властью.
— Слушаю-с! протянул гаерническою интонацией Свищов и, ухватив руку сановника, потряс ею сверху вниз, точно тыкая пестом в ступе,- nous nous entendons!..
Тот вырвал у него с сердцем свои помятые пальцы, готовясь протестовать самым решительным образом против этого нахального обращения с собою.
Но в то же время у дверей комнаты раздался еще раз голос урядника:
— Пров Ефремович Сусальцев!
Губернаторе вскочил с места и, с нахмуренным еще челом, пошел навстречу входившему.
— Почтеннейший Пров Ефремович, вы предупредили меня, возгласил он сладчайшим голосом, протягивая ему обе руки:- сегодня же с вечерним поездом я жду сюда дядю, с которым мы должны были тотчас же ехать в ваше княжеское, как его здесь все называют, Сицкое.
Пров Ефремович не понял льстиваго намерения, заключавшегося в этих словах:
— Оно действительно, допрежь того как мною куплено, Шастуновых князей было, ответил он.
— Ах, я не в этом смысле, засмеялся тот: оно, говорят, у вас удивительно устроено и великолепно содержится.
— Ничего-с, уголок сносный, скромно и небрежно ухмыльнулся на это Пров Ефремович.
Он держал себя холодно, чтобы не сказать строго: ты, мол. губернатор, да мы и не таких видали.
— Достопочтеннейшему мануфактуристу и землевладельцу мое высокопочитание! ворвался тут же в разговор неугомонный Свищов, подбегая к Сусальцеву с протянутою рукой. И, не давая тому времени ответить на его приветствие, обратился в губернатору:
— Вот, превосходительный, мы сейчас с вами говорили о местных интеллигентных силах: вы видите пред собою крупнейшую, можно сказать, из них: капитал, ум, энергия — все-с соединено в предстоящем здесь человеке.
— Это уж вы слишком, позвольте… залепетал Сусальцев.
— Такой отзыв не должен вас удивлять, поспешил любезно заявить со своей стороны «начальник губернии», хмурясь в то же время в сторону «московского браво», — этот отзыв всеобщ… Вы, смею думать, земец, и усердный, примолвил он торопливо, с видимым намерением не дать говорить Свищову.
— Гласный, и даже из самых последних по деятельности, как бы смеясь над самим собой ответил Пров Ефремович.
— Ах, это стыдно, стыдно! засосал карамельку Аполлон Савельевич:- в настоящее время, когда в дальнейшем развитии нашего государства земским учреждениям предстоит играть такую важную роль…
Свищов не дал ему договорить:
— Эгоист он, превосходительный, захихикал он, — о приращении своих миллионов единственно помышляет. А мы его вот на зло возьмем, да и выберем в председатели нашей управы; поневоле придется послужить общему благу.
Сусальцев даже покраснел слегка:
— Что же… я служить никогда не отказывался… Не выбирали до сих пор, проговорил он с искусственным смехом.
— И прекрасно, прекрасно, закивал головой губернатор:- такие люди, как вы, должны принимать на себя общественныя функции… именно такие, подчеркнул он, — свежие, можно сказать… Мы об этом уже говорили с Антониной Дмитриевной, наклонился он к нему на ухо с этим сообщением.
«Понял! от тебя, должно, и идет!» вспомнил Сусальцев разговор свой с женой. Но продолжать на эту тему в присутствии «такого хлыща безпардоннаго», каким был в его понятиях давно знакомый ему «по деянием своим» Свищов, было бы, по его мнению, излишне.
— Когда вам будет угодно, обратился он к Савинову, — лошади и экипажи к вашим услугам. Они прибыли со мной и будут ждать тут у вас на дворе… Дядюшку вашего, Алексея Сергеевича, позвольте мне встретить на станции. Буду туда в часу прибытия поезда.
— Ах, зачем вам безпокоиться, он враг всяких официальностей, счел нужным заявить громко Аполлон Савельевич: «Еще бы ты не поехал встретить!» говорил он себе мысленно в то же время.
— Считаю долгом… хозяина, отчеканил с достоинством Пров Ефремович, вставая и расшаркиваясь.
Губернатор, пожимая я не выпуская его руки до самых дверей, провел его до половины соседней комнаты, раскланялся и быстрым шагом вернулся в кабинет.
Остававшийся там Свищов кивнул ему головой по адресу уходившего, потянул пальцем к низу угол праваго глаза и высунул язык во всю его длину.
Но Савинову он успел уже надоесть как горькая редька.
— Pardon, monsieur Свищов, безцеремонно отнесся он в нему:- мне еще надо заняться с моим правителем канцелярии… Наши дебаты, кажется, с вами кончены.
Несколько огорошенный «московский браво» поглядел на него:
— Vous me mettez à la porte?
Изящный сановник пожал плечами:
— Извините меня, но у меня есть обязанности… Nous ne sommes plus à Paris…
— «Ах, тяжела ты, шапка Мономаха»! Понимаю-с! До пршиемнего видзенья, пане вельможный!..
И, повернув налево кругом, «le général Suicheflf» вышел тем же своим гимнастическим шагом из комнаты, не оборачивая головы.
XII
Прибавилось духа,
Затихла тоска,-
И слушает ухо,
И пилит рука.
Фет.
«Волк» нервно и озабоченно, склонив голову и покусывая крупныя губы, расхаживал вдоль и поперек небольшой камеры в одно окно с железною решеткой, имевшейся для арестантов в земской больнице города ***. Он с видимою осторожностью ступал по доскам пола, разминая свои обутыя в войлочныя больничныя туфли ноги, во избежание шума, могущаго выдать обман, которому одолжен он был переводом сюда из острога. Он очень ловко там, на другой же день после своего ареста, притворился пораженным ревматическим припадком, лишившим его будто бы способности не только двигаться, но и подняться с досок нар, на которых лежал он, когда утром смотритель острога зашел взглянуть на него. Он казался таким страдающим и безпомощным, что тот счел нужным послать за доктором. Доктор явился, осмотрел… Это был еще довольно молодой и взъерошенный парень, не глупый, очень разсеянный с виду и весьма себе на уме в действительности, страстный поклонник Щедрина и сам пописывавший обличительно-юмористические статейки в разных московских и петербургских сатирических листках под псевдонимами «Мал да удал» и «Панург козлиного стада». «Политический арестант» вызвал в нем тотчас же, само собою, полное сочувствие в себе. Поверил он или не поверил его недугу, но вид он не медля принял подобающий, «серьезный», и, отведя смотрителя несколько в сторону, объяснил ему, что «держать человека при таком страдании в этом клоповнике безсовестно и что его необходимо положить на койку в больнице… Ведь и каторжным милосердие оказывают», говорил он с некоторою уже язвительностью, «а тут человек может быть еще и совсем невинный»… Смотритель, придерживавшийся также убеждений «самых гуманных», пришел в великое от таких слов смущение, отвечая, что он «конечно сам вполне разделяет», но что он лицо подначальное и что об этом надо доложить жандармскому помощнику, а не то, как он слышал, должен прибыть сам товарищ прокурора, господин вполне либеральный, так тот непременно велит перевести… «Вы уж потерпите крошечку»! обратился он с просительным видом к арестанту.
Тот только страдальчески замычал в ответ.
Товарищ прокурора, вызванный еще накануне из Москвы телеграммой жандармского подполковника, заехал в тот же день в тюрьму. Мы уже знаем из разговора его с губернатором, что в виду болезненного состояния арестанта он не счел возможным продолжать начатаго было им допроса и, отложив «формальность» до выздоровления его. велел немедленно перевести в больницу.
«Волк» провел там ночь на покойном матраце, спал отлично и, совершенно бодрый духом, размышлял теперь, расправляя члены после долгаго насильного лежанья, о том, как он «выберется из этого места». А что он выберется так или иначе, в этом он не сомневался. Не в таких «переделках» случалось ему бывать. К тому же у него были и основания надеяться.
От него сейчас только ушел доктор, заставший его лежавшим на кровати.
— Ну что, батенька, не полегчало за ночь? спросил он фамильярно веселым тоном, присаживаясь ему в ногам.
— Ломит все, простонал тот.
— А нуте-ка, дайте я вас маленечко ощупаю… Болит? спросил он, надавливая на какой-то нерв на бедре.
— Да-а…
— А тут?
— Тоже.
Доктор посмотрел ему вдруг прямо в глаза и засмеялся:
— На койке-то у нас попокойнее будет лежать, чем в остроге?
«Волк» не ответил и зорко в свою очередь глянул ему в лицо.
Тот безцеремонно трепнул его ладонью по якобы больному месту и хихикнул опять:
— Полежите у нас, батенька, полежите, ничего… В Московский замок не хочется небось, прошептал он тут же скороговоркой, лукаво прижмуривая правый глаз…
И, не дождавшись ответа, обратился ко входившему в эту минуту фельдшеру:- натереть бок скипидарным маслом, да суконкой докрасна… Приятели у вас тут, проговорил он опять со своим разсеянным видом, когда они остались одни:- Троженкова, Степана Акимовича, знаете?
— Знаю.
— Ну вот!.. В обед полную порцию! скомандовал он возвращавшемуся со стклянкой своему подчиненному, — коли булки свежей нет, ко мне пошлите, саек мне из Москвы привезли…
— Спасибо, доктор, счел нужным простонать опять мнимый больной, подставляя бок под суконку фельдшера.
— Ну чего там! качнул головой тот, и снова как бы невзначай подмигнул ему обращенным на него глазом.
Он встал и направился к двери.
— Поправляйтесь, батенька, поправляйтесь!.. У нас тут спокойно, тревожить никто не станет, добавил он, как-то едва заметно подчеркивая, и вышел из камеры.
«Теперь ясно, от этого Троженкова надо ждать…» неопределенно мурлыкал себе под нос натертый докрасна «Волк», оставшись один, осторожно подкрадываясь к круглому со вставленным в него стеклом отверстию двери, выходившей в общий больничный коридор, по которому прохаживались в эту минуту два выздоравливающие больные из крестьян в больничных халатах и молодой солдат с ружьем на плече, поставленный на часы пред самою его «арестантскою камерой».
«С этой стороны нечего и думать», сказал себе «Волк» в заключение своих каких-то особенных мысленных посылок, и, отойдя к кровати, улегся на спину, скрестив руки на груди вперив неподвижно зрачки в потолок… Он ждал.
Так прошло с час времени.
Замок в двери щелкнул. Вошел больничный сторож, старый отставной солдат, держа в обеих руках миску в больничным бульйоном, а под мышками суповую тарелку и оловянную ложку.
Он уставил все это на ночной столик подле кровати и затем полез своею заскорузлою, слегка дрожавшею — он был «в легком подпитии», — рукой за борт своего полукафтанья, откуда вытащил румяную, пятикопеечную московскую сайку:
— К самому, значит, фершел посылал взять вам, пролепетал он, — нате вот…
— Это от доктора? сказал арестант:- спасибо ему.
— «Спасибо»! проговорил укорительно сторож, получивший только-что от доктора строгий выговор «за нетрезвое состояние», — а за что ругается, спросите, так и сам того не знает…
— А он у вас, видно, человек хороший, поддразнил его «Волк», торопливо принимая у него из рук сайку и сжимая ее инстинктивно обеими руками.
Тот злобно рукой мотнул.
— Хороший! Оболдуй облезлый, а не то что… Купил он теперича пару лошадей, заплатил пару полтин, думал на них до неба доехать, а оне у него за город не успели выехать, обе охромели. Как есть облезлый!
— А разве он куда ездил сегодня? с любопытством спросил арестант.
— Не! Ночевал у него один из его, значит, приятелев, вчера из Москвы приехал, Острожников господин, может слышали? Так он ему этих самых своих одров запречь велел, в имение их отвезти, а они не успели из улицы выехать, оба и охромели, так и вернулись домой, захихикал ядовито старик.
— Почем ты все это знаешь? вторил ему «Волк», чувствовавший себя все в более и более хорошем расположении духа.
— Чего-жь не знать, когда он у нас тут на дворе на самом во флигеле помещается… Квартиру тоже дала управа ему…
— Так этот, ты говоришь, Острожников и не уехал?
— Лошадей у Кривого, у извощика, наняли, чего ему тут валандаться: богач, кабаков держит дюжины две, за ценой не постоит.
— Ну, хорошо, старина, я лопать стану, а ты иди себе; другое блюдо может есть? сказал «Волк», желавший теперь как можно скорее остаться одному.
— Кура, известно, полагается, принесу-пойду…
Едва успел он выйти за дверь, как «Волк», для большей предосторожности обернувшись на кровати лицом к стене, принялся медленно разламывать принесенную ему от доктора сайку. Она, очевидно для него, передана была тому Троженковым, а следовательно заключала в себе нечто, что должно было служить его «вызволению из узилища», говорил он себе уже шутовски мысленно.
Он не ошибался: внутри сайки нашел он прежде всего две сложенныя в квадратики самаго мелкаго объема записки, из которых одна, писанная рукою Лидии Петровны Курсаковой, уже знакома нашему читателю, а другая, начертанная чьим-то неведомым почерком, гласила следующее:
«Роща за больницей. Лошади. Нынешнею ночью. Тут нужное».
Задрожавшие пальцы «Волка» нервно ткнули дальше в хлебную мякоть. «А!» вырвалось у него невольно из груди. Он нащупал там что-то узкое, металлическое, колючее, и, не глядя, не разламывая дальше, судорожно сунул сайку под подушку и прилег на нее головой, прижмурив глаза от усиленно забившегося у него в эту минуту сердца. Он знал, это была тончайшая английская пила, с помощью которой ничего не будет ему стоить «сегодня ночью» уйти «сквозь вот это самое окно», говорил он себе, глядя на довольно жидкия и уже ржавыя железныя полосы, скрещивавшияся двойным рядом за этим, отворявшимся внутрь камеры, окном. «Молодец Мурзин!» Он не сомневался, что «это придумано в Москве», куда ездил очевидно Троженков для совещания, узнав об его, «Волка», арестовании… «За больницей, роща», да, вот она зеленеет своею темно-зеленою хвоей… Там его будут ждать, очевидно; Троженков увезет его к себе… «Камыши по реке», вспомнил он, «в случае чего не отыщут»… Да нет, времени терять нечего, ему надо в Липецк… «В Липецк, все они там будут; вот мы и увидим, и увидим»… И глаза «Волка» загорались и метали искры действительно, как у того зверя, чье он носил название, когда лютою морозною ночью щелкает он на перепутьи кровожадными зубами, чуя близость свежаго мяса. Они должны будут подчиниться его слову, его воле, его неустранимой логике, он возьмет верх, он станет во главе движения, вопреки всему тому неизвестному для него, чему очевидно подчинялись они до сих пор… У него денег нет: «отняли, проклятые!», скрежетал он, вспоминая об этом. Все равно, он у того же Троженкова возьмет. Лишь бы добраться скорее… «В Липецк, в Липецк!…»
Нервы расходились у него страшно. Оконечности ножных пальцев сводило каким-то невыносимым судорожным замиранием, в виски била кровь до боли… «Ну, вздор, справиться с собой надо», решил он, вскакивая с постели и принимаясь опять шагать в своих неслышных туфлях, держась ближе к стене, чтобы не попасть под угол зрения часового, расхаживавшего по коридору… «Добрую высыпку надо задать до вечера», сказал он себе, приведя себя наконец ходьбой в несколько более спокойное состояние.
Он действительно лег и заставил себя уснуть.
Солнце заходило за темно-лиловую, грозовую тучу когда он проснулся. Собиралось ненастье… «Отличное дело!» блеснуло тут же в голове арестанта. Камера его начинала уже утопать во мраке. Сквозь окно, из-за прогалин шуршавшей под ветром, шагах пятидесяти от больничных зданий, рощи инде сверкали узкия багровыя полоски заката. Глухой гуд далекаго еще грома доносился по временам до чуткаго слуха «Волка» сквозь затворенныя оконныя рамы… «Не замазаны ли оне?» пришло ему вдруг на мысль, — и как это я до сих пор не проверил!»
И быстро вскочив, он кинулся к окну, но тут же остановился. «Нет, погодить маленько, когда совсем темно станет.»
Он опять лег… Но нетерпение превозмогло. Он подкрался к окну, ухватил обеими руками задвижки сверху и снизу, потянул к себе… Рама поднялась, слабо визгнув заржавленными петлями… Он быстро притворил ее и прыгнул к кровати: сквозь стекло двери косым лучом падал в камеру свет только-что зажженной керосиновой лампы на стене коридора противоположной его двери… «До окна не добегает», с новым радостным ощущением заметил «Волк».
Замок двери щелкнул в то же время.
Он уже лежал на своей койке, скорчившись и глухо охая, как бы пересиливая боль.
Вошел фельдшер с мазью и стклянкой какой-то невинной микстуры.
— Помазать вам еще? спросил он сонным голосом.
— Ах, не трогайте, я только что покойно улегся, как бы чуточку полегчало… Оставьте, если можно, я сам потом могу… Не безпокойте себя.
— Извольте, я могу оставить, равнодушно проговорил тот опять. — Свечу вам принести?
— Пожалуй, только я спать хочу… Вы мне спичек оставьте.
— Могу…
— Послушайте, начал опять «Волк» стонущим тоном, — нельзя ли попросить этого часоваго… Спать не могу, как начнет он ходить точно меня в больное место ножом тычет.
— По должности своей ходит, нельзя, пропустил фельдшер сквозь зубы;- a впрочем, я скажу… Коли вам какая надобность, так тут у вас в стене у койки звонок к сторожу, добавил он зевая, — придет.
— Хорошо, мне бы только уснуть скорее…
Он остался опять один. В коридоре шаги часоваго замолкни: он уселся с ружьем в руке на стоявшую там скамью. Раскаты грома все чаще и все ближе рокотали за окном… Арестант лежал на кровати, на спине, с закинутыми за голову руками. Время неслось, a с ним и тысячи мыслей, образов, представлений мелькали в мозгу его, а ему казалось иной раз что целые часы успели, пробежать с минуты ухода фельдшера… Но нет, он знал что часовые сменяются каждые три часа и что при новой смене могут к нему войти, для удостоверения что он тут действительно. Надо поэтому дождаться ея, и там уже, когда, новый часовой уходится и присядет, как этот…
Вот и она, смена. Топот тяжелых шагов, лязг опускаемых ружей раздались за дверью. Она отворилась на миг, мелькнуло чье-то лицо, струя света добежала до лежавшего, заставив его невольно прижмурить глаза, — и все исчезло затем, дверь защелкнулась опять; новый часовой. зашагал мерным, увесистым шагом, с регулярностью маятника застилая теперь тенью своей чрез каждыя полминуты тускло светнвшее сквозь стекло двери пламя лампы в коридоре. «Когда-то он еще уходится как тот которого смевил он… a там, в роще, уже ждут, приехали наверное…»
Оглушающий удар грохнул словно над самою больницей и крупный ливень вслед за ним, сопровождаемый внезапным порывом вихря и дребезжащими отгулами грома, зазвенел в стекла окна.
«Самое время!» пронеслось в голове «Волка»… Он подбежал в окну, дернул за задвижки — и едва удержал в руках раму от ударившего в нее напора ветра. Одно из стекол треснуло, слабо звеня…
Он быстро обернулся, тревожно устремив взгляд в круглое оконце двери… Но там, за ним, все тою же регулярною походкой, то застилая, то открывая вновь свет коридорной лампы, прохаживалась автоматическая фигура часоваго.
Вихрь тут же стих, словно разбитый в прах неотразимою силой ливших с неба потоков…
«Волк» отворил теперь рамы на обе половины. Он стиснул вынутую им из сайки узенькую пилу, укрепленную на твердом стальном стержне, между тем как каменные зубы его пережевывали в мякоть сунутыя им в рот найденныя в сайке записки. «Спилить края, а там сами погнутся», сказал он себе, пробуя рукой степень устоя одной из продольных полос решетки окна и чувствуя в этой руке как бы прилив такой силы, которая погнула бы и не такое препятствие.
Пила завизжала по железу сквозь шум дождя, обливавшего его снаружи своими брызгами… «Услышит!»… Он вспомнил о мази, оставленной ему фельдшером, прыгнул к столику и, зажав пузырек в руке, вернулся к решетке.
Свет из дверного оконца как бы мгновенно померк. Он живо обернулся. «Лампа погасла?»
Нет, она светила, но между ею и окном он различил лицо часового, вглядывавшегося в его камеру… «Волк» быстрым шагами, наклонив голову, приполз в своей кровати, сел и принялся усиленно кашлять.
Звук этого кашля достиг слуха любопытствовавшего солдата и успокоил его повидимому. Он отошел от двери, а затем шаги его и совсем смолкли… «Уходился!» И мгновенная усмешка зазмеилась по безобразным губам арестанта.
Смазанная скипидарным маслом пила действовала отлично. Чрез несколько минут одна из вертикальных полос решетки была снизу подпилена. «Волк» надавился на нее всею силой своих железных мышц. Она подалась, крякнула и, скользнув в его руке, грохнулась оземь с расщепившимся деревом обшивки, в которую вбита была вверху… «Волк» глухо и язвительно засмеялся про себя: «Из гнилья строили, а земские денежки в карман себе положили…»
Он быстро принялся теперь за нижнюю продольную полосу… Ливень стихал, но рука двигалась с какою-то словно с каждым мигом все возрастающею силой. Еще одно последнее движение… И локоть его неосторожным взмахом, выдергивая пилу, ударил о раму оконной половинки. Разбитое стекло полетело со звоном на землю…
И в то же время явственно донеслись до него тяжелые и торопливые шаги поднявшегося очевидно на этот звон часоваго в коридоре.
«Волк», перегнувшись чрез подоконник, навалился весь на полосу, встряхивая ее руками, погнул, сдвинул, сорвал ее — и вслед за нею, не выпуская ея из рук, готовый разможжить голову первому, кому вздумалось бы остановить его, очутился на земле, прыгнув из окна с полуторасаженной высоты, но целый и невредимый, попав как в кашу в густую грязь, успевшую образоваться на дворе от ливня.
Он кинулся бежать в направлении к роще.
Он внимательно изучил окружающую местность в течение дня, но теперь на дворе стояла темь непроглядная и дождь, сыпавший в эту минуту уже мелкими, но непрерывными и стремительными каплями, сек его по лицу, по векам глаз словно железными опилками. Сквозь влажную пелену он едва различал огоньки в окнах служб, обнимавших двор больницы четыреугольником со свободным между корпусами пространством земли, обнесенным со стороны поля невысоким забором.
Но терять времени было нечего. Из окна, откуда выскочил он, доносились до него лязг замка в двери, торопливый топот ступней, бежавших в камеру, и крив: «Держи, держи!» Он пустился бежать стремглав прямо на те мелькавшие пред ним огоньки сквозь дождь и тьму и, в нескольких шагах от них, круто завернул влево к забору, где утром он заприметил калитку.
Ничего не видя по-прежнему, держа одну руку вперед на всякий случай и не выпуская из другой железной полосы, вырванной им из окна, он ударился изо всей силы ладонью о забор, которого не предполагал столь близким и не удержался от невольного стона, вызванного болью. И в то же время кто-то, выскочив из ближайшаго здания, кинулся на него с новым криком: «Стой, кто там? Держи!» Тяжелая рука ухватила его за рукав, дернула…
Он вырвался, взмахнул своею полосой… Что-то грохнулось оземь с глухим воплем… «Волк», шаркая ладонью по забору, побежал к углу к калитке… Вот она: рука удачно набрела прямо на железное кольцо ея. Он рванул за него — и вылетел в поле.
