• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Дарованный путь — Валентина Ульянова Автор: Ульянова Валентина

Дарованный путь — Валентина Ульянова

(8 голосов: 4.63 из 5)

Это был спокойный, замкнутый, неразговорчивый человек, и вся жизнь его прошла спокойно и замкнуто. Он всегда, сколько помнил себя, был уверен, что живет правильно и достойно и во всем поступает как должно. Всегда он честно, с полной отдачей, трудился на работе, медленно, но уверенно поднимаясь по служебной лестнице, а приходя домой, отдыхал спокойно и тихо, никому не мешая.

 

Бабочка [1]

…Человекам положено однажды умереть, а потом суд…

Евр. 9:27.

Это был спокойный, замкнутый, неразговорчивый человек, и вся жизнь его прошла спокойно и замкнуто. Он всегда, сколько помнил себя, был уверен, что живет правильно и достойно и во всем поступает как должно. Всегда он честно, с полной отдачей, трудился на работе, медленно, но уверенно поднимаясь по служебной лестнице, а приходя домой, отдыхал спокойно и тихо, никому не мешая. Жену он любил — конечно, в лучшем, невыспреннем смысле этого слова, как, впрочем, это всегда и бывает в удачном браке. Она обладала покладистым характером, к тому же в молодости была настоящей красавицей, так что даже и тридцать лет спустя на нее было приятно посмотреть. Он любил и сына. Правда, тут ему не так повезло. Было несколько тяжелейших лет, когда тот совсем отбился от рук и невесть что творил, так что его чуть было не исключили из института, но, в конце концов, как-то все обошлось, и теперь у него была милая жена, две чудные крошечки дочки, своя квартира и хорошая работа. Что до его собственной работы, то, наверное, он мог бы в своем министерстве достичь и большего, чем замзавотделом, но зато он никого не подсиживал, не спихивал, ни перед кем не заискивал… Ну, во всяком случае, не заискивал в ущерб своему достоинству. К тому же, чем меньше ответственности, тем спокойнее жизнь. А он нуждался в покое, потому что болезнь мучила его с молодых лет. Диабет. О том, как это страшно, знают только те, кто вынужден не расставаться со шприцем. Однажды он упал в коме прямо на улице, а прохожие обходили его стороной, принимая за пьяного. Спасибо какой-то доброй старушке, догадавшейся, что у тех, кто спивается, не бывает таких хороших пальто…

Его спасли. Смерть отошла. Но иногда он думал, что отошла недалеко, что когда-нибудь он так же вот упадет, и не окажется рядом доброй старушки… Это было так чудовищно страшно, что он гнал от себя всякую подобную мысль. Главное — сделать укол и не забыть захватить с собой ампулу. И все будет хорошо. А о смерти не думать, не думать! Какой от этого прок? У него уютный дом, внимательная жена, забавный пес, а через год он выйдет на пенсию и отдохнет ото всего…

Смерть пришла к нему в ином облике. Сначала боль была еле заметна, и он не обращал внимания на нее — мало ли что покалывает там… Потом она стала расти и привела за собой свою сестру — тревогу. Тревогу смертную. Он прошел обследование, и врач с профессионально бодрыми пояснениями выписал ему какие-то таблетки, а через день жена вернулась с работы с мертвым лицом; но он тогда не понял связи этих событий. Или побоялся понять… Таблетки помогали недолго, он слег, и врачу пришлось прописать другие таблетки, потом — уколы.

Тогда он понял, что умирает.

Он никому ничего не сказал: без сомнения, все давно уже об этом знали. Все, кроме него. Он почувствовал, что глухая, непроницаемая стена отделила его от них. Все они, окружающие его, принадлежали другому, живому миру, чуждому его обреченности, — и разве они могли что-нибудь понять?! Он умрет — а они останутся жить, и жизнь будет все та же, прежняя, будет солнце, и лето, и дождь, и зима наступит потом — но все это уже без него. Без него! Это не умещалось в сознании. Он не мог представить себе, что его — не будет. Это казалось противоестественным. Впервые он почувствовал силу жизни, живущую в человеке. И подумал: «Душа не приемлет мысли о смерти, потому что она бессмертна».

Откуда явилась ему эта мысль? Он мог бы поклясться, что извне. Это была не его мысль, потому что он никогда не верил в Бога. Такое множество раз с самого детства ему твердили, что Бога нет, что он поверил этому безусловно. Но душа его, которую он в бесконечные бессонные ночи наконец научился слушать, — душа его знала, что она бессмертна. И он поверил ей и в страшной ночной тишине, слушая в глубине себя все растущую боль, научился молиться Богу, в Которого не верил всю жизнь.

Но боль все равно росла, и ужас рос вместе с нею, и не было ни надежды, ни утешения. Он догадывался, что надо сделать что-то еще, что мало простых, неумелых его молитв, но не знал, что же именно, и не смел заговорить об этом даже с женой, а уж тем более с кем-то другим. Они бы решили, что он от страха смерти сошел с ума.

А смерть была уже рядом. Она стояла, готовая, у изголовья и начала с того, что лишила его сознания. И он долго, долго ничего не чувствовал…

А потом вдруг увидел себя стоящим посреди своей комнаты, освещенной маленьким ночником. Занавески были раздвинуты, за окном голубел рассвет. Жена, усталая, тихо спала на диване, и выражение затаенной муки даже во сне не сошло с ее лица.

«Бедная!» — подумал он. И вдруг с изумлением прислушался к себе. В нем не было никакой боли! И он стоял! Но он уже давным-давно не мог вставать! Он обернулся к своей кровати. Там лежал… Он!.. Он рванулся туда. И увидел свой собственный труп. И закричал. Но жена не проснулась. Даже не шелохнулась. Не услышала его. Не услышал и пес, спавший в ее ногах.

Они — не могли — теперь — услышать — его!

Он закрыл глаза и застыл.

Вдруг рядом с ним раздался пронзительный, мерзкий смешок, и волна невыносимого смрада обдала его.

— Наш жилец! Наш новый жилец! — злорадно выкрикнул тоненький, невыразимо гадкий голос.

— Наш! Наш! Наш! — подхватили другие голоса, и он, содрогнувшись от ужаса и омерзения, открыл глаза.

И пожалел, что открыл. В смятении он отступил назад — но отступать было некуда. Его окружали черные отвратительные твари, и глаза их, горящие оранжевым огнем и злобой, впивались в него, парализуя ужасом. Он ощутил волны злобы, исходившие от них. Злобы, которой не ведает мир людей.

— Не ваш!!! — закричал он. — Я верю в Бога!

— Ну так что же? — отвечали ему. — И мы тоже верим! — И затряслись от смеха, кривляясь и показывая на него кривыми черными лапами.

Волосы зашевелились на его голове. Невозможно, невыносимо было даже смотреть на них.

— Не-ет! — выкрикнул он, и голос его пресекся.

Он не знал, что еще сказать.

— На-аш! — передразнивая его, отвечало ему сразу несколько гнусавых голосов. — Ты делал наши дела! У нас целая книга твоих хоро-ошеньких дел!

В лапах одного из чудовищ появилась книга. Омерзительная черная мохнатая пятерня раскрыла ее, заскользила по строкам, и он услышал:

— Вот: убийство!

— Что-о?! Это ложь! — в ужасе вскрикнул он.

— А тот проект, про который ты сразу понял, что он опасен? И ничего не возразил! А люди-то погибли!

— Но начальник и слушать бы не стал! — пролепетал он.

— Ну и что? Не путай! Это уже его грех. За это и он будет наш! А вот — попустительство. Сына-то прозевал! Не воспитывал! Не наказывал! А там — и блуд, и воровство, и ложь, и соблазнение… и мно-ого всего. И во всем ты имеешь часть! Все — твое! А вот кощунство, чревоугодие, тщеславие — целые главы! Вот — немилосердие…

— Довольно! — раздался вдруг справа чистый и властный голос.

Вся отвратительная смрадная толпа сотряслась, съежилась и отлетела в дальний угол комнаты. Он обернулся, увидел свет — и так и бросился туда, под защиту… ангела. Да, это не мог быть никто иной, как его Ангел-хранитель, в которого он тоже всю жизнь не верил. Он был ослепительно светел и прекрасен, и добрая, утешающая сила исходила от него. Но как же скорбно смотрели его глаза!

— Довольно вам, злобные, терзать эту душу. Еще не настало ваше время, — властно сказал Ангел.

Он содрогнулся: как, так значит, их время еще настанет?!

С немым, молящим вопросом он посмотрел на Ангела.

А бесы из угла закричали в ответ:

— Это наша душа! Она в Бога не верила, жила в свое удовольствие, для одной себя! Она делала все, что мы ей говорили! — И добавили издевательски: — А тебя не слушала!

Ангел, не обращая больше на них внимания, грустно сказал ему:

— Беда в том, что эти лжецы на сей раз сказали правду. Ты не верил в Бога всю свою жизнь, ты отвернулся от Него, ты так и не обратился к Церкви Его, в которой мог бы спастись. Все твое добро ты делал ради своего удовольствия — и потому уже в той жизни получил награду свою, и мне нечего возразить, когда они перечисляют твои грехи, и я не могу защитить тебя от них. Ты сам дал им власть над собой. Но ты обратился к Богу и молился, хотя и мало, перед смертью, и Господь Вседержитель даровал тебе эти два дня, чтобы умолить всех, кого можно, молиться за тебя. Их молитвы могут очистить и спасти бедную душу твою. Знаешь ли ты таких людей?

Как громом пораженный стоял он перед Ангелом. Он не знал таких людей.

В мгновение ока пронеслись перед ним воспоминания. Вот он говорит сыну: «Бога нет. Одни старушки верят в этот вздор. Да что с них взять!»

Вот он, высокомерно пожимая плечами, выговаривает жене, в сомнении советовавшейся с ним, не крестить ли им внучек: «Ты же не веришь в Бога! Что за двуличие? Не понимаю тебя!»

И она послушалась его…

Вот он отворачивается от старушки, попросившей у него копеечку ради Христа, и недовольно говорит жене: «Все у нас пенсию получают, все обеспечены, а эта притворяется нищей!»

Теперь он понял, что все эти его слова записаны в той страшной книге. В его приговоре! Он сам лишил себя надежды.

— Я не знаю таких людей! — в отчаянии воскликнул он.

Слезы текли по светлому лику Ангела. Он произнес:

— Мы будем просить всех твоих близких. Знай: они не смогут увидеть или услышать тебя, но я помогу им почувствовать, что ты рядом. Может быть, кто-нибудь поймет и помолится за тебя. Дай мне руку. Идем.

Выходя, он успел увидеть, как вылетела из комнаты нечисть, роем пролетев над собакой. Пес, словно учуяв бесов, мгновенно проснулся, заскулил, одним прыжком подскочил к кровати — и вдруг громко, тоскливо, отчаянно завыл…

Потом он увидел светлое высокое небо, встающее солнце, город под ногами, в головокружительной бездне, и услышал:

— Не бойся. Сейчас еще рано. Все спят. Ты можешь проститься пока с землей, побывать где хочешь. Я буду с тобой. Вот дом, где ты вырос…

***

Шел десятый день, как Лина с мужем и дочерью отдыхала в пансионате, в одном из самых очаровательных уголков Подмосковья. Сосновый лес, быстрая светлая речка, цветущие поля и уютный парк со множеством укромных ухоженных уголков уже стали для них своим, привычным, но от этого нисколько не менее интересным миром, обворожительным в своей многообразной, переменчивой красоте. Лине хотелось, чтобы эта красота, благоухание жизни природы коснулись сердечка ее семилетней малышки, и она любовалась с ней вместе каждым новым цветком, синекрылыми быстрыми стрекозами, живущими у реки, огненно-красными стволами сосен на закате, слушала песни кузнечиков, наблюдала, как муравьи и бабочки прячутся перед грозой, — и порой ей казалось, что и сама она снова переживает детство. Дни проходили размеренно и безмятежно, и Лина чувствовала, как проясняется и светлеет у нее на душе от этой тишины.

В этот день ее муж сразу после завтрака пошел в библиотеку, а она с дочерью — в парк, в один из укромных его уголков, где среди полевых цветов, скрытая за кустами, стояла удобная скамейка.

Вика сразу же стала устраивать под скамейкой домик для куклы, а Лина достала было книгу, но так и не раскрыла ее. С тихим наслаждением смотрела она вокруг. Ясное утро обещало знойный день. Уже теперь солнце согрело травы, и медовое теплое благоухание волнами поднималось от них. Лениво стрекотали кузнечики, бесшумно и озабоченно летали пушистые пчелы, и множество бабочек в легком танце порхало с цветка на цветок. Лина отложила книгу и задумалась…

Когда появилась эта бабочка, она не заметила.

— Мама, смотри! — восторженно воскликнула дочь, указывая себе на плечо.

На плече, на цветастом платьице, неподвижно сидела бабочка.

Таких было много вокруг. Они то и дело перелетали с одного цветка на другой, взмахивая коричневыми узорными крылышками.

— Она приняла этот цветок за настоящий, — объяснила Лина. — Не трогай ее, а то повредишь крылышки, и она погибнет. Пусть улетает.

Но бабочка не улетала. Только когда Лина, осторожно протянув руку, едва не коснулась ее, она вспорхнула. Но сейчас же опустилась на плечо Лины, потом — на подол ее длинного платья, потом перелетела на головку Вики…

***

— Послушай меня, послушай… — говорил он, торопясь и захлебываясь отчаянием. — Я умер! Ты и представить себе не можешь, как это страшно! Как это страшно! Никто ничего не понимает! И мои — никто, никто не понимает! Они плачут! О, это больно видеть, как они плачут! Они любили меня! Но они не молятся за меня! Они не умеют, не знают! Они не верят, что есть Бог! Они не знают, что я жив и они могут мне помочь! Они только плачут! А мне нужна их молитва. Я был в церкви, Ангел водил меня туда. О, как сладко слушать молитву! Если бы я знал это, когда был жив! Если бы я знал, что меня ждет!!! Я прошу тебя, молись, молись обо мне! Я за этим пришел! Ведь ты понимаешь?! Я вижу тревогу в твоих глазах! Ты скоро, скоро узнаешь, что я умер. Молись за меня! Если бы ты знала, как ужасны те, власти которых я обречен! Каждая, самая коротенькая, молитва твоя подарит облегчение мне! За каждую из них мне простится какой-нибудь грех, за который сам я не просил прощения у Бога. Я всякий раз буду молиться вместе с тобой оттуда… оттуда, — с ужасом повторил он, — и Господь простит меня! Это единственная надежда моя! Прошу, прошу тебя, молись, молись, молись обо мне!!!

Он упал, рыдая, у ее ног, в исступлении отчаяния целуя подол ее платья, ее руки, руки ее дочери…

***

…Бабочка перелетела с подола ее платья на тыльную сторону ее ладони, потом — на пальчики Вики, на подол ее платьица. Вика в восторге наблюдала за ней.

Стараясь заглушить неизвестно откуда явившуюся тревогу, Лина улыбнулась и неуверенно произнесла:

— Ну вот, какая тебе забава…

Он в отчаянии оглянулся на Ангела, воскликнул сквозь рыдания:

— Она не понимает!

Ангел со скорбным укором смотрел мимо него — на Лину. Тогда он тоже обернулся к ней. Она смотрела на Ангела. Она видела его! В этом не могло быть сомнений: словно тень запредельного ужаса и величия легла на ее лицо…

Она сразу же поняла (как будто кто-то ужаснулся этому рядом с ней), что сказала непростительное. И в подтверждение этому увидела… В воздухе, на фоне ясного неба, проступил — невидимый! — светлый и строгий лик с глазами глубокими и несказанными, каких не бывает у людей. Эти глаза с укором и скорбью смотрели на нее.

Тихий ужас сковал ее.

Происходило что-то страшное и великое. Кто-то умер из близких ей, чья-то участь решалась сейчас. Светлый ангел укорил ее в легкомыслии, потому что — это — с ней — говорит — душа — умершего… Но кто умер?!

Со стесненным дыханием она посмотрела на бабочку. Та, не двигаясь, сидела на тыльной стороне ручки Вики. И только тоненький хоботок, слегка приподнимаясь, касался и касался ручки девочки.

Она целовала ее руку!!!

Солнечный свет померк у Лины в глазах. Бабочка садилась только на те места, которые стал бы целовать человек, прощаясь навсегда!

«Но, может быть, это все-таки наваждение?» — в последней попытке защититься от ужаса подумала Лина. И осторожно, подбирая слова, сказала дочери:

— Вика, давай пересадим ее на цветок… Может быть, ей там будет лучше!

— Хорошо, — послушно согласилась девочка, — только ты сама.

Лина нерешительно протянула руку, примерилась, сомкнула пальцы… но бабочки и не коснулась, словно та пролетела сквозь руку.

Озноб прошел по ее спине. А бабочка снова села на руку девочки.

— Нет, Вика, давай мы сделаем по-другому. Подойди к цветку, — в последней надежде сказала Лина, — вот сюда. Протяни ручку.

Она сблизила руку дочери и цветок, подвела цветок под бабочку… И вот та уже сидит на цветке. Лина облегченно вздохнула. Вот сейчас она будет пить нектар, как и все такие же бабочки вокруг, и кошмар кончится! Но та была совершенно неподвижна. Потом взлетела и вновь опустилась на подол ее платья.

Лина оцепенела.

***

— Когда же ты поймешь? Я вижу Крест на тебе, ты христианка, — умолял он, все целуя подол ее платья, — что же ты не понимаешь, не слышишь меня?! Ну скажи: «Упокой, Господи, сию душу!» Прочитай молитву! Неужели ты не умеешь?! Обещай молиться за меня! Хоть одно слово скажи! Неужели ты так ничего и не поймешь?! Если бы ты знала, что это за мука — умереть и только тогда это понять! Спасайся! Спасай свою девочку! Молись! И за меня, прошу тебя, молись, хоть ты и совсем почти не знала меня! Если бы я мог тебе открыть, как это страшно — смерть! О, молись за меня!.. Молись!..

— Она все поняла, — сказал Ангел. — Но она еще не научилась молиться. Это будет потом.

— Потом?! — в отчаянии вскричал он.

— Потом, — скорбно повторил Ангел. — Прощайся: нам пора.

— Уже? — Он содрогнулся.

Но послушался. Осторожно приблизился к девочке и поцеловал ее в лоб, между двумя прядками челки. Потом повернулся к Лине, взглянул в ее бледное, овеянное затаенным ужасом, помертвелое лицо, наклонился и поцеловал ее в самую середину лба. Она замерла и закрыла глаза.

Ангел снова взял его за руку и повлек за собой…

***

— Мама! Она села и мне и тебе на самую серединку лобиков! — засмеялась Вика.

— Да, девочка, да, — прошептала Лина, все еще чувствуя, как ознобом смертный холод прошел по ее лицу.

Бабочка скрылась за высокими травами, так и не сев ни на один цветок.

Лина не помнила, как она дошла до телефона. Едва смея дышать, набрала на диске свой домашний номер.

— Да! — ответил мамин голос, и Лина в изнеможении облегчения прислонилась к холодному камню стены. Значит, умер кто-то другой… Как спросить?

— Все в порядке у вас? — выговорила она.

— Да. Все в порядке. Только что пришла из магазина. А вы как?

…Окончив разговор, Лина попросила мужа позвонить его родителям. «Чтобы не волновались», — объяснила она. И там все было хорошо.

Лина успокоилась. Страшное отступило. «Потом узнаю, что это значило, к чему это было. Только надо запомнить сегодняшнее число», — подумала она. И пошла с мужем и дочерью в кинозал смотреть старинную мелодраму.

И не помолилась.

Нина Васильевна, мать Лины, положила телефонную трубку, тяжело оперлась о стол, стиснула руками виски. «Так будет лучше, — убеждая себя, повторила она самой себе. — Не надо Линочке ничего знать. Не приезжать же им оттуда! Я сейчас же пойду помогать и завтра буду с ними, да и много там помощниц будет… Бедную Симу нам не утешить, никому. Сколько нас ни соберись… А он… Он бы не обиделся. Он за всю свою жизнь, наверно, и двух слов с Линочкой не сказал… Бедный! Ну да теперь он отмучился…»

Она тяжело вздохнула и повторила вслух как утешение:

— Отмучился!

И не помолилась.

Ведьма [2]

… Огромный рыжий кот метнулся из-под скамейки к стайке воробьев, хлестнув Марину хвостом по ногам. От неожиданности девушка вздрогнула. Но все равно не забыла кивнуть сидевшим на скамейке бабулькам.

— Такой испугает! — посочувствовала ей одна из них.

Однако едва лишь она прошла, Полина Власьевна заступилась за своего кота:

— Да она у нас сама кого хочешь запугает: настоящая ведьма! Глазищи зеленее, чем у моего Барсака, волосы как огонь. А парня-то какого приколдовала! У, ведьма!

