Бездна. Книга 3

Бездна. Книга 3

Маркевич Болеслав Михайлович
(1 голос: 5.0 из 5)

Часть первая

О vol, ch’avete l’intelleti sani,
Mirate la dottrina che s’asconde
Sotto I velame delli versi strani.

Dante.

I

Près des bords où Venise est reine de la mer…

André Chénier.

Близь мест, где царствует Венеция златая…

Пушкин.

Светлою месячною ночью, в половине августа 1878 года, от Шацетты в Gran Canale спускалась серената. Над широким, квадратным досчатым помостом, настланном на двух больших, связанных бок-о-бок, барках, возвышался сквозной павильйон из длинных брусьев, обтянутых спирально полосами яркой пунцовой ткани в переплет с гирляндами из свежей зелени, бежавшими от них вверх лучеобразными нитями в невысокой мачте, составлявшей центр постройки и над которою, под набегами слабаго ветерка, дувшего от Джудекки[14], тихо шуршали в прозрачном воздухе складки италиянскного флага с красным савойским крестом на его белой середине. Трепетный мутный свет безчисленного количества разноцветных бумажных фонарей обливал со всех сторон собранную на помосте довольно большую толпу мужского и женского хора, играл инде капризными бликами на видневшихся в руках музыкантов инструментах, на серебряных клапанах флейт, на блестящей меди труб и валторн, — и розы в волосах певиц словно млели и трепетали под этим им неведомым фантастическим сиянием. Впереди, темными силуэтами рисуясь на голубоватом фоне ночи, три гондольера, стоя на корме в той своей классической наклонной позе, которую обезсмертила кисть Каналетто, тужась и усердно ворочая руками, работали каждый своим единым длинным веслом, двигая вниз прикрученное веревками к гондолам их все это тяжелое пловучее здание.

Серената устроена была с целью какой-то патриотической подписки хозяевами многочисленных отелей в Венеции, и должна была у каждаго из них исполнить назначенный для него по программе музыкальный нумер. В момент остановки павильйон освещался весь пламенем красных, зеленых, синих огней; из отеля в ответ взлетали к небу шипящия ракеты, и бумажная монголфьерка с пылающим под нею спиртом медленно подымалась в воздух, приветствуемая восторженными кликами целаго роя детей, с заборов, с балконов, с крыш взиравших на «spettacolo questo divino», на такое «божественное зрелище»…

Все далее плыла серената, и с каждым мгновением становилось значительнее число примыкавших к ней гондол. Стройныя, таинственныя и мрачныя в своем традиционном траурном облике[15], выплывали оне из соседних лагун и малых каналов, беззвучно и мягко, как полет ночной птицы, скользя по зеркальной глади зеленых вод. Со всех скинуты были будки и с сидений их жадно, в свою очередь, глядели на зрелище forestieri всех стран, возрастов и видов: голубоглазыя английские миссы и деревянные Немцы, совершающие свою прогулку по Италии, Французы-художники с козлиною бородкой, в остроконечных и широкополых шляпах, оливколицые Индийцы в чалмах, прибывшие для чего-то с последним пароходом из Бомбея в Европу, Далматинцы из Триеста с усами в три этажа, с добродушно суровым выражением своих славянских лиц… Разноязычныя восклицания, живой говор раздавались кругом в интервалах между исполнением музыкальных пиес. Новоприбывшие гондолы изворотливо, как змеи, втирались в тесные ряды ближайших в павильону, все шире и шире раскидывая сомкнутый круг их; слышался металлический лязг сталкивавшихся бронзовых коников[16], плеск забиравшего вперед весла? и все это, лихорадочно спеша и теснясь, боясь быть оттертыми в свою очередь, неслось затем разом за отплывавшим опять с места пловучим концертом…

Исполнено было уже несколько нумеров. Усердный, хотя и не совсем стройный оркестр, составленный из любителей, лавочников и ремесленников, проиграл увертюру из Сороки воровки и марш венчания из Пророка; хор пропел смело, чтобы не сказать лишняго, молитву из Моисея; какая-то не молодая, с большим носом и надтреснутым голосом, особа пролепетала слащавенький романс Stella confidente… Серената въезжала в Gran Canale.

Новая остановка; снова ракеты и бенгальские огни, и из-за пламени и дыма их зазвучал на помосте голос…

То был мужской, проницающий голос, высокий баритон с тем грудным теноровым тембром, какой дается только «сынам Авзонии счастливой», голос не прошедший — было ясно, — никакой школы, певший, как поет птица, но страстный, но нежный, но неотразимо обаятельный в безъискусственности своей голос.

La bionditia in gondoletta

пел он старую, известную местную канцонету, и чем-то словно эпическим, стародавним и благоухающим понесло вдруг от этих звуков, среди этой лунной и праздничной ночи, пред этими старыми, волшебными в запустелой красоте своей дворцами Венеции, из мраморных окон которых когда-то в такия же месячныя ночи внимали задумчиво певцам таких же серенат патрициянки-красавицы Тициана и Веронеза, белокурыя дочери Лореданов и Дандоло…

Таково, по крайней мере, было впечатление, произведенное певцом и его песнью на молодую, одетую всю в черное, женщину, сидевшую рядом с другою и в обществе трех сопутствовавших им мущин (из которых один был очень красивый и в очень красивом мундире италиянский офицер), в большой гондоле Hôtel Danielli, управляемой двумя гондольерами, облеченными ливрейно в матросский белый с синим костюм:

— Ah, marquis, громко вскликнула она, — on se croirait vraiment au temps des doges et il ne manque qu’une pâle Desdémona au balcon de cet adorable palais Grimani!

— Ou si vous aimez mieux rester dans l’histoire, comtesse, благовоспитанно засмеялся маркиз, человек лет сорока пяти, с тонкими чертами и лукавым выражением глаз.- une Catherine Cornaro à la veille de partir reine pour Chypre.[17].

— И как он поет, этот человек! возгласила она опять со вздохом восторга.

— Monsieur Vermicella, проговорила на это пренебрежительно-насмешливым тоном на том же французском языке другая сидевшая в гондоле дама, облеченная в изящнейшую тальму из темно-синяго drap de velours, богато обшитую золотым шнурком по тогдашней моде, и с газовою на круглой шляпе вуалью, спущенною до самаго подбородка, во избежание вреда, какой мог нанести ночной воздух ея свежему и прекрасному лицу, и дама кивнула на офицера, сидевшего по другую сторону: — Monsieur Vermicella говорит, что он хорошо знает этого человека: его зовут Луиджи Керубини; он сапожник.

— Si, si, ze (то-есть, je) le connais bien cet uomme (homme) puisqu’il me coud mes stivale… mes bottes, поспешил перевесть с самодовольным смехом офицер Вермичелла, который был настолько же обижен природой в умственном отношении, насколько щедро одарен ею с наружной стороны, и говорил при том по-французски непростительно дурно.

Графиня, не отвечая, взглянула на него чуть не с ненавистью и замолкла, будто обиженная.

— Кстати о палаццо Гримани, знаете-ли вы его легенду? спросил ее маркиз.

— Нет! отрезала она.

Он чуть-чуть повел кончиком губ, как бы засмеявшись внутренно тому, что угадывал под ея внезапным неудовольствием, и заговорил своим светским, несколько изысканным языком:

— Я начну как в сказках: жил да был (il у avait une fois) здесь дож по фамилии Тиеполо[18] и ему принадлежал вот этот, прямо напротив, не менее прелестный palazzo той же лучшей эпохи Возрождения. Дворцом этим уже несколько лет восхищалась Венеция, когда на месте палаццо Гримани все еще стояло старое обиталище этой фамилии, не отличавшееся ни размерами своими, ни изяществом. Тогдашний владелец его был человек богатый, но разсчетливый или скудой, l’histoire ne le précise pas, и довольствовался скромным жилищем, оставленным ему предками в это блестящее Cinque Cento (в XVI веке), когда страсть к искусству неудержимо увлекала всю остальную тогдашнюю венецианскую аристократию к постройке всех тех художественных чудес, мимо которых проезжаем мы теперь… Но у этого Гримани был сын, а у Тиеполо дочь, и молодые люди влюбились друг в друга. Так как обе фамилии были равно богаты, равно записаны в Золотую книгу[19] и в отношениях оне были не враждебных, то Гримани, не допуская и мысли, чтобы могло быть ему отказано, отправил к дожу посланных просить для сына руку его дочери. Но к немалой досаде своей узнал о таком ответе того: «Скажите Гримани, что я отдам дочь мою за его сына, лишь когда он выстроит palazzo, равный красотой моему, а то у меня каждое утро болела бы душа, глядя чрез канал, при мысли, что моя дочь из великолепных палат моих перешла на жительство в такой жалкий домишко, как его». «Так объявите же Тиеполо», воскликнул Гримани, «что я выстрою такия палаты, что балкон их будет шире всего фасада его дворца»… И исполнил свое слово: сплошной балкон, облегающий, как вы видите, весь фасад палаццо Гримани, длиннее протяжением фасада дворца Тиеполо… Это chef d’oeuvre знаменитаго тогдашняго венецианского архитектора Саммикиели… Знаете, что на одни основания его — место тут было страшно болотистое, — пошло миллион двести тысяч свай, протянул он подчеркивая, — превосходнейшаго красного леса… Одна французская компания предполагала в прошлом году купить этот дворец, чтобы снести его и вытащить для продажи эти сваи, приобревшие теперь, после такого долгаго пребывания в воде, крепость железа и огромную ценность. К счастию, город не согласился на такой акт вандализма…

— Спекуляция хорошая; дрова здесь очень дороги, с быстротой и краткостью телеграфной депеши промолвил, обернувшись к офицеру Вермичелле, третий из мущин гондолы, высокий и полный, стоявший на носу ея и не принимавший до этой минуты никакого участия в разговоре, а глядевший, не отрываясь, на серенату сквозь огромнейший бинокль, футляр которого висел у него на ремне через плечо.

Дама под вуалью быстро и как бы испуганно вскинула голову по его направлению; но он уже успел замолкнуть и снова навел свой бинокль на павильон с его певцами и музыкантами.

— Это очень мило, что вы разсказываете, скучливо-любезным тоном сказала дама, обращаясь к маркизу: — у вас много еще таких историй?

— Есть, если вам не скучно слушать, история palazzo Contarini, dit dette, figure, ответил он, глядя впрочем не столько на нее, сколько на ту, которую назвал графиней.

Но эта молодая женщина видимо не интересовалась его историями. Под негромкие звуки его повествования она всем ухом прислушивалась к разговору, который велся рядом с нею в гондоле, только-что оттеснившей ту, в которой за несколько мгновений пред тем видела она невзрачную чету каких-то старых Англичан с зубами, длинными как у верблюда, и с неизбежным Murray[20] в руке. Их заменили теперь двое молодых людей; из которых один, обросший волосами чуть не по самые глаза и в истрепанной мягкой шляпе, надвинутой по самыя брови, сидел, укутавшись в какой-то не то плед, не то одеяло, словно от холода; другой, белокурый и стройный, одетый прилично, глядел, прищурившись, на palazzo Grimani, o котором только-что разсказывал маркиз. Он, поняла она с первых его слов, слышал этот разсказ:

— Да, брат-Волк, говорил он по-русски своему спутнику, — на это вот зданьице миллион двести тысяч однех свай пошло… Глубоко запустили свои корни эти старыя цивилизации, процедил он чрез миг, перескакивая очевидно чрез целый ряд мысленных посылов.

— А ну их с чорту! прохрипел человек в пледе.

Белокурый разсмеялся:

— Ты все так же прямолинеен, вижу, Волк, сказал он.

— А ты не аристократничай! отрезал тот как бы грозно.

Настало на минуту молчание, после чего белокурый начал опять:

— Как же ты сюда добрался?

— Известно как: кочегаром.

— От Суэза?

— Во! от самаго Сингапура.

— Тяжело?

— Чего «тяжело!».. Ничего… В Красном море жарконько было, будто вспомнил он нечаянно.

— С языком как ты справлялся?

— Какого там языка нужно! Пришел наниматься, говорю: сох, на руки показал. «Well», говорят, ступай!.. Разговор не долог.

— Жалованье получал?

— А то как!… Кормили то-жь… Пять фунтов чистогану приобрел, как бы уже с некоторою торжественностью примолвил он.

— В Россию… думаешь? после новаго молчания спросил белокурый, понижая голос.

— Как вот решим… в Женеве, как бы нехотя промычал тот.

С платформы грянул в эту минуту хор из Травиаты.

Графиня с нетерпением ждала, когда он умолкнет. То, что пришлось ей услышать сейчас, возбудило в высшей степени ея любопытство. А любопытства и воображения было у нея много, очень много…

Незнакомые ей молодые люди продолжали свою беседу между тем, не слушая музыки и не обращая видимо никакого внимания на то, что происходило пред ними. Они были вполне поглощены теперь друг другом… Когда пение прекратилось, графиня услышала следующее:

— …Четверо суток проплутали мы в этом бору, говорил белокурый; — в сентябре дело, было, холод там в ту пору уже лютый, дождь ледяной, а на нас сермяги одне крестьянския… до костей пронимало… Из сил выбились к тому же; если-бы не фляжка с коньяком, которую она выкрала для меня у отца и дала на прощанье, я, пожалуй, так и сгинул бы тут от изнеможения…

— Знаю, промычал опять тот, которого звали Волком, — было со мной такое-жь на Шилке… Что-жь этот твой Степка… как бишь его?…

— Степка Фролов, по прозванию Зарез… Эх, знатный парень! перебил себя говоривший:- вот оружие чудесное на какое угодно предприятие… если-бы понадобилось, проговорил он веско и вполголоса.

— Д-да, протянул загадочным тоном Волк:- из рабочих?

— Маляр, Питерец… грамотный, у Ивашнина в школе был…

Тот повел головой:

— Готовый, значит?

— Насквозь!… Дороги он сам не знал, за то знал хорошо, что проведали бы про то, что он способствовал мне бежать, его бы в тюрьму, как пить дать, упекли. Сам я ему об этом говорил. «А наплевать, говорит; что там будет — дело незнамо, а теперича тебя, Владимир Митрич, выручать надо»… Ну, и повел… и погибал там со мною, в лесу в этом…

— Как же выдрались-то?

— Очень просто: нежданно, негаданно, сквозь лес вода блеснула… Оказалось, мы к Сухоне вышли…

«Сухона, Сухона, припоминала графиня, — это где-то près Архангельск. Он туда был сослан и ушел à travers cette forêt, где чуть-чуть не погиб. А другой из Сингапура — c’est dans l’Inde… кочегаром, бедный… Ужасно!… Он тоже бежал… из Сибири, это ясно, — на каком-нибудь американском пароходе… И теперь оба здесь, à Venise, devant ces merveilles de l’art… Политические преступники, des réfugiés politiques», перевела она — и воображение ея разгоралось все сильнее и сильнее. «Как это интересно, как интересно!.. И непременно un petit roman во всех этих случаях!.. Как бы я хотела знать, кто была эта женщина… une femme mariée ou une jeune fille?.. которая украла у своего отца ce flacon de cognac и дала ему «на прощанье?»… Она его любила, — непременно!.. Как она плакала, может быть, бедняжка, когда отдавала она ему это!.. L’amour, toujours, partout l’amour»…

— Ах, опять этот голос! вскликнула она тут-же громко.

Луиджи Керубини, сапожник офицера Вермичеллы, пел теперь арию из и Furioso Доницетти.

Raggio d’amor рагеа
Neir primo april degli anni…

и как пел! «A réveiller une morte», говорил, чуть-чуть подчеркивая и усмехаясь одним уголышком губ, маркиз. Она слушала… Сердце у нея сильно билось, а глаза не могли оторваться от белокурого незнакомца, сидевшего в своей гондоле так близко к ней, что она могла бы дотронуться до него рукой. И среди этой синей венецианской ночи, под эти страстные звуки юга, пред мысленными очами ея стоял мрачный, страшный северный лес, занесенный снегом, — тот самый лес, что писан на декорации последняго акта Жизни за Царя, — и там, под нависшею елью, «в шубке», дрожа от холода и муки, стоит она, — «jeune fille ou femme mariée», — любившая его, и говорит ему: «Прощай, спасайся, будь счастлив, а я… я умру без тебя, но что тебе до этого! Мы, женщины, рождены, чтобы любить, страдать… et mourir pour vous»…

— Vous rêvez, comtesse? спросил шепотком маркиз, наклоняясь к ней вслед за последнею нотой арии.

Она вздрогнула, усиленно моргнула глазами:

— Oui, et d’un mauvais rêve, быстро проговорила она, приникая опять ухом к тому, что говорилось в соседней гондоле.

— Так где-жь тебя найти тут? спрашивал Волк.

— А я, как приехал с Бортнянскими, так и остался в Hôtel Bauer, только в дешевый нумер перебрался…

— Какие такие Бортнянские? спросил опять тот.

— Семейство одно русское… Случай мне вышел в Вене: ехали они в Италию на зиму, учитель нужен им был к детям…

— Что-жь, дело! хихикнул Волк почему-то.

— Да… да не выгорело.

— А что?

— Телеграмму здесь получили они. Родственник какой-то их богатый умер в Петербурге, они скоропостижно и взмыли все туда, наследство делить… Так я и остался…

— Гм!.. Это где же твой Бауэр?

— Подле San-Moise; церковь такая есть… Вспомни десять заповедей, засмеялся молодой человек, — и пророка Моисея.

— Добре, не распространяйся, найду… Нумер?

— Двадцать девятый. Пролетова спроси, maestro russo Proletof.

— Пролетов, повторил по слогам Волк, — по виду что-ли? коротко спросил он тут же.

— По самому настоящему, ответил молодой человек с новым смехом:- подписано: «с. — петербургский градоначальник»… Ишь, загалдели как! перебил он разговор, словно после какого-то сна возвращаясь к сознанию окружавшей его действительности и устремляя прищуренные глаза вперед.

С гондол, с берега, неслись крики и громкия рукоплескания пр адресу восхитившего публику певца. «Cherubini, bravo! Fora (выходи), Cherubini, avanti (вперед)!»… И в багровом освещении загоревшихся вновь по этому случаю потешных огней выступил к самому краю помоста человек лет под сорок, невзрачной наружности, в изношенном пальто и с шеей. повязанною каким-то лиловым кашне, и принялся неловко раскланиваться направо и налево, откидывая в сторону, по-италиянски, руку со шляпой во всю длину ея, будто солдат на карауле, салютующий проезжающему командиру.

— Il n’est pas beau votre cordonnier! все тем же своим скучливо-пренебрежительным тоном проговорила дама в вуале соседу своему Вермичелле.

Графиня внезапным порывом наклонилась в ея уху и прошептала ей:

— А посмотри тут влево, подле меня, этот… (она почему-то не сказала срывавшееся у ней с языка «наш Русский»)… Точно Ван-Диковский портрет…

Тот, о котором говорила она, стоял теперь в рост в своей гондоле, озаренный отблеском огней с серенаты, и действительно в строгом облике его молодаго, правильного лица с белокурыми волосами, вившимися под низкою и мягкою черною шляпой, было в эту минуту что-то эффектно, картинно-красивое.

Дама, склонив несколько голову набок, потянулась ею вперед по указанному направлению и вдруг быстрым, словно испуганным движением, откинулась всем телом назад в спинку своего сиденья…

Спущенный вуаль не дозволял видеть выражения ея лица, но спутнице ея этого не было и нужно. Целый мир самых смелых, невозможных догадок и соображений зароился мгновенна в пылкой голове графини… Но она была слишком благовоспитана и светски опытна, чтобы выразить это чем-либо наружно. Она поспешила даже отнестись с каким-то вопросом к маркизу, которого знала за очень тонкаго и наблюдательного человека, что-б отвлечь его внимание от внезапного смущения своей соседки, в случае, если он успел заметить его.

— Madame elle est incommodée?[21] спрашивал между тем ту, сложив губы сердечком и голосом, «как мед Гимета сладким», офицер Вермичелла, горевший к ней пламенною страстью и следивший поэтому за каждым ея жестом с зоркостью лягавой собаки.

— Я озябла, ответила она, успев тут же овладеть собою, — воздух очень свеж сегодня… Находите-ли вы, примолвила она чрез миг как бы шутливо и не относясь ни к кому особенно, — что эта музыка стоит того, чтобы мы прослушали ее до конца?

— Другими словами, засмеялась графиня, — «мне скучно, поедемте домой!»… Счастливый супруг, повышая голос, обратилась она по-русски к мущине, стоявшему на корме гондолы, — вашей жене бай-бай хочется.

— А vos ordres, Madame! торопливо оборачиваясь и шагая в остальному обществу, проговорил тот свороговоркой имевшуюся у него словно всегда готовою в кармане французскую фразу.

— Le modèle des époux! произнесла с комическим пафосом молодая женщина и продолжая на том же языке:- я вас втроем с monsieur Вермичеллой высажу к Даниелли, а мы с маркизом, если ему не будет скучно, проедемся еще немножко… Я сегодня в мечтательном настроении, смеялась она, — а он удивительно умеет угадывать и отвечать на всякое женское настроение…

— Oh, comtesse!… благодарно вскликнул он, только прикладывая руку к сердцу…

Высадившись на Riva dei Sehiavoni, у отеля Даниеллй, дама в вуале обратилась к мужу и сопровождавшему их офицеру:.

— Messieurs, я спать хочу и потому не приглашаю вас к себе… о чем вы впрочем очень сожалеть не будете, так как, по обыкновению, отправитесь вероятно играть в домино к Флориани, что гораздо веселее моего общества.

— Ужинать к Квадро[22] поедем… avec bouteille champagne, быстро проговорил на это муж на ухо офицеру и подталкивая его под локоть.

Но Вермичелла в ответ испустил глубокий вздох, повел на даму долгим взглядом своих прекрасных миндальных глаз и произнес чуть не плача:

— Oh, madame elle est très messante (méchante) ce soir!..

— Bonne nuit! крикнула она, не отвечая ему, оставшимся в гондоле маркизу и графине.

— Bonne nuit et beaux rêves, Tony! засмеялась опять та — до завтра!… Ты в котором часу зайдешь за моим Никсом в Лидо на купанье?

— Как всегда, в час! крикнула Tony скороговоркой, исчезая за дверями отеля.

Муж подхватил офицера под руку и повлек его с собою чрез Ponte délia paglia по направлению к площади Святаго Марка. Для взаимного обмена мыслей они поставлены были в необходимость употреблять французский язык, на котором оба объяснялись невозможным образом, но это нисколько не мешало им повидимому отлично понимать и находить величайшее удовольствие в обществе друг друга. «Счастливый супруг», по крайней мере, не мог и дня провести без обожателя жены своей, причем поил и кормил его со всею безудержностью русского угощения, от которого столбенел, а иной раз приходил в совершенное отчаяние бедный Вермичелла, чувствовавший себя гораздо более созданным «ухаживать за signora Russa», чем для обжорства с ея законным обладателем.

— Куда же мы едем, графиня? спрашивал между тем свою спутницу маркиз.

— Куда хотите, где потемнее и пострашней… К Ponte dei Sospiri прежде всего.

— Я вижу, усмехнулся он, — что вы не в «мечтательном», как сказали, а в каком-то мрачном настроении духа находитесь…

— Совсем нет, прервала она его, — я хочу только сильных впечатлений сегодня. Разскажите мне какую-нибудь ужасную историю!

— О выходцах с того света? спросил он, уже совсем разсмеявшись.

— Нет, нет, напротив: что-нибудь… политическое…

Он внимательно покосился на нее своими умными глазами:

— Странное впечатление однако производит на вас музыка, графиня! Elle ne vous poétise pas; elle vous prosaïse au contraire, il me semble, примолвил он как бы тоном нежного упрека.

— Почему это? Потому что я произнесла слово «политика?» Политика политике рознь: я говорю не о той скучной вещи, которою занимаются дипломаты и газеты, а o том, что так часто бывает интересно, как в романе или в опере… как в Гугенотах например, борьба партий, тайные заговорщики, узники, убегающие из своих тюрем, и так далее…

— Это значило бы прочесть вам курс современной истории моего отечества, с 1815 года и до самаго вступления нашего в Рим, сказал на это маркиз: — вся Италия в продолжение полустолетия только и делала, что конспирировала.

— Да, да, как бы радостно проговорила она. — Silvio Pellico…

Она запнулась, не припоминая в голове никакого другаго имени.

— И много других… включая сюда и вашего покорного слугу, добавил он как бы мимоходом.

— Вы, вы были заговорщиком! вскликнула она, оборачиваясь к нему всем лицом.

— И даже приговорен к смерти.

— О!.. могла только сказать она и вся вздрогнула.

Ponte dei Sospiri возносил прямо пред ней в эту минуту смелый изгиб своего перекинутаго свода, и тусклое пламя масляного фонаря со стороны дворца дожей дрожало унылым световым пятном на крайнем из его решетчатых окон. Точно кто-то внутри пробежал мимо этого окна с факелом в руке, представилось на миг ея возбужденному воображению… Она усмехнулась, но то жуткое ощущение, которого искала она в этот вечер. продолжало блаженно сжимать ей грудь. Чем-то гробовым действительно веяло от высоких, почерневших стен вековых зданий, мимо которых плыла она с бежавшею впереди ея гондолы узкою лентой зеленой, коварной воды, «унесшей в море», думалось ей, «так много жертв, так много жизней молодых, прекрасных, благородных»… Ей было и страшно, и сладко среди немой, словно зловещей тишины, царившей кругом, и не хотелось ей прервать ее, не хотелось вырваться из-под ея мрачного обаяния. Точно ее живую захватили какие-то невидимые призраки и увозили в царство теней, и сам подземный владыка в огненной короне ждал ее на суд где-то там далеко впереди, где пламя одинокой свечи из чьего-то открытаго окна отражалось трепещущею искрой в дремлющей влаге канала…

Легкая дрожь пробежала у нея по телу; она чуть-чуть встряхнула головой и обернулась еще раз к своему спутнику:

— Вы были приговорены к смерти, повторила она; — когда же это было?

— В 1849 году. Мне было едва двадцать лет. Кругом Карла Алберта собирались тогда все, у кого в груди билось италиянское сердце. Я поступил волонтером в Пиемонтскую армию… Я родом Ломбардиец, — следовательно в ту пору австрийский подданный, следовательно изменник, — а Австрийское правительство не шутило с этим… Король, как вы знаете, разбит был при Новарре, армии его не стало… Дело мое было ясное: я и мои земляки, сражавшиеся в ея рядах, подлежали смерти… К счастию. я успел вовремя перебраться во Францию, где и прожил, — приговоренный заочно к растрелянию австрийским военным судом, — в течение десяти лет сряду.