А на дворе стояла уже тревога, из изб выбегали люди, замелькали фонари, кто-то ударил в колокол, созывавший служащих на обед… «Волк» бежал без оглядки, скользя и утопая в грязи пустыря, чрез который несли его обутыя в больничные «шлепанцы» ноги. Ему чудилось преследование, людские голоса, лошадиный топот… И он бежал, едва переводя дух, потеряв всякое сознание разстояния, безсильный дать себе отчет, далеко-ли ему еще до этого леса, в котором ждало его спасение…
Он уже достиг его, и что-то, словно чернее самой ночи, зияло оттуда на него из-под нависших ветвей и игл высоких сосен, когда набегу нога его задела за широко раскинувшийся корень дерева, и он со всего размаха полетел головой вниз, разбив себе при падении все лицо в кровь. Он потерял на минуту сознание и, придя в себя, вскочил на ноги, но тотчас же упал опять от нестерпимой боли зашибленного им колена.
Новый стон вылетел из его груди и замер тут же.
До него явственно донеслось фырканье и встряхиванье лошадей на самом близком от него разстоянии. «Это от Троженкова», сказал он себе; пересиливая боль, он поднялся опять и направился хромая на эти звуки.
— Эй, там, помоги! решился он крикнуть, хватаясь за ствол дерева, чтобы не свалиться еще раз.
— Тут, пожалуйте, отозвался на это шопотливо чей-то голос.
— Подойдите, я расшибся, итти не могу.
— Вы из больницы? спросил тот же голос, и чья-то рука дотронулась до него.
— А вы из Быкова?
— Так точно, Степан Акимович прислали, я вас два часа места больше как жду здесь… Счастливо выбраться изволили? хихикнул к этому знакомый читателю Федька.
— Убил там кого-то, должно быть, ответил на это как бы невольно «Волк»;- ну, усади меня там скорее и вези; мочи нет.
Федька довел его до тележки, усадил, подсел к нему, и лошади, гулко шлепая по лужам и промоинам лесной дороги, побежали крупною рысью по пути к Быкову.
XIV
Часу в одиннадцатом утра на другой день после переданного нами читателю, тарантас исправника Ипатьева подъезжал ко крыльцу большаго дома в Сицком, где молодой губернатор и дядя его, действительный тайный советник, член Государственного Совета, Алексей Сергеевич Колонтай имели пребывание уже третий день.
Исправник выскочил из экипажа и вошел в сени, из которых вышел ему навстречу благообразный слуга во фраке и белом галстуке, из целой команды слуг, выписанной в последнее время Провом Ефремовичем Сусальцевым из Москвы, по требованию его изящной супруги. Рубахи с косым воротом, подстриженные в скобку волосы изъяты были вовсе теперь из обращения в Сусальцевских палатах, поставленных вновь «на вполне европейскую ногу», как выражался Евгений Владимирович Зяблин.
— Мне требуется видеть господина губернатора, объяснил исправник, — проведите меня пожалуйста к нему.
Слуга замялся несколько:
— Они в настоящую минуту изволят завтракать с прочими господами…
— Все равно, доложите.
Тот как бы недоумело глянул на него изподлобья, провел рукой по весьма внушительным бакенбардам, пушисто топырившимся по его щекам, и направился затем неторопливым шагом к лестнице, уставленной кадками с померанцовыми деревьями до самаго перваго этажа.
Прошло пять минут, прошло десять, — он не возвращался.
Ипатьев расхаживал вдоль и поперек пространных сеней, уткнувшись глазами в землю и нервно пощипывая кончики усов. «Точно просителя какого заставляют ждать», невольно приходило ему на мысль.
— Пожалуйте! раздалось наконец сверху.
Он поднялся по ступенькам.
— Просят обождать, они к вам выйдут, объявил слуга, введя его в первую гостиную, где на стене висел все тот же «portrait d’ancêtre», Екатерининский генерал-аншеф князь Шастунов на боевом коне, повешенный сюда княгинею Аглаей Константиновной[87] и проданный Сусальцеву вместе со всею прочею родовою движимостью Сицкаго ея безпутным «Базилем».
Тут пришлось исправнику ждать еще минут двадцать, и с каждою минутой становилось ему все тяжелее. Он мельком взглянул на образ свой, отражавшийся в одном из огромных зеркал, украшавших стены гостиной, на цветные канты своего полицейского мундира. «Почитают за одно с лакеем». И желчная улыбка скривила его губы.
Но вот отворилась дверь ближайшаго покоя и в комнату вышел Аполлон Савельевич Савинов в летнем, ослепительно белом и мастерски выглаженном coutil с головы до ног, клетчатом шотландском галстучке и с папироской в правой руке.
Он протянул два пальца левой своему подчиненному и, прищурившись:
— Я завтракал, извините, уронил он небрежно: — вы ко мне по делу, или как добрый знакомый? добавил он в виде любезной шутки.
Но «майору с Балкан» шутка эта показалась неуместною:
— Знакомство мое с вашим превосходительством зависит единственно от служебных отношений, и на другое я не почитаю себя в праве претендовать, сухо выговорил он в ответ.
Едва заметное смущение пробежало в мышиных глазках губернского сановника, но он тотчас же подавил его, усмехнулся чуть-чуть насмешливо и склонил голову по пупоклоном:
— В таком случае мне остается только выслушать то, что вы имеете мне сообщить.
Он повернул к себе близ стоявшее кресло, уронил себя в его мягкое сиденье, закинув ногу за ногу и указал рукой исправнику на другое кресло против себя:
— Сделайте милость.
— Я счел долгом приехать доложить вашему превосходительству, начал медленно тот, — что нынешнею ночью из земской больницы в городе ушел переведенный туда из острога третьяго дня, по приказанию товарища прокурора, политический арестант, о котором вашему превосходительству известно.
— А, да, этот Бобруйский, знаю… Как же это он ушел, интересно? спросил губернатор с тем выражением любопытства, с каким досужий читатель пробегает дневник происшествий в своей газете.
Исправник передал факт бегства так, как он уже известен нашему читателю.
Аполлон Савельевич покачал головой и засмеялся:
— Ловко однако!.. И зашиб этого сторожа, вы говорите… Серьезно?
— Оказалось, к счастию, не опасно… Разсек кожу на черепе однако…
— Удивительно решительный этот народ, надо признаться, заключил сановник в виде морали басни. — Вы говорите, он скрылся в лесу?
— Так точно. Следы его ног в больничных туфлях ясно отпечатались на мокрой земле до самой опушки леса. Там ждал его экипаж, телега или тарантась, который увез его далее. Это видно из свежей колеи, проведенной колесами этого экипажа, и из того, что следы его подошв пропадают в нескольких шагах от опушки, смешиваясь с отпечатком ступней человека в обыкновенных сапогах. который очевидно ждал его тут с лошадьми. Пред тем, как ему влезть в телегу, он, надо полагать, где-нибудь зацепился и поранил себя, так как видны следы крови на одном месте посуше, где дождь не успел смыть их.
— А вы уж успели побывать на месте?
— На заре выехал произвести дознание.
— Д-да, протянул неопределенно губернатор, — и куда же это могли увезти его?
Короткая усмешка пробежала по губам исправника: — Весьма недалеко-с.
— А! Вы почем же знаете?… Ну да, конечно, как бы вдруг догадался Аполлон Савельевич, — вы проследили колеи, оставленныя этими колесами?
— Колеи действительно идут по тому направлению, но для меня и без этого совершенно ясно, что его могли увезти только в одно место, куда я и отправил одного человека проследить его окончательно и где, не сомневаюсь, можно будет арестовать его сегодня.
— Какое же это место?
И брови губернатора строго и многозначительно сдвинулись.
— Быково называется. Владелец его, по фамилии Троженков, человек давно известный по неблагонамеренности своей и состоящий у нас под негласным надзором, был когда-то корреспондентом лондонского Колокола…
— Человек интеллигентный значит?
Ипатьев чуть-чуть поморщился.
— Это уж как понимать, проговорил он с невольною пренебрежительною улыбкой, — а только что он тут в уезде пользуется, и основательно, весьма незавидною репутацией, держит целую массу кабаков, занимается кулачеством, а при этом разыгрывает какого-то либерала, интригует и мутит против всех здешних порядочных людей.
— А «порядочными» кого вы именно называете? ухмыльнулся в свою очередь, прищурившись на говорившего, его собеседник.
— Я уже имел честь докладывать вашему превосходительству в городе: в настоящую пору весь должностной, персонал дворянства и земства здешняго уезда состоит из лиц совершенно почтенных, начиная с предводителя, который, к сожалению, принужден теперь по болезни отказаться от должности…
— Да, знаю, из бывших севастопольских героев… Ну, генерал Троекуров само собою, о котором мае постоянно приходится слышать теперь? подчеркнул с несколько насмешливым оттенком Аполлон Савельич.
— Действительно, подтвердил Ипатьев, — человек из ряду выходящий.
— Вы находите?…
Губернский сановник прищурился опять и закурил новую папироску:- он, говорят, феодалом каким-то держит себя здесь.
— Не замечал, ваше превосходительство, коротко ответил на это тот.
— Так вы что же, заговорил после небольшаго молчания его начальник, — полагаете ехать арестовать этого Бобруйского у господина Троженкова?
— Так точно; я так думал даже прямо отсюда…
Губернатор не дал ему договорить:
— Я смею думать, со своей стороны, что если он там и действительно находится, так все-таки его вам там, прямо руками не выдадут.
— Само собою; придется тщательный обыск произвести.
Аполлон Савельич вскинул голову вверх с некиим негодующим видом:
— Другими словами, ворветесь в дом совершенно, быть может, мирного и непричастного к делу этого бегства гражданина, так как положительных улик вы против него не имеете и основываетесь только на личных ваших догадках, потревожите его, спокойствие, неприкосновенности его home, как говорят Англичане, и все это для того> чтобы, по всей вероятности, ничего не найти и подать повод только к новым нареканиям на произвол администрации… Позвольте, — и новый просвещенный представитель этой «администрации» остановил величественным движением руки чаемое возражение со стороны своего очевидно придерживавшегося «старых взглядов» подчиненнаго, — я имею со своей стороны некоторыя сведения о лице, которого вы заподозриваете, как участника в бегстве вашего арестанта. Господин Троженков, здешний землевладелец, принадлежит к земской партии, состоящей в настоящую минуту не во власти, следовательно партии, легально оппозиционной, говоря европейским парламентским языком, и с этой стороны придираться к нему мы не имеем никакого права. Положим, что, помимо этого, он придерживается убеждений несколько крайних, но и до этого нам с вами дела нет, позволю я себе заметить. Мы, слава Богу, дожили, кажется, в России до той степени гражданского понимания, когда за убеждения людей не преследуют, если за ними нет фактов, свидетельствующих прямо о каком-нибудь злом умысле. А ведь вы таких фактов в оправдание того насильственного обыска, который вы намерены произвести у него, представить не можете, я полагаю. Но допустим, что арестант действительно увезен Троженковым, — кто вам поручится, что вы найдете его там? Не следует-ли предполагать, напротив, что он его, в таком случае, в прошлую же ночь успел отправить далее, или так припрятал, что никакие ваши обыски ничего не в состоянии будут открыть? В обоих случаях из этого выйдет только скандал на весь уезд, на всю губернию, новые крики, новое возбуждение общественного мнения против власти, которая теперь более, чем когда-нибудь, должна бояться возбуждать его против себя и держаться относительно его как можно осторожнее и… скромнее, прямо скажу.
Ипатьев поднял на начальника свои строгие, серьезные глаза и воззрился в него с видом глубокаго изумления.
— Как же быть однако, ваше превосходительство? медленно выговорил он:- факт тот, что арестованный чело век ушел из места заключения, что полиция имеет полное основание предположить, что он нашел убежище там-то; следует ей, или нет, исполнить прямую свою обязанность, то-есть, употребить все зависящия от нея меры задержать его там, где он находится, или выследить дальнейший путь его следования, если его уже тут нет?
Губернатора слова эти как бы сбили несколько с позиции; он нахмурился.
— Все это прекрасно, сказал он, приискав новый аргумент, — но здесь дело идет не о каком-нибудь простом арестанте, а o политическом; относительно этих лиц существуют особыя правила; инициатива здесь принадлежит не полиции; она в этих случаях должна служить лишь послушным орудием распоряжения двух специально поставленных для этого учреждений: прокурорского надзора и жандармского начальства. Имеете-ли вы от них полномочие на обыск у господина Троженкова?
— Товарищ прокурора и здешний жандармский штаб-офицер уехали вчера в Москву, ответил Ипатьев, — я им телеграфировал по первом известии о случившемся, но до сих пор ответа не имею ни от того, ни от другаго.
— Вот видите! хихикнул как бы победно Аполлон Савельевич.
— Я вследствие того, холодно возразил исправник, — и счел нужным приехать доложить об этом вашему превосходительству. Не может быть никакого сомнения в смысле тех ответов, которых я жду от этих господ, но они могут запоздать еще, а время между тем теряется, и бежавший действительно направлен может быть куда-нибудь дальше своим соучастником.
Спокойный, самостоятельный тон, с которым говорил с ним этот его подчиненный «из фронтовиков», решительно не нравился Аполлону Савельевичу и оскорблял его внутренно какою-то чуемою им нотой как бы презрения к его, как он понимал, вполне «интеллигентным» и «современным» воззрениям.
— Вы, сделайте милость, меня в это дело не вмешивайте, вскликнул он раздраженно, — а поступайте на свой страх, как знаете… Я, надо вам сказать, враг всякаго лишняго усердия, так как из моей служебной опытности убедился, что оно ведет всегда к последствиям, о которых приходится потом жалеть… И вам могу предложить только тот же совет.
Бледныя губы Ипатьева дрогнули:
— Из этих слов вашего превосходительства мне следует заключить, что никаких мер для поимки убежавшего арестанта мне принимать не следует? веско отчеканил он.
Изящный губернатор окончательно осердился:
— Вы ничего подобного из моих слов заключать не в праве; я вам выразил мое мнение, а затем предоставляется вам поступать по вашему усмотрению… А что, до усердия, так я вам сказал не даром: мне именно с этой стороны жаловалось на вас одно из специальных лиц, от которых вы ждете теперь ответа на вашу телеграмму. Говорят, что при исполнении ваших обязанностей вы руководствуетесь лишь одним жестким применением буквы закона и совершенно пренебрегаете тою гуманною осмотрительностию, без которой нельзя обойтись в наш век, если мы, то-есть. администрация, не хотим оказаться окончательно одиозными в глазах общественного мнения.
Ипатьев выслушал до конца, чуть-чуть усмехнулся кончиком губ и встал в рост.
— В прежнее время, ваше превосходительство, люди в моей должности получали замечания от начальства в случае какого-нибудь упущения по службе; в настоящем случае я получаю таковое от вас за слишком точное исполнение моих обязанностей. Но я иначе служить не умею и не желаю.
Юркие глазки губернского сановника забегали теперь с пугливым выражением сторожеваго овражка в новороссийских степях.
— Почтеннейший…. он старался припомнить его имя и отчество и никак не мог. — почтеннейший… майор, спешно заговорил он, — вы меня не поняли… я вас попрошу присесть опять и выслушать.
Голос его зазвенел чуть не умоляющим звуком.
Но его тут же откинуло каким-то особым течением мысли в совершенно противоположную сторону. Он поднялся с места в свою очередь.
— А впрочем, произнес он с величавым движением руки, которому мог бы позавидовать сам граф Паванов, родоначальник администраторов того сорта, к коему принадлежал Аполлон Савельевич Савинов, — а впрочем, я не привык стеснять ничьей свободы; если вы находите, что убеждения ваши не дозволяют вам служить со мною…
— Я буду иметь честь прислать вам формальную просьбу об увольнении меня от должности сегодня же из города, невозмутимо выговорил на это исправник, поклонился и направился к двери.
«А как же в самом деле с этим арестантом», вспомнилось вдруг губернатору: «ведь он теперь станет всем разсказывать, что я не дозволил ему принять своевременныя меры… Может дойти до московской печати…»
Он кинулся было вслед уходившему, но приостановился опять. «Тарах au fait скажет мне за это великое спасибо, и в судебном ведомстве я буду находить после этого полную поддержку… Mais quel fichu métier», заключил он, подумав опять, — «не даром говорят: положение хуже губернаторского.»
Он усмехнулся остроумию этой ходячей поговорки, ловко швырнул окурок своей папироски в пустой очаг соседняго камина, оглянул с видимым удовольствием в стоявшем над ним зеркале изящное отражение своего белоснежного coutil и шотландского галстучка, и отправился, глядя по пути с неменьшим удовольствием на блестящие носки своих escarpins, в апартамент прекрасной хозяйки Сицкаго, за которою третий день отчаянно ухаживал.
XV
В пятом часу в тот же день Пров Ефремович Сусальцев забежал в большую, отделанную им в «русском стиле», столовую, взглянуть последним хозяйским взглядом на убранство стола к «парадному обеду», который давал он в этот день своим «именитым гостям». «Убранством» он остался доволен и, заметив pro forma распоряжавшемуся тут толстопузому, весьма внушительного вида метрдотелю, чтобы «не перемораживать шампанского, а подать в аккурате», собирался кстати зайти в кухню для каких-то инструкций повару, выписанному им за большия деньги из Москвы, но вместо кухни быстро повернулся и устремился в сени, завидев чрез окно подъезжавшую к крыльцу дома коляску.
В коляске этой сидели Борис Васильевич Троекуров и Гриша Юшков.
— Ваше превосходительство!… Григорий Павлович! восклицал хозяин, встречая их на крыльце и пожимая им руки с выражением самой нелицемерной радости во всей своей массивной фигуре. — А Александра Павловна что же, а ваша прелестная барышня? залепетал он тут же с видимым безпокойством, вскидывая глаза в даль: — или оне за вами едут?
— Жена вчера, гуляя в саду, оступилась, вытянула себе жилу в ноге и принуждена была лечь, а Маша никуда без нея не выезжает… Мне очень жаль, прибавил учтиво Троекуров.
Лицо Сусальцева видимо омрачилось. Он подхватил Бориса Васильевича под локоть и наклонился к нему, давая пройти вперед его молодому спутнику:
— Ваше превосходительство, извините меня, залепетал он, — но я так дорожу вашим… добрым расположением, и как я знаю, сколько это будет моей жене больно… и, можно даже сказать, обидно, позвольте просить вас сказать мне откровенно: не имеется-ли — «у генеральши», срывалось у него с языка, но он сдержался и сказал:- у Александры Павловны какой-нибудь особой причины… избегать, так сказать, знакомства с нами?
Борис Васильевич успокоительно усмехнулся.
— Полноте, любезнейший Пров Ефремович, я вам не лгу, говоря, что жена лежит, а как только поправится, она непременно будет у вашей супруги.
— Конечно, пробормотал бедный Пров Ефремович, стараясь принять шутливый тон, — с официальным, так сказать, визитом… Но я полагал так, чтобы попросту, по-соседски… Или, может быть, она думала, что может у нас встретиться за обедом с кем-нибудь для себя… и для вас неприятным? добавил он уже совсем шопотом.
— С кем же это? спросил нахмурившись Троекуров.
Сусальцев сразу сконфузился. Он имел в виду графа Снядецкаго-Лупандина и Острометова, с которыми был знаком, но вследствие «отказа им от дома» у Троекуровых не пригласил их на сегодняшний обед; — теперь же он сразу понял, что «дал маху», и что никак не следовало дать разуметь, что он об этом знает.
— Нет, принялся он изворачиваться, — я хотел сказать, что никого мы на сегодняшний обед не приглашали из здешних, окромя вашего семейства… и само собою наши гости, губернатор наш с дядюшкою Алексеем Сергеевичем Колонтаем и генералом Бахратидовым, получившим, как вам известно, новое назначение на Юге. Мы с ним по Парижу давно знакомы, и вот он теперь сделал любезность жене заехать по пути к нам… Оказывается, он вашего превосходительства старый сослуживец и отзывается о вас самым, то-есть, дружеским и, можно даже сказать, восторженным образом; жалеет, что вы рано покинули службу, что вас ожидала блестящая карьера.
Борис Васильевич слабо усмехнулся и качнул головой.
— Да, я его давно знаю…
Все это говорилось, пока они медленными шагами проходили чрез сени и подымались по мраморным ступеням уставленной померанцовыми деревьями лестницы, на верхней площадке которой стоял в ожидании их Гриша Юшков. Молодой человек был видимо в самом скверном расположении духа. Он приехал сюда единственно потому, что это было, как выражался он мысленно, потребовано у него отцом Маши «в виде испытания его твердости», — и эта мысль глубоко раздражала его. «Какая-то вечная опека, надзор за мною, как за ребенком, недоверие»… Он упорно молчал во все время пути от Всесвятского к Сицкому. Борис Васильевич не прерывал этого молчания: он угадывал источник его, и в свою очередь; уткнувшись в угол коляски, глядел прищурившимися глазами в даль, погруженный в свою обычную невеселую думу.
Прекрасная хозяйка Сицкаго, само собою, сочла за басню «историю» вытянутой жилы Александры Павловны Троекуровой (хотя тут действительно ничего, выдуманного не было, и Троекурова лежала с холодными компрессами на ноге в своем будуаре,) и приняла это за прямое доказательство нежелания со стороны этой «pécore» вести знакомство с нею, Сусальцевою. Но, как ни глубоко оскорбилась она этим, ни единый мускул не дрогнул в ея лице, когда Пров Ефремович, введя в гостиную новоприбывших, счел первым делом нужным торопливо и вздыхая доложить ей о «прискорбном случае, лишающем их удовольствия» и так далее.
— C’est bien fâcheux! произнесла она тоном банального сожаления, величественно протягивая руку Троекурову с кушетки, на которой полулежала в волнах своего шелка и кружев, окруженная избранными лицами, гостившими в это время под ея роскошным кровом.
— Le général Troécourof, выговорила она протяжно, обнимая их всех одним ленивым взглядом.
Громкия восклицания раздались на это в ответ.
— Троекуров, cher ami, как давно!
И Алексей Сергеевич Колонтай, быстро поднявшись с кресла, заспешил с обеими протянутыми руками к вошедшему.
— А ну-ка, ну-ка, увидим, узнаешь-ли старого камрада? засмеялся в свою очередь сидевший подле хозяйки темнокудрый генерал с южным типом лица. — В одной палатке жили, под одною буркой ночевать случалось, обратился он, лукаво почему-то подмигивая своей красавице-соседке.
— Узнаю, переменился мало наружно, а внутренно как, не знаю, засмеялся со своей стороны Борис Васильевич, обменявшись дружеским рукожатием с Колонтаем.
Генерал прыгнул с места и кинулся обнимать его:
— Тот же все брат, теплый человек, душа-человек, как был, возгласил он таким тоном, что в сущности слова эти могли равно относиться и к «старому камраду», и с нему самому.
— Скажи, зачем ты совсем исчез с горизонта, сколько ведь уж лет хоть бы плюнуть приехал в Петербург. говорил Колонтай.
— Он это и делает: плюет на него и дома сидит, острил весело генерал.
— Нас радует за то его превосходительство пребыванием своим меж нас, ввернул свое слово хозяин и самодовольно улыбнулся такому «ловкому» своему комплименту.
— Нечего мне у вас делать, ответил с насилованною шутливостью Троекуров.
— И правда твоя, брат, правда, поддакнул генерал, — нечего в Петербурге здоровым людям делать. Я и сам не долго там оставался, а как выехал, так точно из погреба на свежий воздух вылез.