….Марина училась вместе с Игорем с первого класса, и всегда он был одним из одноклассников — и только. Но вот окончились последние школьные каникулы, и первого сентября они собрались на школьном дворе, нарядные и с цветами, привычно стали строиться на привычном месте. Она среди толчеи и возбужденных восклицаний случайно взглянула на него… и поняла, что пропала. Он стал совсем другим, и от глубины его черных глаз у нее закружилась голова. Она изо всех сил постаралась овладеть собой, спрятаться в глубине себя, и это ей удалось. Так глубокие воды от ветра лишь подернутся легкой рябью, в то время как мелкая лужица взбаламутится до самого дна.

Прошел целый учебный год. Но в последний, выпускной вечер Марина не выдержала. Пусть хоть один, один-единственный раз они потанцуют вместе, решила она, ведь теперь все равно. И Марина в полутьме дискотеки вошла в круг девушек и ребят, с которыми он танцевал.

Но что это? Вот он уже танцует прямо напротив нее — и смотрит на нее. Как обманчив этот мигающий свет! Не разобрать странного выражения его глаз! Вот он уже возле нее. Вот (у нее закружилась голова) начался медленный танец и он обернулся к ней, и она тихо кивнула, и его руки коснулись ее спины, нежно, едва-едва…

Всю эту долгую ночь они танцевали вдвоем. Он проводил ее домой, позвонил на следующий день. Согласна ли встретиться? В его голосе звучали неуверенность, робость и надежда.

Так началось ее счастье.

Надо было готовиться к экзаменам в институт, надо было их сдавать, была тяжелая работа и тягостные бесчисленные волнения. Она поступила, он — нет. Не прошел по конкурсу.

Наступила осень, и Игорь получил повестку из военкомата.

— Ты будешь ждать меня? — прерывисто спросил он в их последний день.

Это было предложение. Она не могла не понять. Но ответила просто:

— Да, — слишком много конфетно-красивых, ненастоящих слов окружало их — в сериалах, в дешевых романах. А у них было — настоящее.

И наутро, уже при его матери, и бабушке, и отце, прощаясь с ним, она в ответ на его тоскующий взгляд сказала только:

— Я буду ждать.

И это было, как обручение.

Он ушел.

На юге страны шла война.

Прячась от одиночества, Марина с головой окунулась в учебу, в бесчисленные лекции, семинары, доклады, зачеты. В их круговерти было легче жить без него, но именно из-за нее, этой суеты, Марина и не заметила, как нечто стало меняться вокруг нее. К тому же сначала это было так безобидно, так, на ее взгляд, нелепо и вздорно, что она ничего не принимала всерьез. И только потом, когда уже было поздно, вспомнила, и поняла, и ужаснулась.

А началось все с мелкого, незначительного события: соседка зашла попросить полстакана муки, ей не хватало для пирога. Но видно, это был только предлог, так как Полина Власьевна уселась, вместе с мукою, в кресло и завела долгий, обстоятельный разговор ни о чем.

Марина только что вернулась из института, ей надо было готовиться сразу к трем семинарам, но из почтения к годам своей гостьи и жалости к ее одиночеству она села напротив и вежливо поддерживала разговор. Наконец Полина Власьевна вспомнила о пироге, и они распрощались. Марине даже не очень жаль было потерянного времени: старушке было приятно…

А через несколько дней у нее сломался телефон, и наступил ее черед звонить в соседскую дверь.

Полина Власьевна тотчас открыла, но лицо ее отнюдь не выразило приветливости.

— Простите пожалуйста, — попросила Марина, — вы не позволите по вашему телефону позвонить на АТС?

Не двигаясь с места, Полина Власьевна с сомнением смотрела на девушку.

— А вы знаете, Марина, — заявила вдруг она, — после того, как я была у вас, я тяжело заболела… — Взгляд ее маленьких глаз уперся прямо Марине в лицо.

Какой-то странный смысл был в словах старушки.

— Наверное, давление менялось… — с участием отвечала Марина.

Полина Власьевна поджала губы и промолчала. Но посторонилась от двери и провела Марину к телефону на кухню. Девушка, не садясь, позвонила, сказала хозяйке несколько вежливых и участливых слов, попрощалась и поспешила уйти.

Странное чувство осталось у нее от поведения соседки: та как будто ее в чем-то обвиняла. Но ведь это вздор, решила Марина и постаралась больше об этом не вспоминать.

Однако не тут-то было. Полина Власьевна явно стала ее избегать, буквально отшатываясь при встречах. Самому недогадливому стало бы ясно: старушка в чем-то подозревает Марину. Все чаще девушка чувствовала, как нечто нечистое вторгается в ее жизнь, нечто, от чего она не могла избавиться, что не могла отстранить от себя: чужие, недобрые, неподвластные ей мысли опутывали ее. Но как от них избавиться? Ведь соседка не будет слушать ее доводов, у нее свое мнение, темное и именно от того неколебимое. Какая логика в суеверии?! Марина увидела себя беззащитной перед чужой недоброй волей, перед тем злом и мраком, в которые ее насильно втянули. Ужас и отвращение охватили ее, и что-то стало словно ломаться в ней… И вдруг некая светлая мысль мелькнула в ее уме, словно луч. И все изменилось. Марина поняла, что надежда, защита, выход есть. Защита — в вере, в Боге. Там, у Него, все чисто, и ясно, и справедливо. Там невозможно обвинение невиновной. Там единственное убежище для гонимой души.

Откуда пришли эти мысли к ней, воспитанной в неверии и не знающей ничего о Боге? Марина и не задумывалась об этом. Она просто приняла это знание как выход, как спасение от подступающей тьмы. И пошла искать в комнате мамы свой крестильный крестик: она видела его когда-то давно, в раннем детстве, на одной из полок. Нашла, надела его на такой цепочке, чтобы он виден был в вырезе блузки, и подумала, что теперь-то Полина Власьевна наверняка должна понять, что была не права. И успокоилась.

Добрый Ангел, только что отогнавший от нее безобразного демона, говорил ей что-то еще, но Марина не слушала больше его: непонятный мрак отступил, а дел было много. И она занялась делами.

Невидимый Ангел вздохнул и замолчал.

А Полина Власьевна в этот момент разговаривала со своим котом, озверело мяукающим на закрытую дверь:

— Ну-ну, тихо, Барсик, успокойся же наконец, — причитала она, не без ужаса глядя на взъерошенное животное. — Ну, понятно, за дверью, недалеко злодейка наша! Знать, какую-то нечисть опять наслала. Ну точно как тогда, когда звонить приходила! У, рыжая ведьма! Смотрит своими зелеными глазищами и молчит, и невесть, что у нее на уме! Ну-ка я дверь перекрещу…

Кот замолчал и начал озадаченно озираться. Полина Власьевна удовлетворенно вздохнула. А демон, только что представлявший Барсику ненавистного чужого кота, в самом деле отшатнулся от знамения креста — но не наружу, а внутрь квартиры. И остался в ней: здесь было ему хорошо, веяло ненавистью и злобой и совсем не было ангелов.

Время шло. Марина училась, писала Игорю, ждала, читала и перечитывала его письма, и на это уходили все ее силы и мысли. А Полина Власьевна между тем не считала себя обязанной умолчать о столь явных, с ее точки зрения, и многозначительных явлениях. Слухи и пересуды расползались…

Однажды в пасмурный зимний день Марина возвращалась домой. Небо было бесцветно-серое, под ногами месилась снежная слякоть, и на душе у нее было смутно. И Игорь давно не писал… Но когда она увидела невдалеке от подъезда Полину Власьевну в компании таких же старушек, то внутренне собралась и приготовилась улыбаться. И улыбнулась, здороваясь:

— Добрый день! Хорошо, что наконец потеплело… — успела сказать она, прежде чем заметила, что никто не собирается ей отвечать.

Марина растерянно замолчала. И увидела, как одна из старушек старательно заслоняет собой стоящую рядом внучку.

«Это она ее от меня закрывает!» — вспыхнуло в мыслях Марины. Она отвернулась и пошла к подъезду. Ноги ее не слушались, спина была как деревянная. Они смотрели ей вслед!

Еле помня себя, она добралась до своей квартиры. Здесь звонил телефон.

— Это ты, Марина? — услышала она голос подруги. — Ты только держи себя в руках! Мне сказали ребята, что Игорь ранен… И больше они ничего не знают…

— Что? — задохнулась Марина. — Прости, я побегу… — Не договорив, она бросила трубку и кинулась к выходу: скорей к его матери, она все должна знать, что с ним, где он, что можно сделать, куда звонить, ехать, писать!

Игорь жил рядом, надо было только перебежать узенький двор. И вот уже Марина звонит в его квартиру.

Дверь открыла бабушка… и стала на пороге, не пуская девушку внутрь. Но Марина не заметила этого, не поняла.

— Здравствуйте, — еле переводя дыхание, быстро заговорила она. — Мне сказали, что Игорь ранен! Что с ним?

— Это все ты, ты виновата! — вдруг заголосила старуха. — Это ты его сглазила! И в институт не прошел, и в армию взяли, и вот теперь! Плечо навылет! И еще сюда заявилась! Как посмела?! Чтоб и ноги твоей не было здесь! Все соки ты из него высосала, ведьма проклятая!

Марина оцепенела. Разве так бывает? Разве люди так говорят?!

— Тише, Любаня, ты просто дверь закрой, и все, — словно во сне услышала девушка другой старушечий голос. И увидела рядом с бабушкой Игоря ту старушку, которая только что заслоняла собой от нее свою внучку.

Марина не помнила, что было потом. Как ушла она от этих людей, из этого дома. Зимние долгие сумерки уже превращались в ночь, когда она наконец опомнилась и огляделась. Как далеко она зашла! Но это и лучше! Надо идти, идти, быстро, и долго, и далеко, чтобы устать, чтобы не думать, чтобы не чувствовать. Но боль уже прочно поселилась в ней, от нее было не убежать.

Мысли ее вспыхивали и гасли, путались и метались, одна беда заслоняла другую, тревога за Игоря все росла, вдруг пронзало безжалостное понимание, что ему непременно скажут, конечно же, скажут, что она его сглазила, что она… ведьма! «Но ведь это неправда!» — мысленно вскрикивала она, бессильно и беззащитно, и все ее существо отказывалось верить в происходящее. Это было похоже на страшный сон. А если и впрямь затаилась в ней некая жуткая, неподвластная ей, злая сила? Но это было настолько несправедливо и страшно, что разум ее отказывался такое принять, тьма ужаса покрывала его, он помрачался и замолкал, но мгновение спустя снова взметалась в ней карусель воспоминаний, обид, недоумения, возмущения, боли…И все мучительнее и ярче оформлялось из этого ощущение безобразия мира. Непоправимого безобразия.

Наконец мысль, что можно все кончить разом и быстро, темной соблазнительной тенью вошла в нее. Марина замедлила шаг. Она шла по мосту, и мутные воды реки бежали под нею, смывая все…

Что остановило ее? Это показалось ей еще более страшным и безобразным. Она отошла от перил и побрела дальше, вперед, сама не зная куда, опустошенная и обессиленная. Может быть, потом она и решится — этот выход ей оставался…

Вскоре она подошла к высокой белой стене. Это был монастырь. Там, за этими светлыми стенами, кто-то скрывался от ужаса жизни. Но от этого разве можно укрыться? И как верить в Бога, если мир, будто бы созданный Им, так безобразен? От этой мысли точно мрак сгустился вокруг нее. Не на что было надеяться. Нечего было ждать. И она чуть было не прошла мимо распахнутых ворот монастыря. Но в последний момент задержалась, повернулась: в ней вспыхнуло, словно слабенький огонек, желание помолиться за Игоря — и она вступила в обитель. Несчастное сердце, к счастью, не знает логики.

Внутри, за высокой аркой, было тихо, бело и чисто. Только дорожки темнели среди девственного снега газонов и меловой белизны церквей, стен и домов. Марина не знала, как здесь полагалось себя вести. На всякий случай натянула потуже берет. Но народу было немного, в основном возле книжной лавки, и никто не смотрел на нее. Девушка приободрилась. В эту минуту мимо нее, не глядя по сторонам, быстро прошел высокий монах в черном развевающемся одеянии и скрылся под аркой одной из церквей. Марина пошла следом за ним.

За тяжелой старинной дверью, в коридоре с полукруглыми светлыми сводами не было ни души, но откуда-то издали доносилось тихое пение. Марина увидела сбоку лестницу, взошла по высоким ступеням к его протяжно-переливчатому звуку и оказалась в галерее-притворе. Рядом, за стеной с распахнутыми дверями, служили вечерню те, кто верил в доброго Бога. А у окна, за столиком со свечами, потупясь, стоял юный послушник. Марина нашарила в кармане монетки, купила свечу и неуверенно прошла к боковой арке, стесняясь молящихся за центральной дверью. И оказалась в безлюдном приделе, отделенная ото всех глухою стеной. Но пение хора доносилось и сюда, и перед большой иконой Богородицы горела на высоком подсвечнике чья-то одинокая свечка. Марина дрожащей рукой затеплила и свою свечу, поставила ее рядом. Подняла глаза на икону, вгляделась, попробовала молиться… И странно хорошо вдруг стало ей. Было что-то неотразимо притягательное, утешительное в этом непривычном ей лике с яркими огнями свечей перед ним, в том, чтобы просто стоять невдалеке от него, и смотреть, и думать. Была ли это молитва? Кто знает? Только вскоре почувствовала она, что мысли ее уходят не в пустоту. Что ее слушают, и любят, и жалеют, и утешают — ее, презренную и затравленную людьми! Душа ее задрожала, слезы заструились из глаз, и впервые в жизни она стала молиться.

Вскоре из алтаря вышел седой сухонький старец в черной застиранной рясе и, прижимая что-то к груди и глядя в землю, сдержанной походкой приблизился к аналою, что был недалеко от нее. Он бережно положил на него принесенные крест и Евангелие и обернулся к ней. Но Марина не видела ничего. Она стояла со склоненной головой и тихо плакала. Старый монах не произнес ни слова.

Наконец Марина вздохнула, словно бы просыпаясь, и вдруг услышала тихий старческий голос:

— Та, к Которой ты обратилась, да поможет тебе, чадо!

Девушка подняла глаза и увидела черное долгое одеяние, седую длинную бороду, бледное, доброе, в мелких морщинках лицо и голубые ласковые глаза, тихо смотрящие на нее из-под седых бровей.

— Ты пришла исповедаться?

— Нет… — растерянно отвечала она. — Но я…

Старец молча ждал, спокойно и терпеливо.

И ей вдруг захотелось все ему рассказать. Что-то сказало ей, что этот будто бы посторонний, чужой человек поймет и пожалеет ее. В нем чувствовалась никогда не виданная ею кротость, теплота подлинного, ненавязчивого участия —к ней! — и что-то еще, непонятное, но словно бы осиявшее ее светом.

И Марина стала рассказывать ему о себе, сбивчиво и торопливо, впервые в жизни не думая о впечатлении, которое производит. И заключила самым больным:

— Почему люди так злы? Почему столько зла? Я ничего им не сделала! Разве можно сглазить, если не хочешь зла! Если любишь! Игорь теперь где-то лежит раненый, и я даже не могу ему написать… Они скажут ему, что я ведьма! Но ведь так же не может быть! И как с этим жить?

Священноинок ответил грустно и ласково:

— Да, девочка, так не может быть. Они, те, кто сказал тебе это, сами не знают, что говорят: ты не верь и не думай так. Никакая ты не ведьма, и никого ты не сглазила. Господь даровал нам свободу воли: ты их любила, желала добра — значит, и перед Богом, и перед людьми чиста. Это враг их заморочил и тебя своей сетью опутал. Ну да у нас против него оружие есть такое — не устоит. Вот ты мне все рассказала — он и бессилен, не обманет больше тебя. Только с Господом будь: Он тебя любит так, как ты и не ведаешь, Он тебя от всякого зла Сам защитит, Своею силой. Не отдаст овечку свою. «Благоволит Господь во уповающих на милость Его». Он сказал: «Призови Мя в день скорби своея, и изму тя». «Открой ко Господу путь твой и уповай на Него, и Той сотворит: и изведет, яко свет, правду твою и судьбу твою, яко полудне».

Как завороженная вслушивалась Марина в эти слова. Они казались ей неизъяснимо сладки и словно залечивали, умягчали раны, что болью зияли в ее душе. Она больше не была одинока перед своей бедой.

-Что же мне делать? — спросила она, уже совершенно доверяясь тому благому, что почувствовала в старце.

Он обратил на нее ласковые свои глаза и улыбнулся.

— Это ты хорошо спросила. Ну, прежде всего тебе до времени лучше оттуда уехать. Есть у меня одна духовная дочь: думаю, она возьмет тебя к себе. В субботу ее спрошу. Не унывай. А затем — вот что… Скажи мне: ты когда-нибудь исповедовалась, причащалась?

Вопрос был задан с таким участием, что Марине вдруг стало стыдно самой себя. Она потупилась, покачала головой. А старец сказал с неожиданной радостью:

— Тем более слава Богу, что ты сегодня пришла в монастырь! Поистине, чадо, рука Господня привела тебя сюда, ко Спасителю.

Слово словно пронзило ее. Да, ей именно нужно — спасение. От недобрых людей, от самой себя, слабой, ни в чем не уверенной, не умеющей правильно жить. Спасение от всего того зла, что обступило и почти победило ее.

Долго еще говорил с нею старец, и она слушала, словно пила живую воду…

Поздним вечером, выйдя из монастырских ворот, она тихо пошла по безлюдной узенькой улочке вдоль монастырской стены. Над белой старинной стеной, над оранжевыми фонарями синело и мерцало звездами небо, загадочное и бездонное. Марина вгляделась в его глубину — и впервые в жизни оно ей сказало о величии Бога. Бога, любящего ее, как Свое родное дитя. Старое кончилось, а то, что начиналось, было полно надежды и жизни. Она дивилась самой себе, своей изменившейся, ожившей душе: в ней словно остался храм, блаженная его благодать, и Марина, благоговея, несла ее в себе, как величайшее чудо и величайший дар.

Она возвращалась домой и не боялась. Она была защищена, и то, что знала теперь ее душа, принадлежало ей навсегда. Этого было у нее не отнять.

Никому. Никогда.

Паутина [3]

Господа Бога святите в сердцах ваших; будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением.

Пет. 3, 15.

Соня гуляла в парке с младшей дочерью, когда они подошли к ней. Вокруг сиял и радовался летний безоблачный день, и ничто не предвещало беды, подошедшей к ней вместе с ними.

— Добрый день, — вежливо поздоровалась одна из них.

Соня увидела перед собой двух немолодых, аккуратно причесанных, одетых в опрятные платья женщин.

— Добрый день, — удивленно ответила Соня.

— Какая чудная малышка у вас! — продолжала одна из них, с умилением разглядывая Иринку. — А позвольте узнать, как вы воспитываете ее? Учите ли вы ее верить в Бога? От матери так много зависит! Вы — верите в Бога?

— Да… — протянула Соня.

Женщины радостно закивали, и та, что постарше, спросила заботливо:

— А знаете ли вы имя Бога?

— Нет, — растерялась отчего-то, как на экзамене, Соня. — А как… Его имя?

— А вот давайте-ка мы присядем, — оживились женщины, увлекая Соню к скамейке, — и все вам расскажем!

И сейчас же перед ней оказалась Библия, и нежданные собеседницы, уверенно раскрывая ее то там, то здесь, стали показывать ей ровно подчеркнутые розовым фломастером строки и объяснять, что они значат, какой глубокий заложен в них смысл.

Соня заслушалась.

— Интересно? — с удовольствием отметила старшая из них. — Еще бы! У нас интересно! Больше вы нигде такого не узнаете. Приходите к нам, на наши занятия, сами убедитесь! Вот наш адрес… — она открыла сумочку. — Меня зовут Любовь Сергеевна, вот здесь и телефончик мой, — она протянула Соне две бумажки. — А ваш телефон можно спросить, Сонечка?

На следующий же день Любовь Сергеевна позвонила ей и пригласила вечером зайти «на огонек» по данному накануне адресу.

И Соня пошла. И ей понравилось. Все было на редкость учтиво, все были так вежливы, внимательны, предупредительны. Рассказывали о том, чего она не знала. Любовь Сергеевна сидела рядом с ней и ласково, ненавязчиво опекала ее: дала ей ручку и блокнот, помогала побыстрее открывать Библию на том месте, о котором говорила женщина, руководившая занятиями, — Магда, как ее все запросто здесь называли.

— Убедитесь сами, что это так, — объяснив что-либо, говорила она с приятным, мягким американским акцентом, и все сосредоточенно читали соответствующий стих.

И Соня читала и как будто убеждалась, хотя и было ей многое непонятно. «Но уж эти люди, конечно, знают, о чем говорят, — думала она, — и я постепенно разберусь».

— Прочтите еще раз, — обращалась Магда уже прямо к ней.

Соня читала еще раз — и кивала. Да, конечно, это так и есть, как они говорят. Любовь Сергеевна рядом довольно и ласково улыбалась.

«Как все это мило и хорошо!» — думала Соня.