— Десять лет далеко от родины… от такой родины, как ваша, словно поправилась она. что-то вспомнив, — это ужасно!..

— Ужаснее было то, возразил он со внезапною горячностью в звуке, в выражении голоса, — что у меня, у нас, и родины в действительности никакой не было. Италия в те годы, как говорил Меттерних, была только «этнографический термин».

— За то она ваша теперь вся после стольких веков чужаго владычества, вы свободны… О, какая эта великая вещь — свобода! вскликнула вдруг графиня с каким-то странным в устах ея пафосом:- я понимаю, что за нее отдают жизнь… И в моем отечестве, в России, есть молодые люди, une jeunesse ardente et généreuse, которые всем ей жертвуют, но их преследуют, ссылают на галеры (aux galères), или они должны бежать за границу, как это было с вами… Но вы, Италиянцы, уже пережили ужасное для вас время, вы победили, вы счастливы теперь…

К немалому ея удивлению, собеседник ея отвечал на это тяжелым вздохом:

— Это уж другое дело, comtesse! задумчиво проговорил он.

— Как это?

— Не знаю, ответил он не сейчас: — оттого-ли, что лучшия силы наши ушли на ту борьбу… или потому, что мы тогда молоды были… но l’Italia una, единая Италия, лучше была, кажется, когда нам дозволено было только представлять ее себе в мечтаниях…

Он оборвал вдруг, как бы отгоняя докучную мысль, и, наклоняясь с места к молодой женщине, промолвил сладким и вкрадчивым голосом:

— Верьте, графиня, на свете есть только одно неизменно прекрасное, это все же любовь… Но вы не хотите слышать об этом…

— Любовь, машинально повторила она и усмехнулась внутренно, вспомнив, что за полчаса пред тем говорила себе то же, «почти в тех. же выражениях»… Но ей не понравилось, что он вздумал начать об этом «опять» здесь, в этой гондоле и мраке, и этим «вкрадчивым и сладеньким» голосом, и так близко наклонившись к ней, что краем своей шляпы чуть не задел ея лица:- Мне кажется, cher marquis, сказала она со смехом, — что мы оба с вами слишком зрелы (trop mûrs), чтобы думать об этом.

— Вы не имеете никакого реального основания говорить это относительно себя самой, пылко возразил он;- что же меня касается, то я скажу вам, что пока у человека бьется сердце, он заставить его перестать любить не в состоянии…

— О, да это уже становится серьезным! продолжала она смеяться, и понизив голос:- вы, кажется, желаете дать повод нашим гондольерам разсказывать о нас завтра всякия небылицы в отеле…

Он выпрямился весь с обиженным выражением в лице, подавил вздох, вырывавшийся у него из груди, и замолк.

Прошло несколько минут молчания…

— Не сердитесь, любезный маркиз? тихо промолвила она, протягивая ему руку.

Он почтительно пожал ее.

— Вы всегда умеете обезоруживать меня одним словом, одним движением… Сердце у вас пленительно доброе, но природа холодная, сказал он с выражением, имевшим все подобие искренности.

Она усмехнулась.

— Что же делать? «Tel est mon caractère», профредонировала она вполголоса припев из Brigands Оффенбаха. — А вы должны оказать мне услугу, маркиз, как бы вспомнила она вдруг.

— Приказывайте, графиня!

— Вот видите, начала она не совсем уверенно, — я не знаю, как быть с моим мальчиком. Ему уже десятый год. Я почти все время моего траура провела за границей; теперь живу здесь для его морских купаний, зиму думаю провести во Флоренции или в Риме. Он учится со своим Англичанином, но родной язык начинает совершенно забывать… да и нужно, что-б он серьезно, грамматически начал ему учиться…

— Вы желали бы учителя русского языка? Во Флоренции я могу вам рекомендовать…

— До Флоренции еще далеко, с живостью прервала она его, — мне хотелось бы скорее… Мне… вчера… говорил мой Giacomino, — он от кого-то слышал в отеле,- что одно семейство моих соотечественников привезло сюда с собою учителя… Но оно принуждено было почему-то вернуться в Россию, а он, говорят, остался…

Маркиз зоркими глазами и опытным ухом следил за выражением ея лица и звуком речи…

— Молодой человек этот учитель?

Он чуть не поймал ее этим нежданным вопросом. «Какое вам до этого дело»! чуть не вырвалось у нея досадливо в ответ. Но она сдержалась вовремя и, приподняв слегка плечи:

— Я этого никак не могу вам сказать, не видав его никогда в лицо, не зная даже, как его зовут… Вероятно молодой, примолвила она совершенно спокойно;- теперь, у нас по крайней мере, совсем нет, кажется, старых учителей…

— Я завтра же наведу справки, графиня.

— Ах да, он, кажется, живет в Hôtel Bauer… говорил мне Giacomino… Да, именно в Hôtel Bauer, я хорошо помню теперь…

— Найти его легко таким образом, сказал маркиз с легким подергиванием лицевых мускулов.

— Но вот в чем просьба, начала она опять тем же не совсем уверенным тоном: — я бы, не хотела послать пригласить его… от себя. Вы понимаете, это заранее связало бы меня некоторым образом…

— Вы желаете, то-есть, чтобы я, как бы ничего не слыхав от вас, но зная только, что вы ищете учителя для вашего сына и желая оказать вам одолжение, отыскал его от себя, подчеркнул он, — и привел в вам?

— Как вы догадливы, дорогой маркиз! воскликнула молодая женщина.

— На беду себе, проговорил он сквозь зубы, учтиво наклоняя в то же время голову. — Завтра же желание ваше будет исполнено.

— Благодарю тысячу раз!

И она еще раз протянула ему руку.

— Но становится и в самом деле холодно, кажется… А casa (домой)! обернулась она с приказанием стоявшему за нею на корме гондольеру.

II

Графине Елене Александровне Драхенберг было никак не более двадцати девяти лет. Но, по особаго рода хвастовству, она не упускала ни одного удобного случая говорить о себе, как о женщине, имеющей «sa trentaine bien sonnée», как бы с целью заявить этим о тех правах на полную свободу поступков, которая, по ея мнению, сопряжена была для женщин с тридцатилетним возрастом, а, может быть, просто из-за удовольствия выслушивать возгласы недоверия и горячия опровержения, которыми отвечали на эти ея уверения поклонники ея и «друзья»-мущины (друзья-женщины верили ей само собою на-слово). Она действительно была замечательно молода на вид. Роста выше средняго, чуть-чуть полна, рыжа как белка летом, она, как все рыжия, отличалась необыкновенною тонкостью, белизной и свежестью кожи. Черты ея были неправильны, лоб не в меру высок (она в виду этого еще раньше моды кудрявила волосы на лбу), но все вместе взятое составляло нечто своеобразно милое и привлекательное, благодаря живому выражению прекрасных карих глаз и прелестному очерку свежих и полных губ, из-за которых ослепительно сверкали ея, словно подобранный жемчуг, крупные и ровные зубы. С этою наружностью она могла нравиться, и нравилась более, чем многия женщины самой безспорной красоты.

Единственная дочь умного и деловитаго отца, умевшего нажить огромное состояние на золотых приисках и всяких иных толково и счастливо ведомых предприятиях, Елена Александровна, последняя отрасль древняго новгородского рода Борецких, выдана была на девятнадцатом году жизни матерью, Полькой по рождению, за Немца-мужа, глубокий траур по которому, по свойственной ей своеобразности, продолжала носить молодая женщина до сих пор, хотя имела бы уже по существующим на то в свете правилам полное право заменить шерстяныя свои ткани шелковыми, так как шел одиннадцатый месяц со дня его кончины. «Une faèon d’expiation, объясняла она, полувздыхая, полусмеясь, близким ей людям, — pour m’être tant ennuyée avec ce brave homme de son vivant». Граф Отто Фердинандович Драхефон-Драхенберг был и точно достойнейший, но тяжеловеснейший из смертных вообще и из супругов в особенности… «Остзейский дворянин» в полном значении понятия, выражаемаго этими двумя словами, он был примерный, равно уважаемый начальством и товарищами, эскадронный командир одного из гвардейских кирасирских полков, строго держался законов «хорошаго общества», отчетливо и усердно оттанцовывал все танцы на придворных балах, и в вопросах чести дочитался авторитетом всею петербургскою военною молодежью. Тридцати с чем-то лет от роду, он был полковник и флигель-адьютант, и при весьма небольших средствах. которыя получал из родительского замка в Курляндии, умел жить приличнее многих из своих однополчан, тративших тысяч по тридцати в год и бежавших в нему же во дни безденежья «перехватить рублей триста на недельку времени», в чем он находил возможность никогда им не отказывать. Наружности он был совсем рыцарской, более внушительной, чем красивой; потомок меченосцев сказывался с перваго взгляда в его высоком, сухом и мускулистом стане, в холодном блеске бледно-голубых глаз и в силе растительности безконечно длинных и кудрявых льняных усов, — «первых по всей гвардии», говорили с гордостью «за полк» и с тайною завистью по отношению к самим себе новоиспеченные корнеты, которых муштровал он на офицерской езде… Лучшаго супруга для дочери не могла и представить себе Гедвига Казимировна Борецкая, рожденная графиня Лахницкая, во внутреннем чувстве которой каждый «родовитый» иноземец, в силу уже одной крови, текущей в его жилах, должен был быть не в пример аристократичнее, цивилизованнее и «надежнее как муж во всех отношениях» любаго «Московита», хотя бы самаго знатного и добропорядочнаго. «Этот, по крайней мере, не истощил себя с кокотками и не проиграет состояния твоего в Яхт-клубе», напирала она, исчисляя дочери достоинства графа Драхенберга. Дочь, со своей стороны, была такого мнения, что с Драхенбергом вальсировать очень ловко, что немецкий акцент в его французской речи «не особенно противен» и, наконец, что никто лучше его не ездит верхом на каруселях придворного манежа… Благодаря сочетанию таких лестных о нем мнений, счастливый курляндский граф выхватил, как говорится вульгарно, «из-под носу» своих совместников руку одной из богатейших невест в России… С первых же шагов своих на супружеском поприще он осуществил возлагавшияся на него Гедвигою Казимировною надежды в мере, далеко превысившей даже ея ожидания. Он уплатил ей чистыми деньгами причитавшуюся ей вдовью часть, исчислив оную, «с соизволения графини Елены Александровны», тысяч на семь дохода выше того, на что имела она право по закону, и счастливая теща, благословляя такого «beau fils modèle», переселилась вслед затем в Вену, где года два спустя вышла вторым браком за графа Пршехршонщовского, прокутившегося галицийского помещика, который лет на пятнадцать был ея моложе, и на которого заглядывались женщины, когда он на гулянье в Пратере с высоты элегантнейшаго лондонского догкарта приветствовал знакомую даму «d’un coup de chapeau», правя своими four in hands кровными лошадьми модного цвета Isabelle… Состояние жены своей, оставленное покойным отцом; ея в несколько запутанном виде, граф Отто Фердинандович в несколько лет управления привел в такое блестящее положение, что ежегодный доход с заводов ея и земель, не превышавший семидесяти пяти тысяч, когда он вступил с нею в брак, возрос чрез пять лет до ста двадцати, и Драхенберг, уже тогда отец, указывая на маленькаго сына, говаривал, потирая руки, в веселыя минуты, что он «к совершеннолетию этого шибсдика надеется благоразумною экономией сколотить свободный миллиончик, за который тот, надо полагать, скажет ему merci»…

Все это было бы прекрасно, если бы муж Елены Александровны удовольствовался своим положением финансоваго главы того товарищества на паях, которое называется супружеством в свете. Но он, в силу своих патриархальных понятий, почитал еще себя серьезно призванным быть духовным руководителем «данной ему небом подруги жизни (seiner Lebensgenossin)» и это призвание свое исполнял с такою убийственною добросовестностью, что в первое время их супружества доводил жену чуть не до лютаго отчаяния. Отто Фердинандович берег супругу свою и ея репутацию пуще зеницы ока, неуклонно следовал за нею повсюду, тревожно следил за каждым словом ея и движением, производил в уме тщательную разценку нравственных качеств ея светских приятельниц и бальных кавалеров. Возвращаясь с нею с бала или раута, он начинал еще в карете и продолжал затем, идя за нею в ея спальню, безконечно длинно и безконечно нудно подвергать «правильному обсуждению» «неприличную смелость» такого-то оброненного ею пред тем-то «фатом» выражения, или опасность, которая могла-де грозить ей от сближения с такою-то слишком «фривольною» женщиной из ея знакомых. «Обсуждение» заканчивалось неизбежным нравоучением о том «достоинстве», с каким должна держать себя женщина «высокаго рождения (eine adelige Person)» вообще и носящая его имя в особенности, причем пускался в тот дидактический «высокий» тон, присущий с детства каждому Немцу, которым говорит ему проповедник с кафедры и лицедей с театральных подмосток. У молодой женщины начинало нестерпимо ныть под ложечкой и сводить судорогой пальцы на ногах. «Ну хорошо, оставь меня только, я спать хочу»! восклицала она, махая руками, готовая разрыдаться от досады и скуки… Но неугомонный супруг переходил тогда к соображениям по части хозяйства и «светских обязанностей». Начиналось подробнейшее изложение тех причин по которым «им необходимо» дать обед такого-то числа, пригласить к нему тех-то лиц и потратить на него столько-то денег; вытаскивалось из кармана menu, «требовавшее внимательного разсмотрения» и которое «en tonte confidence» составлено ему было «по дружбе» одним приятелем, известным гастрономом… «О, Боже мой, оставишь-ли ты меня наконец»! плакала уже впрямь теперь жена, насилу сдерживаясь от желания швырнуть ему в голову только-что снятым ею с руки браслетом. Отто Фердинандович, весьма боявшийся женских слез, расширял каждый раз после этого все так же недоумело свои бледно-голубые глаза, осторожно приподнимал плечи и удалялся, но на другой же день являлся утром к жене с тем же menu в руке и с озабоченным видом приглашал ее пройти с ним в столовую, «сделать маленькую репетичку» предполагаемаго «их» обеда, «чтобы наперед знать, кто подле кого будет сидеть, так как в этих случаях очень важно, чтобы не посадить рядом людей, которые терпеть друг друга не могут», а также, чтобы «сговориться заранее» насчет тех нюансов, — он особенно хлопотал о «нюансах», — которыми должны они, муж и жена, руководиться, каждый со своей стороны, в своих frais d’amabilité относительно «главных» и «неглавных» из своих приглашенных…

Но графиня Елена Александровна была не того рода особа, чтобы долго терпеть «назойливое» попечительство своего супруга. В один прекрасный вечер она замкнула на замок дверь своей спальни, а на следующее утро объявила ошеломленному мужу, что она родилась в свете и знает, как вести себя там, по крайней мере, так же хорошо, как и он, что по ночам она спать хочет, а не слушать его пасторские сентенции (так и сказала «пасторския», что особенно показалось «giftig», язвительным и ужасным бедному Отто Фердинандовичу). «Я хочу наконец дышать свободно», безпощадно объясняла она; вы имеете право требовать от меня лишь одного, что-б я не делала скандала, не срамила вашего имени, и на счет этого вы можете быть покойны: я не стану вас обманывать хотя бы уже потому, что по-моему это ставит и мужа, и жену в равно глупое положение. Лучшее доказательство этому то, что я вам теперь говорю: другая женщина на моем месте давно бы кинулась на шею первому встречному мущине из одной злости на ваши проповеди, и вы об этом никогда бы не узнали, по примеру всех мужей на свете,- а я предпочитаю объясниться с вами откровенно. C’est à prendre ou à laisser: или вы оставите меня жить по моему разумению, дружиться с кем я хочу, ездить куда мне вздумается и, главное, без вас и без ваших нотаций, — или я завтра же уеду к матери, в Вену, где, говорят, гораздо веселее жизнь, чем здесь, и тогда я ни за что не отвечаю»…

Выходка эта страшно перепугала графа Драхенберга. Он настолько уже успел узнать характер графини, чтобы не сомневаться в том, что она буквально исполнит угрозу свою — уедет в Вену к этой «старой дуре», своей матери, «die alte Närrin», как называл он in petto тещу, «на пропащее житье», если он не подчинится предъявляемым ему требованиям. В душе его первым ощущением заныло жгучее и злобное раскаяние по поводу «безсмысленных уз», которыми связал он себя: ему, Драхенбергу, благородному плоду чистых соков германского древа, возможно-ли было взять в подруги этот прямой продукт славянской несостоятельности и распущенности (Liederlichkeit), да еще в его двойном букете — русской и польской крови! «О lieber Gott, nein, das war doch ein Wahnsinn, ein Wahnsinn!» бледнея, восклицал он про себя, растерянно упершись взглядом в раскрасневшееся от волнения лицо той, которая так дерзко дозволяла себе заявлять о своем каком-то праве дышать свободно, отдельно от законного своего сожителя… Но эта дерзкая «способна на все», подумал он тут же, способна не только уехать, но еще увезти с собою его сына… а с этим, пожалуй, взять у него назад «полную доверенность», данную ему на управление ея имениями, и дать подобную же первому попавшемуся негодяю, который разорит ее и их наследника… Отто Фердинандович был человек чувств самых возвышенных, конечно, но он был вместе с тем и человек положительный, ein solider und praktischer Mann: негодование клокотало в благородной душе его, но он не счел благоразумным дозволить себе выразить его на словах:

«Не выпустил из уст он пламенных речей
И бога гневного сдержал в груди своей»[23].

Он только «убедительно» просил графиню Елену одуматься, разсудить, «насколько правильно с ея стороны пренебрегать теми полезными для нея указаниями, которыя он, как ближайшее к ней мужское лицо и друг»… Она не дала ему продолжать. «C’est à prendre ou à laisser!» с жестокосердою настойчивостью повторила она… Отто Фердинандович вспомнил еще раз о «наследнике»… и о «доверенности» и уступил.

Но помириться с новым положением своим он все-таки не мог: ему не доставало того легкомыслия, или того добродушия, с каким славянский муж ужился бы с таким положением, находя в нем даже некоторую привлекательную сторону, и Отто Фердинандович считал нужным при всяком случае давать это чувствовать своей обидчице. Наливал-ли он ей воды за столом, спускал-ли ее с лошади в манеже, или принимал чашку чая из ея рук на вечере у ней en petit comité, куда он каждый раз признавал для себя необходимым являться, его уныло вытянутое лицо говорило ей неизменно то же: «ты видишь-мол, как я приличен, учтив и даже мил с тобою, но я все же уязвлен, и ты это понимай!»… Елена Александровна понимала действительно: вид «этого spectre de Banco», котораго, как уверяла она, изображал теперь ея обезоруженный «властелин», раздражал ее хуже зубной боли. Но это нисколько не располагало ее отдать себя снова под его ярмо. Она только старалась до возможности избегать всяких встреч и разговоров с ним, и свидание с глазу на глаз допускала лишь в тех неизбежных случаях, когда ему бывала необходима подпись ея под каким-либо документом по ея имениям, которыми он продолжал все также полноправно и удачно управлять. Обитая под одним кровом, супруги наши были теперь так же чужды друг другу, так же разнились в образе жизни, как жители противоположных полушарий. Отто Фердинандович командовал полком в окрестностях столицы, где и проживал половину своего времени, вставал с зарей, весь день проводил на службе. Жена его подымалась с постели в два часа пополудни и ложилась в пять утра, принимала каждый день «между пятью и шестью», обедала, ездила по театрам, чаевала и ужинала в «coterie intime» отчаяннейших «кокодеток», — их же царство настало в те дни, — говорила, самым модно-циническим argot парижских бульваров, декольтировалась «avec un chien de tous les diables», по выражению толстенькой графини Ваханской, ближайшей ея приятельницы, и укладывала в лоск своим кокетством все сонмище военных и гражданских сановников, папильйонирующих в виде «отдыха» от великих трудов своих на благо отечества в известных гостиных петербургского большаго света. «В сияющей лысине каждаго из этих государственных старцев», уверял какой-то mauvais plaisant, «вы можете видеть как в зеркале отражение неподражаемой chute d’épaules графини Драхенберг»… Сам граф Анисьев, занимавший теперь весьма видный пост и не смотря на свои давно ушедшие за полвека годы, слывший у женщин за «homme irrésistible», предпринял правильную осаду сердца огневой красавицы — «la femme de feu», — ее же не без ехидства прозвала так, по заглавию одного, весьма скабрезного романа Belot, все та же маленькая и толстенькая Lizzy Ваханская (носившая вследствие этого в свою очередь прозвание Boulotte), намекавшая этим якобы единственно на рыжеватость своей «meilleure amie». Но сердце это не сдалось графу Анисьеву, и прозвище, данное графине Драхенберг, могло действительно — весьма долгое время по крайней мере — относиться с единственно огненному цвету ея волос. При всей суетности ея жизни и распущенности речей, усвоенной ею в обществе приятельниц своих «кокодеток», в душе ея теплилась не малая доля идеализма своего рода, смутного искания чего-то «интереснее» того, что «в области чувства» могла она ожидать от петербургских свитских генералов и статских карьеристов… Дав им наглядеться бывало вволю целый вечер на свои блистательныя плечи, наслушавшись их казенных любезностей и острот, понадерганных из Figaro и всяких французских книжек, поставляющих готовыя mots российским «козёрам», она садилась в карету, глубоко утомленная, и с нервною зевотой гадливо говорила себе, укутываясь в пушистый белый мех своей ротонды: «Они еще скучнее со своими обольщениями, чем мой муж со своею добродетелью».

Так прошло несколько лет. Но то, что Французы насмешливо называют «психологическим моментом» в жизни женщины, не минуло наконец и ея. За год пред тем, как встречаемся мы с нею в Венеции, она в Крейцнахе, куда ездила лечить ребенка своего от золотухи, встретилась с человеком, пред которым разлетелась в прах вся ея нерушимая до той минуты внешняя безупречность. Это был некий Венгерец, граф Шегедин, музыкант, поэт и путешественник. Лет он был уже не совсем молодых, прихрамывал притом на правую ногу, как лорд Байрон, но его полуцыганская, полуразбойничья наружность носила отпечаток такой силы, в черных как ночь глазах горела такая неотразимая воля соблазна, что «женщина, — говорили про него бывалыя барыни, — которую он удостоивал своим вниманием, должна была или безпрекословно сдаться ему тотчас, или бежать от него скорее в какой-либо неведомый еще людям уголок земли (так как все ведомые исхожены-де им были вдоль и поперек), где бы не имел он возможности преследовать ее… Репутацию имел незавидную: он, по ходившим о нем слухах, проиграл и прожил на своем веку два или три огромныя наследства, был два раза женат, каждый раз на богатых красавицах, и каждый раз красавицы эти умирали спустя год после брака, неизвестно как и от чего, в какой-нибудь отдаленной стране, куда влекла их мужа страсть к приключениям или наживе, и откуда вести едва доходили до Европы. Уверяли, что он когда-то служил в английской армии в Индии, покушался произвести возмущение между сипаями, был в этом уличен, судим и приговорен к смерти, но спасся каким-то чудесным образом при помощи жены какого-то раджи, очутился затем на одном из островов Малайского архипелага, населенном дикими, провозгласившими его якобы царем над ними… Все это, конечно, сильно отзывалось сказкой; верно было то, что он принадлежал действительно к одному из древнейших родов Венгрии, но не владел там, ниже в какой иной земле, никаким недвижимым имуществом, что значительных капиталов за ним тоже никто не знал, что не мешало ему проживать тысяч пятьдесят гульденов в год, и что его же одноземцы называли его «средневековым condottiere, странною игрой судьбы перенесенным целиком в XIX век»… Дурная слава графа Шегедина, как это неизбежно бывает в подобных случаях, послужила ему на пользу в глазах Елены Александровны еще более, может быть, чем его музыка, французские стихи и звеняще-проницающий голос. Он с этим своим темным прошедшим, напоминавшим легенду о Рауле Синей Бороде, с загадочными условиями настоящаго своего существования, со своею наружностью «кондотьериа», так мало походил на «прилизанные», шаблонные, «до гадости один другаго повторяющие» типы дешевых невских Ловеласов!

Он не ухаживал за нею, не расточал слов, но она была окололдована с первой минуты… Он овладел ею нежданно, внезапно, — она сама потом не в силах была объяснить себе как… Он сидел однажды у нея после обеда со своею цитрой, на которой играл с каким-то удивительным, захватывавшим за тончайшие нервы слушательниц его выражением. Она внимала ему, не отрываясь взглядом от его поникших в инструменту век, вся захолоделая от непонятнаго, никогда еще до той минуты неиспытанного ею волнения… Шегедин оторвал вдруг на полутакте руки от струн и протянул их к ней, устремив на нее в упор свои сверкавшие черные глаза. Она поднялась с места и безответно, безвластно пошла на этот немой зов… Он охватил ея стан железною рукой, привлек в себе, приник к ея губам пылающими губами… Она ничего далее не помнила…

Из Крейцнаха он поехал за нею на Таунское озеро, в Гмунден, где мальчику ея предписано было пользоваться горным воздухом. Русских там не было никого, ниже каких-либо знакомых графини из чужеземцев. Она свободно могла отдаваться своей любви… Любовью-ли впрочем называть то, что испытывала она в те дни? Нет, это было скорее какое-то навождение, что-то похожее на рабское подчинение ясновидящей таинственному влиянию своего магнетизёра: тут было упоение и трепет, блаженство и страх, — «неправедныя ночи и мучительные дни». Было что-то безудержное, чуть не зверское в знойных порывах страсти этого человека, вызывавших в ней иной раз, невольно такие же пламенные отзвуки… Но за ними следовали у нея часы какой-то надрывающей физической тоски, если можно так выразиться: она не раскаивалась, не упрекала себя ни в чем, она готова была, казалось ей, назвать графа Шегедина любовником своим пред целым светом, — но ей было тяжело, словно пред смертным часом… Он еще менее, чем она, способен был объяснить себе то, что происходило в ней в ту пору, и со свойственною ему раздражительностью упрекал ее в холодности: «Я безсильна», отвечала она ему, слабо усмехаясь, — «я безсильна отвечать, как бы вы желали, à votre amour de tigre»…

— Вы называете меня «тигром», сказал он ей однажды на это:- да, я люблю вас лютым и ревнивым как у хищника чувством и не выпущу вас более из моих объятий; вы должны быть моею на веки… моею женой…

— Но я замужем, je suis mariée, вы знаете! воскликнула она.