— Не уйдешь ведь от него рано или поздно, сказал ему на это Алексей Сергеевич с каким то многозначителным, показалось Троекурову, оттенком в интонации.
Генерал замахал обеими руками:
— Бог с ним, Бог с ним! Вот временную свою должность исполню, да и сбегу на хуторочек какой, чтобы виноградничек был, да орешник большой с тенью; так там и застряну до самой смерти.
— Как великие люди древняго Рима, засмеялась хозяйка, — уходившие после триумфов к себе в имение, землю пахать и капусту садить?
— Именно, именно, прекрасная женщина! расхохотался он горловым смехом и, завладев ея рукой, припав к ней галантным поцелуем.
— Познакомьте меня с господином Троекуровым, шептал тем временем Аполлон Савельевич Савинов, находившийся тут же, на ухо хозяину дома.
Сусальцев засуетился.
— Ах, Боже ты мой, извините!.. Ваше превосходительство, Борис Васильевич, позвольте познакомить: наш новый, молодой начальник губернии, Апо…
— Мой племянник, обернулся Колонтай к Троекурову, — прошу любить и жаловать.
— Я очень рад случаю, заговорил льстиво «племянник», — ко мне со всех сторон доходит так много о высшей степени полезной деятельности здесь вашего превосходительства…
— Мне о вашей также пришлось слышать не далее как час тому назад, ответил ему на это весьма для него неожиданно Троекуров.
— Вот как, молвил он с невольным ощущением, вызванным далеко «не симпатичным ему», понял он тотчас же, выражением стальных глаз «этого господина»:- я в губернии без году неделя, от кого же могли вы слышать…
— От здешняго исправника… или вернее бывшего исправника, Ипатьева, так как он, кажется, принужден вами теперь подать в отставку.
Глазки интеллигентного юного сановника так и разбегались; на щеках выступила краска:
— Это не совершенно согласно с истиной, ваше превосходительство, начал было он уже кисло, но в то же время генерал Бахратидов подхватил «старого камрада» под руку и быстро отвел его в сторону:
— Я так рад, брат, встретить тебя здесь; ты такой умный был всегда, голова твоя толковая, посоветоваться бы с тобою хотел, чтобы поучил ты меня. Попал я теперь, брат, знаешь, сам уж я и не знаю как, на высокий административный пост, во время такое трудное, и сам не знаю, прямо тебе скажу, на каком инструменте теперь играть.
Борис Васильевич засмеялся:
— Сколько помню, здравый смысл у тебя всегда был; вот тебе и «инструмент».
Генерал подмигнул и ущипнул ему локоть:
— Так, брат, и я своим умишком разумел, да вот как побыл теперь в Петербурге, так и совсем с панталыку сбился: там теперь совсем иное требуется.
— Чем здравый смысл? договорил Троекуров:- так ты что же, полагаешь, что тебе от своего отказаться нужно?
Бахратидов со смехом принялся трепать его по спине:
— Эх ты, бритва старая, все также остро бреешь!.. Поговорить мне надо с тобою по душе; вот как-нибудь после обеда найдется случай. Сам бы к тебе приехал, да спешу на место, в ночь отсюда выезжаю.
Гриша Юшков в это время, войдя в след за Борисом Васильевичем, стоял несколько поодаль оживленной группы говоривших, не замечаемый ими, и несколько растерянно оглядывался, не зная, садиться-ли ему, или ожидать, пока «усядутся наперед старшие». Он как бы сквозь туман видел пред собою красивое пятно тканей, в которых утопала хозяйка; ему как-то безсознательно не хотелось вглядываться в нее пристально.
Но она — он это скорее почуял, чем увидел, — подзывала его к себе заморгавшими по его направлению веками:
— Ваш генерал одарен повидимому таким даром поглощения, насмешливо сказала она ему, указывая на место подле себя, — что все меня, как видите, покинули для него. Постарайтесь хот вы быть несколько любезнее… Способны? промолвила она, вглядываясь лучистым взглядом в самую глубь его глаз.
— Насколько съумею, постараюсь, ответил он развязно, храбро выдерживая этот взгляд и говоря себе: «прошла пора, напрасно!»… — Только чем занять вас, право уже не знаю; я так не богат мотивами, а вы их столько наслышались с тех пор, как мы виделись, полагаю, и со стольких струн.
— А у вас что же, как на родной балалайке, засмеялась она, — всего две или даже одна? Все равно, концертируйте!
Он засмеялся в свою очередь:
— Спасибо за сравнение.
— Балалайка, c’est peu élégant, вы находите?
— Оригинально за то, а вы всегда этим отличались.
— Это как понимать следует: в поощрение мне, или в укол?
— А это уж решительно как вам Господь Бог на душу положит.
Она еще раз как бы пытливо глянула ему в глаза. Он еще раз с полным повидимому спокойствием выдержал этот взгляд.
— Скажите, правда? нежданно спросила она.
— Что? вскликнул он с видом глубокаго изумления, хотя как-то разом угадал внутренно, к чему относился этот вопрос.
— У вас все кончено, говорят?
— Что «кончено». Где? продолжал он наружно недоумевать.
— Не понимаете?
— Уверяю вас, нет.
Антонина Дмитриевна загадочно усмехнулась:
— И я, если хотите, понимаю это с трудом, но это повидимому факт. Гнев на вас изволили преложить на милость?
И она еле заметным движением указала на Бориса Васильевича Троекурова.
Молодой человек неудержимо вспыхнул по самые глаза.
— Что же для вас, спросил он, стараясь сохранить все свое хладнокровие, — может быть тут непонятнаго?
— Многое…
По губам ея пробежала новая, странная усмешка:
— Вы: какое намерены теперь принять положение относительно меня, враждебное или союзное?.
— «Союзное?» повторил Гриша, — против чего или кого же это?
— Contre la malchance, неопределенно ответила она: — или вы все того же мнения, что на меня положиться нельзя?
— Сколько мне помнится, вырвалось на это у него, — вы прежде всего не хотели сами…
Голос его оборвался вдруг.
— Чего не хотела?
— Изображать собою каменную гору, на которую «можно положиться», ответил он, уже овладев собою и насилуя себя опять на шутливый тон.
— Таких гор нет, во-первых, потому что каждая может при известных условиях дать трещину и осыпаться, а во-вторых…
Он ждал заключения, но она не договорила и засмеялась опять:
— Признайте во мне одно доброе качество — откровенность.
Он преувеличенно развел руками:
— О, на счет этого отдаю вам полную справедливость.
— Вот видите!
— Вы в этом отношении самому князю Бисмарку не уступите, продолжал молодой человек с какою-то странною смесью тайного раздражения и удовольствия за то направление разговора, которое давало ему возможность, как представлялось ему в эту минуту, «колоть» ее в свою очередь.
— Признаю справедливость сравнения, с комическою серьозностью выговорила она, — мне не даром приходилось слышать в Европе, что я родилась pour être ambassadrice, и я чувствую действительно в себе все способности какой-нибудь княгини Ливен…
И вдруг какая-то мгновенная искра мелькнула в ея аквамариновых глазах; всякий признак шутливости сбежал с ея лица. Она опустила веки и принялась вертеть блестящия каменьями кольца на своих тонких пальцах, как бы в каком-то невеселом раздумьи.
Гриша с невольным вниманием глядел на ея все так же прелестное и как бы «размягченное», казалось ему, лицо. «Достигла своего и довольна», проносилось у него с каким-то горьким осадком в мысли. «И отлично», спешил он сказать себе тут же, «между нами теперь глубь океана.» И он как-то преувеличенно усмехался и поглядывал в сторону Бориса Васильевича Троекурова: «ты видишь-мол, что я ея не боюсь.»
Но Борис Васильевич продолжал разговаривать с генералом Бахратидовым и Колонтаем и не глядел в его сторону.
Антонина Дмитриевна подняла голову:
— А что сестра моя, все еще во Всесвятском? проговорила она с разсеянным видом:- отчего она не приехала с вами?
— Вы ея, кажется, не звали, подчеркнул все с тем же намерением укола Григорий Павлович.
Она усмехнулась чуть-чуть:
— К чему? Ей и там хорошо.
— А здесь она вам не нужна?
— Нисколько, подтвердила Антонина Дмитриевна самым невозмутимым тоном, и чрез миг:- что она, не ревнует?
— К кому это?
— Разумеется, к вам; ведь это такое давнее обожанье…
— У Настасьи Дмитриевны одно обожание — ея искусство, ответил холодно и резко Гриша, — она особа, достойная величайшаго уважения.
— Совершенно верно! кивнула одобрительно Сусальцева, — и я, признаюсь, всегда удивлялась в оны дни, как вы не обращали на нее того внимания, которого она всегда заслуживала.
— Вы ошибаетесь: то, что я вам выразил теперь про Настасью Дмитриевну, я всегда про нее думал.
— Ну да, засмеялась она уже громко:- on respecte, mais on n’épouse pas… А знаете, продолжала она, не давая ему времени на возражение, — ведь она создана была для вас; вы всегда хотели души, идеальных стремлений, добродетели и страсти, или, вернее, добродетельной страсти, la passion dans la vertu, — все это могла дать она в изобилии, с придачей великолепнейших в мире глаз, — потому что у сестры моей Насти глаза необыкновенно хороши, вы согласитесь, — и прелести «искусства», подчеркнула она с эмфазом, — которое вы так высоко цените. А вы мимо всего этого прошли с холодным равнодушием, чтоб отдать в ваши лета, говоря поэтическим языком, паруса вашей ладьи на произвол семнадцатилетняго шкипера.
Гришу Юшкова всего повело от этих слов:
— Вы все так же остроумны, Антонина Дмитриевна, отчеканил он, — но личность моя, право, не стоит того, чтоб об нее притуплялись ваши стрелы. Есть предмет, гораздо более интересный не только для вашего собеседника, но и для вас самих: это — сами вы. С тех пор, как вы вышли замуж, вы так много видели мест и людей, вынесли так много новых своеобразных впечатлений и радостных чувств…
— Столько новой скуки, столько тоски! к невыразимому удивлению его как бы вырвалось у нея вдруг, с неодолимою, показалось ему, силой искренности. На сердце у него что-то екнуло. Он вскинул на нее глаза и тут же отвел их.
— Никаких радостных чувств и не ожидала я, выходя замуж, договорила она как бы в объяснение, отвернулась от него и, прищурившись с места в сторону мужа, подозвала его к себе движением головы.
Он ринулся к ней с противоположного конца гостиной.
— Пора обедать, кажется, уронила она в полголоса.
Он быстро вытащил часы из кармана:
— А la minute, madame, à la minute, поспешно ответил он давно заученною и обычною ему с Парижа фразой, — в шесть часов ровно приказано подавать, остается до срока тридцать две секунды.
Двери действительно чрез миг отворились на обе половинки, и пузатый метрдотель торжественно возгласил с порога:
— Кушанье подано.
Хозяйка поднялась с места.
— Vos bras, messieurs! сказала она смеясь, проходя мимо генерала Бахратидова и Колонтая:- вы оба так важны, что между вами я не знала бы, кого выбрать.
Оба они кинулись к ней; она продела руки под локти их справа и слева и направилась с ними к столовой.
— Ваши превосходительства, захохотал Пров Ефремович, обращаясь в Троекурову и губернатору, — позвольте уж и мне, как хозяину, послужить вам кавалером. И, подхватив их под руки, повел их вслед за супругой.
Внизу в столовой присоединились к обществу, вместе с безукоризненно облеченным во фрак и белый галстук «другом дома», Евгением Владимировичем Зяблиным, два новыя лица: губернаторский чиновник особых поручений и несколько постарше его молодой человек, красивый и здоровый, состоятельный помещик одной из хлебородных русских губерний, сопровождавший генерала Бахратидова в одной, предшествовавшей его новому назначению, экскурсии его по делу, которому придана была в известный момент чрезмерная важность, в виде добровольца, великодушно желая посвятить себя на деятельность живую — и опасную, как представлялась она в первую минуту. Опасность и самое дело оказались вскоре призраком, но генерал старался удержать при себе молодаго человека (звали его Гордыниным), поучаясь и заимствуя у него полезныя для себя практическия, а равно и всякия иныя сведения о новых учреждениях земли Русской, о которых он, как человек военный и служивший всю жизнь до сих пор на отдаленных окраинах государства, имел весьма неполныя, чтобы не сказать шаткия, понятия.
Оба молодые человека только-что вернулись с прогулки по окрестным полям и лесам, едва успели переодеться к обеду. Пров Ефремович поспешил представить их Борису Васильевичу и познакомить с Юшковым, с которым они и уселись рядом за столом.
Обед оказался великолепный. Алексей Сергеевич Колонтай, тонкий гастроном, то-и-дело поглядывал на хозяина и кивал ему, с одобрительною усмешкой, отведав того или другаго тонко приправленного и мастерски поданного блюда. Он был человек весьма приятной наружности, с лицом, несколько напоминавшим чисто русский тип какого-нибудь старосты былаго новгородского яма, но возведенный и выхоленный воспитанием и довольством до высшей утонченности приемов, склада наружности и речи. Он был крайне вежлив, мягок и обходителен, отличался несомненным умом и почитался специалистом по некоторым важным отраслям государственного управления. Вдовый, бездетный и богатый, член высшаго учреждения в Империи, он был, не смотря на свои уже немолодые годы, предметом всяких искательств и ухищрений со стороны знатных маменек, имевших в предмете пристроить не совсем первой молодости дочек, но счастливо миновал до сих пор уготовляемыя ему с этой стороны западни. Ленивый по природе, он далеко не был склонен пожертвовать благами одиночества сомнительной выгоде родства с fine fleur des pois петербургского гранмонда. Как у всех холостяков, главную роль в его существовании играла привычка. Этим единственным путем могла женщина привязать его, удержать, заставить «пустить корни». Антонина Дмитриевна, с прирожденною ей тонкостью чутья, хорошо понимала это: прожив одновременно с ним часть зимы в Риме, она приучила его являться каждый день в известный час в ея гостиную, и он затем, вернувшись в Петербург, не знал уже, куда деваться в эти часы и томился по ней, как елень по источникам водным… В Сицком он теперь блаженствовал.
Племянник его, губернатор, находился, напротив, в довольно раздраженном состоянии духа. Он, во-первых, ревновал несколько дядю к прекрасной хозяйке, подле которой сидел тот, отвлекая ея внимание от него каким-то забавным разсказом, которому она видимо весело улыбалась, сверкая промеж алых губ «жемчужными» зубами. Во-вторых, его точно сверлило от незастывшего впечатления, произведенного на него коротким разговором с Троекуровым об исправнике Инатьеве; он не мог не заключить, что «этот господин» был видимо ему враждебен «из-за этого исправника», и говорил при этом с ним «таким тоном», который он считал решительно для себя оскорбительным; он «не намерен был дозволять кому бы то ни было de le traiter de haut en bas» и искал случая «дать это понять à ce monsieur».
Он обратился громко к хозяину, сидевшему между ним и предметом его недовольства:
— До меня дошли слухи, что у вас в уезде жалуются на бездействие местной земской управы. Бывший председатель ея отошел ad patres, а исправляющий его должность, почитая себя резонно калифом на один час, ведет, говорят, дело по-канцелярски, отписывается и откладывает самые существенные вопросы до лучшаго будущаго.
— Да пожалуй что так, засмеялся Пров Ефремович.
— А новаго председателя когда думают выбирать?
— Да у нас еще в мае должно было быть на этот именно предмет экстренное земское собрание, но в виду того, что почтеннейший наш предводитель бывший, Павел Григорьевич Юшков, по случаю болезни брата был совершенно разстроен и не мог председать в нем, мы отложили собрание до сентября.
— Кто же теперь будет председательствовать?
Сусальцев с некоторым удивлением повел на него глазами: должно же, мол, быть это тебе, губернатору, известно. Но он тут же улыбнулся опять и наклонил голову в сторону Бориса Васильевича:
— Да вот собственно возлежать это должно было на его превосходительстве, так как они у Павла Васильевича кандидатом состояли, только они отказались, и как должность предводителя исполняет теперь депутат от дворянства, сын его (Пров Ефремович понизил тон до шопота и кивнул чуть-чуть на сидевшего по другой стороне стола Гришу), так он и в земском председать будет.
— То-есть, заметил губернатор шопотом же, но так, чтобы слова его дошли до слуха Троекурова, — лицо, совершенно в этом неопытное?…
— А ты ото всего отказываешься? обратился нежданно со смехом к Борису Васильевичу генерал Бахратидов, слышавший начало этого разговора.
— Отказываюсь, коротко отрезал тот.
— Вот и разсчитывайте на участие общественных сил, о которых вы все толкуете, обернулся генерал к Алексею Сергеевичу Колонтаю, — ведь вот человек, чего вам лучше, а ничего не хочет: моя, говорит, хата с краю…
Он не договорил, заметив, как от этих слов резко сдвинулись брови у «старого камрада».
— Лучшие и способнейшие люди в России, заговорил своим мягким, напоминавшим голос племянника, голосом Алексей Сергеевич, — обречены роковым образом на бездействие, так как для способностей их и несколько живой, серьезной деятельности нет никакой подобающей арены, а изолированныя там и здесь попытки этих людей принести свою личную долю пользы разбиваются в прах о стену общаго застоя и апатии. Они естественно ото всего устраняются и считают безполезным приложить в чему-нибудь руки.
— Общая прострация, подтвердил мрачным тоном губернатор: — это действительно может служить лозунгом теперешняго времени.
— Известно, засмеялся опять генерал Бахратидов, — как еслиб его в старшую палату в Англии выбрали, пошел бы небось!
Борис Васильевич невольно усмехнулся:
— В верхней палате в Англии члены сидят не по выбору, а по наследственному праву.
— Вот он чего хочет. Аристократ! сказал на это, нисколько не смутившись, Бахратидов.
Колонтай внимательно чрез стол уперся глазами в лицо Троекурова.
— Неужели ты в самом деле питаешь иллюзии о возможности палаты лордов в России? спросил он чуть-чуть насмешливо.
Бориса Васильевича всего как бы передернуло:
— Никаких палат и никаких иллюзий у меня в голове нет, резко выговорил он.
Все как-то разом кругом примолкло за этими словами; только Аполлон Савельевич не то язвительно, не то высокомерно ухмыльнулся про себя, да густоволосый генерал, поведя искоса взглядом на Колонтая, подмигнул ему машинально, со свойственным ему лукавством выражения.
Антонина Дмитриевна, слегка прищурившись и склонив голову над своею саксонскою тарелкой, внимала, казалось, безучастно этому разговору. Но Гриша Юшков, каким-то безвольным движением подымавший на нее от времени до времени глаза, не мог не заметить, что разговор этот гораздо более интересовал ее, чем это могло казаться с перваго раза. Сама она вслед за сказанным Борисом Васильевичем остановила на миг глаза на молодом человеке, и в лице ея высказалось выражение какого-то глубокаго пренебрежения и насмешки. Его внутренно укололо словно булавкой.
Аполлон Савельевич Савинов между тем почел нужным заговорить опять с Сусальцевым о местных делах.
— Наш почтенный губернский предводитель, я слышал, намерен предложить здешнему дворянству собраться в настоящее время, то-есть ранее обычного срока, для выбора предводителя на место выбывшего Павла Васильевича Юшкова. Этим, я полагаю, урегулируется, так сказать, и вопрос о председателе имеющаго у вас быть земского собрания. Земство в настоящую пору приобретает такую важность, прибавил он уже с пафосом, — что нельзя, кажется, быть достаточно осторожным во всем, что до него касается.
Пров Ефремович растерянно взглянул на Троекурова и на Юшкова, которые не могли не слышать этих слов, и ничего не ответил.
Борис Васильевич очень хорошо знал, что губернский предводитель был человек ничтожный и по характеру, и авторитету, попавший на свою должность единственно за оскудением настоящаго дворянского персонала в уезде и полагавший единственным долгом своим жить в ладу «со всеми ведомствами». «Предложение» не могло итти от его инициативы. Для Троекурова было совершенно ясно, что оно родилось тут же, за столом, в голове самого Савинова и имело прямо в виду причинить ему неприятность в лице Гриши, исправлявшего в настоящее время должность отца. «Либеральный» губернатор почитал очевидно нужным противодействовать его, Троекурова, влиянию в уезде и как бы официально заявлял заранее о нерасположении своем к тем, в которых видел его креатур. «Вся здешняя мерзость, Троженковы и К°, все это теперь неудержимо всплывет вверх», сказалось Борису Васильевичу, и выражение горечи и омерзения сложилось на его слегка дрогнувших губах…
XVI
Words, words, words.
Hamlet.
По окончании обеда общество перешло пить кофе в аппартамент хозяйки, в нижнем же этаже. Но неугомонный Пров Ефремович, вспоминая парижские обычаи, не допускающие табачного дыма в дамских гостиных, поднял своих «именитых» гостей, опять предложив им «попробовать отличных вылежанных сигар, приобретенных им по случаю», в «курильной», устроенной им подле столовой.
Алексей Сергеевич и Бахратидов тотчас же согласились: обоим им очень хотелось потолковать с Троекуровым, о котором оба были издавна очень высокаго мнения, по предмету, о котором распространяться подробно за столом, в присутствии бывших тут молодых людей, они сочли неудобным. Молодых людей они оставили занимать «l’amiable hôtesse». Изящный губернатор собирался было остаться тоже, но, вспомнив во-время, что «position oblige», вздохнул, взглянул на Антонину Дмитриевну скорбным взглядом — «пожалейте мол меня!» — и отправился за «сериозными людьми».
Мягкие, низкие диваны «курильной», возможность разстегнуться после обильного обеда, превосходныя старыя сигары и тонкие ликеры подействовали отлично не только на такого сибарита, каким был Колонтай, но и на гораздо более трезваго и искушенного лишениями военной жизни генерала Бахратидова. Оба они чувствовали себя настроенными на самый приятный, дружеский и обстоятельный обмен мысли. Троекуров, со своей стороны, был не прочь побеседовать с ними: ему было интересно познакомиться в известной подробности с кругозором и точкой отправления этих двух старых товарищей своих, уже и теперь весьма видных по занимаемым ими положениям и которым, судя по преобладавшим в ту минуту течениям, предстояла еще более авторитетная роль в близком будущем. Алексей Сергеевич начал первый:
— Ты драгоценный человек, old fellow, — и он ласково прикоснулся рукой к локтю расположившегося подле него на диване Бориса Васильевича, — независимый ни от кого и ни от чего, близко стоишь к народу, к настоящей жизни, знаток своего дела; у тебя, должно быть, сложилось целое сокровище всяких наблюдений, практических указаний и точных ответов на вопросы, которые нам в Петербурге представляются то-и-дело неразрешимою грамотой.
Троекуров усмехнулся:
— Мне не от тебя одного приходится слышать эти комплименты по адресу моей независимости и практичности, и меня всегда удивляло одно: почему люди, которые мне делают их, ничего не предпринимают, чтобы сделаться в свою очередь независимыми и практичными; ведь это далеко не мудрость.
— История наша не приучила нас к этому, возразил Колонтай, — не приучила быть гражданами, заниматься сериозно, прочно и последовательно своим личным, имущественным и в тесной связи с этим находящимся общим, общественным делом…
— И вы, в силу того, что история нас ничему не выучила, вы наградили нас под видом земских учреждений говорильнями, которыя внесли окончательную путаницу в русскую жизнь?
— Ты не доволен земством вообще, или его направлением? с каким-то особым оживлением, видимо очень интересуясь чаемым на вопрос этот ответом, выговорил государственный сановник.
— На это, милый мой, я спрошу тебя в свою очередь, что имелось в виду, даруя их России: создать государственный институт в содействие, или в противодействие существующей правительственной власти?