И она стала ходить туда, и ходила полгода, и в вечера, когда она пропускала занятия, ей уже не хватало их, ее тянуло туда, в уютную, светлую комнату, в круг неизменно вежливых, опрятных, доброжелательных людей.

Но что-то изменилось, что-то было не так. Словно какая-то тень легла на всю ее жизнь, приглушая и свет ее, и краски, и радости. Смутная тоска кралась следом за ней и порой, улучив момент, овладевала ею с такой силой, что Соня не знала, куда себя деть. Что-то было не так, но Соня не позволяла себе и подумать, что это связано со «свидетелями Иеговы». Она безусловно верила всему, что ей говорили там, — ведь они подтверждали все Библией, которую так хорошо знали! И это были такие добрые, милые люди! Она уверяла себя, что все дело в ее не слишком-то молодых годах, в том, что здоровье невозвратимо ушло во вторую, позднюю, дочь, в усталости… И все продолжалось по-прежнему.

Но вскоре заболела Иринка. Следом за ней в тяжелейшем гриппе слегли старшая дочь и муж. Наконец настал и Сонин черед. «Зима! — думала она. — Эпидемии. Это всегда так».

Но Ириночка заболела опять, и еще тяжелее, чем прежде. И тогда, бессонной ночью, в страхе вслушиваясь в тяжелое, частое, горячечное дыхание дочери, Соня подумала: «Может быть, то, что я делаю, не угодно Богу? Ведь я хожу… в секту!»

Она содрогнулась. Это слово, страшное, как приговор, впервые пришло ей в голову. Оно само говорило за себя. Оно было беспощадно.

Ее родители, ее деды и прадеды верили не так, совсем не так — она видела это теперь слишком ясно. Вся Россия тысячу лет верила не так. Почему она до сих пор была так равнодушна к этому?! Воспитанная без веры, она была как чистый лист — и пассивно позволила писать на этом листе то, что хотелось другим. А если правда — не у них?..

Соня упала на колени прямо возле кроватки дочери.

«Господи! Как только Ириночка выздоровеет, я сразу пойду в церковь! — закричала она внутри себя. — Только пусть она выздоровеет!»

Девочка беспокойно повернулась в кроватке, всхлипнула и закашлялась. Соня вскочила и склонилась над ней. Мутные глазки ребенка приоткрылись и снова закрылись, точно закатились. Кашель перешел в хрип, потом — в тонкий, неутихающий свист. Багровые пятна на щечках разгорелись ярче. Лекарства не помогали. Соня выпрямилась. «Господи… — беспомощно попросила она. — Господи, помоги ей! Я больше никогда не пойду туда…»

Утро принесло облегчение. Через неделю девочка выздоровела. Было ли это чудо, Соня не знала. Но знала твердо, что к «свидетелям» не пойдет ни за что. Она отвезла Иринку погостить к родителям мужа и пошла в церковь.

Шла вечерняя служба. Церковь была полна, но ни говора, ни шума шагов не было слышно. Среди молитвенной тишины тихо и стройно пел невидимый хор. Сладко пахло воском и ладаном. Жарко пылали на высоких подсвечниках свечи перед иконами. Соня, смутившись, всмотрелась в них. Ее полгода учили не верить ни в каких святых. Ее полгода учили презирать поклоняющихся иконам как идолопоклонников. Она отвела глаза от икон. И увидела высокий Крест. Она содрогнулась, но не могла отвести расширенных глаз от ладоней Христа, пронзенных гвоздями, от алых капель крови, стекающей из ран… Наконец, сделав усилие над собой, она отвернулась, физически ощущая боль, тесноту и тоску, растущие в сердце. Она не вмещала этого, она не могла этого понять! Ее учили, что распятие — это позорная, страшная, мучительная казнь и поклоняться кресту — безумие!

Потупясь, ни на кого не глядя, она отошла назад и встала в уголке у стены. Ей хотелось стать как можно менее заметной, чтобы никто из людей, молящихся вокруг, не понял, что она среди них чужая, что она не понимает и не принимает здесь ничего.

«Яко милостив и Человеколюбец Бог еси, и Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне, и присно, и во веки веков!» — возгласил в алтаре священник, и хор мелодично пропел: «Аминь!» Все вокруг Сони благоговейно перекрестились и поклонились.

Соня застыла. Она ничего этого не могла! Ее учили, что крестное знамение — это суеверие и язычество. Ее учили, что есть только Один Иегова, а Троицы ни понять, ни представить себе невозможно и потому Она — выдумка, отвлекающая от поклонения истинному Богу. Соня украдкой, как преступница, огляделась. Ей казалось, что все вокруг должны видеть, что она — инородное тело здесь, что вот сейчас кто-нибудь ее разглядит, и обличит, и с позором прогонит. Священник, в стороне принимавший исповеди, в этот момент посмотрел на нее. Соня встретилась с ним глазами, вздрогнула, сжалась. В груди ее что-то метнулось, затрепетало, словно пойманная птица, и неуемный, необъяснимый ужас охватил ее. Она повернулась и быстро пошла к выходу…

На улице она замедлила шаг, с облегчением вздохнула, огляделась. Город жил обычной вечерней жизнью. Под темно-фиолетовым небом пылали оранжевые круги фонарей, уютно светились окна домов, огнисто мерцал и поскрипывал под ногами недавно выпавший снег. Оживленно переговариваясь, торопились куда-то люди; румяные, плотно одетые девушки торговали с лотков фруктами, булочками и пирожными. Да, все вокруг было по-прежнему, только в ней, в Соне, все переменилось. Только теперь она поняла, как безнадежно запуталась. Она ничего не понимала, она не верила ни во что, она не доверяла даже самой себе. И некому был ей помочь, не к кому было ей обратиться. Она осталась одна, безнадежно одна, со всеми своими «знаниями», опутавшими ее, как паутина: будешь биться, чтобы вырваться, — только туже затянутся, удушая, крепкие липкие нити, только сильнее почувствуешь, что пропала!

Соня шла, безрадостно глядя на мерцающий снег, медленно погружаясь в подавленное бездумье. Но, на счастье, долог был ее путь. И постепенно стихло смущение неприятия, рассеялась тоска, и в затихшей ее душе проявилось то, что одно было истинно. Соня вдруг поняла, как хорошо было в церкви. Что-то такое было там, что почувствовала даже она. И теперь еще как будто осталось в ней, возле сердца, частичка тепла, унесенного оттуда. Она сладостно согревала, утешала, звала…

Потрясенная, Соня вслушивалась в то, что коснулось ее души. Впервые в жизни она поняла, что значит — духовная радость. Но все прошло; исчезло, оставило ее утешение, она недостойна была его. Она не ходила в церковь, не молилась, она была там чужой.

Но как ей пойти туда?! Как открыться священнику, как решиться просить его помощи?!

Для него она — отступница!

«Отступник!» — в который раз мысленно восклицал в этот несчастный день апостол Карп.

Обычно он спокойно и стойко переносил все лишения и несчастья, и тех, кто оступился и пал, он кротко наставлял на истинный путь. Но сегодняшний случай отчего-то совершенно разрушил его мирное устроение. Негодование неутолимым пламенем охватило его.

Как мог этот безумец, крестившийся во Христа Иисуса, почитавшийся всеми христианином, знавший, что все, что имеем мы, мы имеем милостью Божией, как мог этот безумец, чьи грехи омыл Своею пречистою кровью Спаситель мира, — как мог он сделаться снова язычником?! Соблазниться льстивыми речами злочестивого?! Отступиться, предать?!

— Отступник! Иуда!

Вот и полночь уже наступала, и время было апостолу вставать на молитву, но тихой, покаянной молитве не находилось в нем места. Ильиною ревностью горело сердце его. «Как носит таких нечестивцев земля?! — вопрошало оно. — Как терпит их Господь?!» И само неудержимо взывало ко Христу: «Господи, низведи на беззаконников с неба огонь! Да погибнут они от праведного гнева Твоего!»

Внезапно горница его потряслась и расступилась, и апостол увидел себя стоящим на дворе. Несказанный свет осветил его.

Он поднял глаза и увидел небо отверстым и Иисуса Христа, в неизреченном свете сидящего на Престоле. В то же время и земля расступилась под ногами его. Там, в сумрачной, страшной бездне, пресмыкался огромный змей, скрежеща зубами. А невдалеке, на самом краю ее, стояли в страхе и трепете те двое, отступник и соблазнитель, кары которым просил апостол. Какие-то темные люди били их и толкали в пропасть, к чудовищному змею. Но те все удерживались и не падали.

— Да погибнут нечестивцы! — воскликнул апостол и поднял глаза на Бога. И застыл, пораженный.

Иисус Христос, встав с сияющего Престола, приблизился к тем двоим, что стояли на грани бездны, и протянул им руку. И сейчас же ангелы, окружавшие Господа, поддержали их и отвели от обрыва. Тогда Христос обернулся к апостолу и произнес:

— Подражай Мне и не желай смерти грешника, ибо Я готов за спасение людей снова пострадать, только бы люди обратились от своих лукавых путей и возненавидели свои грехи.

Апостол пал перед Спасителем ниц. [4]

Соня не видела и не помнила, как и какой дорогой она вернулась домой.

— Тебе звонила Оксана, — сообщил ей муж, читавший на диване газету. — Она зайдет через полчаса, — и смущенно добавил: — Мы с ней тут разговорились, и, прости, я сказал ей, что ты зачастила к «свидетелям»…

Соня резко обернулась к нему:

— А она что?

— Ужаснулась, — не скрыл Андрей, не одобрявший Сониного увлечения. — И сказала, что немедленно едет к нам.

— Ну и хорошо, — неожиданно заявила Соня. — Давно не виделись.

И вышла на кухню, пряча от Андрея глаза. Как же она запуталась!

Оксана была старинной, еще школьной, подругой. Когда-то, давным-давно, они сидели за одной партой и были почти неразлучны, но время шло, они поступили в разные институты, вышли замуж, — явились новые люди, новые, разные интересы, домашние бесконечные хлопоты, заботы о детях, изматывающая работа… Все это постепенно, незаметно и неуклонно разлучало, разводило, разъединяло их — и теперь они только перезванивались один-два раза в год, благо телефон всегда под рукой, а виделись и того реже.

Но старая дружба имеет особые права, и Оксана могла позволить себе не церемониться. Она не стала ни расспрашивать, ни возмущаться, ни укорять. Она просто села возле Сони, когда они остались вдвоем, и сказала:

— Давай я попробую помочь тебе разобраться, как смогу. Я привезла книги, в них все несравненно лучше, чем я могу сказать. Но думаю, что я должна тебе показать, доказать, что их надо тебе прочитать. Потому что там, куда ты ходишь, нет правды, Сонечка.

Соня молча, стесненно подняла на нее глаза. Разве так просто это доказать? Ее учили по Библии! Но она уже так хотела, чтобы подруга была права!

— А они говорят, что правда, спасение только у них, — сказала она, и это было ее объяснение, ее оправдание, ее самое страшное сомнение.

— Сказать можно все, что угодно, — спокойно возразила Оксана. — Но достаточно посмотреть, что откуда идет, — и увидишь цену таких слов. Какая вера истинна? Та, что была у апостолов? Та, источник которой — Христос?

Соня кивнула. Оксана улыбнулась:

— Эта вера по сей день твердо хранится Православною Церковью. Я объясню. Спаситель сказал о незыблемой вере: «На сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» [5]. То есть никакие старания темных сил не уничтожат ее, — пояснила она. — Апостолы, после того как на них сошел Святой Дух, создавали, строили ее на земле, во всех странах. У апостола Павла сказано, что она есть «столп и утверждение истины» [6]: в ней и ею, Святым Духом, пребывающим в ней, стоит и утверждается истина. Вопреки всем силам зла. Те всегда пытались разрушить, уничтожить ее — ведь в ней спасение людей, что для них нестерпимо. И стали возникать расколы, ереси. Все это, обличенное верными, или исчезало, или отделялось от Церкви, а она оставалась стоять неизменной, столпом истины — и будет стоять до скончания века, по обещанию Спасителя. Вот эта-то самая апостольская Церковь, царство неповрежденной истины, и есть Православная Церковь, и самое название ее об этом говорит. А все остальные — это те, что отделились от нее, не устояв. И знаешь, как, схематично говоря, возникали ереси? В уме у человека (не без помощи, разумеется, темных сил) формировалась какая-либо «идея». Затем, чтобы обосновать ее, он подбирал, выхватывал цитаты из Писания, ложно истолковывая их, — и строил «учение». А те места в Библии, которые противоречили этой «идее» (а они обязательно были), как бы не замечались, забывались, замалчивались. Это всегда, обязательно так в любом лжеучении. И это всегда можно выявить, увидеть. Не самой, конечно, а с помощью учителей Церкви. Потому что только в Православной Церкви ничто ничему не противоречит, понимание Священного Писания сохранено в совершенной гармонии и полноте: это — «Церковь Бога живаго». [7] Апостол Петр написал: «Никакого пророчества в Писании нельзя разрешить самому собою. Ибо никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым» [8]. И вот то, что через пророков и апостолов Святым Духом было сказано, то Святым Духом же через святых Отцов и для нас, неразумных, было истолковано. Вот что надо читать, и никто тебя с толку никогда не собьет… Давай мы с тобой знаешь как сделаем? У тебя, наверное, есть вопросы? Или просто: ты мне говори, чему тебя там учили, а я как смогу, с Божьей помощью, постараюсь тебе изложить православный взгляд на это. Хорошо?

Соня собралась с мыслями — и начала с того, что показалось ей менее страшным из фонда ее «познаний»:

— Они говорят… что священники не нужны: как может грешный человек отпускать грехи?

— Да он и не сам собой отпускает. Отпускает грехи нам Христос, искупивший нас. А священник совершает таинство как служитель Христов, как исполнитель видимых действий, как свидетель нашего покаяния, и совершает благодатью Святого Духа, переданной ему в непрерывной преемственности от апостолов. О том, что грехи исповедуем мы Самому Христу, ты и сама услышишь, когда, даст Бог, пойдешь к исповеди, в молитвах, которые будет читать священник перед таинством. «Се чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, — скажет он. И еще скажет: — Аз точию свидетель есмь» [9]. Христу исповедуем — Христос и очищает, разрешает нас от них, а что Он Сам так повелел совершать это таинство, вот… — Оксана нагнулась, достала из сумки Евангелие и, полистав, протянула ей, — читай: «…и говорит им: примите Духа Святого: кому простите грехи, тому простятся, на ком оставите, на том останутся». [10] И в Евангелии от Матфея об этом есть… [11]

— Подожди! — Соня, вскочив, нашла на столе у мужа лист бумаги и ручку, снова села и попросила: — Подожди, пожалуйста, я запишу, где это сказано, — и непослушной от волнения рукой стала записывать ссылки.

Об этом ей не говорили! И это никак не согласовывалось с тем, что ей говорили… Разве что…

— А может быть, это — как о причастии — относится только к одним апостолам?

Несколько секунд Оксана изумленно смотрела на нее.

— Это они так говорят? — наконец, явно сдерживаясь от своих комментариев, произнесла она. — Зачем бы тогда и в Евангелии об этом писать?.. Нет, Сонечка, и то, и другое — неверно.

— Но в Евангелии… — начала было Соня и замолчала.

Оксана уже листала его.

— Вот, не я, а слово Божие ответит тебе. Сначала — здесь.

Соня взяла Книгу и прочитала там, где указала подруга: «Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам…» [12]

— А теперь вот это, — бережно перелистнула страницы Оксана. — Слушай: «Я есмь хлеб жизни… ядущий хлеб сей будет жить вовек… истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни… Сие говорил Он в синагоге, уча в Капернауме». [13] Видишь, Спаситель говорил это перед множеством народа, это сказано всем, и ты только вдумайся: «…не будете иметь в себе жизни»…

Соня, заглядывая в Евангелие, записывала себе ссылки. Она еще перечитает все это потом, она подумает… Но уже теперь она чувствовала, что то, казалось бы, логически нерушимое здание, которое полгода строили в ее уме «свидетели», колебалось все сильнее.

— Еще они считают, — снова заговорила она, тяжелым усилием воли выталкивая из себя слова, которые не могли не ужаснуть подругу, — что Иисус Христос… не Бог… а был сотворен Богом Отцом… а Святой Дух… не личность. И Троицы нет, а есть только Бог Отец, Иегова…

Замерев, Соня смотрела, как сжались губы Оксаны, как дрогнули темные дуги бровей над опущенными ресницами. Что скажет она?..

Оксана подняла на нее глаза, тихие, печальные, скорбные.

— Трудно поверить, что люди, читавшие Писание, могут такое утверждать. Ведь это же прямая ложь! — в ее голосе был не гнев, а тягостное недоумение.

— Они очень хорошие! — не могла не заступится Соня за своих друзей.

Оксана покачала головой.

— Я их не знаю. Бог им судья. Но я знаю наверное, что если просто, в чистоте совести, прочитать Евангелие, то непременно убедишься, что это… не так. То, что они говорят, — по меньшей мере недобросовестно. Ищущий истину находит ее. Или они не читали Евангелие? И Ветхий, и Новый Завет свидетельствуют о Божестве Христа множество раз, и свидетельствуют прямо, не иносказательно. Апостол Фома, уверившись, что Христос воистину воскрес, восклицает: «Господь мой и Бог мой!» [14]

Она раскрыла Евангелие, и Соня увидела это слово: Бог. Написанное черным по белому, с великой буквы, оно стояло перед ее глазами и — говорило.

— Сам Иисус Христос сказал: «Я и Отец — одно» [15], — продолжала Оксана.

— Где это написано? — воскликнула Соня.

— Сейчас найду… подожди… — Оксана склонилась над книгой. — Понимаешь, я ведь всегда просто читала Евангелие, с начала и до конца, и специально ничего не учила… Вот, нашла.

Соня сама прочитала: да, да, так и было написано! — и записала главу и стих. Голова ее начинала как будто слегка кружиться… А Оксана продолжала, не заглядывая в Книгу:

— А как начинается Евангелие от Иоанна? «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… [16] И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины, и мы видели славу Его, славу, как единородного от Отца». [17] Читаешь? И дальше — свидетельство Иоанна Крестителя о Христе… А теперь посмотри третий стих: «Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть». [18] Им создано все, что только создано, понимаешь? Это — прямо о том, что Христос — Творец, а не создание. Епископ Леонтий Кесарийский сказал, что иначе пришлось бы утверждать, что Он создал и Самого Себя. [19] Это было давным-давно, на первом Вселенском Соборе, обличившем ересь Ария. Тогда же Евстафий Антиохийский обратил внимание всех на слова из Ветхого Завета: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему… И сотворил Бог человека по образу Своему». [20] Тот, Кто сказал, и Тот, Кому сказал, — Один Бог, видишь?! [21] И еще много есть об этом в Писании, я тебе дам ссылки потом и принесу почитать книгу о Вселенских Соборах.

— А… — Соня вспомнила один из «уроков», — почему же Христос молился Богу… если Он Сам — Бог? Они говорят, не мог же Он молиться Сам Себе?

— Христос молился Богу Отцу, это так прямо и написано в Евангелии, посмотри, к примеру, Евангелие от Иоанна, семнадцатую главу… Видишь? Воскрешая Лазаря, Господь произнес слова, которые открывают одну из причин того, почему Он так делал. Смотри: «Иисус… возвел очи к небу и сказал: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня, Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня, но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня». [22] Иоанн Златоуст писал, что Спаситель часто говорил «уничиженно» по снисхождению к слушавшим Его, ради немощи их и неразумия, так как они не вмещали слова, соответствующего Его величию, и соблазнялись о Нем. Вообще же евангелисты замечают в Нем много человеческого, и это для того, чтобы показать, что Его воплощение истинно, что Он действительно был облечен нашим естеством. И еще: Он зачастую поступал как человек, чтобы Своим примером научить нас, что нам должно делать в тех или иных обстоятельствах. [23] Надо различать, когда Он поступал как Бог, а когда — как Человек. Как Человек он скорбел о Лазаре и прослезился, идя ко гробу его, а как Бог — воскресил его. Как Человек Он алкал и жаждал, а как Бог — насытил пятью хлебами пять тысяч человек. Как Человек Он заснул в лодке, а как Бог — утишил бурю. Как Человек он сказал: «Душа Моя скорбит смертельно» [24], а как Бог преподал апостолам мир Свой и послал от Отца Духа Святого. [25]

— А Святой Дух? — робко напомнила Соня.

Оксана кивнула:

— «Не личность», говорят? А как же сказано: «Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными» [26], и еще: «Дух дышит, где хочет, и голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа»? [27]

— Это… где? — растерялась Соня.

Подруга, полистав, протянула ей Книгу. Соня прочитала, перечитала… Она понимала, что «свидетели», конечно же, как-нибудь да толкуют эти слова… Но смысл их был так ясно однозначен! Слова — свидетельствовали.

Значит, и все остальное, чему учили ее там, — такого же пошиба? И как же это она позволяла делать с собой такое? Пассивно, покорно, как малый ребенок? Где был ее ум?