— Vous vous démarierez, voilà tout, резко выговорил он;- вы разведетесь: я этого хочу! Муж ваш не препятствие, если вы меня любите.

Она подняла на него глаза и тут же опустила их и замолкла. Развод, это значило разлука с сыном; муж, «закон» отняли бы его у нея в этом случае, она понимала, а ребенок ея был дорог ей, и никогда ей так сильно не сказывалось это, как в ту минуту… Но возражать она не имела силы: у нея своей воли уже не оставалось; вся она. чувствовала молодая женщина, была в «его» власти.

Она согласилась на все, отгоняя все возникавшие в ея голове возражения… Граф Шегедин, как оказывалось, был весьма сведущ по части существующих к России постановлений о разводе. Он объяснил молодой женщине, что муж ея должен «принять вину на себя», дабы дать ей законное право выйти замуж за него, Шегедина, и что весь вопрос заключается в том, «какую цену захочет положить граф Драхенберг за свое отречение»… «А если ни за какия деньги не захочет согласиться?» вырвалось у нея невольно. Шегедин только плечами пожал на это и презрительно улыбнулся, — и ей самой тогда представилось, что «хотя муж ея и считается самым благородным человеком в Петербурге», но что все же он «разсчетливый Немец» и предпочтет «соглашение à l’amiable» за крупную сумму «открытому скандалу»…

Наступала осень; графине давно было пора вернуться в Петербург. Шегедин долго не решался отпустить ее. Он звал ее в Вену, к матери, с которою близко был знаком и чрез посредство которой, по его мнению, можно было начать «прямые переговоры» с графом Драхенбергом… «Это значило бы все испортить», возражала молодая женщина: «моя мать не пользуется никаким авторитетом в глазах мужа; напротив, я одна, личным объяснением с ним, могу склонить его дать мне свободу…»

Страстный Венгерец сдался на ея убеждения, но с тем, что сам он месяц спустя после приезда ея в Петербург приедет туда «на помощь ей и покровительство…» Она уехала.

Но, очутившись снова в доме своем на Сергиевской, Елена Александровна пришла вдруг в смущение. Она как-то внезапно почуяла, что «разсчетливость» Отто Фердинандовича дальше известных пределов не пойдет, что он действительно «настолько все-таки рыцарь, что продать жену свою другому ни за какия деньги не согласится,» а следовательно нечего и начинать с ним разговор об «этом…» Да и когда же было ей разговаривать с ним? Русская армия стояла в те дни под Плевной. Войска мчались на парах с севера за Дунай, а в числе их полк, которым командовал граф Драхенберг. Он только-только успел дождаться ея возвращения, чтобы «проститься с сыном» и передать ей, «графине», в запечатанном пакете «на случай, если он не вернется», подробное изложение «системы действий», которой следовал при управлении ея имениями и которую «он осмеливается ей советовать удержать и впредь, когда другой станет этим заниматься». Возможно-ли было ей, в самом деле, в такую минуту заявлять ему, что она желает развестись с ним?.. Она чуть не расплакалась даже, когда он, прощаясь с нею в передней, прижал руку ея в губам, и перекрестила мгновенным движением его наклоненную голову… А тот между тем слал ей каждый день из Вены, куда переехал из Гмундена и где успел совершенно привлечь на свою сторону графиню Пршехршонщовскую, пламенныя и тревожныя письма, допытываясь, «в каком положении стоят их дела», напоминая ей о ея «обетах (ses serments)» и заявляя, что невыносимое безпокойство, испытываемое им, заставит его по всей вероятности ускорить приезд свой в Петербург. А в Петербурге, в том особом светском кружке, в которому принадлежала графиня, связь ея с Шегедином была уже предметом общих разговоров. О Гмунденской «идиллии» первая узнала каким-то чрезвычайным путем графиня Ваханская, находившаяся в ту пору в Биарице, и, вернувшись оттуда, разблаговестила об этой «amusante histoire» по всем благоприличным домам столицы, в тот приемный час пред обедом, когда в «интимный кабинет» хозяйки расчесанный франт-слуга в белом галстуке вносит уставляемый на раздвижном столике серебряный tea-kettle с чайным прибором и всяким сладким печеньем… Венгерский дон-Жуан не покидал еще своей квартиры на Ringstrasse, а на набережных Невы уже каждая из «кокодеток» готовилась in petto к состязанию, имевшему конечною целью отбит его у «femme de feu,»- между тем как ее, эту счастливицу, резали на кусочки кругом того же tea-kettle и сладкаго печенья на раздвижном столике, с тем единодушием завистливаго злословия, которым отличается искони изящный петербургский гранмонд. Графине Драхенберг в то же время сообщали те же приятельницы, под видом сердечного участия и предостережения, об «ужасных клеветах, «atroces calomnies,» на ея счет, которыя оне-же разносили по городу… «И это пока еще нет его здесь; что же будет, когда он приедет, когда мы с ним как на сцене принуждены будем являться предо всеми ими?» тревожно думала молодая женщина и все чаще об этом задумывалась… Под владычеством странного чувства находилась она со времени разлуки своей с ним, она, как сказочная царевна, словно только-что ушла из очарованного замка, где все дышало обольстительною, но ревнивою, но страшною властью похитившего ее волшебника, и жадно вбирала в себя воздух вновь обретенной ею свободы. Та власть и любезна была ей, и пугала ее… и с каждым днем все сильнее брало это последнее ощущение верх над первым… Ну да, она любила его, любила несомненно, никого еще до него не любила она так, да и вовсе не любила; но ведь эта любовь ея к нему — «рабство»… «Рабство», докучливо стучало у нея в голове: «он всю тебя хочет, каждый твой помысел, каждое сердечное движение». Он ничего не способен оставить ей, даже для сына… для сына! Он ревновал ее в этому ребенку, он «ненавидел его в душе, потому что не могла-же разлюбить его совсем из-за него»…Не даром зовут его «Синею Бородой»: кто знает, сделайся он ея мужем, и дрожь пробегала у нея по телу, «не кончила-ли бы и она так, как его первыя две жены?»… Ну да, она его любит, но «имеет-ли она право отказаться для него от сына… и ото всего»… И когда же? Теперь, когда «политические дела в таком положении», когда муж ея… отец ея ребенка понес свою жизнь на поле сражения… Нет, нет, я люблю этого человека, но есть минуты, когда надо уметь жертвовать собою…

В одно прекрасное утро графиня Елена Александровна поехала в главное управление Красного Креста, просидела там более часу, вернулась оттуда прямо домой, велела никого не принимать и засела за большое «объяснительное» письмо в графу Шегедину. В письме этом она сообщила ему, что у нея «сердце нестерпимо сжимается при мысли о том, какое впечатление произведут на него ея строки», но что есть в жизни обстоятельства, «des circonstances impérieuses pins fortes que la volonté humaine», пред которыми человек должен поневоле смириться, и что под гнет таких обстоятельств попала она вслед за возвращением в отечество. «Нравственная обязанность, падающая на нее, как на лицо, владеющее значительным состоянием, в ту трудную годину, которую переживает ныне Россия, столько же, сколько и желание, заявленное ей в высших сферах (dans les hantes sphères de notre Cour), поставили ее в необходимость, пожертвовав крупную сумму на раненых, принять еще лично в заведывание один из госпиталей, устраиваемых Красным Крестом в различных местностях на театре войны за Дунаем (какой именно, она не говорила), и она немедленно должна туда ехать». Она «умоляла» его не сетовать на нее за то, что называла она «печальным, но священным долгом», и отложить «их лучезарныя мечты (leurs rêves radieux)» до лучшаго будущаго… Нелицемерная слеза, действительно выпавшая при этом из глаз нашей графини и размазавшаяся большим кляксом по ея свеженачертанному лиловыми чернилами писанию, должна была, по ея мнению, убедить его самым неотразимым образом в несомненной искренности тех «sentiments douleureux et amers» и жалоб на «sort fatal», на роковую судьбу, отдаляющую момент их свидания «на неопределенное время», которыми заканчивалось ея послание.

Но, получив его, венгерский «тигр» заскрежетал от ярости. Эта «белоснежная» женщина с ея русскими миллионами его покидала, бежала от него, бежала очевидно нарочно в район местности, занимаемой русскою армией, куда его не пустят, где ей нечего опасаться его преследования… Но, может быть, еще не поздно, он еще застанет ее в Петербурге, свидится с нею… А свидится — победа останется за ним: он знает власть свою над нею, он возьмет свое, «хотя бы сто тысяч московских чертей, кумушек и соперников стояли между ею и им»… И в тот же день вечером граф Шегедин, угрюмо уткнувшись в угол вагона Венско-Варшавской дороги, катил, новый Язон, добывать ускользнувшее из рук его золотое руно к ледяным берегам Финского залива.

Но он уже не застал там графини, и Lizzy Ваханская, с которою он ранее встречался за границей и в которой, зная о ея дружбе с той, поехал тотчас же по приезде, к немалому ея восхищению, злорадно объявила ему, что она не далее как вчера получила телеграмму от этой «pauvre Elly», которая в настоящую минуту находится в Никополе, «ужасной, нездоровой трущобе, где она рискует потерять белизну своей кожи, son plus beau titre à l’adoration des hommes», домолвила она со своим ехидно-добродушным остроумием.

Шегедин тем не менее еще не потерял надежды. «Женский каприз, славянская безтолковость, жалкая боязнь глупых толков», объяснял он себе тем или другим мотивом нежданное бегство своей жертвы; — «но ей там скоро надоест, он легко убедит ее вернуться». И между тем как общество «кокодеток» à qui mieux mieux расточало пред ним свои соблазны, — он попал в моду с перваго же появления своего в гостиной Lizzy; он собирал всякими тонкими путями точныя сведения о состоянии, о прошлом, о «специальном» положении графини Драхенберг в свете, об отношениях ея к мужу, — и тем сильнее росло в нем решение овладеть ею, во что бы ни стало, чем яснее становилось для него, что ни «Двор» (он почему-то воображал себе сначала, что Двор может стать между ею и им, ни муж, ни иныя «внешния условия» не послужат помехой его желанию, если только она останется верна своим обетам…

Но, к немалому изумлению его и тревоге, она не отвечала на страстныя письма, которыя продолжал он слать ей каждый день, да и никому не писала, как бы нарочно для того, чтобы лишить его возможности иметь какия-либо о ней вести… Граф Шегедин был человек внезапных и дерзких решений: он собирался ехать в Одессу, а оттуда под чьим-либо паспортом, под видом какого-нибудь агента поставщиков провианта на армию, перебраться за Дунай, отыскать ее… как вдруг какое-то, откуда-то полученное им сообщение заставило его, совершенно неожиданно для всех, мгновенно выехать из Петербурга за границу… Куда? зачем? — осталось тайной, объяснения которой тщетно добивались очарованныя им петербургские mondaines у чинов австрийского посольства; транс- и цислейтанские дипломаты отвечали на вопрос загадочными пожатиями плеч и холодными улыбками, причем официально заявляли, что «l’embassade impériale n’en а aucune connaissance»… Заходили между тем какие-то странные слухи неведомаго происхождения, заговорили о «подделке» каких-то австрийских бумаг, о «государственном преступлении», в котором будто бы принимал участие этот недавний любимец петербургских гостиных и раскрытие которого заставило его бежать де в Америку… Дамы с тем большим негодованием протестовали in corpore против «такой клеветы», чем настоятельнее повторяли ее поклонники их, завидовавшие успехам венгерского «condottiere» в их очаровательной среде…

Весть об этом, поспешно сообщенная в Никополь графинею Ваханскою, Елена Александровна приняла почти равнодушно… Увы, страсть ея к графу Шегедину была для нея в настоящую пору поконченное дело, что Немцы называют «ein überwundener Standpunkt»; она пережита была ею и сдана в архив с тем легким духом, с тою простодушною безсовестностью, на которыя имеют особую привилегию женщины. Иными помыслами и впечатлениями полно было ея пылкое воображение. Дело Красного Креста — к которому примкнула она первоначально, видя в нем для себя лично выход из затруднительного положения, — стало теперь в глазах ея делом жизни. Она отдалась ему, сама не зная как, порывисто, мгновенно, с какою-то внезапною жаждой самоотвержения и жертвы, как отдалась Венгерцу, все тем же безсознательным побуждением своей впечатлительной природы. Эта изнеженная, избалованная, капризная светская барыня оказалась вдруг самою деятельною распорядительницей, самою неутомимою и усердною сестрой милосердия, проводила дни и ночи в госпитале, перевязывала самыя гнойныя раны, не морщилась ни пред каким надрывающим зрелищем искалечения, ни пред каким претящим обрядом ухода за больными. Способность преодолевать чувство отвращения, которой отнюдь не подозревала она в себе до тех пор, доставляла ей глубокое внутреннее услаждение, «Я воображаю, что было бы с Lizzi на моем месте!» говорила она себе с улыбкой торжества и сожаления по адресу приятельницы. Она сыпала деньгами на «своих» раненых, «своих» врачей, «своих» сестер, и совершенно искренно была убеждена в ту минуту, что врачевать увечных и недужных «телесно и духовно» было ея настоящим призванием на земле…

Долго-ли продолжалось бы в ней это восторженное душевное состояние, сказать трудно; но ея деятельность по Красному Кресту прервана была на третьей же неделе смертью мужа, убитаго наповал пулей в грудь… Она все кинула, отправилась на место битвы, испросила разрешение вырыть тело и повезла его в свинцовом гробе чрез всю Россию в замок предков его в Курляндию, где Отто Фердинандович, как стало известно ей по вскрытии пакета с его завещанием, положенного на хранение в полковой ящик, желал быть похороненным в фамильном склепе, подле отца своего, убитаго под Гроховим в Польскую кампанию в рядах того же полка, во главе которого так же доблестно, как он сам, погиб теперь сын его.

К госпиталю своему графиня более не возвращалась. Пока приводила она в исполнение волю мужа и утешала, сама проливая при этом чистосердечнейшия слезы, его старушку мать, русские войска успели дойти до Сан-Стефано. Война почиталась оконченною… «On n’а plus besoin de moi», решила молодая вдова, у которой, за смертью мужа, оставались на руках заботы об управлении своим огромным состоянием. Не мудрствуя лукаво, она передала это управление пожилому Немцу, бухгалтеру, состоявшему у покойного в большом доверии, которого назначила своим главноуправляющим, и первыми вешними днями отправилась с сыном в Швейцарию… «Неприятной встречи» за границей ей опасаться не приходилось: как она узнала, ея «тигр», которого ошибочно считали скрывшимся в Америку, убит был, на родине своей, на поединке с редактором одной пештской газеты, опубликовавшей какой-то жестоко позоривший граф Шегедина документ. Извещенный об этом, Шегедин понесся прямо из Петербурга в венгерскую столицу, где нанес диффаматору своему публичное оскорбление, и пал затем с простреленным черепом, унося в могилу ключ к разъяснению этой истории, — о ней же в Петербурге имелись весьма смутныя сведения, так как прежде всего там в свете никто не читает немецких газет, да и в самых венских листках по этому предмету никаких особых подробностей не заключалось… Какое впечатление произвела эта новая смерть на графиню, не знаем; во всяком случае она окончательно делала ее свободною…

В Люцерне, где сын ея пользовался молочным лечением, она нашла довольно приятное общество, в том числе отставного русского генерала Троекурова с прелестною семнадцатилетнею дочерью. Она тотчас же поспешила познакомиться с ними: девушка наружностью своей и милым нравом очаровала ее с перваго раза, а об отце ея она слышала много в Петербурге, как об «элеганте», и покорителе сердец прежних времен. Живых следов этого былаго «элегантства» она не могла не признать в нем, но сам он показался ей мрачным и надменным, «un orgueilleux taciturne». Он действительно держался относительно ея на строго учтивой ноге и видимо не желал допустить никакой интимности между ею и своею дочерью. Это стало особенно заметно ей со времени приезда в Люцерн одной русской четы.

Графиня Елена Александровна по матери была племянница некоей, весьма светской, много принимавшей и любимой в Петербурге старушки, графини Лахницкой, рожденной Буйносовой (муж ея, давно умерший генерал-адьютант, был родной брат Гедвиги Казимировны). У нея познакомилась она в одно прекрасное утро с прибывшею из Москвы, незнакомою ей до тех пор племянницей этой тетки, дочерью ея родного брата, Антониною — «Tony» — Буйносовой, которую старушка выписала в себе на житье, так как, говорила она, вздыхая, на ушко графине Драхенберг, «брат мой совсем разорился, бедной девочке есть нечего дома». Узнав об этом, Елена Александровна по свойственной ей восторженности и мягкости сердца сочла нужным оказать девушке самый горячий прием, стала с перваго же раза называть ее «ma cousine» и «ты», хотя в сущности ровно никакого родства между ними не было, приглашала постоянно к себе, вывозила на балы, на которых старуха-тетка перестала уже бывать. Действительные двоюродные братья «Тони», сыновья графини Лахницкой, оба женатые и занимавшие уже видныя положения. были гораздо менее сочувственно расположены к своей бедной родственнице. Они — да и вообще таково было впечатление, произведенное юною Москвичкой в петербургском high life, — находили, что при ея «незавидном материальном положении» она должна была бы чрезвычайною скромностью «se faire, pour ainsi dire, excuser sa trop éclatante beauté», а она, напротив, «смотрит и говорит так величаво, будто уверена, что весь мир должен быть у ног ея». На это графиня Драхенберг пламенно возражала, что «Тони тысячу раз права; что в другия, лучшия времена, когда у людей было больше поэзии в сердце, весь мир действительно лежал бы у ног такой красавицы», и старалась доказать это всем молодым людям, «Jeunes gens à prendre» своего круга, которым безпрестанно ставила на вид, как «они глупы», не предлагая руки своей и сердца ея «splendide cousine», как выражалась она. «Jeunes gens à prendre» отвечали ей на это, смеясь, что кузина ея без сомнения хороша на диво, но что она уж «слишком умная и ученая»… У графини за этим опускались руки: ей было хорошо известно, каким пугалом представляются «ум» и «ученость», да еще у женщины, Боже мой! в золотой среде петербургского Яхт-клуба… Так прошла целая зима, а в конце ея умерла почти внезапно старушка Лахницкая. За этою смертью Тоня Буйносова оставалась в Петербурге без крова, так как ни один из ея двоюродных братьев не предложил ей поселиться у него в доме. Предложила Елена Александровна. Но девушка не согласилась принять «положение приживалки» у этой мифической родственницы; «а другаго, как ни верти», откровенно сказала она ей, «мы с тобою для меня не выкроим».

— Да, ты такая, задумчиво заметила на это графиня: — для тебя все или ничего.

— А пока придет, промолвила Тоня, кривя свои побелевшие от внутренней кипени губы, — отправляюсь в Москву на черстный хлеб моего маркиза-папаши.

— И неужели не вернешься более в Петербург?

Красавица глянула прямо в лицо спрашивавшей:

— Вернусь, когда буду хоть на половину так же богата, как ты.

Она, действительно, уехала на другой день, и графиня с тех пор совершенно, как говорится, потеряла ее из виду. Друг другу оне не писали… Так прошли целые четыре года.

И вот одним сияющим июньским днем, совершая свою обычную утреннюю прогулку, в обществе попавшихся ей по дороге Троекуровых, отца и дочери, и недавно представленного ей Италиянца, маркиза Каподимонте, увидела она шедшую по аллее навстречу им стройную, очевидно новоприезжую в Люцерн, даму в восхитительном туалете, в котором опытный глаз светской женщины тотчас же признал произведение великаго Ворта. «Из Парижа, и непременно Русская»! сказала она себе, взглянула пристальнее…

— Tony! вскрикнула она в изумлении.

— Я! ответила та, спокойно улыбаясь и подходя в ней.

Графиня радостно схватила ее за обе руки, прижалась губами к ея щеке.

— Ты здесь… давно-ли?… Замужем… за кем? вырывались у нея торопливо один за другим вопросы.

— Замужем, да! коротко ответила дама. И, оборачиваясь в Троекурову, который, приподняв учтиво шляпу, отходил от них с дочерью под руку:- Le général ne me reconnaît pas, il paraît? проговорила она веско.

Он чуть-чуть сдвинул брови, но все так же учтиво приподнял шляпу еще раз:

— Узнаю теперь: госпожа Сусальцева, если не ошибаюсь? ответил он на том же французском языке.

«Су-саль-цева, quel nom’ cocasse!» пронеслось в голове графини, между тем как молоденькая дочь Троекурова не то тревожно, не то с каким-то жадным любопытством — показалось Елене Александровне,- вскидывала на «Тоню» свои лучистые глаза.

— Папа, тебе пора в ванну! как бы вспомнила она чрез миг, увлекая отца вперед по аллее.

Молодыя женщины остались одне.

— Ну, разсказывай скорее про себя, разсказывай все, все! торопливо заговорила графиня Драхенберг, подхватывая «кузину» под руку и усаживая ее рядом с собою на ближайшей скамейке.

Через четверть часа она знала о ней все в главных чертах, дополняя остальное своим фейерверочным воображением. «Tony богата, очень богата теперь… Конечно, au prix d’une mésalliance». Но графиня не видела в этом особенного неудобства. «Родовые предразсудки» говоря демократическим языком. никогда не пускали особенно глубоких корней в мировоззрение русского общества; да и в силу чего держались бы они?

У нас нова рожденьем знатность,
И чем новее, тем знатней,

замечено не даром великим поэтом… А графиня Елена Александровна к тому же, столько же из противоречия «балтийскому феодализму» наскучившего ей мужа, сколько из личного убеждения «qu’il faut être de son siècle», издавна почитала и заявляла себя женщиной «либеральною» и безусловною поклонницей новейших прогрессов… Она поэтому тотчас же разсудила, что Tony, выйдя замуж за этого «richissime négociant», поступила как умная женщина, «comme une personne d’esprit, qu’elle est»… что, конечно, довольно неприятно называться madame Sousaltzef и что особу с такою фамилией княгиня Андомская в Петербурге ни за что не допустит перейти за порог своей гостиной… «Mais on peut parfaitement se ficher de la princesse Andomski après tout!» отважно возражала она себе тут же, «а если муж Тони сколько-нибудь приличен, то они со своими миллионами везде будут приняты… Ведь ездят же все к биржевикам Довонаки и Гиневену…»

— Ну вот, ты и добилась своего! радостно говорила она «кузине»;- помнишь твои слова пред отъездом?… так и вышло: из «ничего» «все».

— Не совсем, проговорила, чуть поморщившись, та и поспешно прибавила:- но главное сделано: я почти в седле (j’ai le pied dans l’étrier)…

Графиня, как бы поймав налету недоговоренную ею мысль, громко разсмеялась:

— Да, говорят же ведь теперь, что надо только раз уметь выйти замуж, а там…

Появление мужа Тони прервало их разговор. Он произвел на графиню очень благоприятное впечатление. «Слишком плотен, но хорош лицом и одеваться умеет», решила она по первому взгляду. Когда же на вопрос его жены по-английски, где он был, Сусальцев на том же языке — несколько уличным лондонским акцентом, «avec un accent quelque peu cockney», не могла не заметить она, — но совершенно свободно ответил, что ходил на почту справляться, не получено-ли на их имя писем, poste restante, — светская барыня нашла, что он «совершенно приличен pour un mari», и положила принять его под свое особое покровительство.

Она и чета Сусальцевых стали неразлучны с того дня, виделись с утра до вечера, совершали вместе прогулки по горам и озеру, устраивали пикники на высотах Авсенштейна[24]. С ним обыкновенно присоединялся маркиз Каподименте, человек очень светский, «приятный», начитанный и умный, ухаживание которого за нашею графиней становилось с каждым днем все заметнее… Она со своей стороны как бы не замечала этого ухаживанья и старалась держаться с обожателем своим тех «товарищеских», чуть-чуть фамилиарных приемов, которыми женщина дает чувствовать не нравящемуся ей мущине, что он «ни на что более претендовать не должен». Она была в те дни в каком-то стихе брезгливости, при котором и салонный flirt, и amour de tigre были ей равно противны. «Моя созерцательная жизнь (ma vie contemplative) вполне удовлетворяет меня, и я ничего другаго не прошу от судьбы», говорила она и про себя, и вслух, наслаждаясь совершенно искренно, как всегда это бывало у нея, сознанием объявшего ее теперь полного безстрастия и соответствовавшим такому настроению ея духа величавым спокойствием окружавшей ее альпийской природы… маркиз чуть-чуть вздыхал вслед за такими ея заявлениями, но все так же мягко, осторожно и упорно продолжал, выражаясь языком поэтов, сыпать под стопы ея розы своего «ничем несокрушимаго» боготворения. «Allez, cela flatte toujours une femme!» говорила ему по этому поводу в виде поощрения г-жа Сусальцева своим вечно ироническим тоном. Муж ея за то пользовался всяким случаем выражать влюбленному Италиянцу свое безграничное в нему сочувствие. Он видимо изучал его и старался подражать изящной непринужденности всего его внешняго склада, его манере покручивать прищуриваясь усы, носить шляпу под известным углом наклона и закидывать небрежно ногу одну на другую. При каждой встрече с ним он жал ему, в избытке чувства, руку с такою силой в своих огромных лапах, что тот каждый раз морщился от боли и отправлял мысленно в чорту московского медведя. Сам Сусальцев в обществе играл по большей части в молчанку, но самым внимательным образом прислушивался в занимательным разсказам много видевшего маркиза и к «умным разговорам», ими вызываемым, заявляя о принимаемом ими в них интересе одобрительным кивком или значительною усмешкой в-пору, — иной раз целою несложною, но правильно произнесенною фразой… «Он по-французски плох и жены боится», давно решено было графиней; но когда шла у нея речь о ея protégé с другими, она самым серьезным тоном говорила о нем, как о человеке, поглощенном обширными экономическими предприятиями, и которому постоянная забота об этих «предприятиях» мешает принимать участие, «comme il l’aurait pu, à nos frivoles causeries mondaines».

С Троекуровыми отношения графини со времени приезда Сусальцевых как бы совсем прекратились. Она не могла не заметить, что ея компания не приходилась по вкусу ни отцу, ни дочери; встречаясь с нею на прогулке, они холодно раскланивались и проходили мимо, не останавливаясь. Сусальцев при этих встречах, как бы движимый невольным чувством почтения, скидал поспешно первый шляпу с головы и отвешивал им низкий поклон…

— Вы могли бы быть менее усердны в ваших учтивостях! желчно отрезала ему однажды жена по этому случаю.

Он слегка покраснел:

— Что-же, человек почтенный, пролепетал он, — и девица дочь его опять…

— Такая же противная фуфыря, как он сам! перебила она.