— Как ты странно однако ставишь вопрос! Тут прежде всего, кажется, дело идет не о «власти», а о пользе, о благе, которого в праве от этого «института» ожидать те, для кого он создан.
— «Благе»! повторил Борис Васильевич: — это как разуметь надо: наивозможно большая доля благоустройства и благочиния при наименьшей на них сумме затрат со стороны обывателя? Согласен ты будешь на такое определение?
— Пожалуй! неопределенно уронил его собеседник.
— Достигается-ли такой идеал нашими земскими учреждениями, или нет, это должно быть и в вашем государственном совете известно.
Колонтай поморщился:
— Конечно, стоят они дорого, а результаты, достигаемые ими, могли бы быть более существенны; но как же быть однако? Ведь это все же самоуправление, подчеркнул он, — начало воспитательное, живительное…
— Готовящее общество к будущей, настоящей свободе, ввернул Аполлон Савельевич, забегав кругом себя своими безпокойными глазками.
— К какой? спросил, не глядя на него, Троекуров.
Тот как бы хихикнул слегка:
— Я полагаю, что у всех образованных народов она одна… Формы могут быть другия, поспешил он прибавить, — формы того или другаго правительства у того или другаго народа, но сущность везде одна и та же.
— Зависит от взгляда, продолжая не глядеть на него, холодно возразил Борис Васильевич.
— Как же это однако…
— Очень просто: для иных это царство политических авантюристов, жаждущих власти; для других — средство к быстрейшей наживе; для третьих наконец — вернейший путь к анархии. Этого последняго вида «свободы» Россия давно достигла, чего же нам еще нужно?
— Ты совершенно прав, проговорил торопливо Алексей Сергеевич, находя нужным потушить в самом зародыше очевидное для него «раздражение» старого приятеля своего и племянника друг против друга: — Россия в настоящую минуту находится действительно в «анархическом», как ты говоришь, состоянии. Какая-то общая распутица во всех углах, как и во всех отправлениях государства. Так долго итти не может, иначе впереди нас ждет всестороннее, то-есть финансовое, политическое и общественное банкротство.
— Вы это начинаете чувствовать в Петербурге? усмехнулся еще раз Троекуров.
Тот засмеялся в свою очередь:
— Вы в провинции нас уже слишком презираете и почитаете encroûtés dans le bureaucratisme в такой степени, что мы будто бы потеряли всякую способность слышать и видеть… Многие из нас и в самом деле застряли в старом болоте и выкарабкаться из него не могут… Но есть же наконец другие, готовые… и способные вернуться к духу реформ начала царствования и довести их до естественного заключения. Вот тебе, например, человек tout neuf, — и он кивнул на Бахратидова, молча, с упершимися на говоривших большими любопытствующими глазами внимавшего этому разговору, — не связанный никакими из тех отношений, компромиссов и уступок, на которых иступилась энергия большей части из нас, прошедших чрез всю сутолоку известных тебе, как и всей России, колебаний и противоречий в высшей сфере… Он говорит, что, сойдя со временного поста, на который назначен теперь, уйдет к себе под тень дубов, продолжал шутливо Колонтай, — но ты ему не верь…
— Верь, уйду, клянусь Богом! крикнул на это тот с места.
— Не верь! Уже потому не уйдет, что не дадут уйти. Понравился он, во-первых, так, веско отчеканил Алексей Сергеевич, — как редко кому удавалось заполонить сразу оригинальностью, свежим взглядом…
— Дикаря такого не видали еще, что правду-матку с плеча рубит, расхохотался на это генерал по собственному адресу.
Алексей Сергеевич как бы невольно прижмурился на него: «ах ты, мол, тонкая штука!»
— Такой, «дикарь», сказал он громко, — что патентованные куртизаны пред ним все нас. Между женщинами succès fou!…
— Ну, брат, это оставь! Какия тут женщины для старой фигуры, как я; и не привык я с ними…
— А так «не привык», что оне вознесут тебя, куда, может быть, ты и сам не думаешь теперь. Женщины в настоящую пору более, чем когда-нибудь, сила. И я рад, потому, что именно такой свежий, крепкий человек нужен нам теперь. Очень уже дряблы все мы стали, да и пригляделись к нам к тому же; а тебе поверят, в тебе будут видеть как будто посланного особым предопределением судьбы разрешить и совершить то, на что пока не смеют еще решиться…
Под темными ресницами генерала блеснул мгновенный, как зарница, луч какой-то неодолимой радости. Но он тут же вскинул поспешно голову и замахал руками.
— Не слушай ты его пожалуйста, Троекуров! Клянусь Богом, насочинил он такого, что и подходящаго к тому ничего нет.
— Ну, это нам покажет близкое будущее, возразил, Колонтай, — и говорить об этом нам более нечего.
Он примокл на миг, затянулся сигарой и начал затем опять:
— А общее положение наше скверно, — согласен ты, Троекуров?
— Не красиво, холодно подтвердил тот.
— И надобно же наконец серьозно подумать, как из него выпутаться.
— Не мешало бы, тем же тоном проронил Борис Васильевич.
— Как ты это безучастно говоришь, с шутливым упреком заметил Колонтай:- ты точно не придаешь этому того серьезнаго, грознаго, можно даже сказать, значения, какое оно имеет на самом деле.
Троекуров поглядел на него загадочным взглядом:
— Я жду того, что ты мне скажешь о твоих соображениях по поводу этого.
— Что я скажу? А вот, например, самое свежее. На днях велись у него переговоры с Ротшильдом о займе для возстановления нашей валюты, которая, пожалуй, может скоро упасть наконец до ценности рубля за франк. Знаешь, что он ответил?
— Не знаю.
— Усмехнулся очень нелюбезно и сказал: «Quand vous aurez un gouvernement sérieux, on pourra causer; jusque là vous ne trouverez d’argent nulle part.»
— «Gouvernement sérieux», — это должно значить, надо думать, констинуционное правительство?
— Само собою, как во всем образованном мире.
— Так. Ну, а в былую пору, когда за самое слово «конституция» можно было в Сибирь попасть, как высоко стояла наша валюта и находили-ли мы деньги за границей?
— Послушай однако, mon cher, — и собеседник его пожал плечами, — нельзя так аргументировать. Не желаешь же ты в самом деле вернуться к Николаевским временам, да еслиб это кому-либо серьезно и вздумалось, разве это возможно было бы сделать?
— Времена дикаго абсолютизма отошли, к счастию, безвозратно в вечность, отпустил в виде сентенции губернатор и высокомерно приподнял углы губ.
— Мы следовательно, спросил Борис Васильевич, как бы вовсе не слыхав его возражения, — мы следовательно теперь, испугавшись, что нам Ротшильд денег не даст, поспешим завести у себя «gouvernement sérieux?»
— Никто не думает ничего пока «заводить», возразил своим все также мягким голосом, но как бы с легким оттенком нетерпения, Алексей Сергеевич; — мы говорим здесь между собою, как люди, равно заинтересованные в одном всем нам общем… патриотическом, можно сказать, деле. Истины скрывать от себя нечего. Царствование приходит в концу, и конец этот, к несчастию, далеко не осуществляет тех радужных надежд, на которыя давало нам всем право его блестящее начало. Обещаний этих оно не сдержало; начав за здравие, как говорит пословица, оно сводит за упокой. Оно оставило в стороне, откинуло, пренебрегло ту историческую логику, которая требует, под страхом гибели, чтобы, принявшись за перестройку государственного здания, утверждался в нем камень за камнем до самаго его clef de voûte, так как иначе возведенный свод обрушится и подавит все, что под ним находится… Мы именно теперь в этом положении. Совершенныя у нас реформы не вытекали строго, последовательно одна из другой, не соображались в органически существующей между ними связи. Оне, как бы вполне случайно, точно выскакивали из портфеля того или другаго министра и, пройдя для проформы сквозь дырявое сито нашего старья в государственном совете, насаждались на русскую почву безо всякаго участия, безо всякаго права контроля над ними со стороны живых общественных элементов страны. Из этого в результате вырос на деле невообразимый ералаш. Те же министры вслед затем обрезывали, коверкали, калечили их, иногда до неузнаваемости, всякими произвольными толкованиями и циркулярами, заставляли их служить целям, совершенно противоположным идее, положенной в их основание… Так оно, или нет?
Троекуров утвердительно кивнул:
— Так!
— Оставить итти дальше дела, так, как они идут, нельзя, ты согласен?
— Согласен.
— Само правительство сделать это не в состоянии?
— Ты находишь?
— Ты, кажется, сам, как и всякий несколько толковый человек в России, должен это видеть. Инициатива у власти замерла окончательно. Различные представители ея идут врознь и в помеху друг другу, общей программы не существует. Колебание, недоверие к себе, резкий разлад между вчерашним и сегодняшним сказывается в каждой принимаемой новой мере, в каждом распоряжении. Недовольство страны растет ежедневно все сильнее… Нечего нам делать себе иллюзий, милый друг: пистолет Соловьева зарядило это всеобщее недовольство России своим безпомощным, сводящим себя на нет, правительством. Наши нигилисты не что иное, как перелившаяся чрез край пена общественного раздражения. Комическим сиденьем дворников у ворот, ниже временными генерал-губернаторствами, с полномочиями, которыми один воспользуется, пожалуй, так, что заставит бежать из-под своего начала самых мирных и благорасположенных граждан, а другой и вовсе не сочтет нужным воспользоваться, — такими мерами делу успокоения общества не поможешь, а возбудишь разве только новый смех, новое глумление над собою.
— Правда, коротко выговорил Троекуров.
Алексей Сергеевич, полулежавший до сей минуты на диване, приподнялся, кинул недокуренную свою сигару в красивую майоликовую вазу-пепельницу, стоявшую на соседнем столе, и заговорил с возрастающим оживлением, видимо ободренный утвердительным откликом старого товарища:
— Ты сказал «правда», и я не сомневался ни единой минуты, что с основными посылками моими ты непременно согласишься. Позволь же мне теперь вывести из них заключение в трех словах?
— Говори, я слушаю.
— Положение вещей в России долее терпимо быть не может. Настоящая форма правительства оказывается неспособною изменить его к лучшему. Ergo…
— Созовем парламент? договорил за него Борис Васильевич.
По лицу его собеседника пробежала как бы тень.
— Слово это тебе не нравится, но я и не имел его в виду… До европейского полного парламентаризма нам еще далеко, и ты, надеюсь, не считаешь меня способным увлекаться с этой стороны юношескими мечтами. Но узнать мнения самой страны о том, как спастись от бездны, к которой несомненно она идет быстрыми шагами, это я считаю неизбежным, неотвратимым, произнес с особым веским ударением Колонтай, — и чем скорее будут иметь мужество прибегнуть к этому, тем будет лучше!
Не отрываясь ухом и глазами, с напряженным вниманием прислушивался к этим словам генерал Бахратидов. Он видимо поучался и наматывал себе, как говорится, на ус суть этой проповеди, о предмете которой в мозгу его очевидно состояли до сих пор весьма еще смутныя понятия. Пров Ефремович, в свою очередь, сложив руки на животе и опустив глаза, выводил в своей смекалке из этих слов свои особыя, личныя заключения, о чем можно было судить по некоторым признакам улыбки, пробегавшей инде и тут же пропадавшей под его подстриженными усами. Главки зоркаго губернатора так и бегали с выражением торжествующаго сочувствия к силе аргументации красноречиваго дяди.
— А vous la parole, обратился тот к Троекурову полушутливо:- признаешь-ли ты вывод мой логическим?
— Совершенно, медленно выговорил Борис Васильевич; он был несколько бледнее обыкновенного и глаза его усиленно моргали; — вы ни до чего иного в Петербурге додуматься и не могли.
Глаза всех в каком-то словно тревожном ожидании поднялись на него.
Он продолжал, видимо насилуя себя на разговор, мотив которого глубоко, болезненно волновал его внутренно:
— Вы в Петербурге фатально, роковым образом приведены к таким выводам. Колесница ваша несется к «бездне», как ты выражаешься, и вы не находите другаго средства, как посадить всадников со шпорами на коней ваших, чтобы те как-нибудь сами собою, животным своим чутьем, не свернули на безопасную дорогу. Реформы царствования, по-твоему, недостаточно соображены были в общей их совокупности и взаимнодействии их друг на друга. Этого вы не могли не заметить, это отзывается слишком осязательно, грубо, слишком наконец ежедневно в каждом из отправлений вашей правительственной машины, чтобы вас это наконец не заставило задуматься. Но пришло-ли в голову хоть одному из вас остановиться сериозно на той мысли, что все реформы эти, исключая крестьянскую, какая-бы там верная в абсолютном значении слова и «великодушная», если хочешь, идея не легла в основании их, не вытекли из потребности русской жизни, а не что иное, как плод произвольнаго, в кабинете задуманнаго, сочинительства по нахватанным изчужа образцам, по избитым шаблонам, гнилым уже и там, откуда берутся они, и несущим с собою смерть в применении их к нашему быту…
— Позвольте, перебил его негодующим тоном губернатор, — вы признаете «гнильем» гласный суд, градское и земское самоуправление…
— Позвольте мне кончить, не оборачиваясь к нему, проговорил на это Троекуров, — коль скоро требуют от меня откровенного мнения.
— Parlez, mon cher, parlez, je vous prie! поспешил сказать Колонтай, неодобрительно покосясь на племянника.
Тот слегка покраснел и закусил губу.
— Ты жалуешься на колебания, на tâtonnements, на вечное противоречие «вчерашняго сегодняшнему». Ни одно из насаженных вами европейских дерев не пустило прочных корней в почве, чуждой им по химической натуре своей; ни один из настроенных вашими реформами храмов не лег прочным фундаментом в русскую землю, и ты удивляешься тому, что деревья эти не дают тени, а ветви их засыхают и обламываются под первым к ним прикосновением, что в храмах замечаются каждый день новыя трещины и что приставленные оберегать их недоумевают и спрашивают себя, испуганные и растерянные: какие контрфорсы еще нужно пристроить к их стенам, чтоб оне не рухнули? Вы в Петербурге роковым образом, повторяю, осуждены на этот государственный баламут и на искание спасения от него в лекарстве, горшем, чем сама болезнь.
— Mais, mon cher, вскликнул недоумело Алексей Сергеевич, — ведь все это однако посажено и настроено, и надо всем этим пронеслось вот уж почти четверть века; не претендуешь же ты в самом деле все это снести с лица земли теперь?
— К чему! Вы сами постараетесь посредством этого привести весь государственный организм к параличу и смерти.
Живая краска выступила теперь и на щеках государственного сановника:
— Послушай, сказал он, видимо сдерживая поднявшуюся в нем досаду, — так разсуждать нельзя: это даже не возражение, это произвольное обвинение людей в том, от чего именно они желали бы предохранить свою страну.
— Кто же в этом сомневается? Есть совершенно добросовестные доктора, которые предписывают своим пациентам подкожныя вспрыскивания морфия, но от этого средства больной почти всегда умирает ранее времени.
— А попробую я вас помирить, заговорил в эту минуту Бахратидов:- как если, по мысли Колонтая, отнестись в самой России, как она думает себе помочь, так она, может быть, так и решит, как вот Троекуров говорит. Мы этого наперед знать не можем.
Невольная, тут же сдержанная усмешка, вызванная этою простодушною редакцией мысли приятеля, мелькнула на лице Алексея Сергеевича:
— Это только и требуется, ответил он, — и каково бы ни было решение, пред ним нужно будет преклониться.
— А Россию кто из себя изображать будет в вашем воображении? спросил Троекуров.
— На первый раз, полагаю, достаточно было бы созвать губернских предводителей и председателей управ.
— Губернских одних, или тоже уездных? так словно и выскочило из мгновенно раскрывшихся губ Сусальцева.
— Конечно… желательно и тех, и других, как бы несколько смущенно ответил Колонтай, — но это пока вопрос второстепенный; важно то, чтобы самая мера принята была в принципе.
Губернатор замигал одобрительно по адресу Прова Ефремовича:
— Одни губернские, само собою, не составят достаточно веской по составу массы…
— И эти предводители, и председатели, заговорил опять Борис Васильевич, — выскажут вам, по-твоему, живое и непреложное по существу мнение России об источниках ея недугов и средствах к ея исцелению?
— Полагаю, сказал Алексей Сергеевич, — и даже освещение подлежащих вопросов с двух противоположных сторон, так как предводители, по всей вероятности, внесут сюда элемент чисто консервативный, а представители земств — убеждения более либерального или даже, если ты хочешь, несколько оппозиционного характера.
Троекуров нервно передернул плечами:
— Готова карета! И «консерваторы», и «опозиция его величества», все есть, по рецепту… Вы их соберете, а они станут поучать вас.,
— То-есть, изложат свои взгляды, поправил серьезным тоном член Государственного Совета, — по совести к крайнему разумению своему, не сомневаюсь, поспешил он прибавить, как бы в предупреждение новаго иронического замечания со стороны своего собеседника.
— «По совести» — хочу верить. «По разумению» — какому? собственному?.. У кого есть оно теперь, у кого осталось? Правильное разумение вещей есть результат трезвого, последовательного и прежде всего независимаго процесса мысли, не принимающаго ничьих чужих разглагольствий на веру, а подвергающаго каждое жизненное явление строгой оценке и разбору в совокупности его с однородными ему но природе и происхождению явлениями. Где у нас люди теперь, способные на самостоятельный процесс мысли? Четверть века вы употребили на то, чтобы придавить в России, осмеять, вырвать с корнем все, что оставалось у ней Богом ей данного здраваго смысла. На место его вы поставили вашу уродливую, безсмысленную, гнилую интеллигенцию. Вы обрекли прирожденныя способности русских людей на долгое, вековое, может быть, безплодие, воспитав их на отрицании, на презрении всего роднаго, древнезаветнаго, на развращающих фразах и отсутствии всякаго нравственного идеала. Вы из чужеземной цивилизации, с невыразимою горечью подчеркнул Борис Васильевич, — умели привить к своей стране одну лишь гангрену отживающих народов; вы отравили русский народ безначалием, забавами, «аблакатами»; вы сочинили атеистическую, невежественную, злобную прессу, точащую яд каждою своею строкой, прессу — бич всего, еще остающагося неисковерканным в нашем крае, прессу, получающую прямо внушения свои от революционного подполья, — и пред которою вы же, вы, сочинившие ее, дрожите, как неразумные и трусливые ребята… Этот безобразный и пошлейший изо всего имеющагося пошлаго в мире кумир вы поставили на место всякой иной власти и падаете пред ним ниц, и заставляете волей или неволей покланятьему все, что ни на есть в государстве. Какого же можете вы ожидать от людей взросших, вскормленных на таком порядке вещей настоящаго, правильного «мнения» и «освещения»? Сбитые повально с толку, запуганные двадцатипятилетнею проповедью знаменитых «освободительных идей», обращенные в чистейшее Панургово стадо, лишенные давно всякой независимости характера и привычки мыслить сами по себе, что способны будут вам сказать эти, «интеллигентные» советники короны, «консерваторы» и «либералы», на которых возлагаете вы ваши надежды, — что, кроме тех же невыразимо пошлых фраз общегазетного содержания, которыми то-и-дело пробавляются они на своих местных «собраниях»? А если между ними и найдутся, — я допускаю и хочу верить, что найдутся и такие, — если выищутся люди, у которых удержалось каким-нибудь чудом, не смотря на общее умственное и нравственное крушение, достаточно здраваго толка в голове, а в душе мужества, чтобы выложить вам правду во всей ея наготе, так вы же дадите выпустить на них всю стаю псов из подворотен той же вашей прессы, вы же отдадите их на съедение, на осмеяние, на опозорение пред всею Россией и внесете без протеста этот факт в ваши протоколы, в силу-мол «уважения к общественному мнению».
Просвещенный губернатор не выдержал и опять вломился в разговор:
— Так неужели же, ваше превосходительство, следует, по-вашему, правительству заставить молчать русское печатное слово?
Троекуров не отвечал. Государственный сановник покосился еще раз с недовольным видом на племянника и заговорил сам:
— Mon cher, то, чты ты говоришь — это… c’est un réquisitoire absolu… et impérieux, прибавил он как бы чуть-чуть колко, — против всего настоящаго положения вещей… Ты, может быть, несколько и преувеличиваешь: я полагаю, что людей мыслящих здраво и независимо у нас гораздо более, чем это может казаться с перваго взгляда. Но положим даже, что нарисованная тобою картина и совсем верна. Дальше что же? Le remède?… Я тебе высказал мое посильное мнение, и могу лишь прибавить к этому, что не я один держусь его. Ты его считаешь неправильным и разбиваешь в прах. Прекрасно! Что же по-твоему нужно?
— Нужна сильная власть, только с открытыми глазами, выговорил Борис Васильевич.
Впечатление чего-то похожаго на удар бича произвели эти слова на слушавших. Алексей Сергеевич Колонтай опустил мгновенно веки не то смущенно, не то досадливо. Генерал Бахратидов с каким-то инквизиционным выражением вперил взгляд в «старого камрада»: из чего, мол, брат, ты в эту сторону гнешь? «Quelle ganache!» говорили, казалось, запрыгавшие опять во все стороны мышиные глазки просвещенного губернатора. Один Пров Ефремович кивнул как бы одобрительно головой.
Борис Васильевич провел рукой по глазам, обвел ими кругом и прочел эти выражения на лицах:
— Что, странно вам кажется? Раб — готовы были бы вы сказать?
— Троекуров, что ты? воскликнул Колонтай, быстро оборачиваясь на него, — кому может притти в голову…
Тот усмехнулся в его успокоение:
— Не трудись доказывать!… Ты, разумеется, да и не один ты, вырвалось у него неудержимою вспышкой гордости, — знаете, что это ко мне относиться не может… Но вам, — я разумею ваш петербургский сановный и «интеллигентный» мир, — вам, помимо воли вашей, звучат фальшивою нотой, чем-то подозрительным такия слова в устах человека, ничего не ищущаго у власти, когда вы привыкли видеть кругом себя людей, которые единственно от нея кормятся и в то же время употребляют все усилия «свести ее на нет», по твоему выражению. Говорить о власти, когда у вас последний мальчишка перестал признавать ее!… Вы до такой степени потеряли там чутье, смысл вашей народности, — извини за откровенность, Колонтай, — что в ваших понятиях монархический принципе в России то же, что какой-нибудь pouvoir exécutif в прочих странах вселенной, что русский Самодержец, тот же король или президент, разумеемый как одно из звеньев общей государственной машины и движущийся в ней как в ящике, в тесных рамках известной, строго отведенной ему доли деятельности. А он, этот русский Царь, — в представлении о нем сказался для русского народа весь смысл его бытия, оправдание всех его прошлых жертв, солнце, без которого заледенел бы он в своих снегах. Без Царя, единовластнаго, ни пред кем, кроме Бога, неответственнаго, говорит ему его прирожденный государственный инстинкт, Россия — дикая бродячая орда, безначальная дебрь, добыча чужеземца, та же бывшая Польша, которую он так метко окрестил «безголовою». Для народа этого «Царь» — все: хоругвь, палладиум, святыня горняя, от которой одной льются на него свет и милость и к которой единственно возносятся все его упования… И вы безразсудно почитаете возможным посягнуть на эту его святыню!..
— Верно, ваше превосходительство, верно! вырвалось вдруг неудержимо у Сусальцева, и он даже весь вспыхнул при этом.