— А о Троице, — улыбнулась, глядя на нее, Оксана, — мы с тобой уже читали. Что удивляешься? Не заметила? «Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа» [28], — сказал Спаситель апостолам. А Иоанн Богослов написал, что о Господе Иисусе Христе «три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух, и Сии три суть едино» [29]. Прочти сама, убедись. Здесь и комментарии не нужны.

И снова Соня потрясенно вчитывалась в строки, написанные черным по белому и как будто выраставшие перед ее глазами. Да, Оксана была права, здесь ничего не надо было пояснять. Слова — свидетельствовали. «Интересно, — со странным чувством подумалось ей, — что бы сказали об этих словах Евангелия «там»?»

— Конечно, — задумчиво произнесла Оксана, — мы этого не можем понять. Это — дело веры. И смирения. Но ведь нельзя же в самом деле думать, что мы, «сосуды скудельничи» [30], можем постигнуть тайны домостроительства Самого Творца! Апостол сказал: «Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его! Ибо кто познал ум Господень? Или кто был советником Ему?» [31] Даже в самом лучшем случае мы можем только видеть «как бы сквозь тусклое стекло, гадательно» и знать только «отчасти» [32]. Так говорил апостол Павел. Ну а те, что мнили о себе иначе, — падали страшно, в ереси, в погибель. Это их Спаситель назвал «делающими беззаконие» [33], «лжепророками», «которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» [34], и предрек им страшный конец. Да… — тихо повторила она, и темные, глубокие глаза ее смотрели на Соню с грустным пониманием, — в овечьей одежде…

Великий император с невыразимым, свойственным только ему одному достоинством восседал на кресле, как на троне. Старый, седой, высокий монах смиренно стоял перед ним. Беседа протекала мирно. Константин Великий, уверенный царедворцами в совершенном обращении Ария, был настроен доброжелательно.

— Так ли ты веруешь, как заповедали веровать святые Отцы на Соборе Никейском? — задал наконец император давно ожидаемый Арием вопрос.

Арий приложил в ответ руку к груди и произнес:

— Я так верую!

Император удовлетворенно кивнул:

— Я рад, что ты вернулся в благословенное лоно матери-Церкви. Бог многомилостив: кающимся Он прощает все. И нам подобает подражать милосердию Его. Я велю святейшему патриарху Александру принять тебя в церковное общение. Уже в грядущее воскресенье тебя введут в храм, — и Константин милостиво кивнул, отпуская Ария.

Тот, не без труда сотворив поклон, удалился, демонстрируя смиренное достоинство.

Арий всегда, с молодых своих лет, обладал суровой, внушительной внешностью, выгодно сочетавшейся с простотой и скромностью обращения, и многих, очень многих подкупала эта видимость. Не потому ли в те далекие времена, когда он был всего-навсего пресвитером одной из александрийских церквей и только что начал распространять свои «взгляды», за что епископ Александрийский Александр отлучил его от Церкви, — не потому ли тогда сторону Ария приняли, кроме нескольких епископов, пресвитеров и диаконов, еще и множество девственниц Александрии? Наверное, не одна из них, глядя на строгость и скромность внешности и жизни его, уверяла себя, что он не может быть не прав…

Много воды утекло с тех пор, бесчисленные волнения и раздоры, горький плод «взглядов» Ария, охватили всю Церковь. Миновал Собор Александрийский, осудивший его. Миновал первый Вселенский Собор, осудивший его. Миновали годы ссылки за нежелание отказаться от ереси… Арий не сдавался. Немало сторонников, учеников, последователей было у него. Острый полемический ум и красноречие с возрастом не изменили ему, а седина и морщины только добавили ему внушительности. Он знал, что впечатляет! Без сомнения, думал он, он несравненно умнее всех этих ограниченных ретроградов, и он победит. Еще настанет его час. Весь мир признает его учителем и благодетелем, весь мир поклонится с восхищением его уму и величию! Весь мир повторит следом за ним, что Христос — не Бог, а только создание Бога, тварь Его. Он сумел сказать новое слово, и это — его! — слово рано или поздно будет признано всеми!

Вернувшись с приема у императора в отведенный ему покой, Арий, тонко усмехаясь, расстегнул ворот темной, скромной своей одежды, засунул руку в потайной карман, вшитый с изнанки, и вытянул тонкий пергаментный лист. Все с той же высокомерной, самодовольной усмешкой, разительно переменившей его лицо, он пробежал глазами по строкам хартии. То был его, Ариев, символ веры. Да, действительно, он так веровал! Он ничуть не солгал императору. И скоро, скоро так будут веровать все. Сегодня сделан к этому важный шаг, а в ближайшее воскресенье будет сделан еще один. Он, Арий, будет патриархом Константинополя, и тогда — никто не сможет помешать ему!

…Вызванный во дворец святой Александр, патриарх Константинопольский, отказался принять в общение Ария — как основателя ереси. Он не верил в раскаяние этого нечестивца. Он знал, что Арий горд и хитер, лукав и развратен, и не погнушается никаким обманом. Он был уверен, что Арий никогда не смирится перед анафемой его ереси, никогда не обратится к правой вере. Но Константин, великодушный Константин, поверил Арию и императорской властью назначил день для его принятия в общение с верными.

В несказанной горести возвратился святой патриарх из дворца. Он не мог этого сделать!

Между тем время летело, и вот уже кончалась суббота, отошла всенощная служба — и ничего не изменилось. Назначенное воскресенье наступало…

Тихо стало в огромном опустевшем соборе, погрузившемся в затаенный молитвенный полумрак. Давно догорели все свечи, давно все ушли, и только двое монахов, перебирая четки, сидели в притворе в ожидании патриарха. Святой Александр все еще не выходил из алтаря.

Оставшись один, в горькой тоске и слезах повергся он ниц перед престолом, и страдающее сердце его, сердце пастыря доброго, полагающего жизнь свою за овец, с пламенною молитвой припало к Богу.

Он молился, чтобы Бог взял душу его из тела, лишь бы не видеть ему того дня, в который Арий приступит к общению с верными и к Святым Тайнам Христовым. Или, молился он, пусть Господь по милосердию к Церкви Своей истребит Ария из среды живых, да не будет поругана святыня.

Так прошла эта ночь.

С великою гордостью, надменный более обыкновенного, в окружении царских сановников вышел наутро Арий из царских палат. Он торжествовал. Толпа, следовавшая за ним, все возрастала, и все возрастало показное, смиренное величие его жестов, походки, речи. До собора было уже недалеко…

Внезапно резкая боль заставила Ария содрогнуться. Он невольно схватился за живот. Растерянно огляделся. Он находился на Константинопольской площади.

— Где… здесь? — выдавил он из себя.

Спутники, взглянув на зеленоватую бледность старческого лица, догадались, в чем дело, и быстро ответили. Отхожее место было рядом, позади площади.

Арий удалился туда один. Толпа единомышленников и любопытных осталась ждать. Но время шло, а Арий не возвращался. В соборе давно уже началась литургия. Наконец решили позвать его и вошли к нему…

Арий, мертвый Арий, лежал на полу в луже крови и нечистот, и невыносимый смрад исходил от него. Чрево его разверзлось, как некогда у Иуды, и все внутренности вышли из него.

Вошедшие оцепенели в дверях. Сзади напирала толпа, крики ее становились все громче и громче, а они все не в силах были сдвинуться с места. И сильнее, чем ужас, досада, предчувствие позора, страшнее зрелища внезапной и безобразной смерти — страшнее всего была сразу ко всем явившаяся беспощадная мысль, сковавшая их, точно видение призрака.

Арий умер как Иуда. [35]

— Да… Это была кара Божия… — Оксана вздохнула. — Так это и поняли все православные. А что ожидало душу его, страшно подумать…

И снова Соне сделалось смутно и тесно от вопросов и сомнений.

— А что… происходит с душой после смерти?

— А что говорили тебе?

— Что душа после смерти исчезает и сохраняется только в памяти Бога. Что ада нет. В Библии сказано: » душа согрешающая, та умрет». [36]

— Конечно, умрет — вечной смертью. Грех влечет за собой смерть души, а смерть души — вечную смерть в аду. Опять они используют фразу, вырванную из контекста, чтобы можно было ложно ее истолковать. А Христос сказал: «И пойдут сии в муку вечную… в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его» [37], «где червь их не умирает, и огонь не угасает» [38].

Соня расширенными глазами смотрела на нее. Потом выговорила:

— Это потом… А сейчас, до Страшного суда?

— Притчу о Лазаре помнишь?

Соня кивнула.

— Вот и ответ.

— А они говорят, что это только образ, иносказание.

— А у апостола сказано, что Сам Христос после крестной смерти, душою сойдя во ад, проповедовал находящимся там, «в темнице» [39]. Да и какое в этой притче иносказание?.. Воистину, над ними сбывается слово Христа: «Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» [40]. И ведь главное, это так и есть и по сей день: Церковь сохранила потрясающие описания таких воскрешений из мертвых, эти люди свидетельствовали о судьбе своих душ за гробом и словом, и самым слезным, нескончаемым покаянием во всю остальную их жизнь. Но и Писание об этом множество раз говорит. Вспомни Преображение Господне. «И явился им Илия с Моисеем; и беседовали с Иисусом» [41]. Смотри: апостолы видели живого пророка Илию (ведь он не умер, а живым вознесся на небо) и душу пророка Моисея. И заметь: внешне для апостолов между ними не было никакой разницы. И Моисею хотел сделать кущу Петр! А тень Самуила, которая явилась царю Саулу? А слова Спасителя разбойнику: «Ныне же будешь со Мною в раю» [42]?

Соня опустила, спрятала глаза. Она ничего этого не знала!

— Ты совсем ничего не читала сама, без них? — негромко, без всякого возмущения спросила Оксана.

Соня молча, не поднимая глаз, покачала головой. Веки ее налились неподъемной тяжестью прозрения и стыда.

— …А апостол Павел еще при жизни «был восхищен в рай», — услышала она утешающий голос подруги, — «и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» [43]. Потому и писал: «…для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение… имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше» [44]. И всем нам этого дай Бог, — Оксана молитвенно перекрестилась.

Соня перекреститься не смогла. Ее уверяли…

— Ксюша, — виновато произнесла она, — а там говорят, что креститься не надо, потому что это не нужно Богу. И вообще они не поклоняются кресту: говорят, что это было орудие страдания… позорное…

— Крест Христов — это наше спасение, наша надежда, наша защита, — голос Оксаны был по-прежнему ровен и тих, но некая внутренняя, скрытая сила вдруг зазвучала в нем, отчего-то вызвав в Соне представление пламени.

Она всмотрелась в подругу, в ее кроткие глаза. И поняла, что значит — исповедовать веру.

— Если бы Христос не принял смерть на кресте, что было бы с нами! В какой тьме проходила бы наша жизнь, какой ужас ожидал бы нас после смерти! Никакой надежды не было бы для нас. Он совершил на кресте наше спасение. Наши грехи Он искупил на нем, за нас Он страдал, за нас умер. Крест Христов — это Его безмерная к нам любовь, все покрывающая, все прощающая. Крестом нам открыт рай. Нам ли не покланяться кресту Христову?.. — она помолчала, вздохнула. — Апостол Петр написал: «Он грехи наши Сам вознес Телом Своим на древо, дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды: ранами Его вы исцелились» [45]. А апостол Павел писал: «А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа…» [46] О тех же, кто не чтит креста Христова, смотри, как он сказал: «…слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, — сила Божия» [47], и еще: «…многие… поступают как враги креста Христова. Их конец — погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме: они мыслят о земном» [48]. Мы носим на себе крест в знак того, что подвизаемся следовать заповеди Христа: «…кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» [49]. Потому же и крестное знамение творим. Оно и освящает нас, привлекая на нас благодать Христову, и защищает. Потому что для темных сил крест страшен, они бегут его как огня, ведь они побеждены им. Давай я тебе расскажу, как к Сергию Радонежскому однажды привезли бесноватого…

Знатного рода, некогда уважаемый князем, он сидел теперь на телеге в цепях, потому что, мучимый духом зла, обладал нечеловеческой силой, кусался, рвался и бился, разрывая порой и эти оковы. С далекой Волги в последней надежде везли его родные к преподобному Сергию. Уже ввиду обители он вдруг рванулся с такою силой, что не выдержали железные звенья, и, бросаясь на всех окружающих, закричал: «Не могу! Не хочу! Вернусь туда, откуда пришел!» Страшные вопли его были слышны даже внутри монастырской ограды. Преподобный Сергий немедленно велел братии собраться в церковь. Началось молебное пение о болящем, тот немного утих, и родным удалось ввести его в монастырь. Преподобный Сергий вышел из церкви с крестом в руке и осенил им бесноватого. Тот с диким криком отскочил в сторону и, увидев невдалеке лужу, бросился в нее, продолжая кричать: «Горю, горю страшным пламенем!» И с этой минуты исцелился. Рассудок возвратился к нему, и на вопрос: «Зачем ты бросился в воду, когда увидел Сергия?» — он спокойно ответил: «Когда привели меня к преподобному и он хотел осенить меня крестом, я увидел великий пламень, который исходил от креста и охватил меня со всех сторон. Вот я и бросился в воду, чтобы не сгореть» [50].

— Вообще, — продолжала Оксана, — в житиях святых очень много встретишь свидетельств о силе крестного знамения: какие только напасти, какие только искушения они не отражали им. Знаю, знаю, что тебя учили ничему этому не верить и чтобы понять, что в Церкви, в том, что признано и сохраняется ею, нет лжи, тебе нужно время. Подождем… Но я скажу тебе больше: то — святые, но поверь мне, что каждый православный знает силу крестного знамения на собственном опыте. Да, да, — она кивнула в ответ на Сонин недоверчивый взгляд, — на собственном духовном опыте. И ты узнаешь, как только начнешь спасаться, с помощью Божией… А о том, что это, мол, не нужно Богу, даже странно и говорить. Это еще надо такое придумать!.. Что же, они полагают, что какие-либо дела их или сами они необходимы Богу?! Они что же, чем-либо одалживают Его? Ему, уж конечно, в этом смысле не нужны ни наши молитвы, ни дела — ничего. Господь Вседержитель всемогущ и совершенен. Он, по словам апостола, «не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и все» [51]. И если Он непрерывно печется о нас, вразумляет, спасает нас, то только лишь по неизреченной Его благости и любви. Но дело спасения нашего требует и нашего произволения, и нашего посильного труда. И это нам, нам самим нужны и молитвы, и пост, и защита крестного знамения, потому что без этого нам просто не спастись.

— А они говорят, что поститься не надо…

— Не надо?.. А Христос постился сорок дней перед началом своей проповеди. Зачем? Ему, Безгрешному, пост не был нужен. Но Он, по слову Его, исполнил «всякую правду» [52], показывая нам путь ко спасению. Постился Моисей, постился Давид. Открой тридцать четвертый псалом. «Я же, когда они притесняли меня, одевался во вретище и смирял постом душу мою» [53], — писал пророк. Постились, каясь, ниневитяне. В Ветхом Завете много раз упоминается пост как необходимое делание… А в Новом Завете подобные указания однозначны. Сам Господь сказал о Своих учениках: «… и будут поститься» [54]. И больше того, изгнав беса из одержимого, объяснил им, что «сей… род изгоняется только молитвою и постом» [55]. И заповедал, как надо нам поститься: не напоказ, «не перед людьми», но перед Богом, видящим тайное [56].

— Где, где это сказано? — только и спрашивала Соня.

И снова они листали Евангелие, и все новые строчки ссылок появлялись на Сонином листочке. А Оксана продолжала:

— Ты и сама убедишься, что пост совершенно необходим, и необходим именно нашей совершенно забытой и забитой душе, чтобы высвободиться ей. Это тоже познается на опыте, и неотразимо. И знаешь, отказ от практики поста очень характерен: это свойственно почти всем, кто когда бы то ни было отходил от Церкви. Начиная с католиков. Там — везде — идет нечто вроде торговли с Богом, как бы подешевле получить спасение. Вспомни, к примеру, индульгенции. Уже у католиков было забыто, утеряно главное, чем спасается душа: духовное делание, постоянное очищение, просвещение, освящение Господом души человеческой, стремящейся к Богу [57]. И тем самым — соединение ее с Богом. А ведь это и есть смысл нашего спасения, смысл и цель нашей жизни. Для этого и Церковь Свою основал Господь, со всеми таинствами ее, которые ради этого и совершаются, этому служат.

— Смысл жизни… — повторила Соня и отважилась наконец спросить давно мучившее ее: — А там говорят, что главное — святить имя Бога, а христиане пренебрегают им.

Оксана не растерялась, не смутилась, а — улыбнулась:

— Давай откроем Ветхий Завет. Там, где рассказано, как Бог явился Моисею в терновом кусте, горящем, но не сгорающем, — в неопалимой купине. Смотри: явившись, Он говорит Моисею: «Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова» [58]. Но Моисей знает, что соплеменники его, живя в Египте, привыкли к тому, что богов — множество, и каждый поэтому имеет свое имя. И оттого Моисей и просит Бога сказать ему — для евреев — Его имя. И Господь Бог, как бы снисходя к слабости человеческой, говорит тогда: «Я есмь Сущий» [59] (по-древнееврейски — Иегова), — то есть Тот Бог, Который, в отличие от ложных богов, существует вечно. Но читай дальше: «…и сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род» [60]. То есть явно, что последнее слово Его, а вернее, повторение того, что было сказано в начале, не менее значимо, чем первое. И знаешь, почему? Давай попробуем посмотреть поглубже. Что такое вообще имя? Оно дается, к примеру, человеку, чтобы отличить его от других людей, или богу, лжебогу, чтобы отличить его от других богов. И ни за чем иным. Но разве Господь Бог нуждается в каком бы то ни было имени? Он — Один воистину существующий, все мироздание создано Им, держится Им, Он Один всегда был, есть и будет. По сути, именно это Он и сказал Моисею. Кстати, в Ветхом Завете Бог чаще именуется Господом Саваофом, то есть Господом сил бесплотных… А вот что, наверное, важнее для тебя: в Евангелии от Иоанна Иисус Христос несколько раз назван Сущим. То же слово, та же суть: вечно существующий! Послушай, — и она, не раскрывая Евангелия, по памяти, с непередаваемо бережной интонацией заговорила: — «Бога не видел никто никогда; Единородный Сын, Сущий в недре Отчем, Он явил» [61]; «Никто не восходил на небо, как только сшедший с небес Сын Человеческий, Сущий на небесах» [62]; «Тогда сказали Ему: кто же ты? Иисус сказал им: от начала Сущий…» [63]. И вот это, потрясающее, когда Он говорит иудеям: «Истинно, истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, Я есмь» [64]. Поистине: «Кто имеет уши слышать, да слышит» [65]. Так что мысль иеговистов об имени Бога, вообще говоря, — мысль очень узкая, тесная и отдает как будто фетишизмом… Святой Иустин Философ когда-то давным-давно очень хорошо сказал на эту тему: «Бог не есть имя, но мысль, всаженная в природу человеческую, о чем-то неизъяснимом». Ты чувствуешь разницу в масштабе мышления?

Соня кивнула. Да, она чувствовала… как будто простор…

— А как же в молитве?.. — все же напомнила она. — «Да святится имя Твое»?..

И снова ласково улыбнулась Оксана:

— Апостол сказал: «…буква убивает, а дух животворит», и нам надо быть «служителями Нового Завета, не буквы, но духа» [66]. Речь не о мертвых буквах, а — о Боге. Сказано: «Господа Бога святите в сердцах ваших» [67]. Так как все доброе — от Него, то мы и просим Его: да будет в душах наших Он вечно благословляем и чтим за Его благодеяния к нам, и еще: да прославляется Он жизнью нашей, как сказано: «Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» [68]. Вот что значат эти слова молитвы. Видишь, опять какая теснота и узость взгляда у «свидетелей»?.. Что еще они тебе говорили?

— Ксюша… — робко, с затаенной болью неверия начала было Соня. — А о Марии… — И осеклась, не договорила, боясь оскорбить подругу.

Оксана собралась уже отвечать, но тут Соня, решившись, быстро вставила:

— Только по Писанию!

И снова «свидетельства» «свидетелей» оказались ложью: не смутилась, не растерялась Оксана. Неколебимо спокойный, ясный, как будто несколько сожалеющий взгляд был ответом Соне.

— Я понимаю. А ведь есть еще и предание, и его достоверность утверждается в Писании же. К примеру, апостол Павел писал: «Итак, братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом, или посланием нашим» [69]. Но — не все сразу. Священное Писание вполне достаточно говорит о Божией Матери. Давай начнем с Ветхого Завета… Псалом сорок четвертый. «Песнь о Возлюбленном». О Господе Иисусе Христе. Этот псалом цитирует апостол Павел в Послании к евреям. Смотри, кстати, как сказано о Христе: «…помаза Тя, Боже, Бог Твой елеем радости…» [70] А вот — о Владычице нашей Богородице: «…предста Царица одесную Тебе, в ризах позлащенных одеяна преиспещрена… И возжелает Царь доброты Твоея: зане Той есть Господь Твой и поклонишися Ему… Вся слава Дщере Царевы внутрь…» — то есть ценны для Царя «доброты», сокровища Ее нравственные — пречистая душа Ее, прекраснейшая любых драгоценностей, — пояснила Оксана. — И дальше: «Приведутся Царю девы вслед Ея…» [71] Да и все, все прочти, — добавила она и замолчала.