Он замолк.

— У тебя что-то с ними есть, Tony, вмешалась графиня:- vous ne vous aimez pas, pourquoi?

— Я к ним совершенно равнодушна, уронила та в ответ с высокомерным и презрительным движением губ, — но имела la malchance внушить несчастную страсть одному жалкому господину, которого monsieur de Troëkourof прочил в мужья своей царевне, и они мне вдвоем этого простить не могут.

— Вы его знаете? быстро обернулась графиня к Сусальцеву.

— Кого это-с? спросил недоумело тот.

— А вот этого, которого жена ваша называет «жалким господином».

— Знаю-с, широко осклабился он.

— И что же он в самом деле жалкий?

— Ничего не «жалкий», возразил он, самодовольно встряхивая плечом: — весьма даже благоприличный, по-моему, и вполне комильфотный молодой человек… А впрочем, как вам известно, ваши женские вкусы с нашими редко когда сходятся.

Графиня зорко вскинула глазами на него, на «кузину» и громко разсмеялась.

— Oh, les maris! вскликнула она, отвечая на какую-то пробежавшую у нея в голове мысль и заметив подходившего к ним в эту минуту маркиза:- Ah, voici notre ami Capodimonte! Что же, решено, куда мы отправляемся?..

Дело шло о решении, куда ехать всею компанией из Люцерна, где всем начинало становиться скучно. Сусальцевы уже второй год проводили за границей, переезжая из Парижа в Швейцарию, или на какия-нибудь германские воды, и обратно. Дела давно звали мужа в Россию, но он все медлил отъездом: очень уж хорошо жилось ему, очень уж «лестны» были для него успехи жены на «чужой стороне». А успехи ея были несомненны. В том пестром, легко доступном Вавилоне всевозможных «племен, наречий, состояний», что именуется парижским светом, где плебейские звуки ея фамилии «Sousalzef», возглашаемые huissier в ceребряной цепи на пороге блестящей залы, не шокировали ничьего иноземного уха, а красота, роскошные туалеты и широкое русское хлебосольство ея мужа приманивали в ея дом на обеды и вечера целыя тучи поклонников, льстецов и прихлебателей, — она с перваго появления своего попала в звезды первой величины. Без нея не обходились ни один праздник, ни одна «première» (первое представление) в театре; Etincelle[25] в Figaro чуть не каждую неделю распространялась в детальном изложении о необыкновенных кружевах, тканях, шляпках и уборах, «marqués au coin du goût le plus pur et le plus distingué», в которых «tout Paris» мог ее видеть на таком-то рауте, бале или приеме новаго члена в Académie franèaise; все иностранныя sommités и высочества из Almanach de Gotha, попадающия в постоянно движущийся калейдоскоп «великаго града (la grande ville)», спешили представляться ей и расточали ей то, что Пушкин, говоря о Вольтере[26], называл «земных богов напитком»… Но все это не удовлетворяло ее лично. В натуре ея было презирать то, что легко ей доставалось. Она презирала этот окружавший ее сброд нажившихся вчера богачей изо всех стран вселенной, аристократических имен, носимых людьми с лакейскою наружностью, лавочников, состоящих в звании республиканских министров, весь этот мир цинической рекламы, всепоглощающей корысти и пустозвонства без конца… Роскошь, в которой купалась она, (они прожили тысяч триста с половиной за это время,) приедалась ей; ей хотелось чего-то другаго, власти, влияния, значения. Положение, приобретенное ею, представлялось ей чем-то «не настоящим», самозванным, ему недоставало санкции Петербурга. Ее влекло туда, в этот угрюмый, «скучный Петербург», знакомый по одному лишь сезону, проведенному ею там, и не оставивший в ней особенно отрадных воспоминаний, но в котором, говорила себе она, «есть по крайней мере une vraie vraie, общество, к которому принадлежит она по рождению, и роль в котором, казалось ей почему-то, может действительно польстить самолюбию женщины…» Так или иначе, она чувствовала какой-то внутренний зуд «попробовать Петербурга». И чем труднее, сознавала она, было для нея теперь быть снова признанною (réacceptée) там «своею» при том имени, которое она носит, при том муже, «которого она дала себе», тем сильнее сказывалась в ней жажда борьбы и чаяние победы. Она исподоволь готовила в ней свои подходы, улавливала в свои тенета всех петербургских перелетных птиц из крупных, завязывая нити «дружеских» отношений с ними, для чего laisser-aller парижской жизни представляло ей полное удобство… Игру свою вела она с чрезвычайным искусством. Лукаво холодный задор ея кокетства производил на тех редких избранных, для которых почитала она нужным прибегать в нему, неотразимое обаяние, между тем как безупречная tenue ея в свете, та самая величавость ея приемов, в которой обвиняли ее в петербургских гостиных, когда она была девушкой, и которую теперь находили совершенно уместною в ея положении замужней, красивой и «независимой» (то-есть богатой) женщины, вызывала одобрение со стороны самых collets montés из ея соотечественниц. «C’est une femme très bien!» возглашали оне хором, многодумно кивая челами. Сама княгиня Андомская, которая, по мнению графини Драхенберг, «не дозволила бы в Петербурге госпоже Сусальцевой перейти за порог ея гостиной», — княгиня Андомская, от преизбытка важности не произносившая уже более буквы а, заменив ее буквою е, как требующею более умеренного раскрытия челюстей, встретившись с нею, с тою же madame Sousaltzef у английского посла в Париже, протянула ей три пальца и, изобразив на своем couperosé лице нечто в роде намерения улыбки, произнесла почти слышно: Il у é longtemps que vous hébitez Péris?… Да, разсуждала Tony, у нея уже теперь успел образоваться — «а далее еще более будет» — достаточно обширный круг отношений в петербургском grand monde, что-б иметь ей право надеяться, что, когда она переедет туда, все успеют уже приобыкнуть к ея «невозможной фамилии»… Останется все-таки муж, конечно… Но ведь это неудобство отвратимо: мужа «можно будет там просто не показывать»…

Встреча с Elly Драхенберг являлась для нея новым, очень веским шансом для этого чаемаго ею в будущем преуспеяния своего в Петербурге. Ей нужна была именно «так поставленная» в тамошнем свете, с таким решительным характером и такою «горячею головой (tête ardente)» женщина, чтобы послужить ей верным лоцманом, «pour la piloter» между всяких подводных утесов, которые даже при самых счастливых условиях могли бы все-таки встретиться ей на пути. И она обеими руками ухватилась за нее. Графиня в свою очередь была очень рада ей. Она ценила в Тоне ея решительность, ея невозмутимый aplomb и саркастический, чтобы не сказать прямо презрительный, взгляд на жизнь и на людей, представлявшийся молодой вдове такою «силой» сравнительно со способностью к «вечным иллюзиям», которую она торжественно признавала за собою.

— Остается знать, кто из нас счастливее? говорила ей графиня.

— Счастья нет и вовсе, коротко ответила на это та.

— О!… могла только вскрикнуть графиня:- ты не веришь в счастье?

— Его нет, повторяю; есть известное состояние духа, как говорится, при котором тебе менее скверно, чем обыкновенно; есть условия жизни, ставящия тебя в возможность менее страдать, чем другие люди; но то абсолютное, всестороннее удовлетворение, которое разумеется под названием счастья, — вещь несуществующая, да и немыслимая.

Elly пристально уперлась ей взглядом в лицо:

— Tu est trop savante, voistu, Tony, и ты никогда видно не любила!

— Никогда, это правда, чуть ухмыльнулась Сусальцева;- а ты?

Графиня вся как бы ушла в себя, глубоко вздохнула и медленно повела головою сверху вниз.

— Ну, а что же Каподимонте! продолжала насмешливо «кузина».

Elly быстро вскинулась и замахала рукой:

— Ах нет, такого не нужно!…

— Какого же тебе надо?

— Ужь не знаю, право… Никого не нужно теперь, никого! решила она, громко разсмеявшись.

III

«Кузины» уже вторую неделю жили в Венеции, куда приехали с италиянских озер, где прожили месяца полтора, побывав и в Лугано[27], и в Белладжио[28], и на Isola-Bella[29]. Графиня все так же, как и в Люцерне, восторженно наслаждалась там природой. Здесь, в «столице Адриатики», присоединилось к этому восхищение искусством. Врожденное в ней чувство изящного никогда еще не сказывалось у нея с такою силой, не охватывало ее так цепко и так алчно. Она по целым часам с дрожавшими на ресницах слезами умиления простаивала пред мадоннами Gian[30] Bellini в церкви del Bedentore (Спасителя) и готова была каждый раз чуть не разцеловать жидвобородаго капуцина, указывавшего ей на них костлявым, страшно грязным пальцем все с тою же своею заученною фразой: Sono i fiori della pittura veneziana (это цвет венецианской живописи); она «не хотела уходить» со внутренняго двора palazzo дожей и уверяла, что «велит принести себя сюда пред часом смертным, что-б отдать Богу душу на ступенях Scala dei Giganti, унося таким образом в небо последнее впечатление того прекраснейшаго, что создано человеком на этой земле». Tony снисходительно только улыбалась «фантастическим бредням, fantaisies saugrenues» своей приятельницы. Сама она, по ея выражению, «дозволяла возить себя смотреть то, что, говорят. непременно будто нужно видеть», прибавляя с этому с какою-то торжествующею презрительностью: «я ровно ничего не понимаю в этой старой мазне, но что-нибудь, надо же делать: буду ездить смотреть на эту «мазню»… Она в сущности очень скучала в Венеции, но не решалась уезжать. В Биариц, во-первых, куда она по требованию моды ездила купаться два года сряду, было слишком рано, а во-вторых, сюда, как узнала она по газетам, должен был на днях приехать князь Іоанн, высокое лицо, с которым ей очень хотелось и было удобно познакомиться здесь (он должен был пробыть в Венеции несколько дней), где поневоле «каждый день будешь встречаться на площади Святаго Марка», и которого к тому же Elly давно и хорошо знает, а следовательно представит ей… «а там уже она знает, как повести дело»… И madame Sousaltzef, «от нечего-делать покамест». принялась, вместо купанья в шумных волнах океана, ездить каждый день на Лидо погружаться в мирныя струи адриатического побережья, куда возила с собою, по просьбе кузины, ея девятилетняго сына. которому такия же ванны предписаны были доктором. Их обыкновенно сопровождали на пароходе туда и обратно муж ея и офицер Вермичелла, ожидавшие, пока она и мальчик выйдут из воды, на широкой деревянной террасе кафе-ресторана, устроенного на сваях над самым морем наряду с купальнями, попивая сироп из сока тамаринда пополам с коньяком и обмениваясь веселыми речами на мифическом французском языке. Этим способом скучающая барыня нашла возможность убивать большую часть утра, из которого «без этого она не знала бы, что делать»… Тем временем графиня, в сопровождении маркиза Каподимонте, плавала в гондоле до всем каналам и каналеттам запустелаго города, обозревая подробно каждую его достопримечательность, отыскивая в магазинах и лавчонках антиквариев всякое художественное старье, к которому разыгралась у нея теперь настоящая страсть. Маркиз, как это нередко случается встретить в Италии в среде людей его круга и возраста, был тонкий и начитанный знаток художеств и оказывал своей «прекрасной спутнице» настоящия услуги, предостерегая ее против тех ухищренных обманов, которым подвергаются богатые дилеттанты из иностранцев при покупках этого рода, научая ее распознавать отличительные признаки руки действительного «артиста» и знакомя ее по этому случаю с целою историей искусства в его отечестве в различных проявлениях его и фазисах. Молодая вдова слушала его с жадным вниманием, называла «homme charmant» и благодарно жала ему руки. Поощренный этим, он пытался не раз заговаривать о своих «чувствах», — но она решительно отклоняла все подобныя изъявления. Она все еще находилась в полосе «безстрастия»… Да и помимо того, ей, как говорила она Тоне, «не такого было нужно». Маркиз. Конечно, был одарен всякими привлекательными качествами: он был и вполне светский, — тонкий и благовоспитаный, — и почти ученый человек; наружность его была изящная, «distinguée», черные глаза блестели как у двадцатилетняго юноши, говорил он и «разсказывал» с замечательным красноречием и горячностью; он даже, она не сомневалась, действительно любил ее, — «конечно, ея большое состояние имелось им в виду, но и сама она, ея blanche nature du Nord», как выражался он, «возбуждала в нем страстное чувство», — она это видела по его глазам… Но это не представляло для нея ничего новаго; это было в ея понятии «что-то среднее между любовью того, «тигра», и тем «тепленьким», чего до оскомины, в течение десяти лет сряду, наслушалась она в Петербурге от свитских генералов… Она все это «наизусть знала», она «насквозь видела ее cher marquis»… Нет, Gian Bellini, Beронез, Palma Vecchio и вся эта «феерическая декорация неба, моря и старых дворцов», — вот все, все, что ей теперь нужно»!…

Вчерашний случай — этот «интересный émigré politique, которого Tony непременно знает», — откинул ее вдруг в сторону ото всех тех волшебств природы и искусств, созерцание которых поглощало воображение ея все это последнее время. Ей жадно, до боли жадно захотелось теперь открыть тайну любви, le secret d’amour, она не сомневалась, существовавшую между «этою ледяною Tony и тем белокурым», бежавшим с дальняго севера чрез темные леса, где спас его «ce flacon de cognac», подарок женщины, его любившей… «Он был, может быть, первым единственным предметом ея, Тони, и, разлученная с ним, она решилась выйти de désespoir за своего… Сусальцева… Или, может быть, тот жестоко обманул ее, и она тогда с досады, par dépit»… Во всяком случае она, Elly Драхенберг, узнает непременно эту тайну. Tony — замкнутый замок, от нея ничего не добьешься: но он, этот молодой человек… маркиз его непременно отыщет и привезет, она пригласит его, — сыну ея, действительно, надо начать учиться хорошенько родному языку, — пригласит давать ему уроки, она приголубит его («je l’apprivoiserai»), внушит ему доверие, дружбу… О, она все узнает, что его касается, всю его эпопею любовную и политическую, «toute son épopée amoureuse et politique»…

Она даже проснулась сегодня ранее обыкновеннаго, завтракала — что не всегда случалось у нея, — с сыном и воспитателем его, мистером Уардом, совершенно деревянным Англичанином лет сорока, и объявила им, что «нашла для Никса русского учителя, так как очень стыдно, что он до сих пор почти совсем не умеет писать по-русски», причем не то вопросительно, не то тревожно глянула в лицо Уарда, как бы желая прочесть на нем впечатление, какое могло произвести на него это известие. Но ровно ничего не прочла она на этом лице: Англичанин, не подымая глаз, продолжал уписывать свою баранью котлетку.

— Он молодой, этот новый учитель, мама? с любопытством спросил ее за то Никс по-русски, и этот вопрос как-бы несколько почему-то смутил ее.

— Что тебе до того, молодой он или старый? сказала она, усмехаясь:- все равно надо тебе будет с ним учиться, и хорошо учиться.

— Ах, как же можно, возразил мальчик. — С молодым мне гораздо будет веселее, чем с mister Уарорм; тебе тоже, правда, мама?

Графиня даже покраснела слегка:

— Ты все вздор болтаешь, Никс!..

Она отправила его после завтрака гулять со своим Англичанином в Giordino Reale (Королевский сад), и в ожидании маркиза, являвшегося в ней обыкновенно между полуднем и часом с программой «экскурсии», предполагавшейся ими на тот день, уселась на балконе своего «appartement» в бельэтаже, выходившего на Riva dei Schiavoni. Очаровательнейший вид Венеции открывался, с этого балкона. Прямо насупротив его, над широким водным пространством, заворачивающим крутым изгибом вправо в Джудекку, облитые блеском италиянского утра, словно любуясь отражением своим в изумрудном зеркале влаги, победно возносились изящные купола Santa Maria della Sainte и San Georgio Maggiore; над башенкой таможни золотая Фортуна с зеленым шаром под ногой отчетливо вырисовывалась в разреженном воздухе; высоко, под яркою голубизной неба, висели недвижно легкие и белые как пух клубы облачков, будто не решаясь разстаться с этим чудным краем земли, а ниже, виясь над высокими черными гребнями скользивших по лагуне гондол, реяли большия морские птицы серо-молочного цвета, сверкая на солнце серебристыми оконечностями своих длинных и сильных крыльев…

Графиня, защищенная от солнечных лучей полотном опущенной над балконом маркизы, глядела не отрываясь на эту уже привычную ей картину, прислушиваясь невольно к доносившемуся до нея вечному гулу речей и смеха баркаголов (лодочников) на ближайшей пристани, в зазывным крикам продавщиц рыбы и фруктов… «Что же за праздник для глаз должен был быть здесь, невольно проносилось у нея в голове, когда помимо всего этого корабли со всех окраин мира везли свои сокровища царственным купцам этого волшебного города, когда из окон этих разрушающихся теперь дворцов вывешивались на диво толпе многоценные ковры и ткани Востока, и сами они, и дочери их, и жены, и все, и все население облечены были во всю эту разнояркость цветов и живописность покроя эпохи Возрождения, которыя так обаятельно глядят на нас с исторических полотен в palazzo дожей, из рам портретов Тициана!… Увы, я родилась слишком поздно, мне надо было увидеть свет здесь, тогда… jaurais été peut être une seconde Catherine Cornaro, o которой говорил вчера маркиз,» вспомнила она, насмешливо улыбнувшись по собственному своему адресу.

А глаза ея между тем как бы машинально приковывались к каждой из гондол. пристававших в Riva dei Schiavoni. В каждом лице, подымавшемся с пристани на набережную, она чаяла увидать маркиза…

Пушечный выстрел на площади Святаго Марка уже довольно давно известил город о полудне, а его все еще не было. Молодую женщину начинало разбирать нетерпение.

Но вот, кинув случайно взгляд по направлению Пиацеты, она увидала его, всходившего по мраморным ступеням… Он был не один: рядом с ним легкою, молодою поступью, под широкополою шляпой на голове, шагал ея вчерашний незнакомец, «l’objet de Tony». Она его сейчас узнала… У нея даже сердце слегка забилось: она никак не ожидала, чтобы маркиз «так поспешил исполнить ея поручение»…

А Каподимонте в свою очередь, прищуривая глаза от солнца, не отводил их, с приближением к Hôtel Danielli, от балкона, на котором еще издали, под низко опускавшимися фестонами маркизы, отличил он облаченный в белый батист, по-утреннему, силуэт предмета своей страсти… Подойдя к самому балкону, он поднял глаза и, притронувшись к шляпе, спросил снизу:

— Vous êtes visible, comtesse?

В голосе его она тотчас же почуяла какое-то раздражение.

— Toujours pour vous, cher marquis, поспешила она ответить с оттенком чуть не нежности в звуке голоса, слегка свешиваясь к нему головой через перила и быстрым взглядом окидывая тонкий облик его спутника.

Тот, не подымая на нее глаз, стоял внизу с видом полнейшаго безучастия в этому разговору и разсеянно глядел куда-то в сторону.

Маркиз проговорил ему несколько слов, притронулся еще раз в шляпе и быстро вошел в двери отеля. Молодой человек, видимо замедляя шаги, последовал за ним.

«Pas empressé du tout, et l’autre — furieux», сказала себе со внутренним смехом графиня: «интересно знать — почему?..»

Она занимала целый аппартамент в пять или шесть комнат, из которых первая с лестницы служила чем-то в роде приемной, где постоянно дежурил курьер ея Джиакомино.

— Маркиз Каподимонте, доложил он теперь, появляясь на пороге гостиной, куда только-что прошла с балкона его госпожа.

— С ним еще кто-то? как бы небрежно спросила она.

— Si, eccelenza, но его сиятельство приказал доложить только о себе.

— Просите!… Не хочет-ли он мне сделать сцену? подумала она, и брови ея озабоченно сжались.

Она не ошибалась. Едва ступив в комнату и отвесив ей преувеличенно учтивый поклон, Каподимонте начал:

— Графиня, я исполнил ваше приказание, что-б дать вам новое доказательство моей нелицемерной преданности и дружбы в вам: я отыскал… и привел сюда этого господина, которого вы… желали видеть. Но я желаю со своей стороны, чтобы вы (он видимо едва сдерживал клокотавшую в нем досаду), чтобы вы не думали, что провести меня легко…

— Из чего же вы заключили, что я могу это думать? прервала его она тоном холодного достоинства, вопросительно в то же время подымая на него глаза.

Он продолжал более спокойно, но с язвительным оттенком в выражении:

— Вы говорили мне, что ищете учителя вашего языка для сына и что вы… случайно… узнали, что есть такой здесь, в Венеции… Из ваших слов следовало заключить, что вы никакого понятия об этом учителе не имеете, никогда в лицо его не видели, не знаете его фамилии.

— Все это правда; что же дальше? перебила она его опять.

— Но тем не менее адрес этого таинственного незнакомца, — все так же случайно, конечно, — вам был известен, и по этому адресу я, повинуясь вашему желанию, отыскал его… и нашел не учителя, а…

— А кого же?

— Un beau jeune homme, хихикнул насилованно маркиз, — qui ne m’а pas le moindrement l’air d’un marchand de participes (который нисколько по-моему не похож на учителя).

— Почему же это вам так кажется? резко выговорила графиня; она начинала сердиться…

Он так и вперил горящие зрачки свои в ея лицо.

— Потому что это тот самый молодой человек, который вчера на серенате сидел в гондоле рядом с нашею и с которого вы все время глаз не спускали!…

— Вы видели! помимо воли, неудержимо вырвалось у нея.

— Видел, с горечью воскликнул он, — и еще вчера догадывался… а теперь мне это совершенно ясно…

Она вдруг, к немалому его удивлению, разразилась громким смехом:

— Что вам ясно, vilain jaloux? что вы видели? Ничего вы настоящаго не видели и не догадываетесь…

Он недоумело глядел на; нее…

— Eh bien, c’est vrai, он сидел там подле нас в гондоле, и я слышала его разговор с товарищем и узнала, что он — я вам поверю его тайну: вы, я знаю, не выдадите ни его, ни меня, — un réfugié politique, — но я, клянусь вам, видела его вчера в первый раз в жизни… Я узнала тоже из этого разговора, что он приехал сюда с одним русским семейством в качестве учителя, и подумала, действительно, о моем сыне..

Она как бы запнулась на миг…

— И только? подчеркнул Каподимонте, не отводя от нея тревожного взгляда.

— Нет, я не хочу скрывать от вас, молвила она, широко улыбаясь своими пышными и свежими губами, — есть одно обстоятельство, возбуждающее во мне большой интерес к этому молодому человеку… Но не по отношению ко мне лично, уверяю вас! поспешно примолвила она, слагая крестообразно, для вящшаго убеждения его, руки свои на груди:- Тут другое лицо заинтересовано.

— Кто же? так же поспешно спросил он.

— Я не назову… не могу назвать вам ее… Я и сама, впрочем, ничего не знаю и подозреваю только… Я для этого и хотела познакомиться с ним… Я должна убедиться… Попросите его войти, пожалуйста, вы оставили его там же morfondre avec mon courrier в передней: ведь это неучтиво…

На выразительном лице маркиза сказалось страдание.

— Я ничего не понял из ваших объяснений, печально молвил он, — но я должен, я хочу вам верить: вы пожелали ближе узнать этого никогда до вчерашняго вечера вами невиданного молодаго человека не из какого-либо личного чувства, а единственно из любопытства. Положим так, но я осмелюсь вам напомнить, что любопытство, подчеркнул он, — погубило на этом свете не одну женщину.

— La vieille histoire de grand’mère Eve, разсмеялась она в ответ, пожимая плечами:- будьте покойны, я ученая, je suis bien apprise… Подите, приведите мне его сюда!

Маркиз глубоко вздохнул, поклонился и пошел за «ним».

IV

Die Kälte kann wahrlich brenneu
Wie Feuer.

Heine.

Чрез несколько минут графиня и маркиз вышли вместе в гостиную.

— Графиня, начал официальным тоном маркиз, — позвольте вам представить monsieur… monsieur Ро… Pospelof, si je prononce juste, выговорил он с некоторым трудом.

— Juste, подтвердил тот, как бы снисходительно кивнув головой.

Графиня из-под полуопущенных ресниц окинула его недолгим, но зорким взглядом, указывая ему в то же время на кресло подле себя учтивым движением руки. Дневной свет, при котором видела она его теперь, дозволил ей отчетливо разсмотреть его правильныя, бледныя черты, — «будто слегка полинявшие краски на пастелевом портрете», сказала себе она, — острый блеск его серых зрачков, тонкий и нервный склад всей его наружности… Она осталась довольна. «Il doit être de bonne famille», сложилось у нея тут же заключение, «и многое успел перечувствовать на своем веку»…

Маркиз уселся на легоньком стуле, уставив его так, что-б иметь возможность равно следить за выражением лиц хозяйки и своего спутника, и заговорил опять:

— Вы меня просили, графиня, справиться, возможно-ли вам будет найти в Венеции un professeur de langue russe для вашего сына, и я… после многих неудачных попыток, подчеркнул он лукаво, — имел счастие узнать о monsieur Pospelof… которого и упросил сегодня побывать со мною у вас.

— Bien merci, cher marquis! не дала ему продолжать’ она и, обращаясь к «профессору»:- Вы давно уже здесь? спросила она его по-русски.

— Нет, не очень, выговорил он словно нехотя.

— И давно из России?

— Я в Вене пред этим жил, уклончиво и морщась ответил он: ему видимо не нравились эти вопросы.

Но она продолжала:

— Вы здесь одни, или с кем-нибудь?…

— Я приехал с одним семейством, но они должны были вернуться в Россию, а я… предпочел остаться…

— Вы давали уроки… в этом семействе?

— Давал.

— Русского языка?

— Русского языка… да и всего, в сущности, чуть-чуть улыбнулся он опять: — дети еще только в гимназию готовились.

«Улыбается, точно снисходит; une nature fière, я очень люблю это в мущинах», пронеслось в голове нашей графини.

— Мой сын тоже маленький, громко заговорила она:- ему всего девять лет. У него Англичанин… но я бы хотела, что-б он начал русскую грамматику и арифметику тоже en russe… и если бы вы согласились…

Она договорила, взглянув на молодаго человека чуть не молящим взглядом.

Он только головой качнул: что же, мол, извольте, если этого вам так хочется.

— Он очень добрый и способный мальчик, вы увидите… Он ушел теперь гулять с mister Уардом, но сейчас должен вернуться… Я непременно хочу показать его вам…

Поспелов опять молча повел головой.