— Любезный друг, il faut s’entendre, поспешно заговорил Алексей Сергеевич, — разумеешь-ли ты под «русским народом» одно крестьянство и вообще податныя сословия, или включаешь сюда и нас, образованный класс, то, что называется «обществом». которое, ты согласись однако, имеет тоже некоторое право быть удовлетворенным в разумных своих требованиях?
— Нет, не имеет, резко возразил, сдвигая брови, Борис Васильевич. — не имеет никакого, если требования эти противоречат всему тому, что органически выработала история его страны, когда идут они в разрез с разумением всей огромной массы ея населения… И что такое сочиненное вами теперь «общество», определите мне его общую физиономию! Было когда-то дворянство; хорошо оно было, дурно-ли, но положение его в общем составе государства было совершенно ясно и определенно: служилое сословие с одной стороны, землевладельческое с другой, — оно было тесно связано равно с верхом и с низом: со властью — службой, с землепашцем — общими им интересами почвы. Естественно, более образованный, чем мужик, помещик-дворянин был вместе с тем естественный Kulturträger, проводник света в обитаемой им местности… Дворянство упразднили; его двойная традиционная связь с престолом и народом порвана, самое значение его, как класса передоваго по образованию. злобно отрицается нынешним повсюду воцарившимся разночинцем… Кто же занял теперь его место, кто восполнил собою образованную его упразднением пустоту между царем и сермягой? Нажившийся кабатчик, жид-концессионер, адвокат, газетчик, профессор из «прогрессистов», чиновник-либерал. Вот оно — ваше «общество»… Но спросили-ли вы себя хоть раз, что имеют общаго интересы людей этого сорта с настоящею, реальною, как говорится теперь, Русскою землей?.. Подумали-ли вы, наконец, хотя бы уже с вашей европейски-конституционной точки зрения, о том, что ни в одной стране никакое представительство не мыслимо без так называемаго «консервативного элемента», а что в теперешнем русском общественном сброде вы и тени ему подобного найти не в силах?
— Позволь однако, возразил еще раз Колонтай, — если по-твоему все то, что называется у нас теперь «интеллигенцией», состоит из оппозиционных элементов, то что же мешает создать для них противовес в призыве к тому же представительству, наиболее развитых и способных к обсуждению общих вопросов из того же крестьянства, которое ты, кажется, одно, добавил чуть-чуть иронически Алексей Сергеевич, — признаешь консервативным в России? Из него уже много есть теперь таких, которые сами стали помещиками, ворочают сотнями тысяч и посылают детей своих в университеты.
Троекуров отвечал не сейчас:
— Ты, любезный друг, как истый «Европеец». привел мне в виде аргумента слова Ротшильда о необходимости для России иметь «un gouvernement sérieux». А я, в моем качестве простаго здравомысла, позволю себе передать тебе то, что пришлось мне на днях слышать от старика Капитона, большаго моего приятеля-мужика, об этом самом вопросе.
— Вот как! воскликнул удивленно Коллонтай:- неужели и между крестьянами ходят уже об этом толки?
— Вы в Петербурге, разумеется, об этой м и не догадываетесь? А не мешало бы вам это знать и принимать кое-когда к сведению…
— Что же говорил тебе твой Капитон?
— А вот что. «Правда-ли». спрашивает он меня, — «бают в народе, будто теперича, заместо Царя, будет у нас присягательная господчина?». «Что такое?» спрашиваю, не понимая. «А так что допрежь того господа Царю присягали, а что нонче сам он будто станет господам на книге присягать, сам от себя, значит, отступится и будут они заместо его править всею Рассей».
— «Книга», это какое-то путаное понятие о хартии, должно быть? спросил Колонтай, заинтересовавшись разсказом.
— Само собою.
— Что же ты сказал ему на это: подтвердил, или разуверил?
— Ни то, ни другое. Я спросил его, что он сам об этом думает?
— Что же он?
— «А коли», говорит, «это так, значит, надо будет всем народом итти Царя вызволять».
Словно электрическая искра пробежала в глазах слушавших; все переглянулись с выражением какого-то инстинктивного безпокойства.
Алексей Сергеевич первый подавил в себе это ощущение.
— Болтовня одна, разумеется, уронил он небрежно.
— Смотря как… О настоящем настроении народа вы понятия не имеете. Если бы в самом деле дошло до ограничения Царской власти, не сомневайтесь, пойдут!
— Что же, их пушками встретят! фыркнул величественно губернатор.
— Кто же это их так встретит: тот, за кого они пойдут? ответил, оглянув его чрез плечо, Борис Васильевич.
— Ты так передаешь это все, cher ami, поспешил заговорить Колонтай, стараясь свести разговор на шутку, — будто сам готов стать в ряды этих… революционеров особаго сорта.
— Ты не ошибаешься, веско выговорил на это Троекуров:- между ними и тем, что сочиняется теперь в Петербурге, мой выбор сделан давно.
Решительныя слова эти привели видимо государственного сановника в некоторое смущение: он никак не ожидал такой «категоричности» в ответе человека, ни в искренности, ни в уме которого он сомневаться не мог. Но он и себя почитал не менее умным и компетентным в предмете, о котором шла у них речь; ему стало досадно.
— Я уже тебе говорил, любезный друг, начал он, подавляя, насколько мог, эту досаду, — что ничего в Петербурге не «сочиняется» и что на моими словами ты совершенно неосновательно предполагаешь иное что, а не мое личное мнение, естественно вызванное тем неустройством, от которого страдает теперь вся Россия. Могу тебя уверить, что ограничивать монархическую власть у нас никому из сериозных людей, подчеркнул он, — и в голову не приходит.
Он примолк на миг и продолжал:
— Но допустим однако возможность такого положения, что сама эта власть вздумала бы, как говорит твой Капитон, «отступиться от себя», — что, в виду нынешних, возникающих со всех сторон и каждый день, все новых и новых затруднений и замешательств, она, по той или другой причине, избегала бы, не хотела бы принять лично на себя разрешение их в ту или другую сторону, что тогда делать?
— Пусть уполномочит тогда избранное ею лицо, пусть доверит ему действовать от ея имени, вскликнул с необычною ему горячностью Борис Васильевич, — но да сохранит ее Бог от иного образа действий, от мысли хотя на единый миг уронить обаяние своего самодержавства в глазах Русского народа!
Глаза у Колонтая мгновенно блеснули:
— Ты хотел бы, то-есть, перваго министра avec un cabinet homogène?..
— Называйте, как хотите, — и плечи Троекурова передернулись с судорожным нетерпением, — но только исполнителя той же царской воли, представителя того же единоличного начала власти. Всякий иной путь, повторяю, гибель и преступление, которого не простит вам народ.
Он внезапно и порывисто поднялся с места:
— Однако пора и честь знать, мы заболтались, кажется, до крайних пределов возможнаго.
— Куда-жь это вы, ваше превосходительство? вскликнул, вскакивая в свою очередь. хозяин: — неужто уж собираетесь?
— Пора, Пров Ефремович, меня ждут дома. Пойду, раскланяюсь с вашею супругой.
Только-что замолкший разговор болезненно взволновал его внутренно, и он видимо не хотел продолжать его.
Все направились из «курильной» обратно к аппартаменту хозяйки.
Генерал Бахратидов подхватил «старого камрада» под руку и зашептал ему на ухо:
— Умница ты, брат, большая умница! Удивляюсь я и тебе, что ты ничего не хочешь, а еще более, что никто не думает позвать тебя и поставить на настоящее место.
— Позвать одно, а итти на зов другое, ответил на это со слабою усмешкой тот.
— Да что ты? Неужели не пошел бы, коли-б попросили?
— Нет, потому что чрез месяц точно также попросили бы меня убраться.
— С чего же ты это взял?
— Сообрази сам, дипломат! засмеялся уже совсем откровенно «старый камрад».
XVII
Совсем другаго рода беседа шла в изящной гостиной Антонины Дмитриевны, оставленной в обществе молодых людей, пока старшие занимались в курильной «спасением России», выражаясь словами одного петербургского остроумца, окрестившего так все «политические» разговоры, которым так много и повсеместно предаются русские люди в наши дни. Прекрасная хозяйка никогда еще, казалось, не была так оживлена, так искренно расположена в веселой, беззаботной болтовне. Одному лишь Грише Юшкову казалось порой, что она насилует себя на эту веселость, что за ея смехом «сочится все та же давно знакомая ему рана душевной тоски и «злобы на жизнь», которая между прочим в «оны дни» едва-ли не главным образом обусловливала ея обаяние в глазах юноши… Но все же он едва узнавал ее: в ней теперь было так много блеска, так много игры; прежнее огульное отрицание, прежнее какое-то тусклое в выражении своем раздражение противу всего и всех уступило место чему-то забавно остроумному в неожиданности и колкости замечаний ея и намеков. Светский навык, следы тесного общения со всею обширною семьей космополитического, разношерстного «monde», в который вступают ныне люди по праву богатства, заменившему прежния привилегии рождения и образования, — сказывались теперь во всех ея приемах, в складе речей, в каждом из ея движений. Она не стеснялась пред этою молодежью; в тоне ея было что-то полураспущенное, полухудожественное, смесь какого-то изысканного внешняго приличия с безудержностью мысли и слова, чуть не граничившею с цинизмом, — форма, доведенная до изумительной прелести, и содержание, внутрь которого «было страшно глядеть». Так, по крайней мере, представлялось Грише, «провинциалу» Грише, как называл он себя, вся жизнь которого протекла под «отческим законом», в целомудрии старозаветных семейных преданий и добрых примеров. Он ужасался под час… и в то же время слушал с каким-то неодолимым, трепетным любопытством. В разсказах Антонины Дмитриевны проходили пред ним, будто в каком-то фантастическом калейдоскопе, картины неведомаго ему до тех пор мира, в котором княгини и певицы из cafés chantants, жиды-биржевики и потомки крестоносцев сваливались в одну пеструю кучу, лихорадочно состязаясь в преследовании тех же грубо-материальных целей, — мира, где успех оправдывал все, grandes dames хвалились громко любовником, отбитым у кокотки, вчерашний проходимец, нажившийся шулерством или маклерством всякаго рода, становился сегодня именитым амфитрионом, на приглашение к которому напрашивались люди самых почетных общественных положений, и купить, «en y mettant le prix voulu», прибавляла беззастенчиво смеясь, Сусальцева, можно было все, от титула и должности до чести любой матери семейства… Все это передавала красавица совершенно просто, откровенно, как факты, не подлежащие протесту, ниже осуждению, и о которых упоминала она лишь с той комической стороны их. которая в данный момент послужила предметом забавы для досужих любителей скандала. Но во всем этом, смутно и тревожно сознавал молодой человек, было нечто, что в ея устах приобретало неотразимую привлекательность, нечто задорное, захватывающее, говорившее о «безконечном, безконтрольном, всецелом наслаждении жизнью», которого не ведал он до сих пор, не ведал «до тридцати шести готов своего улиточного существования».
Непосредственно, unreflektirt, как говорят Немцы, потешались за то остальные два слушателя хозяйки. Все, что разсказывала она, было для них так тонко, забавно и «интересно!»
— Un trou-la-la universel! надрывался хохотом, сияя несколько воловьими глазами губернаторский чиновник Соловцов, воспитывавшийся в лицее на философии Petit Faust и эстетике Прекрасной Елены.
— В сущности скверно ведь! вскликнул Гриша, встряхнув головой и как бы отгоняя этим движением соблазн, вкрадывавшийся к нему в душу.
— Чем «скверно?» обернулся в нему с изумлением тот:- c’est bigrement amusant, cette noce-là!
— Никаких целей, кроме наживы, и все существование один безшабашный и… безнравственный, как-то искусственно веско прибавил Гриша, — пир жизни.
— А на что-жь она иначе нужна? возразил современный юноша:- jouir, c’est vivre!
— Не всегда, впрочем, заметил Гордынин, скромный и сдержанный молодой человек, говоривший вообще мало и как бы неохотно.
Антонина Дмитриевна полуобернула в нему голову:
— Нет, не всегда, но и отрекаться я не вижу причины.
— От чего это?
— От того, что Григорий Павлович называет «жизненным пиром». Как ни безсмыслен религиозный аскетизм, его все же понять можно. Но когда ты не Антоний Печерский и не Мария Египетская, засмеялась она, — проходить мимо того, что может нам дать жизнь приятнаго, я не понимаю, признаюсь… Главное, что никто тебе за это не скажет спасибо, добавила она с ироническим оттенком, который Гриша чутьем почуял относящимся в нему.
— Да иной просто по натуре своей не расположен в «пированию»: он и «отходит», как вы говорите, возразил Гордынин.
— А я вам вот что скажу, mon cher monsieur, — и красавица так и осветила молодаго человека искристыми глазами своими, — il y a le baptême de la vie, без которого не может обойтись теперь человек, как не мог обойтись новорожденный без погружения в купель в понятиях первоначального христианства. Еслиб я была мать дочери-невесты, я бы никогда не согласилась отдать ее à un petit godiche, не прошедшему ни чрез какой struggle of life и видящему в жизни какой-то математический икс, в разрешению которого он не знает формулы.
— Почему же вы думаете? счел нужным вступить опять в разговор Юшков:- формул для вывода этого икса есть много совершенно известных.
— Например?
— Например… долг, произнес он нетвердым голосом, как бы мгновенно оробев.
— Le devoir! протянула она с комическим эмфазом, раскидывая руки врознь, — je m’incline… Добродетельно, хоть и не совсем ново!.. И далеко вы уедете с этою формулой, вы полагаете? Удовлетворится ею, по-вашему, молодое существо, которое вверит судьбу, свою этому вашему человеку «долга», когда на живыя требования ума ея и воображения он будет отвечать ей цитатами из прописной морали? Я отвечаю вам, это не пройдет шести месяцев после свадьбы, как она повиснет на шее перваго gandin, который заговорит с нею настоящим языком.
— J’crois ben, saperlipopette! расхохотался во всю силу Соловцов, восхищенный нескромным намеком, заключавшимся, понял он, в этих словах.
Гриша вспыхнул по самые глаза; голос его задрожал:
— Есть, в счастью, между женщинами и такия, в которым не осмелится подступить ни один «gandin» ваш и не пристанет ни одного брызга от его настоящаго языка.
Сусальцева, как бы не замечая его раздраженного тона, лениво откинулась в расшитыя подушки дивана, на котором возлежала:
— Желаю вам такую встретить, небрежно уронила она:- я не встречала.
— Вы клевещете на ваш пол, кажется, из любви в спору, тихо усмехнулся Гордынин:- вы первая, как говорит общий голос, оставались век свой глухими на какия бы ни были речи, которыя говорились вам, и на каком бы языке оне ни говорились. Она пожала плечами:
— Uniquement parceque je suis pratique и очень рано вкусила от того горькаго древа, которое называют опытом… Но кто же вам сказал, примолвила она, медленно и как бы устало сожмуривая веки, — что и для меня нет языка, которого звуки были бы в состоянии пробудить меня от спячки… Поверьте, в любой повести женского сердца, как называют это романисты, все зависит от музыканта. Он не нашелся для меня, — вот и все!
— Пока? подчеркнул, лукаво подмигивая ей, лицеист.
— Пожалуй…
Она слегка кивнула и усмехнулась опять. У лицеиста все лицо загорелось:
— Что же нужно… que faut il pour vous plaire, madame?
— Как вы молоды! разсмеялась она:- разве существуют ответы на такие вопросы?.. Почем я знаю сама!
— Но приблизительно однако, приставал он, — какия именно качества…
— «Качества?» Que vous êtes donc naif, jeune homme! Скажите недостатки, это еще понятно.
— Quelque vice grandiose alors? подмигнул он почему-то, принимая вид самаго прожженного roué старых времен.
— Наш век так измельчал, презрительно отозвалась она, — что ни на что «грандиозное» люди более не способны ни в хорошем, ни в дурном… Конечно, примолвила она чрез миг с новою, не то ленивою, не то надменною усмешкой, — если бы кто-нибудь, как тот испанский гранд, влюбленный в свою королеву[88], поджег бы свой дворец, чтоб иметь только случай пронести меня сквозь огонь в своих объятиях…
— Вы полюбили бы его? так и вскрикнул Соловцов.
— Не знаю… mais il aurait eu des chances…
— Дорогой шанс, во всяком случае! добродушно съострил Гордынин.
— А вы полагаете, что я стою дешево? спросила Антонина Дмитриевна с невыразимою дерзостью выражения.
Бедный Гордынин, смутившись, растерянно заворочал плечами. Лицеист за то восторженно захлопал в ладоши:
— Adorable, splendide, épatant! нанизывал он подлежащие эпитеты из сво. его опереточного лексикона.
Гриша сидел бледный, словно весь съежившись и уйдя в себя. Он не мог оторваться от мысли, что все это говорилось ею, «для него собственно», что она опять, опять, «как в те проклятые дни», пробовала над ним «могущество своих чар», манила его призраком соблазнительного «шанса», с тем, чтоб и он «сжег дворец свой, как тот гранд»… «Никогда, никогда!» восклицал он внутренно в глубоком смятении: «я не люблю ея, презираю… Маша, Маша!… Скорей, скорей отсюда вон… Когда же соберется ехать Борис Васильевич!»…
Антонина Дмитриевна как бы угадала душевное состояние бывшего ея обожателя. Она обернулась к нему с лицом, на котором уже не оставалось и следа того шаловливаго настроения, с которым вела только-что слышанныя нами из уст ея речи:
— Вы серьезный человек, Григорий Павлович et nos racontars frivoles мало вас интересуют, я понимаю. Мне в тому же и нужно поговорить с вами о предмете совсем иного рода.
— Что вам угодно? проговорил он сдержанно.
— Вот видите, я нахожу, что муж мой, при его состоянии и в его двойном качестве крупного землевладельца, — так ведь это говорится официально? — примолвила она с шутливым оттенком, — и большаго здешняго фабриканта, должен непременно сделать что-нибудь для этой местности, в которой он живет; он даже к этому обязан, по-моему, принадлежа к земству… Я и думала, что было бы очень хорошо устроить школу в нашем городе специально для девочек. Я бы ею занялась, как попечительница, и могла бы даже, когда эти девочки кончат курс, пристраивать их по возможности и давать беднейшим из них приданое, если захотят оне выйти замуж… Как находите вы мой проект?
Гриша с изумлением поглядел на нее и не нашел в первую минуту ответа.
— Вам не нравится? быстро спросила она, пристально взглядываясь в него в свою очередь.
— Ответить вам на это прямо, Антонина Дмитриевда, довольно трудно, сказал он:- школа дело хорошее вообще, но вопрос в том, имеется-ли здесь настоящая потребность в ней, что именно имеете вы в виду, задумывая ее, в каких размерах полагали бы вы ее учредить, и так далее.
— Конечно, конечно, qu’à l’état d’embrion dans ma tête, мне только пришла в голову эта мысль, и я не имела еще времени разработать ее и дать ей определенную форму. Я поэтому и подумала, что никто не может быть мне более полезен в этом случае, как вы… Вы при том теперь и власть в уезде… Вы не откажетесь быть моим советчиком, руководителем?
Гриша наклонил голову.
— Очень благодарен вам за доверие, но я не специалист по школьному вопросу, и полагаю, что гораздо более меня мог бы вам быть полезным наш инспектор народных училищ, совершенно компетентный в деле и при том очень хороший человек.
Она перебила его быстрым движением руки.
— Это казенный то-есть, министерства народного просвещения? Ни за что, нет, я лучше откажусь от всякаго моего намерения сделать добро, чем иметь дело avec ce ministère odieux!… Вот спросите monsieur Соловцова, что говорили про него еще сегодня утром у меня его начальник и такой государственный человек, как Алексей Сергеевич Колонтай.
— Le ministère de la crétinisation publique! захихикал лицеист, в виде résumé того, что именно говорили эти: «государственные» люди.
Гриша намеревался возражать, но Сусальцева не дала ему на это времени.
— Нет, мы это с вами сочиним и соорудим вдвоем, безо всяких «компетентов», и прекрасно сочиним, вы увидите! Я хочу, чтоб это было uniquement une oeuvre à nous deux, чуть-чуть подчеркнула она, как бы сочетая мысленно его с собою в чем-то особенно любезном ей и дорогом, и скользнула бархатным взглядом по смущенному лицу молодаго человека:- мы с вами такие старые друзья, неужели вы решитесь поступить со мною, как с докучливою просительницей, от которой люди во власти прячутся, или отделываются какими-нибудь казенными фразами?
Что было делать Грише? Он попытался обратить дело в шутку.
— Я не «власть», во-первых, и не знал бы даже, как сложить «казенную фразу», если бы приходилось мне уклоняться от «докучливых просительниц». Но вы и не принадлежите к числу их…
— J’crois ben, saperlipopette! воскликнул губернаторский чиновник, нежно вскидывая глаза на хозяйку и вздыхая.
— Оставьте же говорить серьезных людей! капризно крикнула она на него. — Вы что-то начали издалека, Григорий Павлович, но я вас избавляю от предисловия; прошу отвечать прямо: согласны вы, или нет быть моим помощником в том, о чем я вам сейчас говорила?
— Если я вам непременно нужен… пролепетал он.
— Нужны-ли? Еще как, необходимы!… Так вы согласны? Merci, merci de coeur!
И она протянула ему руку.
Он взял ее. Он почувствовал в своей теплоту и мягкость ея, нежной ладони, почувствовал, как сжимала она каким-то трепетным, показалось ему, пожатием его мгновенно заледеневшие пальцы. Словно какие-то огни запрыгали у него пред глазами.
— Ведь это надобно скорее, Григорий Павлович, торопливо заговорила она опять, — я хочу, чтобы к началу осени у нас было все готово и открыто…
— Это не возможно так быстро, возразил Юшков, овладев еще раз собой:- формальности берут у нас всегда очень много времени, требуется утверждение в Петербурге, теперь же время летнее…
— Об этом не безпокойтесь, наш милый губернатор обещал мне устранить все затруднения. Надобно только нам в вами все сообразить хорошенько… Если бы вы могли, например, переночевать сегодня в Сицком, мы бы завтра же утром могли устроить наш первый сеанс.
— Это совершенно не возможно, Антонина Дмитриевна: у меня завтра занятия по опеке.
— Так после завтра; приезжайте завтракать vers midi.
— Право, не знаю, — у меня теперь очень мало свободного времени.
Она нахмурилась на миг, но тотчас затем приняла свой прежний оживленный вид:
— Как хотите, но знайте, я теперь от вас не отстану, буду хоть каждый день гонять в вам посланцев во Всесвятское, чтобы напоминать вам, что вы мне нужны, необходимы, что я без вас наконец жить не могу! разсмеялась она громко, раскидывая еще раз обе руки движением, выходившим у нея как-то необыкновенно щеголевато.
— Epatant! вскликнул тут же Соловцов и тут же запел, подмигивая и закатывая глаза под лоб, из известного письма в Grande Duchesse:
Qu’on l’aime tant,
Le brigand,
Que vraiment on en perd la tête…
Гриша растерянно и злобно уперся в него взглядом, готовый разразиться каким-нибудь жестким словом…
Но в ту же минуту дверь соседней комнаты широко растворилась, пропуская возвращавшихся из курильной «именитых гостей» Всесвятского, с хозяином его и Троекуровым.
— Enfin! воскликнула Антонина Дмитриевна, смеясь, — cela a-t-il-été assez long! И уж непременно о политике говорили, не правда-ли?
— Коснулись легонько, коснулись, нельзя же, счел нужным хихикнуть в свою очередь в ответ Пров Ефремович, — да вот его превосходительство, к сожалению, не захотел больше, уезжать сбирается.
И он указал на Бориса Васильевича, искавшего свою шляпу.