И Соня стала читать, и каждая строка поражала ее откровением. И долго еще они листали Библию, и снова Соня записывала ссылки и слушала, слушала… И постепенно вставал перед нею дивный, благоуханный образ Пречистой Девы…

И горько стало ей за свою добровольную слепоту.

— Как все прекрасно у Бога, верно? — тихо улыбнулась Оксана. — А у тех… этого нет ничего. И знаешь… — Она пытливо посмотрела на подругу: поймет ли, можно ли сказать? — Знаешь, у меня, пока мы говорили с тобой, от всех их утверждений и толкований все сильнее делалось впечатление какой-то страшной ограниченности, поверхностности, чего-то жесткого, узкого… как будто шоры одевают на себя и других и так в эту щель и глядят, а больше ничего знать не хотят. Во всем этом чувствуется такой сухой, холодный рационализм, что… душно, тесно, темно… Жизни нет совсем. Это не вера — а схема, и схема мертвая… — она говорила медленно и мягко, явно стараясь подыскать верные, неранящие слова, и в лице ее появилось что-то жалобное от сострадания, от желания объяснить, не обидеть, помочь. — И не умею сказать, но ты, я думаю, очень скоро и сама это почувствуешь…

Соня молча кивнула. Она помнила как бы веяние простора, коснувшееся ее…

Оксана ушла.

Соня вернулась в комнату — и остановилась в недоумении. Комната изменилась. В ней словно бы стало темно, пусто и сиротливо. Но нет, поняла Соня, не изменилась она, она стала прежней. Такой, какой была до приезда Оксаны. До их разговора. Словно бы невидимый теплый свет освещал их все это время — а она и не замечала его. Но память о нем сохранилась в сердце. Соня поняла, и все затихло в ней. Она села. Ничего не хотелось делать, только думать, думать и вспоминать. Весь этот долгий вечер развернулся в ее памяти…

«Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» [72].

На следующий день она не удержалась и зашла к Магде. До дневных занятий «свидетелей» оставался еще целый час, и можно было спокойно поговорить. Магда встретила, как всегда, приветливо, спросила о здоровье дочерей… Наконец Соня, сбиваясь от непонятного ей самой волнения, выговорила:

— Магда… Я недавно разговаривала с подругой, и она мне указала одну цитату… где прямо говорится о Троице…

— Где эт-то? — нахмурилась Магда, и странно, сразу заметнее стал ее американский акцент.

— Первое послание Иоанна, глава пятая, стих седьмой, — коротко ответила Соня. И стала ждать.

Магда открыла свое Евангелие, с параллельным английским текстом, и несколько минут, показавшихся Соне бесконечными, читала. Вдруг что-то в лице ее неуловимо переменилось, и тонкие губы изогнулись в приторной улыбке. Соне почудилось в этом что-то до того неприятное, что захотелось отвести, спрятать глаза и отодвинуться. Но она сейчас же пристыдила себя за мнительность.

— Та… Очень просто! — сказала Магда. — Я вспомнила: они потом вставили эти слова, этого апостол не писал, — и она, все еще улыбаясь, как-то искоса, сбоку заглянула Соне в лицо.

И снова Соня, вздрогнув от неожиданного, невольного отвращения, отвела глаза.

Ей сделалось страшно. Из сладко улыбающихся глаз американки на нее как будто взглянул лукавый и злобный бес. Точно выглянул из укрытия.

Как же это раньше она не видела, какие у Магды глаза!.. И она еще приводила сюда свою старшую дочь!

А Магда все вглядывалась в нее, склонив голову набок, липко улыбаясь. Она смотрела, поверила ли Соня ее лжи.

И Соня сделала вид, что поверила, только бы скорее уйти. И ушла.

Но странно, стоило ей выйти на улицу, как все переместилось, изменилось в ней. «Что это я напридумывала себе? — вдруг изумилась она. — Магда всегда была так мила! И может быть, она правду сказала?..»

Она вернулась домой — и стала читать. С этого дня время исчезло для нее. Были лишь неминуемые, нескончаемые домашние дела — и чтение. Она начала с Евангелия и перечитала все записанные со слов Оксаны ссылки. И обнаружила, что ее пояснения врезались в память так, словно сами свидетельствовали о себе. То, что, казалось, было забыто, неотразимо вспоминалось во время чтения. Она читала книги, оставленные подругой, и убеждалась: да, Оксана действительно ничего не говорила от себя, ничего не придумывала, ей не было в этом никакой нужды. Неисчерпаемый кладезь премудрости приоткрылся Соне. А ей говорили, что только одни «свидетели Иеговы» по-настоящему, досконально изучили Писание!

Но непонятное происходило с ней: она видела, она много раз убеждалась, что Оксана права, что ей полгода внушали изощренную, изящно оформленную ложь, она понимала, что все, о чем ей «свидетельствовали» иеговисты, надо выбросить из памяти вон раз и навсегда, — и не могла. Не могла освободиться. «Уроки» «свидетелей» неотвязно вспоминались ей. Все новые и новые вопросы возникали в уме, и казались они неразрешимыми. Сомнения, невесть откуда берущиеся, отравляли чтение, отравляли молитву. Она не могла с ними справиться! Они жили сами по себе, они владели ею, командовали ею, они доводили ее до отчаяния. С ужасом увидела Соня, что она слепо, пассивно дала себя запрограммировать, и теперь эту программу ей самой невозможно было стереть из глубин, из неведомых прежде ей тайников сознания. Она опутала его, как паутина, проникла в него, как яд. Ей самой было не выпутаться.

Она пропадала.

— …Мой драгоценный! Вот уже четыре столетия вы, христиане, заблуждаетесь сами и сбиваете с толку других людей, — миролюбиво заметил случайный попутчик-еврей молодому монаху.

Инок шел из пустыни в город продавать корзины, которые они с аввой сплели за неделю. Ноша была неудобна и тяжела, путь долог, и юноша обрадовался возможности скоротать его за беседой.

— А между тем, — ласково продолжал еврей, — Тот, в Кого вы верите, был простым распятым Человеком. Он не был Мессией. Другой должен прийти, и мы ожидаем его. Да, возлюбленный мой, не Тот, а другой будет Мессией. Это же очевидно!

Вкрадчивая речь еврея казалась безобидной. Он был так убежден в том, о чем говорил, и так ласков, доброжелателен. К тому же надо было поддержать разговор, хотя бы из простой вежливости. И юноша ответил:

— Может быть, ты и прав…

Собеседник обрадовался и снова заговорил, и речь его лилась и журчала, как ручеек. Инок шел рядом с ним, слушал, кивал…

Когда он вернулся к авве и положил на камень в углу пещеры, где они жили, узелок с купленным хлебом, авва как будто и не заметил его. Юноша поклонился и позвал:

— Авва Паисий!

Но тот, мельком взглянув на него, отвернулся, как от чужого, и продолжал плести корзину.

Инок сел на свое место и тоже принялся за работу. «Что же это?» — недоумевал он. Прошло время трапезы, приблизился вечер, но авва по-прежнему не хотел и глядеть на него, не отвечал ему, уклонялся от него, как от незваного незнакомца. Юноша в смятении не знал, что и подумать, куда встать, что делать. Наконец он со слезами припал к ногам своего святого наставника:

— Отче! За что ты презираешь меня, окаянного ученика своего?! За что ты отвращаешься от меня, как от самого мерзкого, нераскаянного грешника?!

— Кто ты, человек? — был ему ответ. — Я не знаю тебя.

— Отче! — в страхе пролепетал он, — Что ты увидел во мне странного, что не узнаешь меня?! Не я ли ученик твой?!

Тогда авва Паисий, великий подвижник Христов, столь возлюбленный Им, что любое прошение его исполнялось Богом, славнейший во всех пустынях египетских прозорливец и чудотворец, авва Паисий, смотревший не на лицо, а на душу, открытую ему, произнес:

— Тот ученик мой был христианином и имел на себе благодать крещения. Если ты действительно — он, то, значит, благодать от тебя отошла и образ христианина отнят. Скажи, что случилось с тобой на пути твоем?

— Прости меня, отче, — в недоумении отвечал ученик. — Я ничего не делал!

Но Паисий Великий сказал:

— Отойди от меня подальше вместе со всеми отрекшимися от Христа. Я не хочу говорить с тобой. Если бы ты был таким же, как прежде, то я и видел бы тебя таким, каким ты был прежде.

Юноша залился слезами и, не выпуская из рук подол власяницы старца, всхлипывая, рассказал, что в пути он беседовал только с одним евреем и что ничего плохого он не сделал…

— О чем же вы говорили? — спросил Паисий.

Ученик рассказал.

И тогда преподобный Паисий в гневе отступил от него.

— О окаянный! — воскликнул он, и юноша задрожал, потому что он никогда не слышал такого голоса у кроткого аввы. — Что может быть сквернее и хуже слов твоих?! Ты отвергся Христа! Теперь уходи, тебе нет места со мною — имя твое написано с отступниками, с ними ты и примешь и суд и муки.

Инок, в ужасе от того, что только теперь открылось ему, упал на песчаный пол, прося у старца прощения и святых его молитв.

И великий авва встал на молитву.

И вот он увидел, как благодать Духа Святого вернулась в виде светоносного голубя к ученику его и как в этот же миг из юноши темным дымом вышел, разлившись по воздуху, нечистый дух.

— Чадо! — сказал Паисий, и ласковые глаза его лучились отеческим теплом. — Чадо, возрадуйся! Вознесем хвалу Господу нашему многомилостивому! [73]

…Оксана пришла с полной сумкой и сейчас же выложила на стол высокую стопку книг, заложенных во многих местах тоненькими полосками бумаги.

— Будем разбираться, — улыбнулась она. — Ты… как себя чувствуешь, в духовном смысле?

— По-разному, — сдержанно призналась Соня. — Всяко бывает.

Оксана бережным, ласковым жестом положила ладонь на принесенные книги:

— Ничего. У нас такие помощники! Не пропадем… И еще… хорошо молиться тем святым, о которых читаешь: они заступятся…

— А знаешь, — не удержалась Соня, — я спрашивала там, у Магды, о тех словах из Послания апостола Иоанна, о Троице.

— И что же она тебе сказала?

— Что это вставка, — прямо ответила Соня, не сводя с подруги глаз. Как-то она ответит? Ей вдруг сделалось стыдно самой себя, но сейчас же другое чувство затмило все: она словно была на весах, и они качались — страшно…

— Вставка? — черные глаза Оксаны расширились от удивления. Но и только. — Ей просто нечего было тебе сказать. Это ниже всякой критики, обыкновенная ложь. А правду она, стало быть, знать не хочет. Помнишь, я говорила о недобросовестности? Вот и пример тебе.

Соня молчала. Она была согласна с подругой, но ей так хотелось, чтобы та сказала что-то еще, более убедительное. Почему не может быть вставки?

— Она по себе, по своим судит, — ответила Оксана на незаданный вопрос. — Они ведь издали свой «перевод» Библии, так называемый Перевод Нового Мира. Вот там действительно полным-полно вставок, искажений, откровенных подлогов. Он был подогнан под их «учение». Довольно сказать, что в его подготовке не участвовало ни одного специалиста в области греческого и древнееврейского языков — они бы им помешали! Так что это они привыкли вольно обращаться со Священным Писанием. У нас не так. В Церкви Писание неприкосновенно от самых апостольских времен, и переводы делаются очень тщательно, с максимальным приближением к бережно сохраняемым первоисточникам, смысл каждого слова, артикля, порядок слов — все глубоко анализируется. К слову, твоя знакомая уж во всяком случае не может не знать, что на ее языке Православная Церковь именуется Ортодоксальной, то есть неизменной. Так что она только обличила самое себя: каким духом «свидетели» руководятся. О нем Спаситель сказал, что «нет в нем истины; когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» [74].

— Это я почувствовала, — медленно, задумчиво произнесла Соня. Что-то словно бы отпускало, освобождало ее. И она сказала благодарно: — И еще, — и это, наверное, главное, — я увидела: там все направлено против того, что только есть в вере основного… — Она не знала, как выразить то, что потрясло ее, как откровение. — Это… как прицельный огонь по всему самому важному. И ведь они там, в Америке, до последнего времени и не знали о Православии, не замечали его. А все — как будто специально против него.

— И я думала об этом, — согласилась Оксана. — Это поражает. Когда американец Рассел сто лет назад сочинял свое «учение», он, конечно, о Православии ничего не знал. Но знал тот, кто вдохновлял его. Тот, кто вдохновляет все ереси. Да, это действительно… тайна беззакония…

— Это… о чем? — неловко спросила Соня.

— В чем ее смысл? У апостола Павла об этом говорится [75]. Ну, в широком смысле — это приготовление темными силами условий для пришествия антихриста. Он, завладев властью, выдаст себя за Бога, и все, отступившие от Церкви Христовой, признают его за Христа-Мессию и поклонятся ему. Понимаешь, отступив от истинной веры, от помощи Божией, они не смогут понять, что на самом деле происходит, и примут религию, выдающую за Христа антихриста. Черты этой религии очень явно уже видны во многих «учениях». Она созревает…

— Ты хочешь сказать, что «свидетели Иеговы»… — начала было Соня, но не окончила: резко открылась дверь, и в комнату быстро, как всегда в последнее время куда-то торопясь, вошла старшая ее дочь Алла.

— Здравствуйте, — кивнула она Оксане, проходя мимо нее к книжным полкам. — Я только книгу взять, — объяснила она матери.

Обе женщины, замолчав, с удовольствием смотрели на ее стройную, стремительную фигурку. Она сразу нашла нужную книгу, гибко потянувшись, сняла ее с верхней полки, прошла к двери и вдруг, обернувшись, заявила:

— Ма, не забудь, что ты еще не крещена и не имеешь права проповедовать.

— Что-о?! — у Сони перехватило дыхание. Такие детали знали только члены организации! — Откуда ты знаешь?.. Ты что же… ходишь туда?! К Магде?!

Алла пожала плечами:

— Ты же сама меня познакомила с ней! Если ты ходишь, почему мне не ходить?

Соня молча смотрела на дочь.

— Да что ты так смотришь на меня? — возмутилась та. — Да, я три месяца хожу на дневные занятия: между институтом и библиотекой у меня остается время. Я успеваю. Мне очень нравится. Это ничему не мешает. В чем дело?

Соня молчала. Перед ее ужасом слова теряли силу и смысл. По ее вине девочка попала в ту самую сеть, из которой она сама выпутывалась с таким трудом… а она и не заметила этого! И что же делать теперь?! Наконец она выговорила:

— Я не хожу туда больше. И не хочу, чтобы ты ходила туда.

Тонкие брови девушки поползли вверх, и лицо вдруг приняло высокомерное выражение. Она сказала спокойно, даже холодно:

— Позволь мне это решать самой. Я уже не маленькая.

— А не маленькая, — пришла на помощь Оксана, — так давай поговорим как взрослые. Присядь, не торопись уходить.

Алла пожала плечиком, отошла от двери, присела на диван напротив Оксаны и подчеркнуто спокойным жестом разгладила на коленях длинную клетчатую юбку, складки которой веером легли на ковер.

— Ты совершенно права, что ты уже взрослая девушка, — мягко повторила Оксана, — стало быть, ты должна уметь думать, рассуждать, самостоятельно делать выводы из имеющейся у тебя информации. Вот и давай рассудим. Мы знаем, что апостол Павел сказал: «Один Господь, одна вера, одно крещение» [76]. И твоя мама, и ты уже крещены. О каком же еще крещении ты говоришь?

— Когда мама меня крестила, я ничего не понимала, — запальчиво заявила Алла. — А после того, как я там крещусь, я смогу проповедовать, буду сестрой-пионеркой, буду помогать другим понять…

— Но сначала бы надо понять самой, — перебила Оксана. — Уверена ли ты, что все правильно понимаешь?

— Ну да, до крещения мы и обучаемся.

— До второго крещения? — прямо поставила вопрос Оксана.

Алла молчала, и что-то замкнутое появилось в ее лице.

— Девочка моя, — ласково позвала Оксана, — ты уже крестилась во Христа Иисуса. А теперь в кого ты собираешься креститься?

Алла поджала губы. Весь вид ее говорил о том, что она считает себя понимающей то, чего собеседницам не понять.

— Вот послушай одну историю, — не отступалась Оксана. — Случилось это в 1816 году в Америке. Испанцы захватили в плен четырнадцать алеутов. А надо сказать, что с открытием русскими Алеутских островов там не только были основаны наши колонии, но и, посланные Синодом, ревностно трудились валаамские монахи, проповедуя Евангелие…

— …Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас! — привычно произнес Семен Яновский, правитель русских колоний, перед низенькой дверью маленького бревенчатого дома.

Из кельи раздался тихий голос старца:

— Аминь.

И Яновский вошел.

Помолясь на иконы, он поклонился седому сухонькому монаху в старенькой рясе, который поднялся навстречу ему с узкой скамьи, покрытой вытершейся от времени оленьей шкурой, и, как обычно, присел на табурет возле некрашеного деревянного стола.

— Простите, отец Герман, — сказал он старцу, о котором знал, что это живой святой, — поздно я пришел, разбудил вас.

— Нет-нет, — мягко остановил его преподобный Герман, — нет, я не спал.

Ясные серо-голубые, вовсе не старческие глаза его пристально всмотрелись в лицо гостя.

— Что случилось, что так взволновало вас?

— Да… да, отче! Случилось. Я не мог не прийти сегодня же к вам, я не могу есть, не могу заснуть, я места себе не могу найти. Все это так и стоит перед моими глазами… Утром был у меня один алеут. Что он рассказал! Он и еще тринадцать товарищей его попались испанцам. Там были иезуиты, это очевидно. Они стали их принуждать принять католичество. Наши алеуты не соглашались. «Мы уже христиане»,- говорили они. Тогда их с угрозами заключили в темницы. По два человека. Вечером, с фонарями и свечами, иезуиты пришли в одну из этих темниц и снова начали свои уговоры. «Мы христиане, — отвечали оба алеута, — и не переменим веры своей». Тогда иезуиты связали одного из них и стали мучить его. Отрезали у него по одному суставу пальцев на ногах, потом — по другому. Затем так же, по суставам, отрубили пальцы рук. Кровь лилась. Мученик терпел и твердил одно: «Я христианин». Ему отрубили ступни ног, кисти рук… Он умер, истекая кровью, со словами: «Я христианин!» — Яновский обеими руками стиснул виски, голос его пресекся. Сдавленным, чужим голосом он продолжал: — Мой алеут сидел, забившись в угол темницы, и наблюдал все это. Испанцы обещали на следующий день вернуться и так же «поговорить» и с ним, — и ушли. Но что-то случилось, и наутро пленников вывели из тюрьмы и повезли куда-то в другое место. И ему удалось бежать. Он дрожал и плакал, рассказывая об этом мне…

— Как имя замученного? — тихо спросил старец.

— Петр.

Преподобный Герман встал, медленно, благоговейно перекрестился и произнес:

— Святой новомученик Петр, моли Бога о нас! [77]

— Яновский тогда же доложил обо всем в Петербург. Церковь чтит память мученика Петра, — закончила Оксана и, грустно взглянув на Аллу, добавила: — Воистину, простоте его сердца было открыто то, что для многих современных интеллигентных людей — тайна за семью печатями. Ты никогда не задумывалась, Алла, почему Спаситель сказал: «Славлю Тебя, Отче… что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам»? [78]

Но Алла не услышала, не поняла ее. И Соня знала почему: не умению думать и не смирению, далеко не смирению учили у «свидетелей». Она с ужасом видела, что обучение это зашло уже очень далеко. Аллу ничуть не тронул рассказ. Она держалась по-прежнему равнодушно, даже хуже — вдруг разглядела Соня, — высокомерно равнодушно.

— Ну… — качнула она головкой, — жалко его, конечно… Но между прочим, кто доказал, что ваши святые — действительно святые? У них, может быть, миллион грехов!

— Алла! — ужаснулась Соня. Она знала, слишком хорошо знала эти аргументы, — но услышать их сейчас и от дочери, которую она всю жизнь учила добру!..

Алла даже не посмотрела на нее: она не сводила уничтожающего взгляда с Оксаны.

— Бог прославляет Своих святых чудотворениями, — спокойно ответила та. — Ты, наверное, не знаешь, что одно из условий канонизации святого — чудеса, совершаемые по молитвам к нему.

Но Алла как будто не слышала:

— Вы пишете их иконы, а сказано: «Не сотвори себе кумира и всякого подобия»!

— Эта заповедь дана была евреям потому, что в Египте они привыкли к идолопоклонству и отнюдь не считали его за грех. А святых изображений эта заповедь не запрещает, и это очень просто доказать: скажи мне, как выглядел Ковчег завета?

Алла молчала. Она не знала этого.