— Вы учились в университете, не правда-ли? спросила она его вдруг,

— Д-да, пропустил он сквозь зубы и с запинкой, не ушедшею от ея внимания.

— В Петербургском?

— Н-нет… в Московском.

— Вы там многих знаете… в Москве?

— То-есть, кого же это?… Из вашего круга никого не знаю, счел он нужным, и притом несколько грубовато, пояснить ей.

— Нет, я спросила вас потому, что здесь… в этом же отеле… живет одна московская… родня мне…

Он глядел на нее, будто говоря: «какое мне до этого дело?»

«Погоди же», молвила она мысленно в свою очередь, «что вот ты сейчас скажешь?»

— Madame Sousaltzef, Antonine, рожденная Буйносова… Вы не слыхали о ней?

Она пристально, жадно глядела ему теперь в лицо… Лицо это мгновенно дрогнуло, — она это видела, «ясно видела», — едва произнесла она имя «Tony», глаза метнули искру, брови тесно сжались как бы от напряжения мозга над ворвавшеюся в него докучливою мыслью. Но он тотчас же оправился, вскинул голову и глянул в свою очередь ей в глаза не то пытливым, не то вопрошающим взглядом.

— Нет, не слыхал; а что? выговорил он совершенно твердо и спокойно.

Она же сконфузилась теперь.

— Tony… Madame Sousaltzef… настоящая красавица, пролепетала она, — и обращает этим на себя общее внимание… Я думала, вы могли с нею где-нибудь встретиться… хотя бы здесь, в Венещи… Но вы говорите, что вы еще очень недавно здесь…

Поспелов, не отвечая, глядел на нее все тем же смущавшим ее взглядом.

Она отвернулась от него к маркизу. Он сидел, насупясь, отчасти обиженный этим продолжительным ея разговором на непонятном ему языке, еще более досадуя на живую игру физиономии молодой вдовы, которая, совершенно основательно разсуждал он, имела бы совсем иной вид, если-б у нея с этим «réfurié russe» шел разговор об условиях найма его в учители ея сыну.

— Je parlais à monsieur de l’exquise beauté de ma cousine Tony, сказала она ему, как-то особенно усмехаясь.

«А!» тотчас же сообразил тонкий италиянец, «мне дается понимать, что la cousine и есть та особа, о которой она мне говорила; но она не проведет меня: господин этот интересует ее лично, а не косвенно, по отношению к другой. Una perfida comédie и questo, предательскую комедию разыгрывает она со мной». И губы его даже побелели от ревнивой досады.

Но губы эти любезно усмехались в то же время.

— Ah oui, très belle en effet, très belle, madame Tony, говорил он по адресу чаемаго им соперника.

Но тот, с видимым желанием положить конец этим речам, обратился к хозяйке с вопросом по-русски:

— В какое заведение полагаете вы нужным подготовить вашего сына?

Вопрос этот застал ее в расплох.

— Я, признаюсь вам, до сих пор об этом еще серьезно не думала. Мальчик мой записан в Пажеский Корпус, но он до сих пор все еще не укрепился здоровьем, и я боюсь, что он вообще для военной службы не будет годиться. В таком случае надо будет его в Лицей…

— Само собою! иронически как бы сорвалось с языка Поспелова.

— Что это значит? изумилась она.

— Значит, что куда же поступить сыну вашему, как не в привилегированное заведение! подчеркнул он с прежним невозмутимым выражением в лице.

— Вы…

Она приостановилась на миг:- vous êtes démocrate?

— В молодом поколении вы аристократических убеждений не найдете, коротко ответил он с полупрезрительным движением губ.

— Я знаю… Я сама du reste… je suis très libérale d’opinions, промолвила графиня и даже веско кивнула сверху вниз, в виде вящшаго подтверждения своих слов.

— Да, вмешался маркиз, — и это меня всегда удивляло в русских женщинах.

— Удивляло? повторила она: — это должно было бы вас радовать, мне кажется. вас, чуть не поплатившегося жизнию за свободу…

— Не за женскую, во всяком случае, засмеялся он;- эманципация женщин, то-есть обезличение, то-есть опошление женской обособленности — это не только конец всякой поэзии, это еще конец всей человеческой цивилизации.

— Reste à savoir, заметил на это Поспелов чистейшим французским акцентом, — насколько эта «поэзия цивилизации» дала хлеба голодающим человеческим массам.

И этот акцент, и мысль, выраженная в его фразе, совсем подкупили графиню: она одобрительно и быстро завивала головой.

— Да, это большой вопрос! промолвила она глубокомысленным тоном, который был столько же не обычен, сколько забавно мил в ея устах.

Маркиза это еще пуще взорвало. Глаза его загорелись, он готовил громоносное возражение… Но в это же время в восхитительном утреннем платье из soie écrue, обшитом кружевами и большими голубыми бантами, под широкою соломенною шляпой, кругом которой бежала пышная гарнитюра из белых и голубых перьев, показалась в растворившейся двери соседней комнаты Антонина Дмитриевна Сусальцева.

— Никс здесь? спросила она с порога, не входя.- Bonjour, marquis!…

Он сидел прямо в полосе света, врывавшегося с улицы сквозь продольную щель не совсем притворенных половинок двери, выходившей на балкон (все жалузи окон, по обычаю теплых стран, в эти часы дня были опущены), и Сусальцева его одного в первую минуту различала в полутьме покоя.

Он с учтивым поклоном поднялся с места в ответ ей.

— Никс сейчас вернется… Да войди же, Tony! послышался ей тут же голос графини, сидевшей спиной в балкону.

Антонина Дмитриевна сделала несколько шагов вперед по направлению в ней.

— Ma chère Tony, позволь тебе представить соотечественника, monsieur Поспелова, проговорила та, как бы намеренно растягивая слова, указывая рукой на сидевшего против нея молодаго человека, которого скрывала до тех пор от глаз вошедшей высокая спинка его кресла.

Он и Сусальцева обернулись в то же время лицом друг в другу…

У нея мгновенно дрогнули приподнявшияся веки и побелели губы; глубокая морщина сложилась между бровями Посцелова… Но coup de théâtre, которого ожидала графиня Драхенберг, не случилось. Они глянули друг другу в глаза — и разом поняли друг друга. «Я для всех — незнакомый тебе человек», сказал ей тягучий, чуть не грозный взгляд его. «Мне только этого и нужно», ответили ему ея холодные глаза. И с банальною полуулыбкой светской женщины, которой представляют в гостиной ничем, для нея не интересного незнакомца, она небрежно сулонила голову, не ожидая его поклона, молча прошла в столу подле хозяйки, села и протянула руку за сигареткой в вазочке из венецианского стекла, стоявшей на этом столе.

«Mon effet est manqué!» досадливо пронеслось в голове графини:- «они, очевидно, оба умеют необыкновенно владеть собою и успели — она после вчерашней серенаты, он после того, что я сегодня говорила о ней (и в чему я говорила!), — приготовиться в возможной встрече не у меня, так в ином месте… Но они не даром сейчас так взглянули друг на друга! Я прочла в их глазах: ils se connaissent, ils se sont aimés и хотят скрыть этот бывший роман свой ото всего света»… И более чем когда-либо заговорило в ней желание «aller au fond de ce mystère, проникнуть в самую глубь тайны»…

— Monsieur Поспелов так добр, что соглашается давать уроки моему Никсу, сказала она громко.

Сусальцева, ни на кого не глядя, вынула восковую спичку из коробочки миланского изделия с раскрашенным изображением какой-то, сцены из Niccolo de’Lapi[31], закурила папироску и уронила медленно с губ:

— Еслиб у меня были дети, я бы их ранее десяти лет ровно ничему не учила.

— Ceci est de l’exagération, madame, заметил ей смеясь маркиз, который в свою очередь наблюдал внимательно за нею и «réfugié russe», и точно так же, как и предмет его страсти, уловил «подозрительное» выражение обмененных ими в первую минуту взглядов. «La rossa ha forse raggion, рыжая (то-есть графиня Драхенберг) права, быть может, в своих предположениях», говорил он себе радостно в эту минуту, «и не обманывала меня, говоря о другой…»

— А вы не находите, продолжала между тем «кузина» все на том же французском языке, щурясь на Поспелова с каким-то иронически вызывающим выражением на лице,- что это раннее учение ни к чему в сущности ненужных вещей вызывается почти всегда гораздо более капризом маменек (des mamans), чем действительною потребностью детей?

«Это в мой огород; она, кажется, начинает ревновать меня», — и графиня с безсознательным вопросом на глазах повела ими на маркиза Каподимонте… Она прочла в его улыбке подтверждение своей догадке, и ей стало вдруг как-то необычайно весело…

«Змея»! думал в то же время эмигрант: «пользуется тем, что я ее тут при всех оборвать не могу, и подпускает свои шпильки»…

— Это зависят… начал было он громко, но вбежавший в эту минуту в комнату кудрявый и красивый мальчик, сын графини, избавил его от досадливой необходимости продолжать.

— I am ready, aunty, я готов, тетя! восклицал набегу Никс, кидаясь в Антонине Дмитриевне.

— Никс, поди сюда! кликнула его мать. И, оборачивая в себе спиной, она указала ему на сидевших против нея мущин:- Ты видишь ces messieurs? кланяйся!

Мальчик послушно шаркнул ножкой, протягивая рученку маркизу и, обернувшись тут же к матери, спросил робко и вполголоса:

— Who is this other gentleman, m’а (кто этот другой господин, мама)?

— Поди познакомься с monsieur Поспеловым, ласково толкнула она его вперед, — ты с ним будешь учиться писать порядочно по-русски… не так, как теперь ты пишешь, что мне даже стыдно за тебя…

Сусальцева поспешно поднялась со своего места и, прерывая ее:

— Однако нам пора, Никс, пароход сейчас пойдет…

— Mister Ward уже пошел туда и твой husband (муж) тоже, воскликнул мальчик и кинулся из комнаты, так и не познакомившись с «monsieur Поспеловым»…

Графиня поднялась в свою очередь проводить уходившую за ним «кузину» (она сгорала нетерпением «остаться с нею минутку наедине»).

— Послушай, сказала она, как только очутились оне в соседней комнате, схватывая ее за руку, — ты должна мне все, все разсказать!..

— Что это «все»?

И «Топу» мгновенно нахмурилась, как небо в сентябре.

— Tu connais ce jenne homme… и ты… Ты в ссоре с ним теперь?…

— Откуда ты это взяла?

— Ты была с ним так неучтива сейчас!.. On n’est impertinente comme cela qu’avec un homme qu’on а aimé.

— Et avec ceux que l’on veut vous imposer! гневно отрезала Сусальцева, не глядя на нее и торопливо выходя в коридор.

Вернувшись опять на свое место в гостиной, графиня почувствовала себя вдруг как-бы неловко: она сознавала, что никакого теперь общаго разговора не могло установится между ею и двумя ея собеседниками, из которых один — нужно-ли называть маркиза? — очевидно все более и более тяготился присутствием другаго. Ей это ясно говорили его глаза, нетерпеливое покусывание им своих прекрасных усов, которые он нервным движением то-и-дело забирал как-то вниз нижнею губой…

Он и заговорил первый, с видимою целью выжить того, «другаго».

— Графиня, я ничего не говорил о ваших условиях à monsieur Pos-pelof, так как вы их мне не сообщали…

Она, вся покраснев, быстро прервала его:

— Oh, mon Dieu, это совершенно будет зависеть от monsieur Поспелова… Я заранее согласна на все…

— Я получал у Бортнянских 150 франков в месяц… на всем готовом, примолвил как бы нехотя молодой человек (ему, видимо, точно также было не приятно говорить об «условиях»).

— Так мало! вскликнула графиня:- я не смею вам предложить («une si jolie tournure et parlant si bien le franèais!» проносилось у нея в голове), — но мне кажется… ведь я бы желала, чтобы вы каждый день давали час урока Никсу… мне кажется, что по… по 10 франков за час… Напасть за границей на хорошаго русского преподавателя — это такая находка!… И вы мне сделаете удовольствие, не правда-ли? сказала она по-русски и как-то очень торопясь, — приходить кушать с нами: мы всегда и завтракаем, и обедаем, сын мой, mister Ward и я, одни чуть-чуть подчеркнула она, — здесь, в моем appartement…

Он как бы подозрительно глянул на нее изподлобья, помолчал и по минутном размышлении:

— Это, пожалуй, все вместе гонорар и чрезмерный составит… не соответствующий настоящей цене труда… А впрочем, как вам угодно, сказал он чрез миг под набегом какой-то новой мысли, — я согласен.

Он прищурился и повел взглядом в сторону. Она в свою очередь словно конфузливо опустила глаза… Наступила минута молчания.

— Я позволю себе напомнить вам, графиня, заговорил опять маркиз (его опять начинала охватывать ревность), — что вы сегодня собирались ехать со мною смотреть портрет Cesare Borgia в Fondaco de’Turchi.[32]

— Ах, да!… но мы успеем! пролепетала она…

Поспелов тотчас поднялся с места со шляпой в руке:

— Когда же приходить на первый урок? спросил он обрывисто.

— Да завтра же… Непременно завтра, вскликнула она, и опять так же поспешно и по-русски: — а сегодня вечером приходите на музыку, на площадь Святаго Марка; я там буду… Мне так бы хотелось поговорить с вами… о Никсе,- но теперь неловко произнесла она веско, намекая на присутствие третьяго лица и с оттенком дружеской доверчивости в тоне.

Тон этот, впрочем, насколько дано ей было прочесть на лице, не произвел никакого подкупающаго впечатления на «интересного эмигранта». Он все так же безучастно поглядел на нее, склонил голову, холодно пожал ея руку, еще холоднее притронулся к протянувшимся тут же к нему с торопливою любезностью пальцам маркиза и, не сказав ни да, ни нет на приглашение молодой женщины, медленно и молча вышел из комнаты.

Едва смолкли шаги его за дверью, графиня с каким-то строгим выражением в чертах повернулась всем телом к маркизу:

— Avez vous compris maintenant?

Он чуть-чуть усмехнулся:

— Relativement à madame Tony?.. Oui, il у а quelque chose. Mais quoi, то-есть, что именно? спросил он, напирая.

Графиня как бы жалостливо глянула ему в лицо, пожала плечом — и быстро поднялась с места:

— Ѣдемте в ваш Fondaco de’Turchi!..

V

— Ad augusta.
— Per augusta.
— Les morts nous servent.

V. Hugo. Hernani. Acte IV, же. III.

В Hôtel Bauer, куда прямо вернулся наш эмигрант от графини Драхенберг, дебелый, похожий на пивной котел и от пива и шнапса сизо-красного цвета Немец «Portier», постоянно относившийся свысока к «бедному чорту, armer Teufel», занимавшему самый скромный, тесный и мрачный нумер во всей гостинице, внушительно заявил ему, что его спрашивал «какой-то подозрительный малый чуть не в лохмотьях, ein liederlicher Kerl», изъясняющийся на каком-то «никому неведомом диалекте», и изъявлял желание ожидать его, des Herrn Pospelof, возвращения в его комнаты, но что он, «Portier», разумеется, в виду возложенной на него прямой обязанности «оберегать покой и имущественную целость высокоуважаемых господ (der hochgeächteten Herrschaften), в отеле «пребывающих», не пустил эту «сволочь (Lumpgesindel)» — несомненно-де «приходившую просить милостыни», — даже на лестницу подняться, вслед за чем тот просил, «насколько можно было понять aus seinem verworrenem Zwirne, из его путаницы», передать г. Поспелову, что ему очень нужно его видеть и что он будет ожидать его по близости, на площадке пред церковью San-Moise.

Поспелов, внезапно вспылив (он тотчас же догадался, кто его спрашивал), резко ответил на это, что к нему приходил не какой-то «Kerl», а добрый его приятель, и что он в свою очередь просит на будущее время, «пока только останется сам жить в этой немецкой трущобе», пускать это лицо к нему в нумер, «без дурацких умствований», во всякое время дня и ночи… И тут же, заключив по разсвирепевшему мгновенно лицу Немца цербера, что на такую откровенную речь его тот отпустит ему немедленную реплику, нечто в роде того, что ты-мол такая же «сволочь» и «нищий», как твой приятель, он поспешил выйти из сеней и быстрыми шагами направился к San-Moise.

Он не ошибся: там, усевшись на верхней ступени маленькой пристани протекающаго мимо церкви канала, прямо насупротив дома, занимаемаго русским в Венеции консулом, ожидал его Волк, в своей помятой, с порванными полями шляпе и истасканных действительно до «лохмотьев» пальто и нижнем платье.

Он был страшно, в буквальном значении этого слова, дурен собою, с какими-то негритянскими, шлепающими губами) грубо мясистым носом, переломленным посредине вследствие падения в детстве, и зловеще выглядывавшими из-под низко нависших бровей узкими и хищными глазами (этим глазам своим и крупным, острым зубам, способным, казалось, перегрызть надвое за один раз самую твердую сапожную подошву, он и одолжен был своим прозвищем Волка). Роста он был невысокаго, плотно сложен: толстыя синия жилы, разбегавшияся по его огромным, коричневато-красным рукам, походили на веревки или на какое-то изображение сети речных притоков на географической карте большаго масштаба. Целая шапка мохнатых, жестких, как конские, и вспутанных волос спускалась ему почти на самые глаза… «Натолкнется на тебя в лесу баба, от страха помрет», подшучивали над этого наружностью его товарищи… Но он не последнюю роль играл между этими товарищами в общем их деле…

Он был неповоротлив и медлителен в своих движениях, и Поспелов тотчас же заключил о значительности того, что имел ему сообщить Волк, по той необычной ему поспешности, с которою тот поднялся на ноги, завидев его, и пошел в нему навстречу.

— Читать на здешнем языке можешь? было его первым словом. И, быстро вытащив из кармана смятый лист вышедшаго в тот же день нумера Gazetta di Venezia, ткнул пальцем на отдел телеграмм: — гляди тут, из Петербурга…

Поспелов италиянского языка не знал, но по сродству его с хорошо знакомым ему французским языком тотчас же разобрал и понял сообщавшееся здесь известие.

— «Сегодня, в 9 часов утра»… начал он переводить задрожавшим от волнения голосом…

— То-есть, вчера это, значит, пояснил скороговоркой Волк:- ихняго 16-го, нашего 4-го числа.

— «На прогулке, начальник русской политической полиции и генерал-адьютант Императора, Мезенцов, убит неизвестными людьми. Преступники успели скрыться»… Это наших дело! вскликнул тут же Поспелов с загоревшимися мгновенно глазами.

Волк не счел даже нужным ответить: он повел только на товарища не то торжествующим, не то презрительным взглядом: «какое же, мол, может быть в этом сомнение!»…

— «Ammazato», перечел Поспелов слово, корня которого он не находил во французском языке,- я, может быть, не так понял: он, может быть, только ранен — значит?…

— Убит, грозным тоном отрезал тот: — на пароходе моем механик сказывал, «killed» говорит, и даже рукой показал, как когда кого ножом… Killed слово я знаю.

— Удачнее еще, значит, чем с Треповым вышло, нервно засмеялся на это его собеседник.

— Известно, мужская рука; да еще если кинжалом…

— А как ты думаешь, чья? чья именно? Я полагаю, что…

— Полагаешь, так держи про себя! сердито прервал его Волк:- для дела безразлично.

Молодой человек моргнул несколько смущенно веками и промолвил уже как бы невольно:

— И ушли… «скрылись»… В белый день… Молодцы!..

— Не выдает никто… общественное сочувствие… Верочкин процесс показал, ронял медленно слова свои Волк в ответ с таким выражением на лице, что «все-то это тебе еще объяснять надо»…

— Да, кивнул утвердительно Поспелов, — особенно теперь, когда правительство так осрамило себя на этой войне… и в Берлине… Наступил самый настоящий момент активной борьбы… Ведь у них очевидно это теперь систематически организовано, по верхам пошли, намеченные: Трепов, теперь Мезенцов…

Безобразный рот Волка растянулся в широкую, зверскую усмешку (так должны ухмыляться шакалы, почуяв запах падали):

— По горлам всех пройтись надо, понятно! прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Товарищ его видимо разгорался все сильнее в свою очередь.

— Ведь это открытое объявление войны! воскликнул он:- убийством этим социалистская молодежь смело кидает перчатку в лицо автократии… Наконец-то, наконец!… Он судорожно и радостно потирал себе руки. — И если она не сдастся теперь, так ведь и повыше достать можно…

Он оборвал вдруг и безсознательно обвел кругом себя глазами… Но все было тихо на безлюдной площади. Лишь старый бедняк, отставной гондольер[33], кормящийся чентезимами[34] от «buona mano», подачки господ, гондолы которых подтягивал он багром к пристани, дремал на ступеньках с этим своим багром в морщинистых руках, пригреваемый горячим солнцем, да издали с канала доносился от времени до времени тот протяжно гортанный, специально свойственный местным баркаиолам, крик, которым, во избежание столкновений, дают они о себе знать собратьям, пред заворотом в то или другое из безконечных колен водных протоков Венеции: «Тхе-е-у»!..

Волк молчал, тупо уставя глаза в грудь товарища; только мясистыя губы его подергивала та же усмешка хищного зверя, чующаго запах трупа…

— Ведь они там замышляют теперь, действуют, борятся, Волк, начал снова Поспелов, волнуясь, — а мы тут с тобою, безполезные, задыхаемся в бездействии!..

— Я сегодня вечером еду, коротко сказал тот.

— В Россию?…

— В Женеву. Справки, первое, навести нужно… а там само собою…

— И я с тобой. К чорту мою графиню с ея гонораром! вырвалось каким-то неудержимым и веселым взрывом у Поспелова.

Узенькие глаза Волка так и впились ему в лицо:

— Какая графиня?

— Мне тут опять кондиция выходит: мальчишку учить.

— Во! пропустил сквозь зубы тот:- Русские?

— Фамилия немецкая, только она Русская.

— «Она», кто это то-есть?

— Графиня эта, мальчишки мать.

— А муж?

— Мужа нет: она — вдова.

— Во! повторил как бы машинально Волк. — Молодая?

— На вид моложе меня кажет, улыбнулся почему-то невольно Поспелов, — а впрочем кто-жь их разберет, светских этих…

— Попал-то как к ней?

— А уж это у нея спроси! Отродясь и фамилии ея не слыхивал: Драхенбергь, петербургская… Не думал я, не гадал, является нынче утром в мой отель Итальянец какой-то, маркиз; велит просить меня в салон, что очень-мол ему нужно переговорить со мною… Ну вот, с этим самым предложением пришел, что одна-мол его знакомая, ваша, говорит, «компатриотка», ищет преподавателя русского языка для маленькаго сына и что он, узнав, что я в этом качестве приехал сюда с одним русским ceмейством…

— Ты и отправился? перебил его Волк.

— Повел он меня сам.

— Ну?

— Я и пошел за ним, засмеялся Поспелов озабоченному виду, с которым внимал ему товарищ.

— И порешили?

— Да… Ведь я еще не знал… что… молвил молодой человек, как бы оправдываясь.

Но собеседник его не дал ему продолжать:

— Кондиции как?

— И не ожидал даже! Сама по 10 франков за час урока предложила, а урок каждый день и кормежка от нея же.

— Ишь ты! вдумчиво пропустил Волк и чавкнул безсознательно челюстью, как бы вкушая инстинктивно всю ту сладость «кормежки», которая ожидала товарища за столом графини. — Богачка значит?

— По обстановке судя, и очень даже… Да и Итальянец этот, маркиз, намекнул как-то про это… Сам-то он, как я понял, виды на нее имеет, усмехнулся еще раз Поспелов.

— А молодой сам-то?

— Ну, нет! Молодится из последняго, видать, а на макушке-то уже редко и в бороде седью пробивает. Только шельма, видно, прожженая, эксплуататор…

— А ты не дозволь! нежданно проговорил Волк.

Поспелов с изумлением взглянул на него:

— Это как же?…

Тот в свою очередь повел на него прежним, пренебрежительным взглядом: «ничего-мол ты сам сообразить не в состоянии»…

— Дело-то кажись ясное, медленно протянул он;- аристократке этой аманта требуется, не из старья, а из свежатины, само-собой; денег на него жалеть она не будет, что хошь проси, только по вкусу придись…

Поспелов понял и весь вспыхнул:

— Что-жь это ты мне, воскликнул он с сердцем, — сойтись с женщиной из-за денег предлагаешь!…

— А хоша бы! грубым мужицким языком отрезал Волк. — Аль не нравится занятие?… А ведь баб-то, почитай, не мало на своем веку загубил, примолвил он, хихикнув. И в его прищурившихся в щелочку, с каким-то неумолимым выражением глаз можно было прочесть и решительный приказ Поспелову, и злорадное чувство торжества над человеком, которому Волк почитал себя в праве предлагать унизительную роль, и тайную зависть к этому молодому, красивому товарищу, которому такую роль можно было предложить.

Поспелов отвернулся от него и проговорил поспешно и досадливо:

— Я на свинство не пойду, и еду с тобою сегодня в Женеву, благо на проезд и жратву дорогой денег хватит, добавил ос, стараясь перейти на шутливый тон.

— Да ты что, чорт тебя подери, услышал он вдруг зашипевшую как у змеи речь Волка, — ты революционер, аль нет? Ты в свое удовольствие жить думаешь, аль нашему делу служить?

— Я оттого и хочу ехать с тобою, горячо возразил молодой человек, — что хочу служить ему…

Но Волк не слушал его:

— В нашем деле нет «свинства», кроме измены ему! говорил он грозно, и пена закипала в углах его безобразных губ:- что на пользу его, то и свято. Ты дворянский-то гонор свой в печку кинь, коли хочешь честным революционером быть! Все против врагов добро, все пригодно; какое в руках средство есть, тем и орудуй: подвохом-ли, насилием, страхом или лаской, все едино, — пока не настал час, когда передушит их всех до одного социальная революция!..

Это был какой-то дикий, бешеный порыв, полуискренний, полуразсчитанный на эффект, — один из тех, которыми угрюмый, тупо молчаливый по обыкновению Волк «билъи в известных случаях «наверняка» в той среде, к коей принадлежал он и где слыл за человека с «огромным запасом воли» и большою «организаторскою способностью»; в эту свою «способность» прежде всех верил он сам… У Волка было самое настоящее «революционное прошлое»: родом из мещан, он был студент Петровской академии в пору «Нечаевской истории», каким-то чудом не попал в число заведомых участников ея, принадлежал потом в кружкам Долгушина и Чайковского и в так называемом «Жихаревском» процессе имел честь очутиться в числе тех десяти избранных изо 193 призванных, которых «гуманнейшее» судилище отечественных сенаторов увидело себя, скрепя сердце, вынужденным сослать в Сибирь… Он был на несколько лет старее того, кто теперь назывался Поспеловым и которого он же, лет за пять назад, вовлек в «дело революции». Он привык издавна тешиться «рабским» подчинением ему, «вахлаку», как любил он называть себя с особаго рода гордостью, этого барчука-молодчика, и замеченное им теперь в нем какое-то «своеволие» взорвало его.