— Уже! протянула Антонина Дмитриевна, и глаза ея как бы с безсознательною, невольною тревогой вскинулись на Гришу Юшкова: ты, мол, сейчас с ним уедешь!
Нервная дрожь пробежала у него по телу, но он только чуть-чуть усмехнулся, как бы отвечая: и давно пора!
— У меня к вам просьба, mon général, выговорила она, протягивая руку подошедшему раскланяться ей Троекурову.
— Что прикажете? ответил он с холодною учтивостью.
— Отпустите ко мне скорей Григория Павловича: он мне нужен для одного хорошаго дела, о котором он вам скажет.
Веки у него судорожно заморгали:
— Григорий Павлович не ребенок, отрезал он как можем, — и на отпуски его или неотпуски я не имею ни прав, ни притязаний.
Он поклонился и быстро отошел, раскланиваясь и пожимая протягивавшияся ему руки.
Гриша в свою очередь торопливо вскочил с места…
— Так я вас жду, вы будете… Непременно? удерживая на миг его руку в своей, в полголоса, будто сообщая ему какую-то тайну, проговорила Антонина Дмитриевна. Глаза ея так и впились в его лицо.
Он, не отвечая, еще раз поспешно склонил пред нею голову и зашагал вслед за уходившим Борисом Васильевичем и провожавшим его хозяином.
Гордынин, почувствовавший к нему симпатическое влечечение с первой минуты знакомства, и губернаторский чиновник, которому внутри что-то говорило, что он, Соловцов, был не совсем «correct» в разговоре с этим новым своим знакомым, и желавший поэтому «исправить» дурное впечатление, которое он мог произвести, на него, пошли в свою очередь проводить его до экипажа.
Оставшись одна со своими интимами, Сусальцева быстро обернулась к Колонтаю и спросила:
— Ну, что он говорит?
Тот слегка усмехнулся и пожал плечами:
— C’est un Николаевский генерал dans toute l’odieuse acception du terme! засосал вместо него свою карамельку губернатор, неестественно хихивая:- какой-то поросший мхом допотопный fossile. Он ничего кроме кулака не допускает, никаких современных потребностей не признает, озлоблен и даже… даже груб, добавил он, подпуская видимо уже в карамельку уксуса.
— Умная голова, нет, не говори, твердый человек! закачал головой генерал Бахратидов.
— Умный, несомненно, mais très encroûté, уронил Koлонтай, — не даром так долго живет в провинции; самые умные люди в ней поневоле ржавеют.
— Вообразите, продолжал горячиться Савинов, — вместо требуемых теперешними обстоятельствами мер либерального свойства, которыя могли бы несколько успокоить общество и призвать его вместе с тем к живому участию в государственных вопросах, он кричит о каком-то великом визире с неограниченными правами власти, диктатуры какой-то хочет.
— Диктатуры? протянула Антонина Дмитриевна.
Глаза ея блеснули и остановились на Бахратидове.
— Mais le voilà, le dictateur tout trouvé! проговорила она победным тоном.
Алексей Сергеевич усмехнулся и повел чуть-чуть головой. Генерал замахал руками:
— Что вы, что вы, красавица! — и он приложил правую руку к левому боку:- я на одну диктатуру способен, на диктатуру сердца.
— Браво, браво, — она захлопала в ладоши, — нам такая именно и нужна теперь. Tout par le coeur, и Россия будет благословлять тот день, когда вас назначат:- c’est moi qui vous le dis!…
XVIII
В ней были всесильныя чары,
Была непонятная власть.
Лермонтов.
— Какое у этой барыни там «доброе дело», о котором вы должны передать мне? спросил Борис Васильевич своего спутника, когда коляска их выехала из Сицкаго.
— Она говорила мне, желает учредить в городе школу для девочек, ответил со слабою усмешкой Гриша.
— Вот как! Которою сама она будет руководить? с невеселою усмешкой примолвил Троекуров.
Гриша насилованно усмехнулся тоже:
— Она действительно хочет быть там попечительницей и лучшим из выходящих думает давать приданое.
— Поздравляю тех, кому достались бы в жены эти воспитанницы госпожи Сусальцевой… Но полагаю, что из ея намерения ничего не выйдет и что на счастье наших мещанок она забудет об их цивилизации… А вы тут при чем? спросил он чрез миг.
— Ей представилось, что я ей необходим, как исправляющий должность предводителя, для содействия ея плану, как-то особенно торопливо поспешил сказать молодой человек.
Собеседник его примолк на минуту:
— Вы слышали или нет, начал он опять, — что говорил этот сноб-губернатор за столом относительно экстренного собрания дворянства для выбора предводителя вместо Павла Григорьевича?
— Слышал, как же; он говорил достаточно громко для этого.
— И поняли, для чего это было сказано?
— Как не понять, Борис Васильевич: известной партии, которой этот господин видимо покровительствует, хочется устранить меня скорее от исправления этой должности и затем не допустить, чтобы меня выбрали. Интрига по уезду ведется очень бойко в пользу ея кандидата.
— Лупандина?
— Да; им руководит, как говорил мне всезнающий Николай Иванович, наглец этот Свищов…
— Знаю.
— С губернатором они знакомы были еще в Петербурге, служили вместе, и Николай Иваныч уверяет, что тот из Сицкаго должен проехать к этому графу в усадьбу, провести там несколько дней… Все это, главное, ведется в виду известной вам железной дороги, против которой батюшка и вы высказались прямо, между тем как для весьма многих в уезде она представляется источником великих выгод.
— Да, единомыслить со мною в настоящую пору вообще неразсчетливо, ироническим тоном промолвил на это Троекуров и не раскрывал рта более во всю дорогу.
Въезжая на широкий двор Всесвятского, они увидели Машу, сидевшую на крыльце с Анфисой Дмитриевной Фирсовой. Она видимо поджидала их, кинулась с места обнимать отца, едва успел он выйти из коляски, крикнув ему: «Мама гораздо лучше, она сидит у себя с Васей и Вячеславом Хлодомировичем», — и тут же, быстро обернувшись на Юшкова, впилась глазами в его лицо и спросила, стараясь выговорить это как можно «проще» и беззаботнее.
— Что, весело вам было там в княжьих палатах madame de Soussaltzef?
— Очень, чрезвычайно! насмешливо напирал он, пожимая и не выпуская ея руки из своей, между тем как отец ея направился в покой Александры Павловны.
— Пир был на весь мир, воображаю, les petits pots dans les grands, говорила она тем же тоном, продолжая допытываться в его лице того «настоящаго» впечатления, какое он мог вынести из Сицкаго.
Но он, «что бы там ни произошло с ним», он — «она читала это теперь на лице его, как в книге», — был таким, «каким она всегда желала его видеть: » счастливый, оживленный, веселый. И у самой у нея на душе стало вдруг так светло, так лучисто-светло… Но не показывать же это ему прямо, «еще зазнается пожалуй»…
— Посмотрите на него, обернулась она к Фирсовой, — каким он глядит именинником.
— Рад, что вернулся, засмеялась та.
— Совсем нет: рад, что был там, что видел, что слышал райский голос.
— Ну уж «райский» совсем тут не к предмету, Maшенька, заметила Анфиса Дмитриевна.
— А он находит… Не правда-ли, ведь вы находите, Гриша?…
— Что нахожу?
— Что «лучше Олимпиады Самсоновны барышни на свете нет», как говорится в этой пиесе Островского, которую я видела в Москве, хохотала Маша. — О чем у вас с нею были разговоры, говорите сейчас? приставала она к нему.
— Она перещеголять вас намеревается по части науки, смеялся он тоже: — школу женскую хочет завести в городе, с приданым вместо похвального листа за успехи учениц.
— И вас приглашает быть у нея помощником? живо выговорила девушка без всякаго уже следа веселости.
— Почем вы знаете? вскликнул он с удивлением.
— Как трудно догадаться!… Вот видите! обернулась она еще раз к Фирсовой! — я знала наперед, что она непременно уж что-нибудь выдумает.
— Так мало-ли что!
И Анфиса Дмитриевна пожала плечами:- С тем и останется.
Гриша взял опять обе руки Мании в свои.
— Ну что, скажите, могла бы она «выдумать», о чем бы стоило вам безпокоиться?
Но она перебила его и даже ножкой топнула.
— Нисколько я не безпокоюсь, и не воображайте, пожалуйста! Но я знаю, что она будет делать все, чтобы привлечь вас в свой «cercle d’attraction», comme on dit, и отвести от нас, от папа. Им это теперь нужно… Вот тут сейчас Николай Иванович был, и мы говорили с ним… Против папа подымают всех в уезде теперь, против его влияния.
— Так что же, вы думаете, воскликнул Гриша, морща брови, — что я поддамся на эту интригу?
— Еще бы вы поддались!.. Но вы… вы… Я не знаю, но уж она наверно не без какой-нибудь mauvaise arrière-pensée ищет теперь… дружбы с вами, подчеркнула Маша с какою-то особенною, тревожно звучавшею интонацией.
— И конечно, сказал Гриша, — если допустить, что она действительно ищет этого, а не просто, безо всякой хорошей или дурной задней мысли, минутного разсеяния от все той же, как я мог заметить, снедающей ее внутренно скуки и тоски… Нет, Маша, вскликнул он в каком-то мгновенном восторженном порыве, и глаза его нежно устремились на девушку, — я провел там три часа точно под душью ледяной воды, падавшей мне капля за каплей на голову и от которой все нервы мои приходили в судорожное содрогание. И вот вижу вас опять, и снова мне легко и сладко дышать, и опять чувствую себя бодрым, здоровым, верующим…
Он говорил искренно, ото всей души, забывая в эту минуту, под лучами этих девственных, любовно и тревожно глядевших на него глаз, что там, к тем «ледяным» каплям, падавшим ему на голову, примешивалась еще иная струя, струя соблазна, и шептали внутри его презрительные звуки о его «ничего не испытавшем до сих пор улиточном существовании».
— Бог с ней, не нужно мне их никого, горячо продолжал он, — лишь бы мы по-прежнему были друзьями, моя честная, чистая Маша!
Прелестное лицо ея все разцвело опять.
— Ворона и лисица, басня Крылова. Ворона выхожу я; ведь так, Анфиса Дмитриевна? а он лисица:
Какия перышки, какой носок,
И верно ангельский быть должен голосок!
— Ну уж на лису-то вовсе не похож, закачала смеясь головой Фирсова.
— Нет, нет, не похож, я шучу, Гриша! вскликнула Маша, вскидывая вверх свои белыя, несколько большия и длинныя руки и роняя их на плечи молодаго человека:- мы у нас беленький, добренький, мягонький как овечка Божия!
Антонина Дмитриевна Сусальцева между тем, вопреки чаянию Троекурова, была повидимому решительно намерена заняться «цивилизацией» женского населения города ***. Дня четыре после известного нам обеда в Сицком, Гриша Юшков получил от нея записку на изящном, цвета «verre d’eau», листке, с изображением на заголовке его белоснежной голубки с письмом в клюве и девизом: «Vole et reviens vite», в которой говорилось на изысканно шутливом французском языке, что «замок ея опустел после отъезда разлетевшихся из него гостей и что она, свободная теперь духом и движением (libre d’esprit et de mouvement), желает облечь в плоть (donner corps) то зародившееся у нея в идее предположение, о котором она говорила ему при последнем их свидании, вследствие чего просит его прибыть к ней без отговорок и не откладывая (sans faute ni retard) для необходимых об этом переговоров». Гриша прочел эту записку медленно, строку за строкой, перечел ее еще раз, словно желая удержать каждое из выражений ея в памяти, но вдруг затем нервно порвал ее в мелкие куски и вышвырнул их в открытое окно. а посланному красивой барыни велел передать на словах, что «очень извиняется, не имея возможности отвечать ей письменно, так как сейчас едет в город и никак не может обещать быть в скором времени в Сицком вследствие занятий по должности, требующих постоянного присутствия его в городе»… «Пусть называет меня неучем», сказал себе при этом Гриша, «а так по крайней мере разом конец будет!..» Антонина Дмитриевна, получив этот словесный ответ, не назвала его никак; губы ея только слегка дрогнули и сложились в недобрую усмешку.
Прошло еще несколько дней. Гриша сидел однажды часу в третьем пополудни на городской квартире, издавна нанимавшейся отцом его в доме, где помещалась и дворянская опека, с секретарем которой временной предводитель в эту минуту занимался бумагами. Они сидели друг против друга за письменным столом, помещавшимся между двух окон, выходящих на улицу. День был чудесный; солнце пекло, и на половину спущенныя в ограждение от лучей его темныя зеленыя сторы надувались и шелестили под взрывами набегавшего в открытыя окна от времени до времени ветра,
Легкий грохот подъехавшего экипажа отвлек внимание обоих от лежавших пред ними отпусков и отношений.
Секретарь опеки, молодой человек со взъерошецною «чортом» шевелюрой, какия только встречаются в провинции, быстро откинулся с места головой к окну, подсунул ее под стору и выглянул на улицу.
— Барыня какая-то, великолепная! объявил он шепотливо и поспешно, быстро оборачиваясь ликующим лицом к своему начальнику.
И в то же время донесся до Гриши женский голос, спрашивавший громко: — Григорий Павлыч Юшков здесь живет?
Нервная дрожь пробежала у него по спине. Он трепетною рукой поднял стору на своем окне, выглядывая из него в свою очередь.
Антонина Дмитриевна Сусальцева в низеньком обитом внутри темно-малиновым атласом соломенном портшезе, запряженном парою пони модной соловой масти, с коротко остриженными гривами и букетами свежих роз под ушами, держа в одной руке возжи, а в другой длинный бич с высокою резною рукояткой из слоновой кости, между тем как чуть видный от земли грум в подобающей ливрее соскакивал с задняго сиденья и ухватывал лоснившихся как зеркало лошадок ея под уздцы, — Антонина Дмитриевна, в круглой шляпке с птичьим пером на боку, в джерси, тесно охватывавшем роскошныя очертания ея бюста, вся зарумянившая от езды и воздуха, предстала пред ним во всем очаровании своей вызывающей и самонадеянной красоты. Она подняла глава и увидела его:
— Вы знаете, что сказал Магомет, когда гора отказалась двинуться на его зов? крикнула она ему со смехом снизу:- вот я и сама явилась, — пожалуйте!
«Господи!» досадливым взрывом сказалось внутри молодаго человека, между тем как гораздо более юный секретарь его спрашивал через стол все тем же шопотом и восторженно сияя широко раскрытыми глазами:
— Кто эта богиня, Григорий Павлыч?
Он не отвечал ему, нахлобучил сердитым движением шляпу на голову и вышел на крыльцо.
— Что угодно вам, Антонина Дмитриевна? спросил он, подходя к ней и кланяясь с холодною учтивостью.
Она отодвинулась к другому углу портшеза и, указав кивком на опроставшееся подле себя место:
— Садитесь! сказала она.
— Куда это? спросил он, недоумевая.
— Разве об этом спрашивают, quand une jolie femme vous fait l’honneur de vouloir vous enlever? засмеялась она;- садитесь!
— Извините, сказал он несколько раздраженным тоном:- я занят, мне решительно не возможно…
Секретарь опеки, прислушивавшийся с этому разговору из окна и которого вид «великолепной барыни» приводил все в большее и большее восхищение, провел поспешно рукой по растрепанным своим вихрам и, стараясь придать как можно более развязности «светского тона» выражению лица своего и речи, крикнул ему сверху:
— Не безпокойтесь, Григорий Павлыч, остальную корреспонденцию мы можем отложить до завтра: не к спеху.
Сусальцева подняла на миг глаза на говорившего. чуть-чуть кивнула ему, как бы благодаря, и обернулась, сдвинув брови, на Юшкова:
— Вы видите! Ne faites donc pas l’enfant, примолвила она вполголоса:- c’est ridicule!
Он повиновался угрюмо и безмолвно.
— На место! скомандовала красивая барыня груму, собирая возжи.
Мальчик поспешно побежал в своему сиденью.
Лошадки тронули и побежали крупною разбежистою рысью, какой, казалось, никак нельзя было ожидать от их крохотного роста. Антонина Дмитриевна, натягивая сильно возжи, правила ими со всем мастерством опытной наездницы. Утром шел крупный дождь, и недавняя пыль обратилась в иных местах в жидкую кашу черной грязи, но она ловко и смело; объезжала их, свободно ворочая своего упряжной то вправо, то влево, поглощенная, повидимому, этим занятием и как бы находя в нем какое-то особое, увлекательное удовольствие.
Так проехали они город, не обменявшись словом друг с другом.
За заставой пошла торная, успевшая уже обветриться дорога, обсаженная старыми березами Екатерининских времен. Сусальцева стала мало-по-малу умерять ход разбежавшихся пони и вдруг обернулась на своего спутника:
— Скажите, начала она по-французски:- вы почитаете нужным избегать меня?
Он не отвечал.
— Потому что, продолжала она с оживлением, — эти ваши чрезмерныя занятия, q которых вы говорили мне в Сицком и в несколько неучтивом, позвольте это сказать кстати, словесном ответе вашем на мою записку, оказываются, как это сейчас доказано было, вздором! Но есть положения, понимаю, почти обязывающия на неучтивость. Почитаете-ли вы себя в таком положении относительно меня, Григорий Павлыч?
— Позвольте… начал было он.
Но она не дала ему времени договорить:
— Нет, прошу вас сперва отвечать прямо на мой вопрос: вы решили, что я такая женщина, которой лучше не видать?
Болезненное чувство сказалось на миг к лице Гриши:
— Да, Антонина Дмитриевна, вымолвил он с усилием:- вы не ошиблись, я решил, что так лучше.
Она повела на него искоса ироническим взглядом:
— Сами вы, медленно роняя слова, проговорила она, — или по чьему-нибудь приказанию?
Он вспыхнул весь, готовый ответить жестким словом, но тут же сдержался, улыбаясь насильственною улыбкой:
— Вы ошибаетесь, Антонина Дмитриевна, сказал он, — если полагаете уязвить самолюбие мое вашим намеком. Я вижу в этом только желание ваше доказать мне лишний раз, что вы ненавидите тех, на кого намекаете, но я смею думать, что вам… что вообще лучше не говорить о том, к чему мы не можем относиться безпристрастно.
Она презрительным движением шевельнула своими великолепными плечами.
— Ненавижу, это для них слишком много чести; я просто не люблю тупых людей… Но я пощажу деликатность ваших благородных чувств, я знаю, что вы там на испытании.
— На каком испытании, что вы говорите!
— То, что есть. Я все знаю, а чего не знаю, угадываю так же верно, как если бы слышала собственными ушами: относительно вас там существует то, что сказывается в известной пословице: и хочется, и колется, и бабушка не велит. Вы намеченный жених несравненной Марии Борисовны чуть-ли не с самаго дня ея рождения. Это совсем по традиции, как в благонамеренных старых романах: друзья родители предназначают с колыбели детей своих к будущим узам Гименея et autres exercices patriarcaux et touchants. Прелестно! Но вышло так, что в ожидании той счастливой минуты нареченный будущий обладатель нашей Машеньки чуть-чуть свихнулся и запутался было в сетях одной жалкой особы, дочери разоренного и пьяного отца, которую мы поэтому имели полное основание презирать и не пускать к себе в дом. Особа эта, отдадим ей справедливость, была со своей стороны горда и не хотела способствовать своим поощрением этого вероломного суженого нашей Машеньки в окончательному разрыву с нами и всем нашим миром: она предпочла, во избежание соблазна, выйти замуж за человека, не равного ей ни по рождению, ни по воспитанию…
Судорожное движение пробежало по губам Юшкова, но он не шевельнулся, не взглянул на нее.
— Вы этим огорчились тогда, Григорий Павлович, продолжала она, — и голос ея слегка будто дрогнул при этом, показалось ему:- или я ошибаюсь?
— Нет, сказал он после минутного колебания.
Под веками ея блеснул быстрее, чем молния, какой-то луч самодовольного торжества.
— Мы это, само собою, заметили, начала она опять язвительным тоном говорить от имени Троекуровых, — и, понятно, сильно на это вознегодовали. Машеньку мы увезли за границу, где, встречаясь с ненавистною нам купчихой, едва удостоивали ее поклона… в то время, — примолвила с высокомерною улыбкой Сусальцева, — когда принцы крови et tout ce que l’Europe possède de grands noms почитали себя счастливыми быть принятыми в ея гостиной… Злополучного суженого послали в ссылку в петербургские тундры: изнывай там от тоски вдали от нашего рая. Гнев наш на него преложили мы на милость только недавно, и то с оговорками и на кондициях. Он у нас теперь не то жених, не то монастырский послушник, на искус поставлен: будет паинькой ходить в наших шорах, не глядя ни вправо, ни влево, впряжем пожалуй в одну пару с Машенькой; вздумает увлечься опять свободным чувством, — укажем ему дверь и величественно возгласим, как тот комический beau-père в Le chapeau de paille d’Italie: «Mon gendre, tout est rompu».
Гриша поднял опущенную голову с каким-то, поразившим Сусальцеву, «знавшую его так близко», взмахом душевной бодрости:
— Вы забываете здесь одно, Антонина Дмитриевна: мою личную волю. Вы очень остроумно смеетесь над «традициями старых романов», над какими-то «оговорками» и «кондициями». Но ничего этого в действительности нет и не нужно: я просто люблю Марию Борисовну Троекурову.
— «Любите?» странным тоном повторила она.
Она опустила возжи, обернулась еще раз на него:
— А меня?…
— Вас?… был он в силах только пролепетать в первую минуту.
— Меня, да, — на лице ея заиграла какая-то неотразимая улыбка:- помните подчеркнутые вами однажды стихи в томике Alfred de Musset, которого давала я вам читать:
Quand un coeur vous а contenue,
Juana, la place est devenue
Trop vaste pour un autre amour.
Разве после меня можно полюбить другую? Allons donc!…
«Что же это такое, чего она хочет от меня?» спрашивал себя в смятении Гриша. Сердце его усиленно билось, пред глазами стоял какой-то туман… Но ему надо было «выбиться из такого состояния», чувствовал он; надо было «не дать себя одолеть этому призраку». Он вызвал опять улыбку на уста:
— К чему вы это говорите, Антонина Дмитриевна? на что я вам теперь нужен, на что? повторил он невольно дрогнувшим голосом.
Она попридержала лошадей:
— А если мне тяжело видеть в вас теперь врага, Григорий Павлыч! воскликнула она, как бы одолеваемая каким-то неотразимым желанием высказаться: — если я не переношу мысли, что вы можете меня презирать!…
— «Презирать», «враг», он тихо закачал головой: — ничего подобного нет в душе моей к вам.
— Ну да, как бы с горечью отозвалась она, — безграничное равнодушие, не так-ли?
Он не отвечал, устремив прищуренные глаза в бежавшую пред ними даль… А сердце его все так же усиленно билось и в ушах «невыносимым звоном», казалось ему в эту минуту, звенели «предательские» звуки ея проницающаго гортанного голоса.