— Да вот, — Оксана, полистав, протянула ей раскрытую Библию. — Сама прочти. Над Кивотом завета по велению Божию были поставлены золотые херувимы с распростертыми крыльями, с лицами, обращенными друг к другу, и на завесах скинии были вытканы изображения херувимов [79].

Алла напряженно читала, глаза ее бегали со строчки на строчку.

— Ну… и что?.. — в замешательстве протянула она — и вдруг, с какою-то новою мыслью, дерзко посмотрела на Оксану. — А где написано, что они там молились Богу?

Изумленное молчание было ей ответом. Обе женщины, точно в столбняке, безмолвно смотрели на нее, — и на губах у девушки медленно стала проявляться победная улыбка.

— Аллочка, — наконец пришла в себя Оксана, — ведь это же скиния! Можно сказать, первый храм Божий! Прочитай… — она нагнулась через столик, взяла у нее Библию, быстро взглянула на раскрытую страницу, — двадцать второй стих: «Там Я буду открываться тебе и говорить с тобою», или восьмой: «…и устроят они Мне Святилище — и буду обитать посреди их» [80]. — Она снова дала Библию девушке. — На, прочитай.

Но та не стала читать:

— Все равно! В Апокалипсисе сказано, что нельзя никому кланяться, кроме Бога, а вы кому только не кланяетесь!

— Правда, и даже друг другу, бывает, кланяемся, когда просим прощения, — улыбнулась Оксана. — Мы кланяемся, признавая свое недостоинство, в смирении, а смирение, как ты знаешь, это первая заповедь блаженства. Им одним можно спастись, а без него спасения нет: через ступеньку по этой лесенке не ходят. В Апокалипсисе не о том говорится, что нельзя кланяться. Открой это место и прочитай нам: разберемся.

Алла, демонстрируя выучку Магды, быстро нашла нужную цитату.

— «И сказал мне Ангел: напиши: блаженны званые на брачную вечерю Агнца. И сказал мне: сии суть истинные слова Божии. Я пал к ногам его, чтобы поклониться ему; но он сказал мне: смотри, не делай сего… Богу поклонись» [81], — прочитала она и подняла на Оксану торжествующий взгляд.

— Дочитай до конца, — спокойно попросила Оксана.

— «…Богу поклонись, ибо свидетельство Иисусово есть дух пророчества» [82]. — и снова увидела Соня высокомерный, насмешливый взгляд дочери.

Но Оксана была по-прежнему невозмутима.

— Ну вот, теперь ясно видно, что ангел как бы говорит: «Не кланяйся мне как предсказателю будущего, ибо я, служитель Иисусов, возвестил свидетельство Его: Ему и поклонись» [83]. Но эти слова вовсе не воспрещают нам просить ангела или святого: «Моли Бога о нас». Согласись, что здесь речь совсем о другом.

Алла в растерянности смотрела на нее.

— Доченька, ведь это правда, — попыталась помочь ей Соня. И осеклась: такой раздраженный, злобный взгляд был ей ответом.

— Ну, уж Матери Его нет никаких оснований молиться, — заявила она Оксане, и Соня заметила, как содрогнулась Оксана от зазвучавшего в голосе Аллы презрения к Той, о Которой сама она говорила Соне с бесконечным благоговением. — В Писании ничего об этом нет, — обличающим тоном заключила Алла.

— А чудо в Кане Галилейской? — возразила Оксана. — Первое чудо Свое Господь совершил по предстательству Матери Своей, и конечно же, не случайно об этом говорит Евангелие.

— Где это сказано?.. — недоверчиво спросила Алла.

— В Евангелии от Иоанна. Сейчас… — Оксана раскрыла Книгу, но Алла, словно боясь, что ее переубедят, поспешила задать следующий вопрос — «обличение», как казалось ей.

— А как это у вас Божия Матерь Владимирская, Божия Матерь Смоленская, Божия Матерь Казанская?.. Что, их много, что ли, у вас? — с откровенным, издевательским презрением спросила она.

Рука Оксаны неудержимо, сама собой взлетела для крестного знамения.

— Господи, греха-то сколько, — выдохнула она.

Алла засмеялась:

— Ну-у! Лучше я с вами вообще говорить не буду!

— Нет, подожди! — почти умоляюще остановила ее Оксана. — Только подумай: что, если ты не права? Цена заблуждения высока. Цена эта, Алла, — жизнь или смерть твоей души. Не торопись, давай поговорим.

И снова с тоской увидела Соня, как усмехнулась ее дочь. Ей становилось слишком ясно, что в этом разговоре Алле нужно было только одно: сказать последнее слово, забить цитатами, победить. Она не слушала доводов Оксаны, не желала вникать в их смысл, она не допускала и мысли, что кто-то другой, кроме «свидетелей», может хоть что-нибудь понимать в вопросах веры. Она была слепа и глуха, намеренно слепа и глуха. Она не хотела знать ничего, кроме того, что вложили в нее «свидетели»! Не истина, нет, не истина была ей нужна! Но тогда — что же?

А Оксана тем временем терпеливо объясняла:

— Правильно надо говорить: икона Божией Матери Смоленская, или: образ Божией Матери Владимирский. Иконы именуются по той местности, где были обретены или долго находились и прославились чудотворениями…

Но Алла уже не слушала, она перебила ее, вновь наступая:

— А вот это прочтите! — она протянула Оксане Библию и сама, не удержавшись, процитировала: — «Иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему» [84]. Стало быть, Он — не Бог!

Оксана подавила вздох. Не сострадание только, а настоящую боль увидела Соня в ее глазах: и она тоже давно поняла, что не ради выяснения истины спрашивает ее Алла. Но нельзя было не отвечать. «Цена высока», — мысленно снова услышала Соня ее слова.

— Такого смысла здесь нет. Бог Отец для Бога Сына Отец по естеству, а для нас, искупленных им, — по благодати. Вот какая здесь мысль. Спаситель Сам сказал: «Я и Отец — одно» [85]. А вот что апостол Павел пишет об этом: «…великая благочестия тайна: Бог явился во плоти, оправдал Себя в Духе, показал Себя Ангелам, проповедан в народах, принят верою в мире, вознесся во славе» [86].

Алла склонилась над Библией.

Соня, замерев, смотрела, как она читает. Ей показалось, что целую вечность дочь ее смотрит в Книгу. Наконец она подняла голову и, не глядя на мать, заявила Оксане:

— Это не о Нем. Да кто в Него поверил?!

— Что… ты… говоришь?! — не выдержала Соня.

— Да вздор все это! — почти закричала Алла, повернувшись к ней. — Наводят тень на плетень! Ты зайди в церкви к ним, посмотри, одни убогие какие-то там! А у нас? — Она обернулась к красавице Оксане. — А у нас знаете все какие? Только посмотришь — и ясно, куда надо идти! И все стройно, четко, понятно! И ни-ка-ких этих тайн! Это у вас, — она покривилась, — все таинства, тайны!.. И никто ничего не знает, не понимает, тьма египетская! И знайте, что спасутся только «свидетели Иеговы»! И когда Христос снова придет, чтобы править на земле, и начнется тысячелетнее царство…

— Христос придет снова, чтобы судить, — устало остановила ее Оксана. — Он Сам сказал об этом. А тот, кого вы ждете, кто придет «править на земле», как ты говоришь, — антихрист. А тысячелетнее царство давно началось, со времен апостольских. Сам Спаситель сказал: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле… и се, Я с вами во все дни до скончания века» [87]. Вот сейчас длится это царство Его, для тех, кто служит Ему в духе и истине.

Алла встала, махнула рукой:

— Да что и говорить-то с вами! Вы не знаете ничего, не понимаете! Христос придет, и мы будем править с Ним! Тысячу лет. А вы… пропадайте как хотите!

И она вышла, резко и крепко закрыв за собою дверь.

Глухая, ошеломленная тишина осталась после нее.

«Что же это? — в беспомощном отчаянии думала Соня. — Что же это?.. Что же это?!»

Тихо сидела Оксана, глядя в пространство страдающими глазами. Потрясение, пережитое ею, казалось, не вмещалось в ее уме, в ее душе.

А перед ними на маленьком столике лежала раскрытая Книга, и с белоснежной страницы ее смотрели на них слова:

«…По плодам их узнаете их. Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: «Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?» И тогда объявлю им: «Я никогда не знал вас, отойдите от Меня, делающие беззаконие»» [88].

В передней громко хлопнула дверь.

Алла ушла.

Дарованный путь [89]

(Из бесед с крестной дочерью)

Старая сказка.

Давным-давно, когда я, милая моя девочка, была такой же юной, как ты сейчас, вздумалось мне сочинить сказку. Я открыла тоненькую ученическую тетрадку и начала писать о девушке, которая жила в маленьком домике в солнечном летнем саду и со всей нежностью юности любила все и вся вокруг. И все отвечали ей тем же: солнечные лучи озорными зайчиками играли с ней, пробуждая ее ото сна на восходе дня, птицы радостным пением приветствовали ее, цветы поворачивали к ней свои хрупкие восхитительно увенчанные головки, прозрачный ручей, угощая, журчал ей веселую песню… Утро пленительно улыбалось ей, как многим из нас улыбается утро жизни, как оно некогда улыбалось, маня, и мне, а теперь, я знаю, — тебе…

Сказка моя тогда осталась неоконченной: я отложила ее в ожидании продолжения. Я чувствовала, что впереди у девушки — путь, полный опасностей и загадок, но я еще ничего не знала о нем. Он должен был обозначиться… Много лет спустя я нашла эту тетрадь. С ее исписанной страницы сияло солнце, и пели птицы, и светящимися глазами смотрела юность…

Что же, родная, послушаешь? Это — сказка о жизни.

Зов.

Илина проснулась, как всегда, на рассвете, оттого что солнечный луч веселым теплом коснулся ресниц. За окном, разгоняя предутренний стелющийся туман, поднимался розово-ослепительный торжествующий диск восставшего солнца. Илина радостно встала навстречу ему.

Луч, разбудивший ее, наливался светом и рос, заполняя собой ее девичью комнатку, — и вдруг сияние солнца, вспыхнув, потоком влилось в окно — и, Сам излучая свет, предстал перед нею Некто величественный, с прекрасным лицом, в невиданных белоснежных и золотых, точно из света сотканных, ризах.

Илина не испугалась, ее сердце само собой потянулось к Нему, словно всю жизнь знало Его, и сладкий покой, мир и светлая радость влились в него, переполняя, как чашу, через края. Это были — дары Пришедшего. Она поняла, что перед нею Тот, о Ком тайно мечтала ее душа.

Ты думаешь, моя девочка, это был принц? Будь это обычная сказка, так бы оно и было. Но наша сказка особая: она только кажется сказкой.

К Илине пришел Сам Царь. Да, и Он так ей и сказал. И добавил:

— Знай отныне: ты царского рода и предназначена жить в Царстве Моем, в радости и блаженстве, которым не будет конца. Ты не знала об этом, потому что на тебе лежало заклятье. Но Я разрушил его, и теперь ты свободна.

Илина шагнула было навстречу Ему, но тут же остановилась, испугавшись собственной смелости. У молодого, прекрасного Царя были кроткие, ласковые, исполненные несказанной любви глаза, но все равно Он был величественно-недоступен. Он был как будто рядом — и в то же время так далеко… Она не смела даже ответить Ему.

— Да, — продолжил Он, — сейчас ты не можешь уйти со Мной. Ты должна сама, своею волей, прийти ко Мне. Сама проделать весь путь, определенный тебе. Иначе ты никогда не сможешь быть со Мною, а Я — с тобой. Торопись: путь далек, а тебе дан на него только сегодняшний день, до заката солнца, — Он протянул к ней руку, в которой вдруг оказался белый посох со сверкающей звездой наверху. — Возьми: это опора, оружие и защита. Он поможет тебе. Если будет трудно, призови Мою Мать, Владычицу Всецарицу. Она никогда не оставит в беде. А Мне пора. Торопись. Помни: до захода солнца! Не останавливайся в пути. Я жду тебя.

Свет, окружающий Царя, сделался ослепительным, Илина на мгновение закрыла глаза… А когда открыла их, в комнате не было никого.

Но рука ее опиралась на гладкий алебастровый посох, и звездчатый сияющий кристалл на нем, казалось, так и манил, так и звал ее отправиться в путь… Ну точно так, как некогда без объяснений и слов звала за собой прозревших волхвов Вифлеемская звезда…

Домашние.

Первым ее желанием было немедленно броситься следом за Ним. Но, одеваясь в дорожное платье, Илина подумала о тех, с кем жила: надобно было, конечно, проститься с ними, да и обрадуются они такой славной вести!

Она взяла посох и, как драгоценность неся его перед собой, вышла в столовую.

Тетушка и няня завтракали. При виде Илины глаза их испуганно округлились. Она же радостно начала рассказывать о Царе, позвавшем ее…

Обе с тревогой переглянулись, няня поспешно встала и осторожно прикоснулась ладонью ко лбу девушки. Илина засмеялась:

— Ты как в детстве, нянюшка! У меня все замечательно!

Но няня озабоченно покачала седой головой:

— А что это за палка у тебя?

Свет поблек на лице Илины.

— Это посох, — упавшим голосом поправила она. — Чтобы легче было идти.

Долгую минуту все трое молча смотрели друг на друга.

— Ты вчера, верно, сказок начиталась, вот тебе сон и приснился, — вдруг безапелляционно заявила тетя. — Просто очень яркий сон. В твои годы это бывает. Нет никакого Царя Света, девочка. И ничего сверхъестественного нет вообще. Будь реалисткой, пора уже.

Илина расширенными глазами молча ошеломленно посмотрела на нее. И прижала к себе сверкающий посох.

Няня вдруг засуетилась вокруг нее. Погладила по плечу, поправила волосы, обняла за талию, притягивая к столу:

— Ну, голубочка моя, в любом случае сначала надо позавтракать, не оставаться же голодной, сил не будет.

Илина послушно села. И почувствовала, как няня тихонько тянет за посох. Та сейчас же снова заговорила:

— Да неудобно же с ним! Мы его здесь, рядом поставим…

А тетя, откуда-то вернувшись, уже наливала ей чай. Странный вкус оказался у этого чая…

— Мне в юности тоже очень яркие снились сны… — словно издалека донесся до девушки голос тети. — Чего-чего только ни увидишь, бывало, так что потом дивишься: неужели и впрямь только сон?! И куда тебе идти? У нас дом — полная чаша, нам вместе так хорошо, мы души в тебе не чаем, голубка. И кому это может понадобиться, чтобы ты бросила нас? Конечно, сон. Пойдем-ка в садик, дружок…

Илина, как очарованная, послушно пошла за ней. Ноги отчего-то не держали ее, голова кружилась, и она прилегла в гамак. Тетушка села рядом и принялась покачивать его.

— Сны и мечты проходят, — тихо-тихо говорила она, — юность проходит, все проходит, и остаются лишь те, кто рядом, кто действительно любит тебя. Отдохни, забудься… Все сон, все пройдет…

Потом она незаметно ушла, а Илина все лежала, как в забытьи, и ничего не хотелось ей, никуда не тянуло, ей было… хорошо…

Так прошли часы. Наконец она приподнялась, огляделась сонным медленным тусклым взглядом. Что-то было сегодня очень важное, оно смутно тревожило ее… Она не могла припомнить… Или какой-то сон?.. Ах, ну конечно, в настоящей жизни ничего такого не бывает… И зачем бы ей куда-то идти? В их стране нет ни царей, ни цариц. Нет, не так, — ей вдруг показалось важным припомнить, — не «царица», а… Владычица Всецарица!

И как только она мысленно произнесла эти слова, кто-то словно сорвал пелену с ее зачарованного ума.

Синие, ясные, полные жизни глаза ее распахнулись — и поднялись на небо.

Солнце стояло в зените.

В ужасе вскочила она. Только полдня осталось ей! Она может все потерять!

Она метнулась было прочь из сада, но вспомнила про посох и бросилась в столовую. Его там не было. Не было и в ее комнате. В смятении она замерла, оглядываясь вокруг… И увидела тоненький лучик света, тянущийся к ней от окна. Илина всмотрелась: лучик светил со стороны тетушкиного огорода лечебных трав… из-под только что окопанной грядки колючего пустырника.

Илина заплакала.

Но времени не было. Не отирая непослушные слезы, она взяла карандаш и бумагу и быстро написала: «Царь есть. Он любит всех: я знаю, потому что видела Его. Приходите». Дальше писать было некогда. Она положила записку на середину стола, села на подоконник и легко спрыгнула в сад.

К посоху даже не пристала земля. Звезда светилась. Илина ушла, никем не замеченная.

Хлеб.

Легкими шагами она спешила вперед. Посох был невесом и иногда как будто сам тянул ее за собой — на восток. Через рощи, луга, поля, по упругим тропинкам, под ласковым солнцем, среди пения птиц, стрекотанья кузнечиков, под шелест ветра в листве… Все цвело и зеленело на этом пути, и только одно лишь поле, чуть впереди, золотилось спелыми колосьями. «Так рано?» — вгляделась Илина, подходя к нему. — «Удивительная пшеница!» На обочине поля, на сером валуне сидела, о чем-то горюя, старушка. Илина остановилась.

— Что случилось, бабушка? Чем помочь?

— Ах, девушка-красавица! Помоги! — она даже руки протянула к Илине, и та увидела слезы в старческих блеклых глазах. — Видишь: беда у меня. Пшеничка-то моя, поверишь, за ночь созрела, опадают зернышки, а убрать-то некому! Внучек далеко, к осени только обещался быть, а сама-то я… — она развела руками и, не договорив, заплакала.

Илина оглядела поле. Немалое поле. Посмотрела на солнце над головой… И спросила:

— Чем жать, бабушка?

Та, кряхтя, нагнулась и протянула девушке… серп.

«Не успеть!» — с отчаянием подумала Илина, но сейчас же положила посох на траву и принялась за работу…

Спустя долгое время, разогнувшись, она увидела позади у дороги старушку, кладущую на телегу снопы, посох — возле себя на земле, а солнце — на том же самом месте. Но удивляться было некогда, и она снова склонилась к золотистым стеблям… Казалось, что полю не будет конца, давно уже ломила спина, саднили лопнувшие на ладонях мозоли… Но вот наконец срезан и уложен последний пучок, она с трудом распрямила спину… Посох, сверкая камнем, лежал возле нее, солнце по-прежнему сияло над головой.

Старушка, радостно причитая, возилась со снопом на соседней полосе. Поле было сжато. Илина увязала и погрузила последний сноп и подняла посох.

— Касатка моя, красавица! — дрожащим голосом сказала старушка. — И как мне благодарить тебя?! Есть у меня колечко…

— Нет, бабушка, спасибо, и прости, мне надо спешить, — с такой мольбой остановила ее Илина, что та не стала ей возражать.

Только ласково кивнула:

— Оно тебя будет ждать. А сейчас… — она достала из кармана широкой юбки что-то завернутое в чистый холст, — вот краюшка хлебушка у меня, больше нет ничего: подкрепись, доченька.

Илина с благодарностью приняла белый чистый хлеб, разломила его пополам — и половину вернула.

— Спасибо, бабушка, и прости: я находу поем, я тороплюсь.

Та покивала молча, ласково улыбаясь добрыми подслеповатыми глазами.

…Такого вкусного хлеба она никогда не ела. И сразу перестали болеть спина, натруженные руки… Своим небольшим кусочком Илина наелась досыта — и словно бы отдохнула! Как будто и не трудилась так тяжело и так долго! И вновь она посмотрела ввысь. Солнце сияло в зените, точно все это время ждало ее.

Такая радость охватила ее, что она без всякого страха вошла под сень векового леса…

Жар-птица.

Свежая прохлада охватила ее. Пахло то сосновой согретой солнцем смолой и хвоей, то земляникой, то сыровато-терпкими ароматами буйно разросшегося подлеска, то строгим благовонием дуба… Тропинка вилась среди вековых стволов, и посох, ведущий Илину по ней, сиял еще ярче в прозрачной тени высоких зеленых сводов. Но вот с обеих сторон стал тесниться орешник, а впереди показался яркий солнечный свет. Илина поняла, что приближается к поляне. Она раздвинула посохом сомкнутые перед ней ветви кустарника — и замерла, так и не сделав шаг на опушку.

Впереди среди цветущей травы пили воду из узенького чистого ручейка… жар-птицы! Даже на солнце их оперенье горело живым огнем, их нельзя было ни с кем перепутать… Завороженно смотрела Илина на огненное переливчатое сияние, неотразимо притягивающее к себе. Она забыла о времени, о том, куда шла… Обо всем.