— Голубаго енарала устранили, продолжал он, — так у тебя и слюни потекли. Вот-мол поеду, сейчас и на мою долю выпадет героем себя показать… А если в тебе там вовсе и не нуждаются?.. Что ты тут знаешь, из Архангельских лесов вернувшись?.. Я сам в Россию теперь прямо не пру (Поспелова так и покоробило от этого «я сам», ясно указывавшего на разстояние, которое отделяло положение его от положения Волка в «революционной» иерархии), а еду добывать языка, что там и как: указание будет — отправлюсь. А так, зря, — он дернул плечом, — спасиба никто не скажет… В ловкачах недостатка у них нет (то-есть, «поболее тебя людей умелых», прочел опять Поспелов в глазных щелочках Волка), — уж чего желать лучше: в белый день, посередь столицы, ножом пропороли и ушли! — И голос Волка дрогнул от внутренняго чувства удовлетворения. — А что им средства нужны, подчеркнул он, — так ты этого, конечно, не разумеешь, а мне оно из самаго этого факта явствует. «Скрылись», сказано. Как скрылись? Не бегом же: городовые кинулись бы, захватили бы тут же… Значит, в экипаже, лошади добрыя, не у извощика взятыя, и не чьи-нибудь господские опять, — по ним тотчас бы на след напали. Лошади свои, значит, были, купленныя, и экипаж. На все на это денег не мало пошло… И если дальше, все более и более средств понадобится… Средства всегда для нашего дела нужны! вдруг оборвавши, махнул он рукой, как бы почитая безполезным излагать громко далее роившияся в голове его соображения;- понимаешь теперь?

Поспелов молчал: авторитетный тон, с которым обращался в нему Волк, одновременно и возмущал и как бы порабощал его внутренно.

— Понимаешь теперь, что от тебя требуется? веско повторил тот.

— Послушай, Волк, начал молодой человек, встряхнувшись, — ведь это же одна твоя фантазия! Из того, что барыня эта пригласила меня на уроки сыну, далеко еще не следует, что-б она… Он как бы застыдился договорить, и в то же время каким-то «лучом, просящимся во тьму»[35] пронесся в его памяти свежий облик графини Драхенберг с ея пышными губами, и под ухом его точно зазвучал ласковый голос, говоривший ему: «приходите вечером на площадь Святаго Марка; мне очень хочется переговорить с вами…»

— Приложи труд! На баб язык-то у тебя медовый, известно! цинически опять хихикнул Волк: — становаго дочку, что бежать-то тебе помогла, съумел окрутить ведь?

— Так там прежде всего дело убеждения было, поспешно возразил Поспелов: — я ее пред тем в нашу веру совсем обратить успел.

Глаза Волка так и запрыгали:

— А тут тебе кто-жь мешает! Бабы-то все на один лад, как если только добре примется ловкий молодчик… А тем тебе чести более будет, как если аристократка. Сам же ты, дворянский сын, все эти барские выкрутасы проделывать можешь… Послушай, Володька, начал он вдруг горячим и как бы ласкательным тоном (голова его видимо работала над целым планом, мгновенно возникшим теперь в ней), — тут может для тебя дело большое выйти, выдвинуться в глазах всей партии можешь, крупное положение занять!.. Привлечь эту твою барыню к нашему делу, воспользоваться средствами ея, связями, — богатая штука! Ведь там на верхах-то тоже горючаго материала не мало: подожги лишь умеючи — вспыхнет!..

— Она мне сказала, что она очень «либеральна», как-то невольно вырвалось у Поспелова.

Волк презрительно подобрал свои огромныя губы:

— Ну, это мы «либеральство-то» ихнее знаем, — гроша медного не стоит, фарисейство поганое одно!.. А ты в настоящее ее введи, в самую суть, чтобы вняла она и прониклась….

— Время все же нужно было бы на это, раздумчиво молвил Поспелов, — а долго-ли она тут думает остаться — не известно… Да и оттерли бы, пожалуй…

— Кто это?

— Да мало-ли! неопределенно уронил он, и краска чуть-чуть выступила на его бледныя щеки. Он почему-то не счел нужным сообщать товарищу о г-же Сусальцевой, которую именно имел в виду, говоря о возможности быть «оттертым».

Тот повел на него подозрительным взглядом, но не счел нужным в свою очередь выразить громко то, что думал в эту минуту.

— Ну, твоя забота! quasi-равнодушно произнес он:- а только повторяю: большое дело может выйти, помни!..

— Так ты решительно не хочешь, что-б я с тобой ехал? воскликнул молодой человек.

— Сказано раз! как топором отрубил Волк:- урок тебе задан — орудуй!

Поспелов безмолвно приподнял плечи и опустился, как бы подшибленный этим разговором, на верхнюю ступеньку пристани, на которой дремал с багром своим в руке старик-гондольер… Но в душе его, рядом с оскорбительным сознанием нравственной подчиненности своей, журчало, как ручеек весной, что-то ему еще неясное, но тихо убаюкивающее, примешивавшееся к мысли о «заданном ему уроке»…

Волк поглядел сверху вниз на склонившегося как бы к ногам его товарища, и глаза его будто усмехнулись… «Хороший денек выдался» ему сегодня… Он чувствовал себя снова силой в той обычной ему области нелепо-злой и судорожной деятельности, из которой исторгла его ссылка и в которой возвращался он теперь при открывавшихся его «делу» новых, широких горизонтах. Пред ним в воображении развивался целый ряд «неслыханных», имевших поразить «весь мир» дерзостью своею, «предприятий», которым может, — должно будет», поправился он мысленно, — положить начало «великое событие» 4 августа в Петербурге. Он предвкушал вескость той роли, которая неминуемо должна будет пасть на его долю в этих «предприятиях», — и его животно-алчное самолюбие торжествовало заранее. Слепое покорство «барчука» служило ему теперь как бы мерилом того значения, какое примет он там, «на месте», среди коноводов «движения»… «Подвиг удивительный, безспорно», проносилось у него в голове, «миллионы людей содрогнутся от ужаса, прочтя сегодняшнюю телеграмму; но сам-то подвиг может быть, и даже более чем вероятно, — лишь изолированный факт, не истекающий из общей, ясно определенной и последовательной программы». А она-то именно и нужна, нужна сильная, твердо сплоченная «организация»… «Но они — он их всех знает, — никогда не могли добиться ничего подобнаго». Он один, Волк, способен создать такую «органивацию» и встать во главе «всего»…

Размышления эти навели его на какое-то светлое — если только допустить, что оно могло быть у него, — настроение духа; он почти весело заговорил с товарищем:

— Ты на меня, Володька, полагаю, за поручение печаловаться не станешь; кормежка будет тебе сладкая, прочее занятие и того сладчай…

— Я не для этого вступал в партию! с новою досадой в голосе вскликнул белокурый эмигрант.

— Понадобишься на иное — вызовем! с покровительственным оттенком в тоне возразил ему Волк:- может, все потроха скоро потребуются; на то идет… Что удрал-то ты — наши в Женеве знают?

— Я еще из Вены Михайле и Вейсу писал; не отвечали.

— Может, и нет их там… А в Вене из наших кто?

— Полячек и Арончик… Арончик мне и место у этих Бортнянских сыскал, — а то чуть было с голоду совсем не околел…

Волк качнул головой:

— Отъешься теперь… Гляди-жь, орудуй, — большое дело!… Дней чрез пять жди письма. Может, шифром напишу, как если что особенное… Ключ помнишь?

— Старый?

— Известно… Инструкцию тебе пришлем… Ну, а теперь прощавай!

— Куда же ты?

Поспелов вскочил на ноги…

Но Волк, не отвечая, заворачивал уже за угол церкви.

Молодой человек недоумело глядел ему во след… «А на счет денег как, есть-ли у него? проносилось у него в голове: я бы мог ему дать, из последних, а там получить за уроки, хоть вперед, всегда можно… Так, ведь, нужны бы оне ему были, он бы просто сказал: «дай!» Проводить его поехать вечером разве?… А если он на это да еще грубостью мне ответит: «что за нежности, скажет, при нашей бедности!»… «Сильная натура!» как бы объяснил себе тут же Поспелов, — и тут же вздохнул каким-то безсознательным вздохом облегчения, увидав себя одного на площади вместе со стариком-гондольером, все так же сладко дремавшим на солнце со ржавым багром своим в руках…

VI

Над piazza di San-Marco — этим, по выражению Наполеона I, «салоном, которому одно солнце достойно служить люстрой,» — сиял полный месяц светлей, чем дневное светило в полунощных странах. Бронзовые вулканы на Torre dell’Olorogio[36] прогудели молотами своими по колоколу десять часов, и за последним их ударом военный италиянский оркестр, только-что отыгравший, под гром рукоплесканий теснившейся кругом него толпы, какое-то увлекательное испанское jaleo, собрав пульпеты и ноты и закинув за спину валторны и трубы, отправился вспять в свои казармы. мерно и гулко ударяя по мраморным плитам грубыми подошвами пехотных полуботинок[37]. Толпа разбрелась вслед за ними, и только величавая тень, падавшая от Campanile (колокольни св. Марка), чернела теперь на сплошной пелене лунного света, обливавшего площадь. Но под длинными аркадами обрамляющих ее «Старых» и «Новых» Прокураторий горели огни фонарей и ярко освещенных магазинов, сновали еще с остатками товара на лотках продавцы confetti (засахаренных плодов), набеленныя и нарумяненныя по самые волосы fioraie (торговки букетами) подносили с умильными улыбками свои розаны и гвоздики под нос прохожим, да охрипший уже до сипоты газетчик выкрикивал напоследях: «Tempo, signori, Tempo, Gapitano Fracassa, Messagiere, ben arrivati da Roma»[38].

Насупротив кафе-ресторана Quadro, наполовину под аркадами, наполовину выступив стульями на площадь, вокруг вынесенных туда двух-трех столиков с мраморными досками, расположилось общество, состоявшее из лиц, уже знакомых читателю, и некоторых других, которых мы поспешим ему представить.

Между графиней Драхенберг и г-жей Сусальцевой, составлявшими центр круга, с моноклем в правом глазу, в цилиндре на полулысой голове, уткнувшись безстрастным лицом в созерцание ботинки своей правой ноги, горизонтально вскинутой на левую, сидел одутлый и неказистый русский дипломат из «новейших», барон Кеммерер, только-что прибывший «на отдых» с Берлинского конгресса. Это был один из тех вечно скучающих и наводящих собою невыносимую скуку индивидуумов, которых, именно потому, должно быть, что они так скучны самим себе и другим, вы неизбежно встречаете повсюду, где люди собираются с целью по возможности весело провести время. В Париже, Стокгольме, Вене, куда ни кидала барона его служебная одиссея, он всюду производил впечатление «пудовика», но за то повсюду он всех знал и все его знали; нигде не бывало праздника, интимного вечера, детского бала, куда, словно под каким-то неизбежным гнетом обстоятельств, не сочли бы необходимым пригласить в числе первых барона Кеммерера… Он приехал лишь сегодня утром, но успел уже отыскать в Венеции и посетить с полдюжины знакомых, в том числе графиню Драхенберг, которая собиралась в эту минуту отправиться en pique-nique отобедать со своим обществом у Quadro и таким образом как бы вынуждена была пригласить и новоприезжаго соотечественника (они после обеда все тут и остались, по-италиянски, предаваться на чистом воздухе dolce far niente).

Совершенную противоположность ему представлял сидевший против Сусальцевой у столика за кружкой лимонной воды, из которой он то-и-дело отпивал глотки в пылу разговора, крепко сложенный барин, лет сорока восьми, с огненного цвета бородой лопатой, почти такого же цвета загорелым лицом под мягкою черною шляпой, которая в жару беседы сдвинулась ему на самый затылок, и с подвязанною широким черным платком левою рукой. Звали его князь Пужбольский[39]. Он участвовал в войне за Балканами, поступив в ряды глубокой армии тем же прапорщиком, каким вышел из нея по окончании Крымской кампании, был ранен под Плевной, пользовался в том госпитале Красного Креста, где одно время распоряжалась графиня Елена Александровна (он приходился ей каким-то родственником по отцу,) и, по заключении Сан-Стефанского договора, очутился опять в своей роли перелетной птицы, тем же старым и разореным холостяком, страстным любителем искусства и неисправимым болтутом и спорщиком. Он только часа два тому назад вернулся из Падуи, куда ездил специально «взглядывать еще раз (Пужбольский все так же плохо справлялся с глагольными формами родного языка,) на божественныя фрески Джотто в церкви Madonna dell’Arena», — и так неистово доказывал теперь маркизу Каподимонте, что из них Страшный суд писан самим великим maestro, а не «каким-нибудь ученичком его, Taddei Gaddi», как утверждал тот, будто дело шло в эту минуту о судьбе целой его жизни.

Маркиз в свою очередь вел прения несколько более нетерпеливо, чем это было в его привычках. Его внутренно глубоко раздражала «эта рыжая русская сирена» в ея вдовьих тканях, которая, казалось ему, «никогда еще не была так соблазнительна, как нынче, в эту светлую ночь, С ея озаренным луной, каким-то необычно радостным лицом»… Нет, он «положительно никогда еще не видел у нея такого лица»… И, «что она ни говори», он знает. откуда это лицо. Вот он сидит за нею — «ея эмигрант»: он тут сейчас «бродил (andava vagando) у музыки, нисколько повидимому не намереваясь или даже не осмеливаясь подойти к их компании, но она следила за ним глазами, — он, Каподимонте, хорошо это видел, — и позвала его, не стесняясь, громко, с тою чертовскою развязностью, какою владеют все эти Русские (questa desinvoltura di tutti diavoli ch’hanno questi Russi), и посадила за собою на стул, и то-и-дело теперь оборачивается к нему с какими-то речами на их проклятом языке». «Per Dio, есть от чего с ума сойти»! восклицал внутренно маркиз, между тем как Пужбольский, завладев окончательно речью и, теми невероятными прыжками, которыми отличался его разговор, перескочив неожиданно от Джотто и Таддео Гадди к римским катакомбам, а от катакомб к Мамелюкам-Бахаритам, с каким-то страстным визгом в голосе доказывал в этот момент своему собеседнику «огромное влияние персидской культуры на искусство Египтян в царствование Псамметиха II и его наследников».

— Знаете что, ведь это очень скучно, ваш ученый диспут, messieurs, перебила его, не стесняясь, — «и на самом интересном месте», сказал он себе досадливо, — г-жа Сусальцева (он был только-что представлен ей графиней), поднося руку в лиловой перчатке в своему зевнувшему рту.

Неизбежный офицер Вермичелла, сидевший подле нея и которому разговор о Бахаритах и Псамметихе II казался тоже невыносимо скучным, с торжеством поглядел теперь на мужа красавицы, уместившегося за столиком рядом с ним:

— Gabbato il seccatore![40] фыркнул он чуть слышно ему на ухо.

Тот не понял слов, но доверчиво подмигнул и ущипнул, в знак сочувствия, приятеля своего за локоть так, что бедный Вермичелла чуть не взвизгнул.

Пужбольский хотел ответить чем-нибудь «колким», но не нашел, как всегда это бывало с ним в таких случаях, слегка смутился и только сдвинул нервным движением свою пуховую шляпу с затылка на самые глаза.

— Tempo, capitano Fracassa, ben arrivati da Roma! прохрипел над самою головой его проходивший мимо газетчик.

Он вздрогнул нервно от этого голоса, сердито обернулся, — но тут же, сунув два пальца в карман жилета, вытащил оттуда десять centesimi и протянул их продавцу.

— Второй день не знаю, что творится в мире, проговорил он, в виде объяснения, ни к кому не обращаясь особенно:- что говорит телеграф?

Он развернул нумер Tempo, нагнулся к столику, на котором горела свеча в стеклянном колпаке в виде тюльпана… и вдруг вскрикнул.

— Qu’est ce ‘qu’il у а? вскрикнула в свою очередь испуганно графиня.

— Мезенцов убит! едва имел он силу выговорить…

— Seigneur mon Dieu!…

Все головы кругом невольным движением словно принагнуло к нему, как ветром колосья на ниве; все они теперь были бледны, как и он сам. Только на красивом, но глупом лице офицера Вермичеллы изображалось детское недоумение: «chè cosa (что такое)?»

— Как убит, что… Читайте, читайте текст! залепетали кругом словно чем-то сдавленные голоса.

Пужбольский прочел, переводя по-французски и комментируя уже с пылающими от негодования глазами:

— En plein jour, au centre de la capitale!…

И, вспомнив вдруг о том, что тут в их обществе и по соседству сидели иностранцы, завизжал на своем фантастическом русском языке:

— И эти негодяишки, ces misérables, успели скрываться, — им позволили скрываться, убегнуть… Тут не было, видать, ни полиции, никого… Это только у нас, dans la chère matouchkа, возможны des choses pareilles!…

Быстрым и острым как молния, никем не замеченным в общей тревоге взглядом обменялись г-жа Сусальцева и сидевший за стулом графини «эмигрант». «Это ваша братия сотворила?» словно говорила она. — «А еслиб и так!» ответили ей мгновенно сверкнувшие глаза его.

— Как это их тут же народ в клочки не разнес! воскликнул в то же время Сусальцев, разводя своими огромными ручищами, словно сам собираясь «разнести» кого-то «в клочья».

Дипломат, скинув ногу с коленки и выпустив монокль из глаза, потянулся машинально к листку, лежавшему пред Пужбольским.

— C’est officiel? спросил он единственно по привычке к подобным вопросам, сам видимо сознавая, насколько это не имело смысла в данном случае.

— Да разве такия известия могут сочиниваться, напустился на него князь по-русски опять, — и разве вас удивляет, что у нас, dans la cara patria, все, все, mêm ces choses incroyables, все возможно…

— Pauvre Мезенцов, я так хорошо его знала! жалостливо, вздохнула графиня Драхенберг.

— Tué, mais pour quelle cause, за что убит он? заговорил маркиз Каподимонте:- личное мщение, как вы полагаете?

— Е chè! чисто итальянскими возгласом и движением плеча запальчиво возразил Пужбольский, воззрясь в спрашивавшего, как будто намеревался вцепиться ему в глаза, — вы слышали, он был главный начальник русской политической полиции…

— Елена Александровна, вот приятная встреча! раздался неожиданно в эту минуту за спиной графини чей-то голос.

Она обернулась, подняв голову…

— Monseigneur! вскликнула она, поспешно вставая.

Дипломат вскочил со стула в свою очередь. Остальное общество как бы невольно последовало его примеру. Один Поспелов, безсознательно поднявшийся вслед за другими, тут же, с вызывающим выражением на лице, опустился снова на свое место, — но этот подвиг гражданского мужества пропал безследно: его никто не заметил.

— Мы никак не ожидали вас так скоро, говорила тем временем графиня, горячо пожимая протянутую руку подошедшаго:- в газетах говорилось, что вы должны быть сюда 20-го, по нашему 8-го то-есть.

— Газеты лгут всегда, известно, засмеялся он, — впрочем я сам поспешил, хотел сюда скорее… Как хорош этот город, эта площадь! говорил он, обводя вокруг себя восхищенным взглядом. — Можно присесть к вам? спросил он графиню, опускаясь на близ стоявший порожний стул. — Вы согласны, господа? обернулся он с полуулыбкой в двум сопровождавшим его пожилым людям.

— Граф Тхоржинский, назвал он их молодой вдове, указывая на высокаго, бодраго, с румяным лицом и целым лесом серебристо-седых волос старика, который сразу одним щегольством поклона, отвешенного как-то одновременно всему сидевшему здесь обществу, отрекомендоваль себя всем вполне светским человеком: — генерал Троекуров…

— Мы знакомы с генералом, живо промолвила графиня, протягивая руку Троекурову и отвечая в то же время любезною улыбкой уст и глаз на поклон седаго графа. — Вы давно из Люцерна, или, может быть, с тех пор где-нибудь еще были?.. Et votre charmante enfant, mademoiselle Marie, она не с вами?

— Она поехала гулять в гондоле с одними знакомыми, коротко ответил Троекуров, опускаясь на стул, насупротив Пужбольского, старого своего знакомаго, которому молча протянул руку через стол. «Plus grinchu que jamais», сказала себе молодая женщина, взглянув на его сморщенный лоб и подтянутыя губы (он видимо не по своей охоте попал сюда).

— С целым пансионом дочерей и племянниц леди Динмор, с которым вот мы все приехали на одном поезде сегодня из Милана, прибавил веселым тоном. кивнув на своих спутников, тот, которого графиня Драхенберг назвала «monseigneur»: — прелестнейший молодой цветник, в котором дочь генерала стоит действительно первым нумером.

— Elle est adorable! восторженно воскликнула графиня и, обернувшись тут же на своих:

— Monseigneur, permettez moi de vous présenter… Le prince Jean, молвила она скороговоркой, вспомнив вовремя, что большая часть ея компании не знает, кому намерена она ее представлять:- ma cousine Sousaltzef… née Bouinosof, поспешила она прибавить…

Князь Іоанн пристально взглянул на голубоокую барыню, которая, полувстав на миг, медленно склоняла, в ответ на его быстро учтивый поклон, свою прекрасную голову с какою-то очень изящно выходившею в своем ансамбле смесью почтительности, любезности и чего-то самоуверенного и вызывающаго на улыбавшемся лице?

— Не знаю, помните-ли вы меня, но я как теперь вас вижу, сказал он ей, как бы желая этим дать присутствующим обращик той специальной памяти на лица, которою владеют по большей части особы его положения: — на бале в английском посольстве, в Петербурге, зимой 1874 года, вы были вся в белом, с гирляндой сирени на голове,- цвета несколько более лилового, чем в природе, заметил он смеясь, и с такими же букетами на платье…

— А я могу вам сказать на это, немедленно возразила она, — что на этом же бале вы были в вашем гусарском мундире, который я так люблю.

— Et qui semble créé pour monseigneur! ввернул тут же с какою-то особенною, чисто польскою ловкостью льстиваго тона граф Тхоржинский.

— Но с тех пор вы как-то исчезли из Петербурга? продолжал князь Іоанн, видимо любуясь «точеным обликом» той, с которою говорил.

Графиня Драхенберг не дала ей ответить… Она ужасно радовалась успеху кузины и сочла нужным еще «подогреть» его:

— Да, она с тех пор переселилась в Париж, где всех с ума сводит, от Мак-Магона до Гамбетты, и совсем забыла о своем отечестве. Не правда-ли, monseigneur, ей непременно надо вернуться, и теперь же, зимой, приехать в Петербург?…

Князь Іоанн не успел ответить, так как в то же время радостно улыбавшаяся графиня встретилась взглядом со странно раскрывшимися и так и упершимися в нее глазами Прова Ефремовича Сусальцева, все еще стоявшего в рост у своего стула: «а меня, мол, что же думаешь ты представить, или нет?» — и она заторопилась заговорить опять:

— Monsieur Сусальцев… муж моей кузины, произнесла она с таким невольным оттенком в голосе, как будто в силу единственно этого его звания мужа она и находила нужным его называть.

Пров Ефремович быстро, по-военному, прищелкнул каблуками венских своих ботинок, наклоняясь в то же время всем корпусом вперед, в знак глубочайшаго своего почтения, — но лицо его было темнее тучи: он понял этот оттенок графини и вскипел сердцем…

А она, как бы во избежание могущаго завязаться за этим разговора между «monseigneur» и им, начала скорее представлять под ряд всех остальных сидевших в кружке ея лиц.

— Le marquis Capo di Monte, un grand ami а nous; monsieur Vermicella, officier de Tannée italienne…

Вермичелла вскочил, поднес правую руку к своей расшитой золотым галуном и шнуром фуражке и проговорил как на плацпараде:

— Luogotenente dello quattordecesimo regimento…[41].

Но графиня продолжала, не дав ему договорить:

— Князь Пужбольский…

— Старый знакомый! усмехнулся князь Іоанн. Вы поступили в армию опять, я слышал, и ранены были? спросил он его.

— Поступил и ранен был! пропищал фальцетом своим словно обиженно Пужбольский.

Графиня слегка испуганно взглянула на него — и тотчас же отвернулась:

— Барон Кеммерер…

— Здравствуйте, Кеммерер! закивал ему князь Іоанн:- вы откуда теперь?

— Из Берлина…

— А! на конференциях были?…

Тот только молча головой повел.

Оставался последний в кружке, ближе всех сидевший к графине, а следовательно и в высокому собеседнику ея, «эмигрант». В подвижных чертах молодой вдовы на миг сказалось колебание: «представить и его, или нет?»… Но она тотчас же осилила себя и, взглянув на молодаго человека с улыбкой, как бы говорившею ему: «ты ничего не бойся!» храбро произнесла:

— Monsieur Поспелов!…

Князь Іоанн чуть-чуть прищурился на незнакомое лицо — и любезно протянул ему руку…

Сусальцева глядела на них во все глаза. Поспелов чувствовал на себе этот взгляд — и с какою-то иронически победною улыбкой наклонился и пожал эту руку. Он потешался в душе в эту минуту…

Настало на миг молчание, которое тут же прервано было словами князя Іоанна:

— Вы сейчас, кажется, о чем-то очень горячо разсуждали, и я помешал вам продолжать?…

— Ах, мы действительно говорили о таком печальном предмете, вскликнула графиня: — ce pauvre Мезенцов… вы знаете?…

— Знаю! ответил он коротким кивком, и лицо его потемнело.

— Вам известны какия-нибудь подробности, monseigneur?

— Ровно никаких! живо возразил он: — узнал сегодня из газет, как все.

— Ужаснее всего, она понизила голос, — что это. кажется, политическое дело.

— Oh, on ne peut pas savoir, mo иеще не звестно, счел нужным перевести на ломаный русский язык граф Тхоржинский, приподымая плечи.