Она еще раз повела на него из-бока взглядом, и губы ея побелели:
— Наша беда с вами, Григорий Павлыч, состоит в том, что вы слишком, как говорится, прямолинейны, rectiligne. В теории это может быть прелестно и во всяком случае очень почтенно, за это во Франции дают даже людям le prix Monthyon[89], но дело в том, что вашей прямой линии в природе не существует вовсе, il n’у а que des courbes, а вы этого допустить до сих пор не хотели. Я всегда была виновна в ваших глазах тем, что не подходила под тот казенный шаблон, под который привыкли вообще люди подводить известную категорию человеческих существ, к которым, по видовым признакам, должна была принадлежать и я. Оказывалось, что видовые признаки одно, а в действительности выходило нечто совсем иное. Все это лицемерие девичьей скромности, в которую никто давно не верит и которой все между тем продолжают требовать, — несомненный будто бы признак d’une «jeune personne comme il faut», — все это во мне отсутствовало. Было существо, ненавидящее фальшь и условность, свободное умом и разумеющее жизнь такою, какова она в действительности, а не в «нравственных» книжках английских старых или безобразных blue stockings, которым никто в жизни не решился дать случая согрешить… Я вам нравилась, не смотря на это, быть может даже, именно поэтому, но вы все же почитали обязанностью своею «протестовать» словом и мыслью против моей разнузданности… Правда?
— Я не протестовал, мне было больно, невольно вырвалось на это у Юшкова.
— Да, потому что… я не знаю, как это выразить нежнее, усмехнулась она, будто извиняясь за то, что хотела сказать ему, — у вас нет широкаго захвата в мысли, l’envergure vous manque, вы слишком, повторяю, прямолинейны, вы не допускаете, что большому кораблю, как говорит пословица, требуется простор океана, а не лужа деревенского пруда. А я всегда, sans me flatter, чувствовала себя большим кораблем, Григорий Павлыч; я не могла довольствоваться малым, не могла переносить нищенского существования в Юрьеве; мне нужно было все, что может. только дать жизнь тому, кто сознает себя способным стать над нею владыкой… Я вышла замуж; мне нужен был прочный фундамент для моего будущаго здания; я и взяла для него первый материал, какой давался мне в руки. Выбора у меня в тогдашнем моем положении не было… Вы, промолвила она тут же со смехом, — «вы, принц», как говорит Беатриса у Шекспира[90], «годитесь только для праздников», а мне нужен был муж для будней… Но вы ничего, ничего этого не хотели, не в состоянии были понять, вскрикнула она словно с отчаянием, — вы перечеркнули меня и память обо мне большим крестом с той минуты, когда я решилась, по-вашему, «продать себя», выходя за monsieur Cyсальцева.
Он все так же сосредоточенно молчал, уставившись машинально глазами в ея державшую возжи левую руку в шведской по локоть перчатке, застегнутой на двенадцать пуговиц. «В каком романе», проносилось у него в голове, «читал я что-то совершенно похожее на эти слова?..»
— По-вашему, говорила она меж тем с возраставшим жаром, — я хотела богатства для богатства, а я в нем видела лишь двигательную силу…
— Она у вас в руках теперь: счастливее-ли вы стали? поднял на нее строгие глаза ея спутник.
— «Счастливее!» повторила она чуть не плачущим голосом:- разве я в таком случае сидела бы здесь с вами, увезя вас насильно от ваших «занятий», добиваясь от вас тщетно хоть одного слова прежней… — она как-бы искала надлежащаго выражения, — прежней… дружбы! Счастливые забывают, а я ничего не забыла, как видите. В душе моей все та же жажда и та же мучительная, смертельная неудовлетворенность.
— Я это угадал, прошептал Гриша, — когда вы так весело, повидимому, так цинично, — извините меня за выражение, — разсказывали нам в тот раз все эти невероятныя парижские истории.
— «Цинично?» повторила она опять, — пожалуй, если ухо ваше не дослушалось той горечи, которая говорила за этими циническими словами моими. Вам никогда не приходило в голову, Григорий Павлыч, какое иногда хорошее чувство скрывается под грубым ругательством и что смех иной раз надрывает душу хуже самых горючих слез?.. Я смеюсь и проклинаю, потому что благословить ничего не могу, поймите это!
Он внимал ей, прислушиваясь со странною смесью изумления и жалости к этим ея спешным, горячим, так мало обычным ей речам… «Или это ложь?» говорил он себе,- «но она прежде никогда не лгала»…
Она неожиданно засмеялась.
— Вообразите себе простаго русского мужика, которого какая-нибудь волшебница перенесла бы в роскошный дворец под южным небом и стала бы кормить каждый день самыми изысканными гастрономическими блюдами. Он нашел бы тут, что может удовлетворить самый прихотливый вкус, от ласточкиных гнезд до соловьиных языков римского пира, все, кроме одного, — своего родного ржаного хлеба. Как вы думаете, не зачах-ли бы он под конец от этого режима? Сравнение мое не элегантно, а между тем voilа mon cas! Я изнываю среди моей роскоши, среди всех этих hommages, вздохов и признаний, которых навиделась, наслышалась я до оскомины, до отвращения в эти два года моего замужства… Я не даром практична, не даром реальна, Григорий Павлыч, ухо мое не пропустит ни одной фальшивой ноты, а тут все ноты фальшивы.
Она примолкла на миг. Пышная грудь ея высоко и учащенно подымалась под тесно облегавшим ее джерси…
— Да, глухо зазвучал ея голос опять:- быть любимою — мечта каждой женщины, будь она чиста как Гретхен, преступна как лэди Макбет, или продажна как Manon Lescaut, — любимою исключительно, самоотверженно, безумно… без ума, подчеркнула она в объяснение.
Гриша старался не глядеть на нее, старался улыбнуться равнодушно и насмешливо.
— Есть женщины холодныя, сказал он, — для которых ничего этого не нужно.
Она засмеялась опять.
— Как я, разумеется, un être froid et immaculé, остававшаяся до сих пор глухою ко всякому слову прельщения, из каких бы уст оно ни исходило: мне при вас говорил этот молодой человек, Гордынин?
— Да, при мне.
— А вы что же, верите или не верите?
И она взглянула на него не то надменным, не то вызывающим взглядом.
Он как бы не слышал вопроса и, обежав безпокойными глазами окружавшее их пространство:
— Куда же мы едем, однако, Антонина Дмитриевна? спросил он поспешно.
— На край света!..
Она хлестнула бичем по лоснившимся крупам своих пони, и легкий экипаж понесся по дороге чуть не с быстротой локомотива, уносимаго паром.
— Антонина Дмитриевна, с невольною тревогой проговорил Юшков, — я вас очень прошу дли отвезти меня обратно в город, или выпустить здесь на дороге, я пешком дойду.
— К чему! Это крюк, а я вас прямо во Всесвятское доставлю.
— Не нужно этого, не нужно! воскликнул он испуганно.
Она захохотала опять своим злым смехом:
— Кого боитесь вы компрометтировать: меня, или себя самого? Обо мне не безпокойтесь: репутация моя сделана, ея не подорвет сантиментальное путешествие мое с вами, по проселкам ***ского уезда.
Гриша внезапным движением поднялся на-скаку со своего места в портшезе:
— Я сейчас соскочу, если вам угодно продолжать эту шутку…
— Перестаньте, вы ногу себе сломите! вскликнула она и откинулась всем телом назад, сдерживая разомчавшихся лошадок.
Она перевела их на рысь и поворотила по направлению к городу.
— Библейский Іосиф, Ипполит Расина,[91] — не знаю ужь, на кого вы более походите, — довольны-ли вы?
— Вы себя однако не, щадите, давая мне такия лестныя названия, заметил Гриша, не удерживаясь более от желания сказать ей в свою очередь что-нибудь колкое.
Но она только пожала плечами на это и уронила с какою-то величавою небрежностью:
— Да, у женщин бывают иногда самые безсмысленные и глупые капризы…
— Проходящие, к счастию, так же скоро, как и приходят, сказалось на это Юшкову как-то совершенно безвольно.
— И в большему еще их счастью, преимущественно к тем, кто этим пользоваться не умеет, добавила, она в свою очередь. И тут же, переменяя вдруг эту беззастенчивую насмешливость речи на тон дружеского, заботливаго участия;.
— Вы меня сейчас спросили, счастлива-ли я, я ответила вам, как чувствовала. А votre tour maintenant, mon ex-ami, подчеркнула она:- счастливы-ли вы, скажите?
— Сколько это может быть дано человеку на земле, с какою-то намеренною преувеличенностью выражения ответил он ей.
— Примите все мои поздравления по этому случаю… И того же счастия ждете впереди?
Она глядела на него не смеющимся и проницающим взглядом. Ему было не ловко от этого взгляда, он отвел от него глаза свои:
— Имею к этому полное основание… если только ничего не переменится в моем настоящем положении, неопределенно выговорил он.
— И никаких черных точек не предвидите на этом светлом горизонте вашего будущаго? спрашивала она мягко. чуть не нежно.
Гришу начинало коробить:
— Какия тут могут быть точки!…
— Мало-ли! Разница лет, например, нрава… Ведь Марья Борисовна, кажется, по папеньке пошла, командиршей смотрит… Или вы уже так привыкли вечно жить под чьим-нибудь гнетом, мой бедный Григорий Павлыч, что вас эта перспектива не страшит?
Его окончательно взорвало:
— Подчиняться тем, в кого глубоко веришь, кого безпредельно уважаешь, — не гнет, а счастье, Антонина Дмитриевна! резко промолвил он:- «страшиться» действительно пришлось бы мне лишь в том случае, если бы речи ваши были в состоянии меня смутить.
Она выслушала эту суровую отповедь, не моргнув бровью; только уголки рта ея подергивало чуть заметное судорожное движение.
Так прошло несколько минут в натянутом с обеих сторон молчании. Грише становилось неловко: «грубо это вышло, грубо», проносилось у него в голове.
— Вот и город, промолвила его спутница:- мне нечего там делать, а вы хотели, кажется, пешком пройтись… Возвращаю вам вашу свободу, кивнула она ему, останавливая лошадей.
Он быстро выскочил из портшеза, снял шляпу и робко протянул ей руку.
Она подала ему свою и слабо сжала его пальцы.
— Прощайте, Григорий Павлыч, не знаю, где и как увидимся мы опять… Но помните одно — и в голосе ея зазвучала не то страстная, не то надрывающая нота:- вы раскаетесь рано или поздно в том, что так безпричинно… и безразсудно, примолвила она веско, — отвергли искреннее участие к себе особы, для которой вы были единственным светлым воспоминанием в ея темном прошлом. Вы сочли нужным и это отнять у нея, — да будет по вашему!
Он хотел ответить, объяснить, извиниться… Но она поспешно ударила возжей, и портшез, описав большой полукруг по дороге, быстро покатил в сторону Сицкаго, мелькая на солнце медными ободками своих фонарей и втулками быстро обращавшихся колес.
XIX
Гриша и не заметил, как дошел до своей городской квартиры: так поглощен он был по пути к ней одолевавшими его ощущениями самаго разноречиваго свойства. Внутри его было в то же время и смутно, и бурно, и какая-то истома, будто после усиленной мозговой работы. Он имел как бы полное основание быть довольным собою, своею «неподатливостью», своею «твердостью против искушения». Но он мучился уже тем, что было это искушение, что он должен был бороться против него и что борьба эта, сознавал он, была для него не легка. «Другому бы это было. только смешно», говорил он себе,- «а я страдал, страдал все время; этот голос со своим каким-то медно-звенящим отливом, эти аквамариновые глаза, холодным лучом своим проникающие до самой глубины души твоей, они волновали меня, как и прежде, своею непонятною, проклятою властью. Я не дал себя побороть ей, но еще одна такая беда, и я…» Он не договаривал и болезненно сжимал брови и стискивал зубы. Как все слабые люди, он сознавал свою слабость и мучился ею даже в тех случаях, когда, как теперь, выходил повидимому торжествующим из испытания. Но он не признавал себя торжествующим, так как коварныя речи, против которых протестовал он сейчас, успели тем не менее, — он это чувствовал, — влить не мало своего острого яда ему в душу. Оне подняли в нем опять не раз смущавщия его мысли о «подчиненном», о подначальном положении своем по отношению к семье Троекуровых. И самолюбие его опять начинало возмущаться против этой подначальности, и опять начинало его мучить сознание того устричного образа жизни «на деревенских пажитях», которым «прожил он целыя тридцать пять лет, не видав еще себя никогда на полной своей волюшке», так как и самыя нечастыя поездки его в Москву или Петербург имели всегда характер деловой, почти обязательный, а не вызывались просто, «как у всех», желанием развлечения, свободного пользования жизнью… И при этом безсознательно, помимо его воли, проносился в его воображении рой соблазнительных образов, как бы вызванных одним видом этой женщины, дышащей опасным, но проницающим обаянием той иной, неведомой ему области жизни, и ему казалось порой, что ему не совладать никогда против этого «навождения» ея лукавства, ея прелести…
Придя к себе, он велел сейчас же закладывать, сел в тарантас и поехал во Всесвятское.
Верстах в двух от усадьбы нагнала его повернувшая с проселка четверка подобранных рысаков и коляска, в которой сидела Александра Павловна Троекурова.
Увидав его, она крикнула кучеру своему остановиться и подозвала знаком молодаго человека к себе.
Он поспешил выпрыгнуть из экипажа и подбежал к ней.
— Садитесь со мною, Гриша, одной так скучно ехать, засмеялась она.
— Откуда это вы? спросил он, повинуясь.
— Из Сицкаго, визит ездила отдавать, вместе с Настенькой Буйносовой; она собирается в Москву и хотела проститься с сестрой. Но мы ея не застали, чему я au fond была очень рада, весело подмигнула Александра Павловна:- она уехала в город, сказал мне ея муж. Вы не видели ея там?
Гриша никак не ожидал этого вопроса:
— Н-нет, как-то совершенно безвольно ответил он…
«Зачем, зачем я вру!» молвил он тут же внутренно, готовый взять сейчас же свое слово назад, сказать, что он обмолвился, что он не только ее видел, а даже… Но как же это сказать, объяснить, почему, выдержать, пока он будет это объяснять, пристальный взгляд этих больших, честных и печальных, — «непременно уж будут печальны», предвидел он, — «глаз Машиной матери»… «И Маша в этом случае сейчас же узнает и ей придется объяснять опять…»
— А Настасья Дмитриевна там осталась? поспешил он спросить вместо объяснения.
— Там, да; beau frère упросил ее остаться у них дня два… Он ее гораздо более любит, чем родная сестра… C’est un très brave homme этот Сусальцев, а она…
И Александра Павловна, не договорив, с укорительным как бы выражением закачала головой.
— Я ей отдала визит, сказала она чрез миг, — и, надеюсь, этим между нами кончится. Общаго между нами ведь очень мало, не правда-ли, Гриша?.. Вы хоть и были в нее влюблены, засмеялась она с добродушным лукавством, — но ведь и вы с этим согласитесь?
Гриша подумал, что звук его голоса выдаст не улегшееся еще внутри его смятение; он вместо ответа наклонился к руке милой женщины и поднес ее к губам.
Александра Павловна ошиблась, впрочем, разсчитывая на то, что после ея визита в Сицкое между блестящею его хозяйкой и обитателями Всесвятского «»все будет кончено». Ровно через двое суток после этого ея визита знакомый нам портшез и соловые пони остановились у крыльца, на котором Маша с некоторого времени приняла привычку усаживаться с какою-нибудь ручною работой, рядом с приходившею туда же Анфисой Дмитриевной Фирсовой, в известные часы дня; именно те, когда исправляющий должность предводителя депутат дворянства возвращался, покончив свои занятия в городе, домой; тут обыкновенно с первой минуты, когда он выскакивал из тарантаса, и почти вплоть до самаго обеда велись у нея с ним безконечные, живые, веселые разговоры.
И теперь на шум колес экипажа, не видного еще ей за кустами большаго сквера, расположенного посреди двора, она быстро оторвала глаза от работы и направила их в лихорадочном ожидании в сторону, откуда должен был появиться он.
Веки ея тут же дрогнули под ощущением недочета и досады, которое она не могла скрыть.
Она увидала в этом подъезжавшем щегольском экипаже, рядом с Настасьей Дмитриевной Буйносовой, сестру ея, женщину, «противнее которой ничего для нея не было в мире».
А та, завидев ее в свою очередь, закивала ей еще издалека с очаровательнейшею из своих улыбок.
— Bonjour, très mademoiselle, je vous ramène ma soeur, говорила она, подъезжая под самое крыльцо: — она у вас чувствует себя гораздо счастливее, чем в Сицком, и я не в силах была удержать ее дольше. Je vous la rends….
Маша, ответив на это холодным поклоном, сбежала со ступенек к выходившей из портшеза Настасье Дмитриевне.
Оне нежно обнялись под прищуренным на них, «недоброжелательным и насмешливым», чуяла Маша, взглядом Сусальцевой. Она все так же сидела на своем месте с возжами и бичем в руках, видимо не намереваясь выходить из экипажа, или, что, быть может, было вернее, ожидая, чтобы молодая хозяйка пригласила ее «войти в дом».
Маша, со своей стороны, знала, что это была ея «прямая обязанность» и что от матери «ей будет непременно замечание за то, что она этого не сделала», — но нет, это было «просто сверх ея сил!»
— Ты когда же думаешь решительно в Москву? спросила сестру красивая барыня, — я бы могла приехать, проводить тебя на железную дорогу.
— Ах, нет, пожалуйста, живо возразила Ларина, — ты вдруг приедешь, а меня нет; я еще сама наверно не могу сказать!..
— Как знаешь, равнодушно уронила та. — Желаю тебе всякаго успеха!.. Madame Фирсов, здравствуйте! милостиво кивнула она, только теперь будто заметив скромную докторшу, бывшую у нея посаженою матерью.
Та молча поклонилась ей с высоты крыльца.
Сусальцева натянула возжи, как бы собираясь сейчас уезжать, но вдруг словно вспомнила:
— Григорий Павлыч Юшков здесь или в городе? спросила она, глядя чрез головы дам на вышедшаго из передней на шум экипажа слугу.
Но за него поспешно, с загоревшимися глазами, ответила Маша:
— Он в городе… А вам нужно его видеть?
— Да, небрежно выговорила Антонина Дмитриевна, — в тот раз, когда мы ездили с ним, я не успела все ему сказать…
«Вы ездили с ним, когда, зачем?» чуть не крикнула Маша, — у нея помутилось в глазах, но она удержалась всем напряжением воли, всею проснувшеюся мгновенно в душе ея гордостью. Она даже нашла силу усмехнуться и проговорить, насколько была в состоянии, равнодушным тоном:
— Я ему скажу, что вам нужно его видеть; он вероятно поспешит сделать все, что вам угодно.
— Merci, vous êtes charmante! очаровательно улыбнулась ей еще раз Сусальцева:- передайте ему пожалуйста, потому что сегодня я в городе не буду, не увижу его.
Она тронула лошадок своих и укатила, между тем как Ларина направлялась к павильйону в саду, где жила она во Всесвятском.
— Машенька, что с вами! вскликнула испуганно Анфиса Дмитриевна, оставшись на крыльце вдвоем с девушкой и вглядываясь в ея побледневшее как холст лицо.
— Вы слышали? он с нею куда-то ездил… И ничего не сказал, пропустила Маша сквозь нервно стиснутые зубы.
— Так ведь и врет, может быть, ничего ей не стоит, старалась успокоить ее Фирсова.
— Нет, погодите… Это было в четверг, когда мама ездила к ней с визитом в Сицкое; ей там сказали, что она уехала в город… Я сейчас узнаю!
Она вскинулась с места, как спугнутая с ветки птица, и побежала в покой матери.
Александра Павловна сидела за письменным столом и своим длинным и крупным английским почерком писала в Москву приятельнице своей, Лизавете Ивановне Сретенской, с которою состояла в вечной переписке по разным делам благотворения, на что сердобольная маленькая особа постоянно выпрашивала у нея денег. Пред нею лежало несколько крупных, только что вытребованных ею из конторы ассигнаций, имевших сопровождать письмо; но, заслышав шум дочерних шагов, она торопливо подсунула их под бювар (никто и никогда, по ея правилам, не должен был знать, кому и как она помогает).
— Мама, вскрикнула с-оника Маша, влетая к ней в кабинет, — два дня тому назад, в четверг, когда ты возвращалась от этой… от Сусальцевых, ты съехалась с Григорием Павловичем, как бы невольно подчеркнула она это необычайное ей обозначение Юшкова именем его и отчеством, — он ехал из города, и ты пересадила его к себе в коляску и привезла?
— Да, конечно, ответила Троекурова, глядя на дочь во все глаза.
— Он не говорил тебе, что виделся там с этою госпожей, и что они даже ездили куда-то вместе?
У Александры Павловны от тревожного изумления даже вспыхнула краска на лице:
— Нет, Маша, не говорил… Я даже, помню, спросила его, не встретился-ли он с нею в городе, потому что мне в Сицком сказали, что она туда уехала, и он отвечал, что нет.
— Значит, он солгал… Солгал! с каким-то неодолимым выражением омерзения выговорила девушка и опустилась разом, будто подкошенная, на кресло против матери.
— Друг мой, что это ты, почем ты знаешь! пролепетала та, стараясь сохранить все свое хладнокровие и все сильнее волнуясь между тем.
— Она была здесь сейчас, Настасью Дмитриевну привезла обратно, и говорила прямо при ней и при Анфисе Дмитриевне, что «в тот раз», в четверг то-есть, непременно, она куда-то с ним ездила и не успела всего сказать ему, что хотела. Так нельзя при всех лгать… Она говорила правду! И даже спросила еще, дома-ли он… чтоб опять с ним куда-нибудь ехать, верно! со взрывом негодования домолвила Маша.
Александра Павловна растерянно глядела на дочь, не находя ни единого слова в ответ ей, в утешение. Прошло несколько минут в каком-то оцепенелом с обеих сторон молчании. Маша недвижным взглядом уставилась в противоположную стену, на которой висел в большой золотой раме портрет бабушки ея, Лукояновой, и словно так и замерла на нем.
Но вот она внезапно оторвалась от него и, обернувшись к матери чуть-чуть примигивавшими глазами (она ужасно напомнила отца своего в эту минуту), заговорила совершенно спокойным и ровным голосом:
— Вот видишь, мама, тут, может быть, ничего нет дурнаго; она, может быть, пригласила его поехать с нею в лавки, или куда-нибудь, все равно… Но он солгал, мама, понимаешь ты, солгал, и я этого перенести не могу… Ты объяснись с ним, или не объяснись, это как знаешь, а я не могу, не могу, я не хочу его видеть!..
— Маша, как же это? вскликнула Александра Павловна:- ты сама говоришь, что тут, может быть, ничего нет дурного и какое-нибудь недоразумение вышло, а он, может быть, в рассеянности отвечал мне «нет» вместо «да»… И как же это ты сделаешь, чтобы не «видать» его, когда живем мы в одном доме, и он обедает с нами, и все…
— Мама, как хочешь, и голос Маши зазвучал тем металлическим оттенком, который еще раз напомнил Троекуровой ея мужа в те редкия мгновения, когда не в силах бывал он сдержать пронимавшего его возбуждения мысли или чувства, — но я сказала, как есть: видеть это теперь я не могу. Пусти меня уехать отсюда!
— Куда это, куда? совсем перепугалась Александра Павловна.
— Вася давно уже просился у тебя ехать в Саровскую пустынь с Вячеславом Хлодомировичем, и ты обещала ему, только все не решаешься спросить папа, боясь, что это ему не понравится. Я сейчас к папа схожу и скажу, что и мне хочется туда и что с нами поедет Анфиса Дмитриевна, — она конечно не откажет, если я попрошу ее… А не то отпусти меня к тетушке Бородиной; она тебе еще на прошлой неделе писала, прося, чтобы я приехала погостить на неделю. Это даже лучше, потому что папа ее любит и к ней отсюда по железной дороге всего два часа езды.
Но бедная мать все еще не в состоянии была «сообразить», уяснить себе, насколько «серьозны» были побуждения, вызывавшие это нежданное решение дочери.