Напившись, жар-птицы принялись, важно расхаживая по поляне, лакомиться земляникой. Они наклоняли головки, высматривая под листьями алые ягоды, а потом быстро склевывали их, и при этом жаркое сияние их то расходилось волнами, то вспыхивало взрывом разноцветного пламени, которое покоряло, приковывало, очаровывало взгляд…

Постепенно одна из птиц подошла к самой опушке. Лихорадочная мысль завладеть этим чудом мгновенно охватила Илину. Девушка глубоко вздохнула — и метнулась вперед. Но еще быстрее взметнулось ввысь огненное диво… уронив от резкого взмаха маленькое перо из крыла. Оно медленно кружилось, падая перед Илиной, и наконец опустилось на ее протянутую ладонь. Оно и было — с ладонь. Но сияние его затмевало весь мир. Птицы давно улетели, а девушка все стояла, любуясь им, как драгоценностью, поворачивая его то так, то этак, восторгаясь многоцветными сполохами огня… В их глубине что-то чудилось ей… Потом она села, не чувствуя этого, не отрываясь от своего созерцания, ничего не желая, кроме него…

Неизвестно, как долго провела бы Илина так (может быть, весь день? Очень может быть!), — но внезапно начался дождь. Крупная капля шлепнулась прямо на перо, и Илина в ужасе прикрыла его ладонью. Ведь вода могла его повредить! Она поскорее достала платок, завернула в него свое сокровище, спрятала его поглубже в карман… И только теперь очнулась.

Все изменилось вокруг. Лес грозно шумел, подобно разбушевавшемуся прибою, небо почернело и клубилось почти над самыми кронами. Крупные капли, предвещая ливень, падали на вздрагивающие листья. Надо было прятаться от грозы. Илина вспомнила о посохе, испуганно огляделась… Едва светясь померкшей звездой, он лежал, брошенный, под кустом. Но ее это не тронуло. Она даже не очень обрадовалась, увидев его. Просто поскорее схватила и бросилась через опушку в лес. Может быть, удастся добежать прежде грозы до какого-нибудь жилья?! И она побежала без всякой тропинки через темный, враждебно гудящий, такой изменившийся лес…

И успела. Как-то сразу кончились, отступили деревья — и на широком лугу встал перед ней сверкающий черным зеркальным стеклом и белыми металлическими перекрытиями ослепительно новый грандиозный дворец.

Илина, не задумываясь, кинулась к стеклянным дверям, которые тотчас же сами разошлись перед ней, — и вступила внутрь…

Великий Глюк.

В центре огромного, с черными колоннами, холла, эффектно освещенного вделанными в потолок галогеновыми плоскими лампами, широким кругом стояли черные пухлые кожаные диваны. На них уютно, в кружок, сидели какие-то люди и тихо пели. Но скоро одна из женщин заметила нерешительно стоящую у дверей Илину, и сейчас же, что-то воскликнув, встала и поспешила к ней. Все остальные гостеприимно устремились следом. Они улыбались, приветствуя ее, заботливо спрашивали, не слишком ли ее испугала гроза, выражали радость, что она не попала под дождь (стихия уже вовсю бушевала за стеклянными стенами), наперебой предлагали проходить, покушать и отдохнуть. Что-то во всех этих людях чудилось неуловимо-тревожное, но они были так внимательны к ней! И Илина пошла за ними.

Только в полутемном уютном баре, убедившись, что гостья наелась и напилась, Илину спросили:

— А далеко ли вы, юная госпожа, держите путь?

Илина спохватилась. Как же она забыла?!

— Вы очень, очень добры, — смущенно сказала она, — и у вас так хорошо! Но мне действительно пора продолжить мой путь: я очень спешу. Мне нельзя задерживаться, нельзя опоздать: я иду к Царю…

— Так это чудесно! — перебил ее длинный худой молодой человек в очках. — Вам больше не надо никуда идти: вы уже пришли!

Илина с изумлением посмотрела на него. Что он имеет в виду? Но почему-то скользили-убегали его глаза. Или так казалось из-за очков?

— Да, да! — тотчас подхватила дама, первой увидевшая Илину и поэтому взявшая ее под свою опеку. — Вы уже пришли, вы у цели, дорогая моя!

И добавила с эффектной расстановкой:

— Царь — у нас!

Илина, пораженная, молча, с недоверием смотрела на нее. Как это может быть?! Она совсем не того ждала… К тому же к их добродушию неприятно примешивалась приторная слащавость и что-то странное было в глазах… Но, с другой стороны, так приятно подумать, что больше не надо никуда идти…

— Да-да! — продолжала дама и, то и дело засматривая в зрачки Илине тяжелым, но ускользающим взглядом, доверительно зашептала: — Вы понимаете, милочка, он пока у нас, так сказать, инкогнито, остановился в потаенных комнатах… Чтобы прежде времени… ну, не смущать неподготовленные умы… Но вам-то мы можем сказать! Вы очевидно избранная! Наш великий предводитель, господин Глюк, постоянно общается с ним — и рассказывает нам обо всем, что мы можем вместить. Уже наступил час радения: пойдемте. Пойдемте с нами, я вижу, что вы — одна из нас!

Потрясенная, Илина послушно пошла за ней. Как все неожиданно обернулось! Так она звана сюда?!

В зале радений рядами стояли кресла, тоже пухлые, но фиолетовые, а вдали у стены, красиво задрапированной мерцающей, как ночное небо, тканью, черными ступенями поднималось возвышение с длинным столом, овальными креслами и невысокой кафедрой, гнутыми из белого блестящего металла. С черного потолка эффектно лился галогеновый свет. Илине здесь понравилось. Да, судя по тому, что зал был уже полон, она такая была не одна.

Она села возле своей провожатой и стала оглядываться. Все чего-то ждали, вокруг блестели возбужденные глаза с расширенными зрачками.

Может быть, сейчас явится Царь?!

Но вместо Царя на возвышении появился полноватый господин среднего возраста, добродушного вида, в пиджаке и при галстуке.

— Приветствую всех! — жизнерадостным тенором воскликнул он. — Братия! Мы приближаемся к цели! Все вы здесь избранные, и все знаете, что я провидением призван принести счастье и исцеление этому миру! — он кругообразно повел пухлой рукой, как бы охватывая весь «этот мир». — Даже имя мое — Глюк! — означает счастье! А вы, мои ученики, понесете мою проповедь, мою науку в широкий мир! Итак, наши радения продолжаются! — тут он сделал несколько странных движений руками. — Вот! У каждого из вас — волшебная палочка!

И действительно, множество ядовито-зеленых огоньков загорелось в зале. Илина ощутила в своей руке шершавый стержень. На конце его сидела зеленая лампочка.

— Делаем — раз, делаем — два, — командовал, между тем, великий Глюк, — делаем три — и у вас… конфетка!

Илина повторила за соседкой движение палочки — и в левой руке ее тоже оказалась черненькая конфетка. Все ели. «Сладкая», — с удовлетворением констатировала Илина. Неожиданно ее охватил восторг. Как восхитительно было здесь! Какие добрейшие люди! И Великий Глюк всесилен! И добр! Он поможет всем! Он достоин быть властелином Земли!

С обожанием, как и все вокруг, она впилась глазами в учителя.

— А теперь, — радостно оповестил он всех, — продолжим! Свет, — он повелительно поднял руку с опущенной вниз ладонью, — притушить!

Свет стал медленно меркнуть. Зеленые огоньки искорками мерцали вокруг… Илина чувствовала, что впадает в какое-то сладостное исступление…

Но что это? Почему все смотрят на нее? И так укоризненно! Что она сделала? Вот и Великий Глюк подошел…

Илина проследила за взглядом учителя… В полутемном черно-фиолетовом зале, среди холодного зеленоватого света золотой теплой звездой сиял крестообразный кристалл ее посоха. Она и забыла о нем!

— Что это? — каким-то не таким голосом спросил елейный Глюк. — Это — ваше? Это вам больше не понадобится: дайте сюда!

И он молниеносным движением схватил ее посох.

Илина вскочила, уронив зеленую палочку, и тоже схватилась за посох.

— Это дар Царя! — взволнованно возразила она.

Мелкие мягкие черты учителя исказились, Глюк потянул посох к себе и раздельно, корректно, но как-то усильно, повторил:

— Это вам, дорогая, больше не понадобится. Я же вам дал волшебную палочку.

И вдруг… Свет от кристалла-Креста упал на него, и Илина увидела тень великого Глюка, прямо стоящую за его спиной. У тени был хищный горбатый нос, рога и огромные, перепончатые, как у нетопыря, раскрытые крылья.

Илина вскрикнула. И от ужаса отступила. И, глядя в трясущееся лицо и совершенно пустые глаза господина Глюка, громко сказала:

— Все это неправда! Царь не может быть с вами! Выпустите меня!

О, как изменились вдруг лица вокруг нее! Куда девались слащавая доброта, джентльменская сдержанность, изысканная любезность!

Неприкрытые злоба и ненависть смотрели на нее изо всех глаз.

— Не отпускать ее! — взвизгнул где-то вдали голос бежавшего с посохом Глюка.

Толпа сомкнулась вокруг Илины, руки потянулись к ней…

«О, Владычица Всецарица!» — только и смогла мысленно вскрикнуть она…

Храм.

И очутилась перед дверями храма. Да и где же еще могла оказаться она, если взывала к Владычице мира!

Илина перевела дыхание и взглянула на солнце. Нет, с тех пор, как она углубилась в лес, оно ее не ждало. Как быстро пролетело время! Уже близился вечер. И у нее больше не было посоха!

Илина заплакала и вошла в храм. Потому что куда же ей было еще идти?

Внутри царила тишина. Илина осторожно прикрыла дверь. Старенький седовласый священник в серенькой скромной потертой рясе оправлял лампадки перед иконами. Больше никого не было в храме.

Священник взглянул на нее, всмотрелся, причем лицо его стало заботливым и серьезным, и неожиданно легкими шагами подошел к ней.

— О чем ты плачешь, дочка? — ласково спросил он ее.

Из-под седых бровей, окруженные добрыми лучиками морщин, смотрели на Илину ясные, внимательные глаза, полные сострадания.

От этого слезы полились еще сильней.

И она все рассказала ему, точно любящему отцу.

Он слушал сосредоточенно и спокойно, и подтвердил со скорбью:

— Ты заблудилась по своей вине…

А потом добавил неожиданное:

— Но утешься: все поправимо. Силою Царя я имею власть вторгаться в течение времени и изглаживать последствия зла, причиненного людьми себе и другим. Пока длится Господень день, нет ничего необратимого. Если ты отречешься от теней своего минувшего, то силою Повелителя мира и времени изменится и настоящее и будущее твое. Готова ли ты?

— Да! Да! — воскликнула девушка.

Это было невероятным счастьем!

И она вступила в Таинства Содержащего все рукою Своей, и приняла Святые Дары, и снова душа ее переполнилась радостью, словно чаша… И тогда, таинственно возвратившись, вновь очутился в ее руке увенчанный сиянием посох. Он был все тот же, подаренный ей, надежный и легкий, с крестообразной звездой на конце. И как она светилась теперь, даже больно было смотреть!

— А вот тебе, Елена, и спутник в дорогу, — услышала она радостный голос духовного отца. — Арсений.

Рядом со старцем стоял темноволосый молодой человек с огромными черными серьезными глазами. Он застенчиво улыбнулся и кивнул Илине:

— Нам по пути. Вдвоем безопаснее.

— Торопитесь, — сказал им священник, провожая к притвору храма. — Дорога еще далека. И помните: вам нельзя останавливаться!

И благословил их.

Выйдя, Илина привычно-вопросительно взглянула на небо. Солнце было точно на том же месте, где она видела его перед входом в храм. Она с облегчением вздохнула. Потом повернулась к нему спиной и следом за спутником обогнула белоснежную стену храма. Он уверенно вышел на дорогу, отходившую от алтаря.

Да, им было по пути.

Тени. Спина к спине.

— Арсений! — поравнявшись с юношей, спросила она. — А почему у тебя нет посоха?

— Можешь звать меня просто Арс, если хочешь. У меня вместо посоха меч.

Она посмотрела на ножны у него на поясе, на рукоятку меча, и только тогда поняла. Крестообразная, она излучала знакомый золотистый свет. Арсений остановился, вынул меч, — и сияние вспыхнуло вокруг блистающей стали. Он опустил лезвие вниз, поцеловал светящийся Крест и вложил меч обратно в ножны.

И они зашагали дальше. Вокруг простиралась цветущая холмистая долина, озера светлыми зеркалами синели то тут, то там, упруго и ровно бежала вперед дорога, и, оглядываясь на солнце, Илина долго еще видела позади белую церковь, осеняющую их путь высоко вознесенным Крестом. Арсений принялся расспрашивать спутницу, рассказывать о себе, и хорошо стало им.

И долго шли двое юных по согретой солнцем дороге среди цветов, и снова для них замерло время и задержалось солнце…

Постепенно холмы стали круче, вершины выше, и они подошли к горной цепи, тянувшейся с севера на юг.

— Придется искать перевал, — нахмурился Арс, оглядевшись. — Ты не очень устала?

— Вовсе нет, — беззаботно улыбнулась Илина. — Давай взбираться.

И они, следуя теперь уже каменистой тропе, смело пошли на штурм незнакомых гор. Солнечный склон скоро сделался неприступен, тропинка свернула в ущелье, путники оказались в тени, — и странным холодом дохнуло на них. Илина, поеживаясь, прибавила шаг.

— Не нравится что-то мне здесь… — начала было она и не договорила.

Из узкой как щель пещеры вылетел прямо на них черный, воющий и визжащий, хлопающий крыльями ураган.

— Летучие мыши! — крикнул Арс, выдергивая из ножен меч. — Вампиры!

Заслоняя ее собой, он взмахнул мечем, — и начался бой. Да, именно бой: вампиры нападали, не пугаясь сверкающей молнии меча, на место сраженных налетали десятки новых, туча тварей сомкнулась над ними, и Илина почувствовала, как в спину впились острые зубы. Она закричала. Не переставая рубить, Арс обернулся к ней, чтобы стряхнуть мерзкую тварь, а тем временем на его плечах повисли черные гроздья.

— Илина! — крикнул он, срывая с себя летучих мышей. — Опомнись! Посох! Спина к спине!

На синей его рубашке выступили кровавые пятна. Илина стиснула зубы, перехватила посох и встала спиной к его спине.

Ударять посохом было трудно. Вампиры уворачивались. Но скоро она заметила, что они все-таки падают. Даже те, которые увернулись! Падают от света, попадающего на них.

— Не ударами! Светом! — сквозь оглушительный шум и визг прокричала она тогда Арсу, повернув к нему голову.

Он понял. И золотым сверкающим диском начал вращаться меч над его головой. Илина взяла пониже… И вскоре не осталось вокруг никого. Даже те вампиры, что упали на камни, куда-то исчезли.

Илина и Арс как стояли, так и опустились на землю. Первой, отдышавшись, заговорила она:

— Пойдем, пора. Не жалей меня: нам нельзя останавливаться.

Неизвестно, что еще было впереди.

Тропинка привела на крутой, но солнечный склон, а потом опять завернула за гору. Путники насторожились. Необъяснимой тревогой и жутью веяло оттуда, где начиналась тень. Но вокруг высились скалы и не было иного пути. Арс пошел впереди, Илина за ним, прислушиваясь к каждому шороху. Но только ветер шумел в межгорьях да шелестела трава…

Трава?! Илина взглянула под ноги. Там, шурша и извиваясь как змеи, поднимались, затягивали тропу и тянулись к ним зеленые хищные стебли.

-Арс! — от ужаса у нее не было слов.

Арс обернулся к ней, и за секунду, что он стоял, упругие стебли опутали его ноги. Он едва не упал. Илина поддержала его. Он выхватил меч, несколько раз взмахнул, и срезанная трава упала, как обыкновенная. Но уже новые, сотни новых длинных извивающихся побегов тянулись к ним, вырастая на глазах.

— Бежим! — воскликнула девушка.

Но бежать было поздно. Перед ними, сзади, по сторонам стояла зеленая шевелящаяся стена.

Арс, уже не обращая внимания на отдельные стебли, обхватывающие руки и ноги, стал продвигаться вперед, рубя и справа, и слева, и перед собой. Илина — снова спиной к спине! — медленно отступая, закрывала тыл. Хищные стебли тоже боялись золотистых лучей. Они отдергивались, падали, сохли…

Когда, задыхаясь, они выбрались из коварного ущелья и издали заглянули в него, там снова вилась каменистая тропка среди низкой, мягким ковром стелющейся травы.

— Уф… Как наваждение! — выдохнул Арс, тыльной стороной ладони отирая пот со лба. — И ни за что не поверишь, глядя на эту идиллию!

— Здесь нельзя заходить в тень, — уверенно сказала Илина. — Должна быть тропа, не уходящая с солнца.

И странно, как только они поняли это, им стало удаваться видеть развилки: одна из тропок обязательно шла по солнечной стороне.

Но вот возле очередной развилки Арс позвал, указав на недалекую, узенькую тень:

— Посмотри, там ручей, пойдем!

Обоим ужасно хотелось пить. Но Илина не видела ручья. Арс настаивал, даже потянул ее за собой.

— Ты не слышишь, как он журчит?! — возмутился он. — Он же рядом совсем!

Но она не слышала. Снова ей стало не по себе.

— Постой, — попросила она и направила в сторону затененной тропки лучик от посоха.

Серая мертвая потрескавшаяся земля окружала тропу.

Арс расширенными глазами молча смотрел туда. Потом медленно произнес:

— Я, должно быть, устал.

И они пошли по освещенной тропе.

Вскоре Илина услышала шум падающей воды. Они обогнули скалу, и она увидела рядом, шагах в двадцати, пенящийся водопад.

— Вода! — закричала она и, не ожидая Арса, бросилась туда.

Он догнал ее и, схватив за плечи, рывком остановил на самой границе тени.

— Там нет воды, — только и сказал ей Арс.

Илина, вдруг поняв, содрогнулась, опустила посох звездой вперед… И мгновенно исчезло видение, умолк заманчивый плеск.

— Что же это, Арс? — испуганно прошептала она. — Просто кажется, или… Кто-то заманивает нас… поодиночке?!

От этой мысли мороз прошел по ее спине.

Спутник взял ее за руку. И попросил севшим от жажды голосом:

— Я буду держать тебя, а ты — не отпускай меня.

Но не долго шли они, держась друг за друга среди голых камней. Тот, кто пытался их разлучить обманом, решил разлучить их страхом.

Из-за ближайшей скалы неожиданно вырвался столб огня — и на тропинку неторопливо (куда торопиться такой громадине?) выполз двуглавый дракон. Налитые кровью глаза одной головы смотрели на Арса, другая гипнотизировала Илину. Девушка, задрожав, прижалась к плечу сильного спутника.

— Не бойся, — тихо сказал он ей, не отводя глаз от дракона. — Мы же знаем: «не ударом, а светом». Тебе — левая, мне — правая.

Внезапно дракон, резко расправив крылья, прыгнул на них… И шлепнулся невдалеке, потому что Арс светом меча срезал правую голову. Но Илина, дрожа, никак не могла нацелить луч. Между тем, левая голова подняла отрубленную и приставила на место. И снова дракон взметнулся в воздух…

Не помня себя, Илина сжала посох, оружием выставив его перед собой… И увидела, как бурое обезглавленное чудовище упало грязно-желтым брюхом вверх, как ударили по земле перепончатые крылья, дернулись, загребая воздух, громадные когти лап, как изогнулись истекающие алою кровью шеи… И все исчезло.

Как не бывало дракона на их пути. Впереди открылся перевал, освещенная солнцем долина и вдалеке, на горизонте, — белоснежный замок с вознесенным над ним Крестом, горящим расплавленным золотом в свете заходящего солнца.

И оба сразу же поняли, что это — цель их пути.

Город забвения.

Несмотря на то, что склон оказался невысокий и некрутой, и тени самые обыкновенные, нетревожные и неопасные, в долину они сошли еле живые. Очень хотелось пить, и разболелись раны, оставленные ядовитыми мышами-вампирами. Илину укусила только одна, и то у нее ломила спина, дергало и ныло в ранке, и как будто началась лихорадка. Арсений же, у которого был залит кровью весь левый рукав, шел неуверенно, точно во сне. Глаза его подернулись лихорадочным блеском, губы потрескались, он дышал прерывисто и тяжело. Илина обняла его, поддерживая, и для опоры положила его здоровую руку себе на плечо. Воды не видно было вокруг, но зато впереди она разглядела среди зелени серые и оранжевые черепичные крыши домов. Там, конечно, помогут, только бы дойти…

Это оказался целый город. Улица, в которую влилась их тропинка, выложена была красивыми бледно-розовыми плитками, и аккуратные двухэтажные домики-коттеджи чисто промытыми окнами смотрели на них. На подоконниках стояли цветущие герани и большие узорчатые вазы, перед домами зеленели ухоженные узенькие газончики, алели розы. Но ни одного человека не было видно.

Из последних сил Илина и Арс подошли к крайнему дому, и девушка нажала на звонок. Потом, прислушиваясь, нажала еще раз… Никто не подошел, никто не открыл.

Они медленно двинулись к соседнему дому. Перед ним стояла скамья. Илина подвела спутника к ней. Сев, он сразу же погрузился в забытье. А она шагнула к двери… Но и тут никто не отозвался на звон. Тогда Илина в отчаянии толкнула дверь… И та подалась. Девушка вошла.