Пужбольский так и привскочил на своем стуле…

— C’est à dire qu’on ne peut pas en douter! визгнул он. И, вспомнив опять об «иностранцах, сидящих тут», которых он в эту минуту отправлял мысленно к чорту, продолжал по-русски:- но у нас, кажется, не хотят увидать (то-есть видеть), что делается, и закрывают глаза нарочно. Я, ровно месяц назад, был в Одессе, когда там был этот суд над нигилистами: Ковальским et consorts… Я чуть не плакал de rage et de honte. C’était… Это был стыд из стыдов! Все власти растерявались, les accusés плевали судьям в лицо, à la lettre, les grots mots летели в воздухе… на улице стреливали в солдат…

— Я его смолоду знаю, промолвил улыбаясь князь Іоанн на ухо графине Драхенберг:- все так же без толку горячится и нелепо говорит по-русски.

— Incorrigible! сказала она громко, смеясь и покачивая головой на Пужбольского…

Проходивший под аркадами в эту минуту высокий, здоровый, замечательно красивый человек, лет под сорок, со смуглым лицом и чрезвычайно энергичным, чтобы не сказать жестокосердым, выражением этого лица и черных, с каким-то красноватым отливом, глаз, остановился на миг неподалеку от нашего общества, увидел князя Іоанна и быстро направился в нему, приподнимая шляпу в виде извинения пред находившимися тут дамами.

— Monseigneur, заговорил он на французском языке с заметным иностранным акцентом, — я ездил сегодня в Мурано[42] и, только вернувшись сейчас, узнал о вашем приезде, был у вас в отеле — и меня направили сюда… Мне так хотелось скорее увидать вас…

— И мне тоже, monseigneur, я очень рад вас видеть, молвил князь Іоанн, вставая и пожимая протянутую его руку.

— Si vous vouliez faire un tour avec moi, сказал тот:- мне многое хотелось бы вам сказать.

— С удовольствием…

Они взялись под руку.

— Я сейчас вернусь, шепнул, проходя мимо Троекурова, князь Іоанн.

— Il duca di Madrid, don Carlos[43], промолвил вполголоса Вермичелла, указывая кивком на удалявшегося с князем Іоанном смуглаго красавца, — oun (un) bien bel uomme (homme)!

Красавца впрочем почти все присутствовавшие уже знали в лицо, встречая каждый вечер под аркадами.

— Да, хорош! сказала как бы снисходительно г-жа Сусальцева.

— Зверски хорош! вскликнула графиня Драхенберг и чуть-чуть вздрогнула, вспомнив внезапно о своем «тигре».

— C’est le représentant des deux plus grands principes de la terre, громко и внушительно произнес граф Тхоржинский:- la religion et la légitimité.

— Un mauvais représentant! заметил на это усмехнувшись маркиз Каподимонте.

— Это потому, что он зверь, un fauve, как говорит ma cousine Drachenberg? напустился на него вдруг князь Пужбольский, — а я говорю, что таких надо ценить в наше дряблое время… А, Троекуров, правда? повернул он опять на русский язык: — я только и мечтаю видеть таких, des fauves, у нас во власти!

И, не ожидая ответа, продолжал, кипятясь все сильнее:

— Власть… власть, опирающаяся на… на население, поймал он как бы налету слово, — в восемдесять, — теперь даже может быть во сто миллионов людей, со всеми способами, орудиями в руках, — и дозволять убить своих fonctionnaires en plein jour, давать преступникам скрыться, не уметь справиться avec une horde de chenapans, с какими-то… козлами, которые смеют думать, что они могут (он опять не находил слова,)… могут пободать ее своими скверными рогами!…

Графиня, Сусальцева, сам Троекуров не могли не расхохотаться комизму этих слов и произношения, в соединении с тем гневным тоном, которым произносились они.

— Э, все равно! весь покраснев, вскликнул Пужбольский, махая рукой:- вы все хорошо понимаете, что я хотел говорить!…

— Виноват, я не понял, выдвигаясь из-за стула графиня Драхенберг, промолвил «эмигрант», необычайно спокойным; видимо разсчитанным на эффект тоном.

Все, действительно, обернулись на него взглядом.

— Что вы не понимали, что? яростно взвизгнул Пужбольский.

— Вы сейчас сказали, что власть, опирающаяся на столько-то миллионов народа и имеющая в руках все средства делать все, что ей вздумается, не может справиться с какими-то несколькими «козлами», — вы так, кажется, выразились? — которые бодаются вместо того, чтобы послушно плясать по дудке ея пастухов…

— Ну да, я сказывал… Я это сказал, поправился пламенный князь.

— Но «справиться-то» с «козлами» все же эта власть желает, надобно полагать? вопросительно промолвил Поспелов.

— Ну, для чего вы это спрашиваете, что хотите вы доказывать? горячился тот:- résumez!…

— Если же она с ними не справляется, продолжал невозмутимо молодой человек, — значит, не может справиться.

— Как не может!… Власть в России не может!… Почему не может? разъяренно лопотал Пужбольский.

— Потому что органическая, существенная сила, которая могла бы пользоваться успешно теми материальными «орудиями», как вы говорите, что действительно находятся еще в руках этой власти, отошла уже, повидимому, от нея, объяснил Поспелов, стараясь выражаться тем «приличнее», чем несдержаннее были диалектические приемы его возражателя, и угадывая каким-то инстинктом сочувствие к своим словам, сказывавшееся на лице сидевшей к нему спиной графини Драхенберг, — потому что сама она чувствует себя несостоятельною со всех сторон.

— Милостивый государь, крикнул князь, судорожно вскинув голову, отчего шляпа очутилась у него опять на затылке,- я вас не знаю и… («и знать не хочу», чуть не соскочило у него с языка,) вижу только, что вы принад… изволите принадлежат, иронически поправился он, — к так называемым «новым людям», которые не хотят знать ни истории, ни духа народности… и я с вами дальше дискютировать отказываюсь. Я вам только могу сказывать, что вся Россия…

— Россия, ухватываясь за это слово, не дал ему договорить эмигрант, и губы его сложились в язвительную улыбку, — которую за всю кровь ея народа, пролитую на Балканах, наградили Берлинским трактатом…

Пужбольского точно кто внезапно ведром холодной воды окатил. Он разом смолк, передернул еще раз свою шляпу с затылка на глаза и раскинул руками:

— Против этого я ничего не могу сказать!…

Графиня Драхенберг быстро обернулась со стулом своим прямо к молодому человеку, апплодируя ему кончиками пальцев:

— Браво, monsieur Поспелов, разбит Пужбольский, совсем разбит!…

Маркиз Каподимонте, болезненно следивший все время за выражением ея лица, весь побледнел теперь и, обращаясь к Вермичелле:

— Caro mio, прошептал он ему скороговоркой по-италиянски, — пойдемте прогуляться: вы видите, что у них пошли тут какие-то свои, домашние разговоры…

Вермичелла растерянно и послушно поднялся за ним с места…

— Маркиз, дайте мне руку, вставая в свою очередь, сказала г-жа Сусальцева (злой огонь пробегал в ея аквамариновых глазах), — я пройтись хочу.

Муж ея, покусывая стриженые усы свои, угрюмо повел взглядом во след уходившим и тотчас же отвернулся. Он остался «слушать».

— Позвольте однако, заговорил как рыба молчавший до сих пор барон Кеммерер, заговорил, словно камни ворочал, ни на кого не глядя, а прищурившись правым глазом на кончик ботинки, вскинутой им опять на колено ноги своей, как будто искал в ней мотивов для своей аргументации, — эти жалобы на Берлинский трактат… которыя мне не раз уже приходилось слышать… и читать в патриотической… московской, разумеется, печати, подчеркнул он ироническим тоном, — мне кажутся не совсем основательными… Не мог же в самом деле ареопаг Европы, собравшийся в Берлине, пропустить… une chose aussi absurde, entre nous, договорил дипломат, окинув беглым взглядом внимавших ему и сообразив, что «можно говорить», так как оставалась одна «русская семья», — aussi absurde que le traité de San-Stefano!…

— Да какое нам дело до Европы, до вашего «ареопага»! На что нам было в Берлин итти! завопил на это еще бешенее прежняго князь Пужбольский;- тут не какия-то ваши политические комбинации… тут шел вопрос о вековой задаче России… В Константинополе, под звон колоколов святой Софии должны мы были решить его…

Барон Кеммерер, лениво усмехаясь, качнул головой с пренебрежительным видом человека, посвященного в высшия тайны, которому приходится объяснять азбуку малолетним:

— Надо было avant tout войти туда, уронил он словно с высоты башни.

— Pardieu! вздернул только плечами Пужбольский.

— И как же это: без пушек, без обоза, чуть не без сапог, с Австрией на фланге и английским флотом в Галлиполи?

Пужбольский ударил всею ладонью по мрамору столика, стоявшего пред ним:

— И ничего, ничего бы не помешало!.. Я был там сам, слышал, глядел… Des mirages, которые сейчас бы разсеевались, как только начальство поняло бы то, что понимал каждый маленький офицер, каждый солдат…. русской душой своей понимал. Не обозы, не «сапоги» решают дело в таких случаях, а дух войска, дух страны, которая поставляет его под ружье!.. За всю ту кровь, он кивнул на Поспелова, — «которая была пролита» на этой великодушной войне «за идею», мы должны, comprenez vous, должны были planter nos aigles, нашего двуглавого, sur les murs de Byzance и «ударить в колокол в Царь-Граде», как сказал admirablement pauvre feu Тютчев!..

Барон, сунув монокль свой под правую бровь, повел на горячившегося «оригинала» тоскливо скучающим взглядом: какая, мол, обуза объясняться с профанами!

— И к чему-жь бы это повело? спросил он сквозь зубы, ожидая какого-нибудь нового, «нелепаго ответа, quelque réponse saugrenue», как выражался он мысленно.

Генерал Троекуров, безмолвно, с нервно-помаргивавшими глазами прислушивавшийся все время как бы разсеянно к этим спорам, поднялся в эту минуту со стула, собираясь итти навстречу завиденной им издали целой группе дам, переходившей площадь со стороны Новых Прокураторий, — и, предупреждая чаемый дипломатом ответ Пужбольского:

— Прежде всего, сказал он, приостанавливаясь на-ходу на миг, — к тому бы «повело», что не было бы поводов к тем выводам, которые мы имели случай слышать сейчас в разговоре (глаза его медлительно скользнули по лицу поднявшего голову слушать его эмигранта), ни к тем фактам, состоящим с ними в ближайшем родстве, обращик которых вы могли видеть в сегодняшней телеграмме из Петербурга.

И он прошел мимо.

— Oui, ils sont jolis les факты: оправдание Верочки et le reste! крикнул ему вслед одобрительным возгласом Пужбольский… Он повел кругом себя торжествующим взглядом. Сказанное Троекуровым, в его понятии, «резюмировало всю сущность прения и разрешало его»… И все, очевидно, говорил он себе, поняли это точно так же, как он Пужбольский: барон, опустив голову. словно разжевывал новую и не легко дававшуюся пониманию его мысль; Сусальцев утвердительно покачивал головой; графиня Драхенбергь недоумело вопрошала глазами молодаго — «новаго», как назвал его тот же Пужбольский, человека, которому она только-что апплодировала; «новый человек» в свою очередь морщился и кусал губы, видимо чем-то недовольный… Один граф Тхоржинский, сидевший в полутени позади дипломата, как-то странно улыбался, показалось нашему князю…

— Ах, папа, какое волшебство эта Венеция! раздался за ним в это время звучный молодой голос.

Он живо обернулся…

Ухватившись обеими руками за руку Троекурова, скользила беззвучно и гибко по плитам площади, словно ласточка над прудом, прелестная белокурая девушка, направляясь к аркадам, в обществе пяти или шести таких же юных и цветущих существ, как она сама. Это был «цветник» леди Данмор, возвращавшийся под водительством самой маменьки, высокой, внушительного вида и красноносой дамы, как подобает быть английской peeress, с ночной прогулки в гондоле, в занимаемые им покой в Hôtel San-Marco, помещающемся в том же здании Старых Прокураторий.

— Здравствуйте, моя прелестная! остановила девушку на проходе, поймав ее за руку, графиня.

— Ах, извините, я вас не видела, вскликнула та, отрываясь от руки отца и оборачиваясь всем сияющим лицом своим к молодой вдове,- здравствуйте… или, вернее, добрый вечер!.. Мы сейчас в гондоле до самаго Лидо доехали и назад. И такая прелесть эта Венеция, это море!..

— Good night, Mary dear, sleep well! залепетали в то же время прощавшияся с нею молодыя девицы, пока Троекуров учтиво раскланивался, благодаря леди Динмор за дочь.

— О, she’s charming, она очаровательна, и так хорошо говорит по-английски! восклицала та в ответ:- надеюсь, что мы завтра соберемся опять вместе на экскурсию куда-нибудь.

— Непременно, непременно!..

Последовали рукожатия, поцелуи, смех, обмен каких-то раковин, найденных в компании на прибое волн в Лидо…

— Посидите немножко с нами, говорила графиня, когда «Mary» осталась одна с отцом.

— Поздно, она устала, ответил Троекуров, взяв опять дочь под руку.

— Вы уж домой собираетесь? раздался за ними голос князя Іоанна: — я предлагаю отвезти вас в моей гондоле, мы с вами в одном отеле.

С князем под руку шла г-жа Сусальцева, маневрировавшая пред тем так, чтобы встретиться с ним под аркадами в ту именно минуту, «quand il en aura assez разговора своего с дон-Карлосом». В разсчете она не ошиблась, и достигнутый ею новый «успех» сказывался в улыбке, чуть игравшей на ея холодных чертах.

— Всем пора домой, впрочем, двенадцать бьет.

И графиня Драхенберг внезапно поднялась с места. — Маркиз исчез? проговорила она как бы озадаченно про себя, оглядываясь кругом.

— Вы где стоите? спросил ее князь Іоанн.

— Вот с нею, указала графиня на «кузину», — у того же Даниелли, два шага отсюда.

— Так мы вас проводим… Вы знакомы с Марией Борисовной? обернулся он к своей даме, указывая смеющимися глазами на девушку.

— Mais certainement! поспешно вымолвила Сусальцева, протягивая ей руку, — а с генералом и давно, добавила она капризно «милым» тоном, — но он меня. никогда узнавать не хочет.

— Вы ошибаетесь, и Троекуров отвесил ей низкий поклон:- не узнавать вас нельзя, проговорил он загадочно, между тем как мгновенно похолодевшие пальцы его дочери едва ощутительно сжимали лиловую перчатку красивой барыни.

— Вы видите, сказал Сусальцевой смеясь князь Іоанн, — как умели быть любезно находчивы люди прошлаго поколения… Итак в путь, mesdames et messieurs!.. Граф Тхоржинский, я надеюсь еще увидеть вас как-нибудь в течение тех трех дней, которые разсчитываю провести здесь?

— Sans faute, monseigneur! ответил тот, низко кланяясь.

— Вы остаетесь только три дня здесь? словно воркнула г-жа Сусальцева под ухом князя Іоанна.

— Увы, только! весело подчеркнул он.

— А отсюда куда?

— Во Флоренцию думаю.

— Ах, как это хорошо! уже громко вскликнула она:- и я туда же сбираюсь.

«Без меня что-ль?» чуть не крикнул ей муж, за отсутствием друга своего Вермичелли, видевший себя теперь таким же одиноким и покинутым среди всей этой компании, как Робинзон на своем острове. И какая-то злая волна нахлестнула и сдавила ему грудь…

— Passez, monseigneur! говорила между тем графиня князю Іоанну, приглашая его движением руки пройти висред со своею дамой и, пропустив за ними Троекуровых, отца и дочь:- Барон, вашу руку! обернулась она к Кеммереру.

Пары двинулись.

Пужбольский побежал solo за ними.

— До свидания, monsieur Поспелов, сказала, приостанавливаясь на миг, молодая вдова сурово глядевшему на нее, показалось ей, эмигранту (он стоял недвижно, ухватясь рукой за спинку стула, с которого только-что поднялась она), и голос ея зазвучал для него какою-то неотразимою ласковостью, — я вас жду завтра, не правда-ли?.. К завтраку, в половине одиннадцатаго, добавила она уже шопотом, уходя под руку с Кеммерером.

Он чуть-чуть качнул головой в ответ, опустился снова на стул и вытащил из кармана пачку дрезденских папирос Лаферма.

Пров Ефремович Сусальцев повел на него неопределенным взглядом. «Не пригласить-ли этого, чорт его знает, кто он такой, выпить бутылочку холодненькаго?» проносилось у него в голове… Будь тут Вермичелла, он с ним теперь и не одну бы выпил… Ну, а с этим, «нет, не приходится!..» «И куда этот дьявол Итальянец девался?» спрашивал он себя, морщась и озираясь кругом:- «поди, ревнует тоже!» пропустил он, хихикнув, сквозь судорожно заскрипевшие вдруг зубы.

И как-то разом, вскинувшись весь, Пров Ефремович зашагал своею подрагивающею походкой в догонку удалявшихся пар по направлению Пиацетты.

VII

И путает, и вьется, и ползет,
Скользит из рук, шипит, грозит и жалит.
Змея, змея!…

Пушкин. (Борис Годунов.)

— Желаете огня? спросил Поспелова чей-то голос.

Он поднял глаза.

Граф Тхоржинский, оставшийся теперь один с ним, протягивал ему с любезною улыбкой на красивом старческом лице зажженную восковую спичку.

Молодой человек поблагодарил, наклоняясь к огню со своею папироской в губах.

— Вы очень спорите приятно, я с большим удовольствием слухал, проговорил тот, глядя на него смеющимися глазами, — чего не могу сказать про тех, кто вам оппонировал, прибавил он уже несколько презрительно.

— Да, с невольным самодовольством сказал Поспелов, — этот споривший со мною… князь, что-ли?… путаный какой-то… И тот, генерал…

— А так, так!… Баламуты москевской школы.

— Вы полагаете — славянофилы?

— А так… Патриоты российски, з их слов видно — все иеще в силу кнута верют.

Поспелов несколько недоумело глянул ему в лицо.

— А вы-жь слухали, объяснил веселым тоном Тхоржинский, — о власти Российского правительства, «о-пи-ра-ю-щейся» протянул граф старательно и трудно выговаривая слоги, — на 80 и даже на 100 миллионов жителей, и что она власть, может все затруднения, в которых теперь находится, кончать по-прежнему палкой.

Эмигрант презрительно приподнял плечи.

— Да, это старье из аристократов тешится и по сейчас еще подобными иллюзиями… Вы впрочем сами, спохватился он, как бы слегка извиняясь, — сами, кажется, титулованный…

Тхоржинский уже громко засмеялся.

— Я человек Европы, европейский человек, и с той стороны, vom andern Ufer, смотрю на Россию, а чрез то-жь само очень мне так понравилось слово, что вы сказали: «не-со-стоя-тельность», отчеканил он опять, напирая с особенным тщанием на букву о и понижая голос: — 3абиение генерала Мезенцова доказывает действительно большую «несостоятельность» со стороны Российского правительства, как ни объяснять его будем, добавил он.

— А вы как его объясняете? с любопытством спросил Поспелов.

— А яжь ниц не кем… я ничего не знаю, поспешно поправился тот, вскидывая вверх плечами, — я только, что в газетах писано, то я и знаю… Как и вы, я думаю?

И живые глаза его так и вперились в лицо молодаго человека.

— Как и я, сказал тот с небрежною улыбкой.

— Un fait bien regrettable en tout cas! начал опять Тхоржинский. — Вы будьте так ласкавы позволить мне говорить по-французски? как бы извинился он:- я хотя и российский подданый есмь, хихикнул он слегка, — але всежь на вашем языке не могу объясняться свободно.

— Сделайте милость, я говорю по-французски…

Разговор продолжался на этом языке, на котором польский граф выражался с заметною изысканностью и щеголеватостью несколько стародавняго салонного пошиба.

— Прискорбный факт во всяком случае! повторил он, покачивая головой с озабоченным видом.

— Которому вы извинения не находите? с прорывавшеюся в голосе раздражительностью спросил эмигрант.

Собеседник его пожал плечами:,

— Я человек старых традиций и не могу допустить, чтобы дозволено было самопроизвольно убивать на улице беззащитных людей, каков бы ни был приводим к тому мотив.

Он приостановился на миг, раскурил сигару и продолжал; приискивая и отчеканивая слова, будто говорил с кафедры:

— Но я, с другой стороны, знаком с историей и знаю, что бывают эпохи… несчастныя эпохи (он даже вздохнул). когда роковая сила обстоятельств выбивает, так сказать, целыя поколения из колей нравственного разумения, почерпаемаго нами в христианском учении. Это почти исключительно те эпохи, когда деспотизм властителей достигает точки, где народы — в лучших их представителях по крайней мере — не в состоянии более переносить его. Возмущение Спартака в древнем Риме, гёзы при герцоге Альбе, флибустьеры[44] в XVIІI веке, греческие клефты и множество тому подобных примеров, — все это в разныя времена является все тем же живым протестом лучших людей того или другаго народа против тираннии…

— Ну конечно, само собою! закивал утвердительно Поспелов, очень обрадовавшись этому подбору исторических фактов, о которых никогда не приходилось ему слышать в «революционных дебатах» его партии.

— При этом, к сожалению, тем живым бы проповедническим тоном говорил граф Тхоржинский, — развивается почти всегда не в меру фанатизм идеи, доходящий до попрания всего, что до тех пор почиталось людьми святым, и заставляющий иногда лиц самых благородных, самых великодушных по природе прибегать к средствам, не только не гуманным, но и нередко совсем безчеловечным.

— Средства эти вызываются крайнею необходимостью, возразил молодой человек, — и винить в них следует не тех, кто принуждены ими пользоваться, а тот порядок вещей, который заставляет прибегать к ним.

Красивый старец загадочно усмехнулся на эту фантастическую аргументацию:

— Конечно, протянул он, но для меня остается еще весьма сомнительным… Не знаю, как для вас, — и он пытливо вскинул глаза на Поспелова:- назрел-ли протест против существующаго в России порядка настолько, чтобы в этом факте, с которого начали мы наш разговор (он кивнул подбородком на листок газеты, оставленный Пужбольским на столе), можно было действительно видеть дело народной, или, вернее выражаясь, общественной Немезиды…

Эмигрант не дал ему договорить:

— Оправдание Веры Засулич судом присяжных, горячо вскликнул он, — доказало, кажется, достаточно ясно, как относится русское общество к людям, жертвующим собою для освобождения его от деспотизма автократии, а следовательно и чего оно само желает.

Граф Тхоржинский утвердительно кивнул:

— Так было понято и в Европе — невероятное, надо сказать, по тамошним понятиям — оправдание этой русской Charlotte Corday, как назвал ее, кажется, Рошфор; но при этом однако…

Поспелов перебил его еще раз:

— Высшие сановники правительства публично, изо всех сил апплодировали вместе с прочими, когда присяжные вынесли свой приговор; чего вам еще больше!

— Знаю, каким-то ехидным смехом засмеялся Тхоржинский, — царедворцы Людовика XVI тоже апплодировали первым революционным речам в Jeu de paume… Вы знаете латинское изречение: Quem vult perdere dementat, тех Бог ослепляет, кого хочет погубить; в истории опять найдем мы не мало таких примеров: правительства стремятся быть либеральнее, чем этого желают сами их народы, и этим готовят себе пропасть… Не то-ли, быть может, происходит теперь и в России, — я не знаю (он приподнял плечи и еще раз вопросительно взглянул на молодаго человека)… В Петербурге, действительно, и общество, и правительственныя сферы настроены, повидимому, весьма либерально; но в Москве — она ведь до сих пор почитается сердцем России, подчеркнул насмешливо граф, — в ея печати высказывается, кажется, против этого весьма сильная оппозиция?…

Поспелов гневным движением швырнул на площадь окурок своей папироски.

— Какой же порядочный человек обращает внимание на то, что говорит и печатает это московское мракобесие!…

Польский граф как бы недоверчиво повел плечом.

— Они однако опираются на сочувствие масс… не интеллигентных масс, конечно, прибавил он как бы в утешение своего слушателя.

— У нас эти массы — дубье, безыдейная толпа, не знающая, чего ей нужно и куда ей переть своею тупою головой! отозвался желчно молодой человек с каким-то, казалось, особенным, личным раздражением против этой «безыдейной толпы.»

— А-а! протянул словно удивленно тот, — но, сколько мне известно, интеллигентная молодежь в России в своих освободительных попытках имела до сих пор в виду исключительно эти массы и их экономическое благополучие, другими словами, переворот на началах социализма. Разве это переменилось в последнее время, и движение, протянул он, — задалось другими целями?

Этот прямой, категорически поставленный ему вопрос смутил в первую минуту нашего эмигранта. Он не желал, — да и «не мог бы» в сущности, уколола его пронесшаяся при этом у него мысль, — отвечать на него положительно.

— Я этого не знаю! вырвалось у него досадливо.

Граф Тхоржинский прищурился, сбросил ногтем мизинца пепел своей сигары и, набравшись дыму, пустил его вверх тонкою струей…

— Вы были в Вене? уронил он лениво, с видом человека, спрашивающаго о чем-то первом попавшемся, чтобы спросить что-нибудь, и нисколько не интересующагося имеющим последовать ответом.

Но эмигрант как-то мгновенно почуял, что вопрос имел значение и цель.

— Бывал, неопределенно ответил он, зорко следя за выражением лица своего собеседника.

Но лицо это ровно ничего не говорило ему: оно куда-то глядело вверх по направлению церкви Святаго Марка…

— Давно? услышал он новый вопрос.

— Н-нет, не очень…

— Не знаете-ли вы там, спросил чрез миг все тем же ленивым тоном граф, — одного молодаго человека… по фамилии (он как будто старался ее припомнить)… Зюдервейн, кажется?

— Арончик… чуть не вырвалось у того, — Аарон Зюдервейн? спросил он громко.

— Его зовут «Аарон?» Я не знал… Он действительно по типу Еврей, но совершенно Русский по языку, показалось мне… и по способности увлекаться, добавил красивый старец с улыбкой.

— Я там тоже Квицинского знаю, проговорил вдруг смело Поспелов, каким-то внезапным, внутренним откровением почуявший вдруг опять и готовый теперь побожиться в том, что говоривший с ним знал «всю подноготную» не только об «Арончике» и Квицинском (носившем в партии кличку «Полячка»), но и о нем самом, Поспелове, и о таких лицах, принадлежащих к партии, о которых сам Поспелов до сих пор не имел понятия.

— Квицинского, равнодушным тоном повторял между тем граф, — нет, я не знаю такого («ты врешь, наверное врешь!» пронеслось тут же в голове эмигранта)… А с господином Зюдервейном имел удовольствие встретиться у одного моего венского знакомаго: он показался мне очень способным… хотя и с слишком горячею головой… Это вообще недостаток, сколько я мог заметить, нынешняго молодаго поколения.