— Маша, заговорила она, слегка заикаясь, — в какое же думаешь ты теперь стать положение с… Гришей?.. Est-ce que tu voudrais rompre avec lui? сама, словно испугавшись своей мысли, досказала она шопотом.
— Не знаю, мама, ничего не знаю! пылко возразила девушка, — только мне надо успокоиться, а не то я Бог знает что сделаю, чувствую!… Папа не нужно об этом говорить, будто спохватилась она тут же, — он не как ты, он emportée смотрит… Сходи к нему сейчас, мамашечка, и скажи просто, что мне очень хочется к тетушке Бородиной. Поезд отходит на *** в 6 часов 5 минут, я знаю, а у него сегодня в городе присутствие, и он раньше семи оттуда не вернется. Так и прекрасно будет: мы с ним не встретимся.
«Пожалуй, так лучше: она такая цельная, toute d’une pièce, пусть успокоится, а не то и в самом деле Бог знает на первых порах, что готова сделать», решила Александра Павловна после видимаго долгаго колебания, и закрыла свой бювар с начатым письмом.
— Хорошо, сказала она, — я пойду к твоему отцу. А ты пойди сюда, tête folle, я тебя поцелую.
Маша прыгнула с места, перебежала мимо стола в матери, пала пред нею на колени и со внезапным рыданием уронила ей голову на грудь.
Слезы ручьем брызнули на это в ответ и у Александры Павловны. Она стремительно захватила обеими руками эту белокурую головку, прижимая ее в себе и целуя эти заплаканные глаза.
— Ну полно, Машутка, полно, сумасшедшая, шептала она, — все объяснится, все хорошо будет: грех так отчаиваться… и стыд, Маша.
Маша не даром была дочь своего отца: она вся как-то разом собралась, пришла в себя; по свежим губам ея скользнула улыбка:
— Правда твоя, мамашенька, грешно и стыдно; вот я и тебя, мою святую, довела до слез…
Она вырвала платок из рук матери и стала в свою очередь отирать им глаза ей и страстно целовать их:
— Дай я благословлю тебя, голубка моя мамаша, чтобы тебе легче итти было пред грозного судию, уже смеялась она, насилуя себя на веселость, — а я тебя тут подожду… И в твои секреты заглядывать не буду, добавила она, кивнув на бювар.
Александра Павловна невольно усмехнулась, покачала в виде шутливаго упрека головой и отправилась на половину мужа.
Он сидел в библиотеке и читал, низко, по обыкновению, склонившись над книгой, со слегка прищуренными глазами.
Он поднял их на входившую жену и тотчас же заметил, как ни старалась казаться она спокойною, следы только-что испытанного ею волнения…
— Что такое? вырвалось у него с невольною тревогой. Она торопливо усмехнулась:
— Ничего, Борис, решительно ничего… Отчего ты думаешь?
— Мне показалось, что ты…
— Тебе «показалось», именно, ничего нет… Я хотела тебе только сказать, что la cousine Borodine очень просила отпустить с ней Машу погостить на несколько дней…
— Да, знаю; ты мне, кажется, еще на прошлой неделе говорила?
— Да… и Маше очень хочется к ней ехать, не совсем твердым голосом произнесла Александра Павловна.
Он внимательно глянул ей в лицо:
— Давно-ли это? Она тогда говорила, что ей «незачем к чужим, когда и дома хорошо».
Она слегка покраснела и ответила с видом беззаботности, плохо ей удававшейся:
— Caprice de jeune fille, ты знаешь…
— Этого до сих пор в ней не было заметно, возразил он как бы про себя, задумался и чрез миг спроил опять:- когда же хочет она ехать?
— Сегодня же, Борис; поезд из города отходит в 6 часов 5 минут, — она приедет к Бородиным как раз к вечернему чаю… Анфиса Дмитриевна отвезет ее и вернется с ночным поездом.
— Когда же она объявила тебе о своем желании ехать?
— Сейчас вот приходила ко мне.
Брови Троекурова сжались; он задумался опять, взглядывая от времени до времени на жену, как бы вызывая ее этим немым вопросом на дальнейшее объяснение. Но Александра Павловна молчала, и только краска, то сбегая, то покрывая опять ея щеки, свидетельствовала о том волнении, которое снова охватывало ее всю.
— Это не спроста, не из «каприза», проговорил наконец Борис Васильевич, — но я не спрашиваю, живо примолвил он, останавливая движением руки чаемый им ответ жены, — если ты не находишь нужным сказать мне, мне и знать не нужно.
— Борис, милый, воскликнула встревоженно она, — поверь, что если бы было что-нибудь важное…
Он остановил ее еще раз:
— Разве я этого не знаю, друг ой! он протянул ей руку и нежно пожал ей захолодевшие пальцы:- ты должна помнить, что я всегда и во всем верю более инстинктам твоего сердца, чем самым мудрым соображениям… Да и дочери твоей инстинкту верю, добавил он как-то особенно веско, — скажи ей, чтоб она ехала с Богом, коли разсудила, что ей так надо.
Он усмехнулся и прибавил:
— И даже может не приходить прощаться со мною, если думает, что почему-нибудь ей будет при этом неловко.
Александра Павловна охватила его шею рукой и нежно прижалась губами в его лбу:
— Лучше тебя человека нет на свете, Борис!
XX
Гриша вернулся во Всесвятское часу в восьмом — он пообедал в городе,- и прошел прямо к отцу: состояние его здоровья с некоторых пор, как замечал Гриша, заставляло задумываться Николая Ивановича Фирсова. Он застал у него толстяка-доктора, видимо старавшегося разсеять больного какими-то смехотворными разсказами от чего-то (сын это сейчас же прочел на лице отца), явно тревожившего старика.
Объяснение этого чего-то не замедлило:
— А ты знаешь, едва вошел он в комнату, обратился к нему Павел Григорьич, — «райская-то птичка наша», как называл ее покойный Василий…
— Марья Борисовна! вскликнул с каким-то внезапным предчувствием «несчастия» Гриша.
— Да.
— Что же… она…? не был в силах договорить он.
— Улетела.
— Как улетела?..
Доктор насилованно (Гриша это чутьем почуял,) расхохотался:
— Как взлетают вообще пернатыя — взмахнут крыльями и прр…! Пристала к Александре Павловне графиня Бородина: пришли да пришли твою красавицу погостить ко мне. Той и не хотелось, и откладывала… а тут вдруг решилась, как это у них всегда бывает, — возьму-мол и поеду. И поехала с женой моею на несколько дней. Очень просто.
— Нет, недоверчиво закачал головой старый моряк, пытливо и с новою тревогой вглядываясь изподлобья в лицо сына, — не так просто, как вы говорите. Прибежала она ко мне проститься, и пяти минут посидеть не хотела. «Спешу», говорит, «ехать надо», разцеловала в обе щеки, и вон! Только лицо ея темнее тучи и сдерживается, вижу, насилу, чтобы не расплакаться… Вышло у тебя что-нибудь с нею, суровым тоном вырвалось у него вдруг.
— Что же могло выйти, батюшка? трепетно возразил Гриша:- мы у вас все вместе вечером сидели, и вы видели сами, как она была весела и, по обыкновению… дружелюбна со мною. А сегодня я уехал в город до завтрака и не видел ея.
— Не знаю, протянул неопределенно старик и опустил голову опять. — Ну, а ты что же так поздно вернулся сегодня, спросил он чрез миг, стараясь видимо отвлечься от волновавших его мыслей, — особенное что-нибудь было, новое?
— Н-нет, ничего особеннаго, пролепетал Гриша, насколько мог твердо.
«Особенное» и «новое» было, напротив, им получено в этот день, а именно — официальное, письмо на его имя от губернского предводителя, с предложением созвать экстраординарное собрание ***ского дворянства для выбора преемника выбывшему из должности Павлу Григорьевичу (новый, очевидно, враждебный ему губернатор не терял времени, как мог из этого убедиться Гриша). Но сообщить об этом отцу в эту минуту он не почел возможным: это значило бы еще более растревожить старика. «Переговорю лучше прежде с Борисом Васильевичем», решил он внутренно… Его к тому же разбирало самое мучительное волнение, хотелось скорее разузнать, что могло действительно побудить Машу к этому ея внезапному, «невероятному» отъезду «без слова объяснения, без намека на него. Она еще вчера решительно не хотела ехать», вспоминал он, — «и вдруг»…
Глаза его безпокойно перебегали от отца к доктору. «Он все знает, Николай Иванович», чуял он — «и скрывает, и нарочно отворачивает глаза от меня. Что же случилось, Господи!.. Неужели»… И сердце его нестерпимо забилось теперь в груди: о прогулке его с Сусальцевой, сказалось ему совершенно ясно, тем или другим путем дошло до нея…
— Я еще никого из наших не видал сегодня, сказал он громко с притворным равнодушием и в то же время стараясь еще раз уловить видимо избегавший его взгляда взгляд доктора.
— Ступай, ступай, поспешно промолвил Павел Григорьевич, — да скажи, если спросят, что я их опять жду чай пить ко мне сегодня.
— А я вам не советую, воскликнул на это Фирсов, — вы нынче утомлены, спать вам лечь раньше следует.
— Ну, там увидим! Сами вы сегодня соломенный вдовец, останетесь у меня чаевать; там, коли что, скажете в свое время, а я пока чувствую себя ничего.
Гриша поцеловал руку отца и вышел со спокойным видом из комнаты. Но с лестницы слетел он со стремительностью двадцатилетняго юноши.
Он быстро пошел чрез сад по направлению покоев Бориса Васильевича.
В большой аллее кинулся ему в глаза облик Лариной, в светлом летнем платье, сидевшей на скамье с книгой в руке.
— Настасья Дмитриевна! проговорил он, невольно останавливаясь.
— Ах, это вы, Григорий Павлыч, произнесла она в свою очередь с необычайною ей живостью:- вы только-что вернулись?
— Да, сказал он, подходя, — только-что…
— И знаете?..
Голос ея чуть-чуть дрогнул.
— Об отъезде Марьи Борисовны? необинуясь договорил он за нее:- знаю… Что побудило ее к этому, скажите ради Бога, если это вам известно! вскрикнул он неудержимо.
Она медленно повела головой вниз.
— Да, и могу вам сказать, потому что, полагаю, это вам нужно знать, медленно выговорила она. — Садитесь сюда, Григорий Павлыч!
И она кивнула на место подле себя на скамье.
Он повиновался.
В первый еще раз с тех пор, как гостила она во Всесвятском, очутились они наедине. Они до этой минуты словно по какому-то немому соглашению избегали друг друга. В присутствии ея Гриша чувствовал какую-то странную неловкость, которую и он едва был в силах скрывать, и на первых же порах подметили все видевшие глаза Маши, не раз подсмеивавшейся над ним по этому поводу. «Не похожа на старшую сестрицу, так и не имеет счастья вам нравиться», говорила она ему… Что сказывалось в сердце Лариной при виде человека, первого, «единственнаго», о котором в мучительные дни многострадальной жизни своей в Юрьеве думала она с размягченным, полным неведомой ей до тех пор сладостной тревоги чувством, мы не знаем. Но дни эти были уже далеки, и ничего не хотела теперь более любит Настасья Дмитриевна, ничего, кроме своего искусства… Ничто и в настоящую минуту не говорило в ней, кроме горячаго желания «помочь» ему, «помирить» с нею, — с этим «прелестным молодым созданием», к которому влеклась она каким-то двойным чувством сердечного сочувствия и артистического восхищения.
— Сестра была здесь сегодня, начала она прямо.
— Сестра ваша! повторил, замирая, Гриша.
— Да… и спрашивала про вас, говоря, что не успела сказать вам все, что хотела, когда вы — она не сказала, когда именно, — ездили куда-то вместе, и что ей надобно поэтому опять вас видеть…
— При Марье Борисовне говорила? с судорожною поспешностью спросил он.
— Она ее именно просила передать вам.
Он схватился за голову:
— Что же сказала на это… Маша?..
— Что она исполнит ея поручение.
— А потом?..
— Я тут ушла к себе переодеться после дороги, а затем зашла к Александре Павловце и узнала от нея, что Марья Борисовна сегодня же едет к тетке…
— Как же, как же говорила она вам об этом? спрашивал он сам не свой: — не говорила, не намекала ни на что?
— Я не могла не заметить, что на душе у нея было не хорошо, и мне тут же пришло в голову, что этот внезапный отъезд имел причиной то, что сказала сестра. Но сама Александра Павловна ни словом не намекнула на это, а я конечно не решилась спросить.
— А Маша?.. Марья Борисовна что? Видели вы ее пред отъездом?
— Она забегала ко мне проститься, извинялась, милая, за «неучтивость», говоря, что «должна, непременно должна уехать».
— И не объяснила, почему?..
— Объяснила, Григорий Павлыч, ответила не сейчас Ларина и вздохнула:- я спросила ее, отчего же так внезапно, так неожиданно решилась она на этот отъезд. «Спросите вашу сестрицу», ответила она и тут же убежала стремглав, видимо не желая ни слова сказать больше.
— Ах, эта ваша «сестрица»! вырвалось у Гриши стоном.
Он схватил обе ея руки, сжав до боли.
— Так слушайте же, слушайте, что она со мной сделала; я считаю себя в полном праве разсказать это вам!
Он передал ей спешно, горячо, стараясь не забыть ни малейшей подробности и постоянно путаясь в словах от волнения, весь эпизод «нежданной, негаданной» прогулки своей с Антониной Дмитриевной, этой «проклятой прогулки», говорил он, безсильный уже умерять свои выражения.
Ларина слушала его глубоко внимательно и печально; горькая улыбка поводила то-и-дело углы ея сжатых губ. Она «узнавала сестру» в этом холодном, в этом лукавом прельщении…
— Да, протянула она, когда он кончил, — Тоня не переменилась, она все та же, безсердечная, безпощадная… Берегитесь ея, Григорий Павлыч, вырвалось у Настасьи Дмитриевны каким-то глухим взрывом, — она сама несчастна в душе и не переносит счастья других… Я понимаю теперь, она нарочно захотела сама отвезти меня сегодня сюда, чтоб иметь случай сказать Марье Борисовне то, что сказала, зная, что встревожит этим пылкое молодое сердце.
— Ведь это просто из одного желания зла, безо всякаго сколько-нибудь уважительного побуждения! вскликнул Гриша.
Ларина покачала головой.
— Не совсем так! Уязвить, нанести сердечную рану она намерена была, это само собою; но при этом, поверьте, и сама она страдает. Любить она едва-ли кого в состоянии, но едва-ли кем, я убеждена, дорожит она в эту минуту более, чем вами, потому именно, что вы ушли из-под ея власти и отдали сердце другой.
— Она в этом сомневается, сказал он с горечью, — она прямо говорит, что после ея нельзя полюбить другую.
— И говорит это, вполне в этом уверенная, я знаю, и в то же время терзается не то ревностью, не то досадой душа ея — темный лабиринт, из которого сама она не знает, как выйти на свет солнечный… Берегитесь ея, Григорий Павлыч! горячо произнесла Ларина.
— Я надеюсь никогда более не иметь случая встретиться с нею! чуть не закричал в возбуждении своем Гриша, — она поступила со мною, как злейший враг, предательски постыдно… но это должно разъясниться для всех, для Маши, и вы, именно вы можете это сделать. Она, Марья Борисовна, полюбила вас, Настасья Дмитриевна, я знаю, и очень уважает; она поверит вам, если вы ей напишете все, как я вам разсказал, и узнает, почему в первую минуту я ничего не сказал об этой прогулке Александре Павловне, не придавая этому значения и смущаясь в то же время… ну да, смущаясь передавать об этой попытке сестры вашей… искусить меня что-ли… не знаю уж право, как сказать, но вы понимаете меня, надеюсь?
Она слабо усмехнулась.
— Понимаю, Григорий Павлыч, и объясню Марье Борисовне, как съумею. Я напишу ей сегодня же, чтоб она завтра утром получила письмо.
— Спасибо вам от души!
Он встряхнул ей руку крепким дружеским пожатием и поднялся с места.
— Я еще никого не видел сегодня; иду к Борису Васильевичу… ни он, ни Александра Павловна, это наперед можно сказать, ни словом, ни взглядом не намекнут мне обо всем этом; я со своей стороны никакого объяснения вызывать не стану, надеясь на благотворную силу вашего письма, договорил Гриша с умоляющим оттенком в голосе,- которое избавит меня, надо полагать, от тяжелаго… и глупаго положения какого-то подсудимаго на скамье обвиняемых.
— Я сейчас же пойду писать, ответила она ему на это, подымаясь с места в свою очередь.
У Бориса Васильевича Гриша застал бывшего исправника Ипатьева, гостившего уже третьи сутки во Всесвятском и поступавшего, по предложению Троекурова, главноуправляющим его малорусскими имениями. Они были заняты разсмотрением всевозможных документов по этим имениям, которые хозяин вынимал один за другим из особаго большаго портфеля и, окинув их взглядом, передавал затем Ипатьеву, делавшему по ним какия-то отметки в своем бумажнике.
— Вы заняты? сказал Юшков, входя и раскланиваясь.
— Сейчас кончаем… Вы не мешаете, Гриша, и знакомы со всем этим, примолвил Троекуров (молодой человек действительно был досконально знаком со всеми делами Бориса Васильевича и ревизовал даже раза два на месте, по его поручению, управляющих этими его имениями в Малороссии).
Гриша присел. Борис Васильевич передал последний документ из лежавших в портфеле Ипатьеву и обернулся к нему:
— Засиделись сегодня в городе! произнес он своим обычным спокойным тоном, но в котором Грише, в его душевной тревоге, почуялось будто что-то холодно насмешливое.
— Бумагу получил от губернского предводителя, поспешил он ответить, — с предложением созвать дворянство для новых выборов на место батюшки.
— А, успели ужь!
Ипатьев записал в бумажник нумер переданного ему документа и поднял голову:
— Об этом самом, должно быть, и писалось господином губернатором предводителю в губернию из Лупандинской усадьбы, когда он там был. В пакете с бумагами, доставленном мне оттуда от него, было и это письмо для отправки по почте.
— А тот, само собою, поспешил исполнить желание его превосходительства, презрительно уронил Троекуров.
— И не совсем законно, заметил Юшков:- по 247 статье тома IX о дворянстве, «если кандидат уездного предводителя, имеющий заменять его в случае отсутствия или болезни, не может по той или другой причине исправлять эту должность, то она поручается депутату дворянства, а если и этот не может, то в должность вступает старший заседатель опеки» — до новых выборов, разумеется.
— Да, но в предъидушей статье, взгляните — и Борис Васильевич кивнул на одну из полок библиотеки, на которой разставлена была вся многотомная коллекция Свода Законов, — сказано, что «когда откроется вакансия уездного предводителя дворянства, и для замещения ея не будет кандидата, или он занять ее не может, то она замещается во всяком случае по выборам дворянства, под руководством депутата, хотя бы и до общей баллотировки оставалось менее года». Назначить новые выборы со стороны губернского предводителя совершенно законно, как и со стороны губернатора имеется законное основание напомнить ему об этом… Само собою, если бы тут не было задней мысли, они оставили бы status quo до общих выборов в ноябре, но отступления от закона тут нет никакого.
Гриша снял с полки IX том, перечел указанную статью и последния, не приведенныя Троекуровым, строки ея редакции:
«При сем дворянству предоставляется избирать предводителя или только до общих выборов, или вместе с тем и на следующее трехлетие».
— Да, в этом весь фортель, сказал Ипатьев, — им требуется скорее выбрать своего человека, и они, разумеется, потребуют избрать его на трехлетие. Он же у них готов в лице этого protégé, губернатора. В уезде большая агитация идет в пользу его.
Троекуров молчал, медленно проводя рукой по усам.
— Что же, как-то невольно вскрикнул Гриша, — пусть его и выбирают, я баллотироваться не стану.
— Это почему же? поднял на него холодно вопросительные глаза Борис Васильевич.
— Что же за охота проехаться на вороных!
— А еслиб и так! убудет вас, что-ли, от этого?
— Для чего же итти прямо на унижение, Борис Васильевич.
— Пасть в правом бою почиталось прежде всегда подвигом; не знаю, как на это смотрится теперь, у вас… А впрочем как знаете.
Бывший исправник заговорил снова:
— Для чего им так и уступать без борьбы, Григорий Павлыч! На то конечно разсчитывать нечего, чтобы вам без баллотировки поднесли ящик с белыми шарами, но возьмут-ли они верх, это еще бабушка на-двое сказала. Батюшка ваш таким общим уважением пользовался, что из-за одного этого многие не решатся положить вам налево; да притом и те-то господа не особенно много почтения к себе внушают. Хоть бы самый этот господин Свищов, который всю эту интригу ведет, со своею железною дорогой…
— И таинственною особой в Петербурге, от имени которой будто бы работает он… Позор это все! с неудержимым негодованием вырвалось у Бориса Васильевича.
— Я батюшке ничего еще не говорил о предложении предводителя, как бы робко сказал, взглянув на него, Гриша, — боялся его встревожить…
— Да, он не хорош в эти последние дни, и брови Бориса Васильевича озабоченно сдвинулись. — Что же вы, распоряжения сделали по этому предложению? коротко спросил он чрез миг.
— Да, сегодня же повестки послал и прочее. Разговор как-то разом замолк.
Гриша чувствовал, что ему нужно, «необходимо» коснуться «так или иначе» отъезда Маши. Это был слишком веский факт в интимной жизни Всесвятского, и нельзя было «пройти его молчанием». Он несколько раз подымал глаза на погрузившегося в новое молчание Бориса Васильевича и снова опускал их, поводя в сторону Ипатьева, сидевшего у стола с карандашем в руке, которым выводил на клочке бумаги какия-то цифровыя вычисления, и наконец решился:
— А Марья Борисовна уехала? произнес он, насколько мог спокойнее.
— Да… К двоюродной сестре моей Бородиной, объяснил «тоном какого-то официального отчета», показалось Грише, отец ея.
— И надолго?..
— Не знаю.
Разговор опять упал, словно от собственной тяжести.
— Это так неожиданно… пролепетал Юшков.
— Да.
«Что же еще, что спросить»? мучительно томясь, говорил себе Гриша.
— С Лисьяго Дола, начал в эту минуту Ипатьев, обращаясь в новому своему патрону, — по существующей арендной цене, полагая даже крайнее по шести рублей с десятины, меньше 18,000 рублей, по моему разсчету, нельзя получить, и безобидно будет для народа, Борис Васильевич.
— Можно было бы конечно и до половины спустить, возразил тот, — но ведь это значило бы прямо посягнуть на доходы всех соседних землевладельцев.
— Само собою, ваше превосходительство.
Гриша поднялся с места и ушел в сад.
Der Thron von England ist durch einen Bastard
Entweiht, der Britten edelherzig Volk
Durch eine list’ge Gauklerin betrogen. Act. 3 sc. 4.
[82] См. Четверть Века Назад. Глава II.
[83] По-французски, как известно, девица и стрекоза называются равно "demoiselle".
[84] См. Пролог, гл. XVI.
[85] Там же, гл. VI.
[86] Тилипаться, по-малороссийски: мотаться, барахтаться, качаться.
[87] Четверть века назад. Ч. I.
[88] Герцог Медина-Силониа.
[89] Премия за добродетель, учрежденная еще в 1782 году филантропом, имя которого она носит, и выдаваемая поныне ежегодно лицам, отличившимся каким-нибудь особенным подвигом на пользу ближняго.
[90] Much ado about nothing.
[91] В Федре.
Комментировать