— Вы находите? пробормотал Поспелов, не отрываясь от него любопытствующим и несколько тревожным взглядом.

Граф Тхоржинский принялся смеяться каким-то тихим и чрезвычайно благодушным смехом.

— Я питаю некоторую слабость к молодежи, признаюсь вам. Человек я одинокий, старый, давно простился с волнениями света и, «забыв его, забытый и им», по выражению Горация, — oblitusque eorum, obliviscendus et illis, проскандировал он даже с видимым самоуслаждением, — живу себе в стороне, ни во что не вмешиваясь и следя издали за тем, что происходит в мире, в роде старого моряка, знаете, давно отказавшегося от плаваний, но которого все тянет на берег глядеть на эволюции проходящих мимо кораблей. Из любопытства живу, можно сказать, — время теперь такое интересное… Das alte stürzt, как сказал Шиллер,

Es ändert sich die Zeit
Und neues Leben blüht ans den Ruinen,[45]

и вот эта именно молодая жизнь, победно проростающая сквозь разваливающееся старое, имеет для меня, старика, неотразимую притягательность. Я предпочитаю общество молодежи всякому другому… и даже, скажу с гордостью, имел случай заметить, что не всегда наскучаю ей моим… И знаете, что я вам скажу, примолвил он полушопотом, словно собираясь сообщить какую-то тайну, — более всех нравится мне нынешняя русская молодежь…

Он поглядел на своего собеседника, словно ожидая от него выражения благодарности за проговоренное им, но тот не нашел ничего сказать на это, и граф Тхоржинский начал опять:

— Ее окрестили, да и сама она, кажется, гордится этим прозвищем, «нигилисткою», а между тем я не знаю натур, более безкорыстно, более самоотверженно идеальных в своих стремлениях, чем эти русские нигилисты… Оттого мне их так и жаль! совершенно нежданно для Поспелова заключил он.

— Чем же заслужили они это ваше сожаление? несколько обиженно спросил тот.

Граф Тхоржинский вздохнул опять:

— Потому, что знамя, под которым шли они до сих пор, должно привести лишь в полному краху надежд их вообще и с гибели каждаго из них в отдельности.

— «Знамя», то-есть, что вы под этим понимаете?

— Социальный переворот à tout prix и немедленно.

— Наша молодежь не может отказаться от принципов, которые восприняла она себе в плоть и кровь! с горячим эмфазом в голосе протестовал Поспелов.

— Для чего же «отказываться!» возразил граф медлительным тоном и снисходительно улыбаясь, — sed est modus in rébus, вы знаете; крепости не всегда штурмом берутся, их можно и обойти, и обложить: результат выходит тот же, но вы войско свое сберегли… А иллюзий мы себе делать не будем, войска-то у вас не много!…

И так веско и уверенно произнесены были эти слова, что молодой человек остался безгласен. Его даже будто и не удивило совсем, что этот совсем неведомый ему старик после нескольких минут разговора прямо уже говорил ему «вы», разумея под этим «войско нигилистов».

— Ваша деятельность, все также говорил граф между тем, — обречена на безплодие, пока вы остаетесь изолированною группой мечтателей-теориков, сеющею какие-то умозрительныя семена на пользу какого-то стада тупоголовых — вы сейчас сами, кажется, выразились так? — и неумевшею или пренебрегавшею до сих пор наметить себе ту ближайшую цель, достижение которой могло бы единственно обезпечить успех ваших жк планов социального преобразования в более или менее близком будущем.

— Ну да, знаю, промолвил свысока Поспелов, — парламентаризм, говорильню, где заседали бы всякие разжиревшие буржуа, плутократы и адвокаты-либералы на розовой воде!…

— Начала представительное и федеративное, строго и внушительно выговорил тот, — при которых все различныя народности, входящия в состав России, получили бы право свободно развиваться согласно своим особенным историческим и бытовым условиям, каждая отдельная личность нашла бы для себя недостающия ей теперь гарантии неприкосновенности индивидуальной и имущественной, а вы, благодаря полной свободе печати и ассоциаций, сопряженной с таким порядком вещей, возможность безпрепятственно, не боясь жандармов, распространять ваше учение и устною и печатною проповедью… во всех тех местностях вашей страны, где оказались бы люди расположенными принять его…

Что-то как бы невольно презрительное послышалось эмигранту в этих последних словах, но он не успел на этом остановиться…

— Вот что следовало написать на вашем знамени, и тогда вы увлекли бы за собою, так мне это по крайней мере кажется, со стороны глядя, невинным тоном вставил Тхоржинский, — не одних таких же, как вы сами, молодых идеалистов… Вы могли бы стать тогда действительно боевою силой прогрессивного движения в России; ея апатичная интеллигенция, видя в вас истинных представителей своих политических стремлений, должна была бы, volens nolens, оказать вам активную поддержку, между тем как теперь… (он приподнял плечи), ибо вы не должны обольщать себя, скажу вам откровенно, относительно рукоплесканий оправданию Засулич, ни тех, которыя, может быть, раздадутся, и тому, что было совершено вчера в Петербурге. Русское правительство, как вы прекрасно сказали, оказывается теперь не-со-сто-ятельно, проговорил он по-русски, расчленяя слоги опять, — и все рады, когда это тем или другим образом доказывается ему лишний раз; но сочувствий к вашей собственно программе едва-ли насчитаете вы много и в самой России, а тем паче в инородных, гораздо более цивилизованных, чем она, краях, подвластных ея державе… А это, кажется мне, могло бы быть совсем, совсем иначе, с какою-то намеренною тягучестью в тоне и словно в résumé всего выше им сказанного протянул польский граф, затягиваясь снова во всю грудь, — если-бы вы захотели быть более практичными!…

Поспелов молчал… Он чувствовал, что весь разговор этот был начат не даром, что в нем заключались какия-то указания, какия-то предложения, быть может весьма важныя для партии в эту минуту, которыя как бы ждали какого-то ответа… Но какого и на что именно ответа? Во всех этих речах не было в сущности ничего переходящаго за рамки «обыкновенной болтовни русских либеральных газет», но было что-то такое неуловимое, настоящее, «к чему у меня ключа нет», говорил себе молодой человек, и сознание своей невидной роли в партии заскребло у него опять досадливо на сердце, как утром в разговоре с Волком.

— Я полагаю, надумался он сказать наконец, — что русское движение (он не решился почему-то выговорить прямо «революционное»,) готово будет войти в соглашение со всякою действительною силой для борьбы против общаго врага.

Граф Тхоржинский повел на него загадочным взглядом:

— Вы скоро думаете в Россию? спросил он прежним небрежным тоном.

Поспелову стало опять неловко…

— Мне придется еще некоторое время пробыть здесь, ответил он сквозь зубы.

— А — а!.. приятно проводите время в Италии, как бы насмешливо сказал тот.

— Я живу уроками, поспешил заявить молодой человек, морщась.

— Много их имеете здесь?

— Нет… пока один…

— У кого, смею спросить?

— У… у графини Драхенберг, слегка запнулся Поспелов.

— Которая тут сидела сейчас?.. Очень приятной наружности и любезная, сколько можно судить на первый взгляд, дама…

Молодой человек не отвечал…

Собеседник его слегка зевнул, оглянулся кругом.

— Однако мы с вами одни на всей площади остались; фонари даже потушили, засмеялся он, подымаясь с места и протягивая руку Поспелову:- с большим удовольствием провел с вами время, промолвил он уже (так показалось тому по крайней мере,) не то скучливым, не то пренебрежительным тоном.

— А сами вы долго думаете пробыть в этом городе? счел нужным спросить эмигрант в свою очередь как можно спокойнее.

— Не знаю… я еще не решил, с очевидною неохотой уронил в ответ ему граф Тхоржинский.

— Вы должны еще явиться к князю Іоанну? с каким-то ребяческим намерением уколоть его отпустил Поспелов.

— «Явиться»? повторил граф, и глаза его сверкнули. — Я не русский чиновник, а вольный дворянин… (Un gentilhomme indépendant).

И быстрым вольтом изменяя немедленно выражение своей физиономии, он продолжал, уже улыбаясь: — Я давно знаю князя Іоанна и посещаю его (je vais le voir), когда нахожусь с ним в одном городе, как многих других, таких же, как он, принцев, с которыми знаком в Европе; я люблю умных людей, даже когда они принцы, ввернул он несколько язвительно, — но не имею с ним никаких дел и ни чем с ним не связан… Я, повторяю вам, вольный гражданин (un libre citoyen) и ни от кого, как и ни от чего на свете, не завишу! заключил он, весьма заметно напирая на эти последния слова.

«Да», подумалось тут же нашему эмигранту: «тебя сам чорт на крючок не поймает!»

Красивый старец усмехнулся еще раз и, послав оконечностями пальцев нечто в роде поцелуя по адресу все еще не двигавшегося со своего стула Поспелова, зашагал, слегка посвистывая, бодрым и быстрым шагом по направлению hôtel San-Marco, в котором он занимал нумер рядом с «цветником леди Динмор», как выражался князь Іоанн.

VIII

У нас дома не здорово: таракан с печи упал.

Поговорка.

Другаго рода разговор происходил в это время на Riva dei Schiavoni, в покое, занимаемом в нижнем этаже Hôtel Danielli четою Сусальцевых.

Антонина Дмитриевна, простившись с сопровождавшею ее компанией (при сем положено было, что на следующий день «кузины» будут «делать князю Іоанну les honneurs de Venise», поедут с ним «повсюду» и возьмут с собою маркиза Каподимонте, так как «лучшаго чичероне князю конечно не найти», на что князь Іоанн со своей стороны изъявил полное свое согласие,), прошла к себе в комнату и собиралась, при помощи немой девочки, Варюшки, привезенной ею с собой из России и состоявшей у нея на положении «второй горничной» (первая была бойкая и ловкая Француженка, весьма расположенная к «фамилиарству», вследствие чего Сусальцева держала ее только «для больших оказий»,), приступить к раздеванию, когда дверь из гостиной в эту комнату широко отворилась, и на пороге ея весьма нежданно для красивой барыни показался ея муж.

Он никогда до этой минуты (она приучила его к этому с первых же дней их брака и пребывания за границей,) не позволял себе входить к ней, не постучавшись предварительно в дверь и не дождавшис, пока она скажет: «entrez»! Что же такое произошло, что могло дать ему теперь повод «так забыться»? И полугневно, полутревожно она с места своего пред зеркалом смерила его взглядом от ног до головы:

— Что это за манеры? уронила она высокомерно, — разве так врываются в женскую спальню порядочные люди?

— Ну-с, насчет манер мы разсуждение отложим пока в сторону, резко выговорил на это Пров Ефремович, решительно входя в комнату, — а мне с вами потолковать требуется.

— О чем это?

— А вот-с услышите!

— И долго вы намерены «толковать»? язвительно спросила она:- я, предваряю вас, умираю, спать хочу.

— Повремените крошечку, авось и в живых останетесь, ответил он с видимым в свою очередь намерением иронии.

Он опустился в кресло неподалеку от ея туалетного стола, уложив руки на колена и опустив голову, как бы собираясь с мыслями.

— Варюшка, ступай! скучливым тоном молвила Антонина Дмитриевна девочке, переобувавшей ей в эту минуту ноги в спальныя атласныя mules, — я позвоню тебя, когда нужно будет.

Девочка приподняла от пола свое худенькое личико, обернулась на Сусальцева быстрым и вызывающим взглядом, медленно встала в рост и также медленно, озираясь подозрительно на-ходу, будто хищный зверек, вышла из комнаты.

— Я вас слушаю! произнесла вслед затем ея барыня, обращаясь к мужу с тем именно «величественным» оттенком интонации и головного движения, с каким на французской сцене королевы и принцессы говорят пред ожидаемым зрителями монологом перваго сюжета: «Je vous écoute, parlez!»

— Вы это как же, Антонина Дмитриевна, начал с-оника Сусальцев, — во Флоренцию собираетесь?

— Да… А что? с искренним удивлением спросила она.

— Ничего-с, хихикнул он: — удивительно только мне это маленько показалось, что вы так при всех твердо объявляете, а я… венчанный муж ваш… со всеми вместе впервой об этом узнаю…

Антонина Дмитриевна принялась смеяться.

— Прежде всего, не «впервой», потому, что еще в Люцерне, при вас, собираясь сюда, мы решили с Elly и маркизом, что поедем потом во Флоренцию и Рим. Во-вторых, мне очень хорошо известно, что вам совершенно все равно, куда ехать.

— Почему же это может быть вам так хорошо известно? А если даже, напротив того, я полагаю так, что не только во всякия Флоренции тащиться, а даже и совсем с заграничным вояжем покончить надо.

— С чего же это вы вздумали? испуганно воскликнула Сусальцева.

— А с того, очень просто, что если в нашем коммерческом деле на чужих полагаться, а самому, вместо призору хозяйского, одне денежки по чужим краям сыпать, — самым скоропостижным образом можно в трубу вылететь.

— Разве вы получили какия-нибудь нехорошия известия из России? с новою тревогой пролепетала она.

— Известия аль неизвестия — все равно-с, досадливо возразил Пров Ефремович. — Человеку на то мозги даны, чтобы сам разсуждение мог иметь: позабавились, мало не миллиончик франков в два года просвистали, — баста, клапан заткнуть пора!

Он, как бы намеренно и даже усиливаясь, выражался теперь чисто «купеческим» пошибом речи, от которого со времени женитьбы своей и в обществе благовоспитанных соотечественников, с коими почти исключительно, благодаря жене, водился в Париже, успел было совсем отвыкнуть; внутреннему раздражению его словно утешительнее было выливаться в грубовато-энергическую форму выражения той среди, из которой вышел он…

— Вы, кажется, сами, колко заметила Антонина Дмитриевна на упрек, слышавшийся ей в этих словах мужа, — не мало потешились на потраченныя вами за то время деньги.

— Известно, хихикнул еще раз Пров Ефремович, — за науку в мои годы платить не дешево приходится.

— За какую науку?

И брови у нея сжались.

— А то как же-с! С князьями вашими и графами вожжаться уметь, под ручку с ними за панибрата но бульварам прогуливаться, без счету и отдачи им billets de mille[46] в виде якобы займа предоставлять, и все это благороднейшим манером, иронически подчеркнул он, — что-б и тебя за чистокровнейшаго жантильома принимали, — наука тоже не маленькая для нашего брата!…

Ее всю коробило от этого «хамского» тона, как говорила она себе внутренно…

— Не я, конечно, с едва сдерживаемым отвращением молвила она громко, — учила вас ссужать деньгами встречного и поперечнаго, а если вы, как говорите, выучились «держать себя» иначе… или умели прежде, так за это порядочный человек, веско подчеркнула она в свою очередь, — может быть только благодарен тем, кому он этим обязан.

Пров Ефремович слегка опешил: против этого возражать ему было нечего… А «сердце сорвать» все-таки на чем-нибудь нужно было… Он придрался к ея же словам:

— Как если «порядочный», так и с ним, полагаю, люди должны порядочно обращаться!

Она намеренно и продолжительно зевнула.

— Для чего и на каком основании говорите вы мне этот вздор? Какая вас муха укусила сегодня?

Его так и взорвало вдруг от этого пренебрежительного тона: щеки его раскраснелись, глаза запылали…

— А такая-с, воскликнул он резким голосом, — что, каков я ни есть, а на роль мужа певицы согласия моего не будет никогда!

— Это еще что такое «муж певицы»?

И глаза ея пытливо приковались в его лицу.

Но он, как бы с тем, чтобы не давать ей читать на этом лице, вспрянул с места и зашагал словно на пружинах по комнате с судорожным подрягиванием своих могучих рук и ног.

— Каков ни на есть, повторил он на-ходу, — а был я всегда, есмь и буду сам-человек… и чтобы меня в роде перваго дворецкаго при красавице-жене почитали — это дудки-с, этому никогда не бывать!.. Очень я хорошо понимаю, что при вашей наружности и воспитании каждому лестно состоять с вами в знакомстве… а только опять полагаю я так, что, находись вы… в обстановке… пониже не чем в какой находитесь теперь, число этих ваших ферлакуров и приятельниц из знатных сократилось бы не на малую толику…

— Что же, вспыхнула вся Антонина Дмитриевна, — вы желаете, кажется, уколоть меня тем, что взяли меня без состояния?..

Она усмехнулась злою усмешкой, вскинула слегка плечами вверх и проговорила как бы про себя:- Это меня впрочем не удивляет.

«Чего от тебя, мужика, и ждать иного», досказал себе за нее Пров Ефремович, и сам покраснел до волос, не то от обиды, не то от «совести».

— Никак я и ничем не намерен колоть вас, начал он, насколько мог мягче и приличным языком, — а желал только сказать, что в супружестве каждый свою долю приносит: один — одно, другой — другое. Зачем же пренебрегать-то одному другим… и самим вам, примерно, может-ли быт приятно, если вашего мужа, при вас же, ни во что ставить будут?

Сусальцева потянулась с папироской в руке к одной из свечей, зажженных на ея туалетном столе, и медленно заговорила:

— С первой минуты, когда вы так… безцеремонно ворвались ко мне, я поняла, что вы чем-то оскорбились… и даже именно чем… Князь Іоанн сейчас недостаточно был любезен с вами, — так?

Этот выраженный вслух чужими устами тайный мотив его раздражения, как всегда бывает в таких случаях, смутил Прова Ефремовича.

— Никаких «любезностей» мне его не нужно, пробормотал он досадливо, — ни брат он мне, ни сват, и в дружбу к нему не прошусь. Высоких особ, как он, не мало тоже перевидать успел, и Уэльского принца, и Голландского, и немецких всяких, и даже многих, как вам известно, в вашем салоне, у себя в доме, значит, в Париже, принимал. Так мне не невидаль такое лицо, и очень хорошо я понимаю, как себя с таким должно держать… И напрасно поэтому родственница ваша, графиня фон-Драхенберг, будто за стыд себе почла назвать меня ему, вырвалось у Сусальцева как бы против воли.

Жена его еще раз приподняла плечи:

— И все-таки представила вас, — чего-жь вам больше?

— Да-с, и так, будто фамилия моя ей губы жгла.

— Ах, Боже мой, вскрикнула с неудержимым глумлением Антонина Дмитриевна:- вы бы еще хоотели, что-б у нея фамилия Сусальцев медом истекла из уст?

Пров Ефремович широко раскрывшимися зрачками глянул в ея злобно сверкнувшие глаза и побледнел, как полотно… Он как-то разом, всем существом понял в этот миг, что эта женщина, его жена, ненавидела его…

При первом столкновении (он два года сряду, смутно предчувствуя это, тщательно избегал его,) это должно было обнаружиться. Она ненавидела его, его плебейскую фамилию, его «мужичество», и не была в силах преодолеть в себе этого чувства, — он это ясно увидал теперь… Мальчики запрыгали у него в глазах.

— Напрасно в таком случае, заговорил он, скрипя лихорадочно зубами, — решились вы такую зазорную фамилию на себя принять… напрасно!.. Вашей белой кости не мало теперича молодцов по миру шляется, могли бы любаго боярского или княжеского рода по себе найтить, — в волостях даже писарями иные служат, с Юрьевым вашим по соседству крестьян сосут, доходы тоже порядочные, жить можно… А то вы ишь кого себе взяли, — нашего брата, сермягу серую…

Он чувствовал, что «еще немножко» — и он кинется на нее, изобьет ее в кровь, своими огромными «мужицкими» руками… Он сдержался, оборвал речь, передохнул. — Толковать с вами пространно об этом предмете, полагаю я, незачем. А скажу я вам просто, с чего начал, опять: оставаться за границей я не согласен и даю вам потому три дня сроку на сборы, а затем — не угодно-ли домой, в Россию?

— Не угодно! самым хладнокровным тоном молвила она на это.

— Чего-с? как бы не доверяя ушам своим, переспросил Сусальцев:- вам не угодно ехать со мною?

— Нет! повторила она тем же тоном.

— Так что же вы делать полагаете? уже несколько как-бы растерянно спросил он опять.

— Поеду во Флоренцию, как сказала.

— С чем это, позвольте узнать?

— Вы мне дадите денег, сколько нужно будет.

— Я дам!..

Он захохотал, словно давился: — с чего-жь это вы взяли?

Она повернула на него взглядом, выражавшим полнейшее удивление:

— Я не разведенная с вами жена; вы обязаны давать мне содержание соответственно вашему состоянию.

— Состояния моего никто не считал, закричал он с новым порывом гнева, — а содержание давать обязан жене муж, когда она с нмм, а не врозь живет.

— Я вас от себя не гоню, а ехать с вами не могу.

— Почему не можете?

— Мне вреден холод в России.

— Давно-ли это?

Она только засмеялась и закурила новую папироску.

— Ну-с, это как вы себе знаете, отрезал Пров Ефренович, чувствуя, как поднявшаяся кровь билась стремительно в его висках, — а только, если вам угодно оставаться за границей без меня, я вам гроша не дам.

— Не дадите добровольно — заставят! невозмутимо произнесла она в ответ.

— «Заставят»? едва был он в силах выговорить:- кто-жь это… и как… может заставить меня?..

— Очень просто: я подам просьбу, куда следует, что вы, при ваших средствах, из злобы на меня оставляете меня умирать с голоду.

— Вы… вы подадите?..

— Подам!

Сусальцев, не помня уже себя, ринулся на нее с места с высокоподнятыми кулаками…

Но он не успел еще добежать до нея, как она стояла в рост у стены. нажимая пуговку воздушного звонка, в силу продолжительности которого чуть-ли не весь отель должен был сбежаться сейчас в ея покой.

И в то же время из ближайшей комнаты выскочила очевидно все время подслушивавшая под дверью Варюшка и кинулась между барыней своею и ея мужем, готовая (он это видел,) вцепиться ему немедленно ногтями в лицо.

Пров Ефремович вздрогнул с головы до ног, плюнул во весь рот по адресу жены и бросился вон из комнаты…

Конец первой части.


[14] От Giudo, Жид — широчайший канал в Венеции, по левому берегу которого единственно имели право селиться и жить Евреи во времена республики.

[15] Гондолы, как известно, в силу неизменного обычая выкрашены все в черный цвет; республика строгим постановлением не дозволяла иной для них окраски.

[16] К обоим бортам гондол, у впадин, в которыя устанавливается над ними будка, прикреплено по одному, служащему повидимому одним украшением, мифическому, с загнутым крючком вверх рысьим хвостом, конику из литой и золоченой бронзы, содержимой всегда гондольерами в весьма блестящем виде.

[17] Венецианка, вышедшая замуж за Петра Лузиньяна, короля Кипрского; она по смерти его передала свое королевство во владение Венецианской республики (1480 года), от которой отвоевали его Турки в 1571 году.

[18] Быть может славянского происхождения (тепло), как и фамилия знаменитаго "Пелопонезского" (Peloponesiacus) Морозини (мороз). Значительная примесь славянской крови в венецианской расе наглядно дает себя знать в женских портретах и типах, оставленных нам великими живописцами Венецианской школы. Дворец Тиеполо принадлежит теперь графу Пападополи, происходящему от италиянизованной греческой фамилии.

[19] Libro d'oro, в которой значились все патрицианские фамилии Венеции. Честь быть записанным в ней почиталась выше всяких титулов, которых республика не признавала за своими nobili, но которыми довольно щедро награждала сама за службу ей и услуги в вассальных ей землях. Отсюда графские титулы многих фамилий греческого (на Іонических островах) и хорватского (далматинского) происхождения.

[20] Английский Бедекер, путеводитель по Европе.

[21] Ella è incommodata, signora? По-италиянски, как известно, в учтивом разговоре употребляется третье лицо единственного числа вместо второго множественнаго.

[22] Флориани — кафе, а Квадро — кафе-ресторан, первый в Новых, а второй в Старых Прокураториях, на площади Святаго Марка, один почти напротив другаго.

[23] L'Aveugle, А. Шенье, в переводе К. К. Павловой.

[24] Возвышенность над Люцерном.

[25] Псевдоним дамы, пишущей в Figaro отчеты о светской жизни.

[26] "Ты лесть его вкусил, земных богов напиток". Послание к князю Юсупову.

[27] На Гардском озере.

[28] На Комском.

[29] На Lago-Maggiore.

[30] Сокращенное от Giovanni, Иван.

[31] Весьма популярный в Италии исторический роман Массимо д'Азелио.

[32] Бывший во времена республики заезжий дом, каравансарай Турок в Венеции, на левом берегу Gran Canale, постройка в романском стиле X века, обращенная ныне в музей (называемый museo Correr от раlazzo этого имени, в котором он помещался прежде). Находящийся там между прочим портрет Цезаря Борджии приписывается Леонардо ди Винчи.

[33] Право быть гондольером, в силу сохранившегося поныне старого закона, прекращается по наступлении 60-летняго возраста.

[34] Centesimo, французское centime, сотая часть лиры, одноценной с франком.

[35] Фет. В стихотворении Ревель.

[36] Часовая башня на западной оконечности Старых прокураторий (здание, в котором жили высшие после дожа девять сановников Венецианской республики, prokuratori, с их канцеляриями), построенная в 1496 году над широкою и высокою дверью в форме триумфальной арки. Над нею помещается большой циферблат часов с единою стрелкой, не бегущей, а перескакивающею с часа на час; каждыя пять минут в особом отверстии появляется новая цифра пробегающаго между этими часами времени. На вершине башни, под сквозным куполом, колокол с двумя по бокам его бронзовыми фигурами кузнецов, "Vulcani", бьющими молотом надлежащее число ударов каждый час, исключая трех часов пополудни, когда удары эти замедляются на десять минут (в воспоминание, как объясняют гиды, казни Марино Фалиери в 1354 году, совершенной именно в этот момент дня).

[37] Италиянским пехотинцам сапог с голенищами не полагается.

[38] Время, господа, Время, Капѵтан Фракасса, Вестник, благополучно прибывшие из Рима.

[39] См. Марина из Алаго Рога.

[40] Подкузьмили надоедчика.

[41] Поручик четырнадцатаго полка.

[42] Городок на острове, отстоящий на полчаса езды на пароходе от Венеции, главный центр производства знаменитаго венецианского стекла.

[43] Известный претендент на Испанский престол; живет почти постоянно в Венеции.

[44] Известные пираты в Антильских морях, потомки буканиеров острова Сан-Доминго, торговля которых уничтожена была Испанцами. Флибустьеры потомственно мстили этим исконным врагам своим, разоряя их колонии, грабя и сожигая их торговыя суда, а нередко и самые города (Панаму и др.)

[45] Vilhelm Tell.

[46] Ассигнации в 1.000 франков.

Комментировать