В чистеньком холле сидела в уютном кресле старушка и смотрела телевизор.

— Простите, — пересиливая смущение, заговорила Илина, — мы здесь странники: идем в замок Царя. И никого здесь не знаем… Мой спутник ранен, ему нужна помощь. Можно у вас попросить воды?

Старушка как будто слушала ее, но не отрывала взгляда от телевизора. Потом произнесла странным, ровным, отсутствующим голосом:

— К Царю? Куда идти? Я уже пришла. Дальше не надо… — и с удвоенным вниманием склонилась к экрану.

Илине стало не по себе, и она тихо вышла.

Дверь в соседний дом была в двух шагах — и она толкнула ее.

В чистеньком холле стоял перед пульманом мужчина и увлеченно подправлял какой-то очень сложный чертеж.

— Простите… — опять начала Илина, — можно у вас попросить воды?

Он повернул голову, посмотрел сквозь Илину отсутствующим взглядом, отвернулся и продолжал чертить, только забормотал-запел:

— Вода, вода, кругом вода…

Похолодев, Илина выскользнула за дверь. Куда они попали?!

Но мужественно толкнула следующую дверь…

В чистеньком холле не было никого. Девушка прошла туда, где должна была находиться кухня. Кухня оказалась на месте, вымытая, обустроенная и пустая.

— Здесь кто-нибудь есть? — хриплым от жажды голосом позвала Илина.

Никто не откликнулся. «Ну, будь что будет, — решила она. — Приведу сюда Арса.» И, даже не попив, поспешила за ним.

Они напились воды из-под крана, и сразу им стало лучше. Илина поискала что-нибудь поесть, но все полки оказались пусты. Все-таки дом был нежилой. Что ж, значит можно спокойно здесь передохнуть. Она посмотрела на Арса. Он сидел, тяжело облокотившись на стол здоровой рукой. Другая висела как плеть. И о чем же это она думает, спохватилась Илина, надо же промыть и перевязать его раны!

Она налила в миску воды, поставила ее на стол и огляделась. Чем промывать? Чем перевязывать? Никаких полотенец в кухне не было. Вообще никаких тряпочек… Ну какая же она глупая! У нее же есть чистый носовой платок!

Илина опустила руку в карман и вытащила платок… Сейчас же кухню наполнил пульсирующий свет. Из платка выпало и, медленно кружась, опускалось на пол огненное перо. Перо жар-птицы! Она совсем забыла о нем… Теперь оно почему-то не притягивало ее.

— Что это?! — воскликнул Арс.

— Да так, на пути нашла… — девушка испугалась. — Я выкину!

— Нет, дай посмотреть! — не терпящим возражений незнакомым голосом остановил ее Арс. — Выкинуть такую красоту, ты с ума сошла!

Он сам поднял его, точно забыв про раны, и стал поворачивать перед собой, впиваясь взглядом в играющие переливы света.

«Пусть, — подавила в себе тревогу Илина, — может быть, он не почувствует боли, пока я буду его перевязывать». И она принялась стягивать рубашку с его раненой руки.

Да, он не почувствовал ничего. И когда Илина, окончив перевязку и немножечко отдохнув, позвала его в путь, он не услышал ее. Она взяла его за руку — за свободную руку, — заглянула в лицо… Он не видел ее, лишь на мгновение слепо взглянул — и снова впился взглядом в свое перо. Илина вспомнила тех, кто точно так же сидел в соседних домах, и ей сделалось по-настоящему страшно. И это она виновата!

— Арсений! — она села возле него, чтобы быть поближе к его — теперь такому чужому! — лицу. — Арс! Нам пора! Оторвись, ну пожалуйста! Опомнись! Это как яд, я знаю, на него нельзя смотреть!

Она протянула руку, чтобы взять у него проклятое перо… Он дернулся, вскочил, лицо его исказила злоба.

— Не лезь! — крикнул он, и Илина вся сжалась. — Не твое дело! Не мешай! Может быть, в этом смысл моей жизни!

— Да что ты такое говоришь?! Ты только вспомни: мы вместе шли, и оба знали и цель и смысл, вот, посмотри, — она встала, взяла стоявший у входа посох и, как доказательство, протянула к нему.

Мирный золотистый свет упал на его лицо, разгладил складку между бровей, коснулся исступленных зрачков… Но он этого даже не замечал, и, не понимая, откуда его вдохновение, возбужденно заговорил:

— Ты не понимаешь! Я там такое вижу… Вот, я даже стихи стал сочинять… Послушай:

Поймать жар-птицу не так-то просто:
Вырвется — и в окно.
В одно мгновенье умчится к звездам,
Оставив перо одно.

И будешь прятать его в тряпицу,
Чтоб не сгореть дотла,
И станут чужими родные лица,
А земля — как пепел, бела.

И будешь не в силах с ним разлучиться,
А с ним — как в алом бреду.
Тому, кто решится ловить жар-птицу,
Вечно пылать в аду.

Минуту Илина ошеломленно молчала. Потом сказала дрожащим голосом:

— Ты же сам понимаешь все… Что же ты делаешь тогда?! Зачем? Ты же сам говоришь, что это — гибель?!..

— Ах, — отмахнулся Арс, не отрываясь от ослепляющего, диким огнем бьющего света, — ты не понимаешь! Оставь меня!

Она осознала, что он не услышит ее. Слушая, не услышит, видя, не увидит, отвечая, не ответит. Как все в этом городе забвения. Солнце садилось. Время кончалось. Они пропадут здесь оба, если она, одна, не успеет до заката добраться до замка и вернуться за ним, получив помощь Царя.

Это был единственный шанс спастись.

Илина заплакала, крепко взялась за посох, посмотрела еще раз на поглощенного убивающим созерцанием друга, — и вышла вон, ничего не сказав.

Что бы она ни сказала, он не услышал бы ее.

Одинокий путь.

Страшно было идти одной через точно вымерший город. Но еще страшнее оказалось встретить нескольких его жителей. Они прошли мимо Илины, каждый сам по себе, зрячими, но невидящими глазами посмотрев на нее. Все они будто спали.

Наконец улица вышла в поле. И сразу легче стало дышать и идти, словно некое до этого неосознанное, странное оцепенение соскользнуло с нее. Илина прибавила шаг. Вдали, в розовом свете уходящего дня, высился замок, где ждал ее Тот, Кто Один может спасти ото всего, Кто дарит настоящее, не обманное счастье. И, глядя на далекие светлые стены, она летела, точно на крыльях…

— Ш-ш-ш! С-с-с!.. — предостерегающе донеслось из-под ног.

Илина взглянула вниз… Она шла по неверной болотной тропе, и змея лежала на мокрой траве в двух шагах от нее. Узкая зеленая голова ее уже приподнялась, как перед броском.

Не успев даже подумать, Илина взмахнула посохом и отшвырнула змею в булькнувшую трясину. Но на тропинку, шипя, уже выползали две другие…

Как хорошо, что она уже научилась защищаться! Только направить свет! От одного луча обе змеи точно растаяли. Но сейчас же другие зашипели за спиной, и не было рядом друга! Девушка подняла посох над головой. И не подвела, засияла звезда, и в золотом столбе защищающего света Илина, не оглядываясь, побежала через болото…

Едва успела она добежать до взгорья, где кончилась топь, как потемнело, ветер подул в лицо, все усиливаясь и крепчая, и начался дождь. Илина, от усилия наклонясь, упрямо шла против ветра, против дождя. Никакая гроза не могла заставить ее теперь искать чуждого крова.

А время кончалось. Белоснежный дворец впереди уже погрузился в сумрак, и только Крест на самой высокой из крыш все еще сиял в прощальном луче уходящего от Илины солнца.

Она почти бежала теперь, задыхаясь и плача. Силы ее кончались.

Внезапно девичья тоненькая фигурка выросла перед ней.

Чуть не налетев на нее, Илина остановилась. Вгляделась… и отступила назад.

Это была она сама!

Она сама, с мокрыми, разметавшимися каштановыми кудрями, посмотрела на себя синими жалостливыми глазами и сказала:

— Ты выбилась из сил. Отдохни.

— Я опоздаю, — ответила она.

— Ты упадешь и умрешь, если не отдохнешь, — возразила та, что стояла спиной к дворцу. — У меня есть для тебя пирожки и вино, — она достала из сумки прозрачный пакет с румяными пирожками и булькающую флягу, — отдохни и подкрепись. Вон дерево, под ним тихо и сухо.

Как ей хотелось есть и пить, как хотелось хоть на минуту присесть!

— Я опоздаю! — сказала она.

И шагнула вперед.

Тогда та, что стояла спиной к востоку, кинув пакет и флягу, раскинула руки и бросила резко и властно:

— Я тебя не пущу! Ты все равно не успеешь! Ты уже опоздала. Нечего и стараться. Что же, и меня будешь посохом бить?! Ведь я — это ты. Тебе же будет больно!

Илина в тоске посмотрела на все еще сияющий Крест, представила зачарованные глаза оставленного друга…

И со всей оставшейся силой взметнула сияющий посох над той, что закрывала путь…

И исчезла ненастоящая, едва коснулся ее чудесный свет.

И Илина услышала голос:

— Не бойся, Я с тобой, пойдем.

Она не оглянулась, она почему-то знала, что Он невидим. Но теперь ничто не было страшно. И сквозь ветер, ливень и град она побежала к близким, растворяющимся воротам…

Оттуда сиял незакатный свет и лилась всепоглощающая радость. И она вступила в радость.

В этот же миг над Арсением простерлась светлая невидимая ему рука с алмазами на ладони, слегка повернулась, — и слезы Илины, а это были они, пролились на яростно сверкающее перо. И померкло оно, и в руке у Арса остался тоненький серый стержень с жалкими мокрыми темными волосками на нем. Он с недоумением посмотрел на него, отбросил прочь, поднял оживающие глаза, встал и, не оглядываясь на брошенный дом, на зачарованный город, зашагал на восток.

Ему предстояло идти одному. Но это был путь, который каждый может пройти только сам.

Впрочем, никто, идущий к Царю, не бывает один. Светлая девушка, глядя со светлой стены на далекого друга, знала это.

Она видела рядом с ним Самого Царя.

Отсюда, куда она все-таки дошла, ей было все видно и все понятно. Она видела множество путников, со всех сторон идущих сюда, и даже те, которые шли во тьме, были освещены светом незаходящим, светом, не покидающим их…

* * *

Вот и кончилась наша сказка… Что, родная моя? Ты хочешь знать о судьбе остальных героев? Дойдут ли они? Увы, моя девочка, не все идут и не все доходят. Поэтому так велики мои страх и скорбь, когда я вижу тебя уходящей в тень. И как мне предостеречь тебя?… Но уж рассказать несколько историй я, во всяком случае, могу…

Окно [90]

Казалось бы, это было самое обычное окно. Вот разве что вид из него открывался очень неплохой: не только двор, ближайшие улицы и дома, но и, как это бывает иногда на окраине города — поле, река и лес, — лес до самого горизонта. И за рекой, среди зелени леса, — далекий белоснежный маленький храм. Но ведь и это не такая уж редкость. И все-таки это было необыкновенное окно. Дело в том, что, хоть этого никто и не видел, возле него стоял Ангел.

Когда-то, давным-давно, на этом месте был особняк с вознесённой на верхний этаж домовою церковью. Потом его снесли, и сравняли с землёй, и на месте Божьего храма протянулись гулкие коридоры ничем не примечательного дома. В огромном, древнем, бесконечно строящемся городе наверно немало таких, забытых людьми, — но не Богом, — мест. И кто из нас может знать, на каком перекрёстке, или возле какого окна он встретится с Ангелом алтаря, хранящим память святыни?.. И служащего Тому, одно из имён Которого — Любовь…

Ибо Ангел был здесь и ради людей. Все они, кто только ни попадал в это здание, обязательно хоть ненадолго оказывались рядом — и тогда мысли их превращались в слова, и открывалось то, чем билось их сердце. Но таинственным образом никто вокруг не слышал их. Кроме одного только Ангела. И он им отвечал. Каждому. Изо дня в день. Снова и снова. Не смотря ни на что. Для нас такой труд был бы, пожалуй, непосилен. Поистине ангельское терпение требовалось для этого. Но ведь он и был — Ангел.

…В проеме окна светило жаркое летнее солнце, сияло ясное небо, зеркально синела лента реки; играя всеми оттенками зелени, простирался, маня благоуханной прохладой, лес; призывно горел ликующим золотом крест на ослепительном куполе храма, — а служитель Божий стоял ко всему этому радостному великолепию спиной, потому что к окну приближалась женщина.

Высокая, темноволосая, в меру полная, одетая в яркий элегантный костюм, она с неторопливым достоинством двигалась по широкому коридору, не глядя по сторонам на таблички офисов, прикрепленные на дверях, и производила впечатление человека, который знает, чего он заслуживает, и добился этого. Но Ангел ждал ее — и прежде, чем выйти на площадку к лифтам, она задержалась возле окна. И сейчас же сказала:

— Тоже мне, великосветская дама! Манеры!! Невинные глазки! А повадки как у торговки! Уверена, что она нарочно переложила эти листы договора, чтобы я не нашла! Лишь бы гадость сделать! Как злы люди! Какое счастье, что я не такая, как они! — и она удовлетворенно качнула гордо, но в самую меру, поднятым подбородком.

Ангел скорбно молчал.

Она взглянула в окно:

— А что там внизу? О! Задний двор… и помойка! Хорошенький вид! И это — единственное окно в холле! О чем только думают эти люди?! — она подозрительно потянула носом, как будто и впрямь почувствовала неприятный запах.

Тогда Ангел сказал:

— Там всего только два контейнера: они маленькие, аккуратные и плотно закрыты. И никому не мешают. Подними глаза. Прошу тебя: подними глаза. Посмотри: солнце, поле, река, лес, — Божий мир, — Божий храм…

Но дама пренебрежительно дернула ярко накрашенным ртом:

— Вот еще! Я вижу то, что я вижу: окно с видом на помойку! Я бы такого не устроила никогда!

Чувство довольства разлилось по ее увядающему старательно раскрашенному лицу, она презрительно отвернулась от окна и с прежним достоинством двинулась к лифтам.

Ангел с жалостью проводил ее взглядом.

Но уже другой человек приближался к нему.

Это был довольно прилично одетый мужчина неопределенно-средних лет, и страдальческое выражение его помятого лица говорило само за себя.

— М-м-м… — протянул он, подойдя поближе. — Опять я вчера перебрал… Голова трещит, так что света не вижу… Подлечиться бы… — и он, морщась, стал рассматривать в окно соседние улицы с совершенно определенной целью.

Ангел конечно же не был наивен. Но он все-таки сказал:

— Твоя лечебница — только в храме. Подними глаза.

Но мужчина упорно, склоняясь все ниже, рассматривал вывески на домах.

— О! — воскликнул он. — Есть! Магазинчик! И компашка там уже подбирается! Есть выход!

— Это не выход! — едва не плача, остановил его Ангел. — Вернее, это выход на дорогу в ад. Опомнись.

Мужчина не видел Ангела и как будто не слышал его, но все же остановился.

— Ад? — горько сказал он. — Да, я живу в аду. Иногда вот так опомнишься отчего-то, оглядишься — и ужаснешься. Все вокруг безобразно, невыносимо, люди — чудовища, работа — тоска, жена — стерва… Одно спасает: выпьешь, — и забудешься…

— Это не спасает, это губит тебя. Спасает только Господь! Он Один может преобразить тебя и всю твою жизнь, только обратись к Нему! Он дарует мир и радость, и помощь.

Прищуря опухшие веки, его собеседник посмотрел на белую далекую церковь, озаренную полуденным солнцем.

— И почему меня так тянет туда? — пробормотал он. — Словно там — избавление от всех моих бед…

Некоторое время он задумчиво смотрел вдаль. Ангел молча молился.

— А компашка-то?! — вдруг спохватился мужчина. — Этак они без меня там подлечатся! А в одиночку будет все-таки неприлично… Эх, голова трещит… Эй! В лифте! Обождите!! — и он так ринулся вон, что настежь распахнулась и, закрываясь, громко хлопнула застекленная дверь холла.

Ангел сокрушенно вздохнул. Но недолго он оставался один. Из ближайшей двери вышел высокий, стройный, в белейшей рубашке и безупречном костюме молодой человек, и сейчас же смрад разлился вокруг. Когда тот гибкой эластичной походкой подошел к окну, Ангелу даже пришлось отступить и прикрыть лицо белоснежным крылом, так невыносимо стало зловоние. Между тем молодой человек слепым равнодушным взглядом окинул горизонт и сосредоточился на рассматривании тротуаров у подножия дома. При этом глаза его сально заблестели.

— Ничего интересного… — капризно пробормотал он. — Вот вчера я девочку подцепил — это класс! Через недельку-другую скажу ей, что жена смертельно больна — это всегда срабатывает. К счастью, бабы в этом деле — безнадежные дуры… О! — (Ангел отшатнулся от новой волны невыносимого смрада). — Какие ножки! Даже отсюда видно! И одна! Ну, подожди меня, цыпочка! — и развратник бегом бросился по лестнице вниз, даже не дожидаясь лифта.

Зловоние исчезло вместе с ним.

Тихий Ангел вновь подошел к окну. Неземные очи его источали страдание.

Внезапно новая волна все того же запаха прокатилась по коридору. Ангел оглянулся.

К нему приближалась стройная, модно одетая девушка. Вернее, это была молодая женщина: на безымянном пальце ее тускло золотилось кольцо, как будто чем-то испачканное. Не в силах вынести смрада, Ангел невольно слегка отступил, но недалеко и не прикрылся крылом: в глазах у женщины стыла боль.

— Какая тоска глядеть на этот простор, убийственно бесконечный, какая невыносимая тоска! — глухо произнесла она, подойдя к окну.

— Это твой смертный грех застилает тоской твои глаза, это душа твоя ужасается бесконечности той страшной вечности без Бога, на которую ты обрекаешь себя: ведь ты оторвала себя от Него, изменив супругу, — тихо ответил Ангел. — Смертный грех убивает душу, и ты чувствуешь это.

— Как ужасен мир! Все говорит о смерти! О, я бедная, бедная! Одно утешение в жизни — его любовь!

— Божий мир прекрасен, это твоя обманная «любовь» убивает тебя. Смотри, красота его уже недоступна тебе! Остановись!

— Как бы я жила без него?! Муж не понимает меня, люди злы… Он, только он — единственное утешение мне! Как хорошо, что он есть в этом невыносимом мире!

Ангел заплакал:

— Будь хоть немного великодушней: муж любит тебя, но брак — это всегда милосердие и смирение; люди, о которых ты говоришь, не злы, а только больны, и ты сама лишаешь себя единственного настоящего утешения — Бога! Подними глаза, посмотри на храм: там твое утешение, твоя истинная радость, Жизнь!

Она вгляделась вдаль:

— Почему меня так тянет туда, в эту церковь? Словно там — единственное убежище, сладостное и желанное… Как странно… Но что я там найду? — лицо ее потемнело. — Людей, которые не смогут меня понять? Во мне нет раскаяния, я хочу счастья!

— Разве ты счастлива в своем грехе? — возразил ей Ангел. — И ты еще не знаешь, что значит — быть с Богом. Это блаженство.

— И это так унизительно — исповедывать прелюбодеяние! И разве кто-нибудь может понять, как мне нужна его любовь! Так холодно жить! О, какая тоска!

— Это ты, ты сама не понимаешь себя! Не этой, не такой, ложной любви жаждет твоя душа: потому ты и несчастна, и нет тебе мира… Твоя тоска — о потерянной из-за греха благодати, ведь ты была крещена, и да поможет тебе Господь понять это! — и Ангел, молясь и плача, опустился на колени.

— О, не могу я видеть этот мертвый простор, отчего, отчего же это?! — вновь воскликнула женщина и, как от орудия пытки, отошла от окна.

Ангел долго молился, не поднимаясь с колен.

Тем временем к нему приблизился писатель. Ангел хорошо его знал. Уже не первый год они незримо и неявно для человека беседовали здесь. Светлый Дух поднялся с колен и с никогда не оставляющей его надеждой взглянул в глаза подошедшего.

— Ах, какой отсюда все-таки вид! — воскликнул писатель. — Неудивительно, что меня всегда так и тянет сюда!

— Божий мир прекрасен, — согласился Ангел, — но Бог — прекраснее, и это Он зовет тебя.

— И эта далекая церковь, конечно, добавляет очарования пейзажу, — с чувством первооткрывателя сказал литератор. — Ну точно, как православие — нашей культуре!

Ангел горько вздохнул: ведь все обстояло как раз наоборот. И он тихо сказал:

— Культура — это только один из маленьких цветков на безбрежном поле веры, засеянном Господом. Тебе второстепенное кажется главным.

— Хотя, без сомнения, культура гораздо шире, — в который раз не захотел услышать его поглощенный собой собеседник.

— Ты заблуждаешься, — не отступался Ангел.

— Дремучий лес… — словно бы понял тот, — это идея… Церковь в лесу… среди темного леса… Что-то в этом есть… символическое…

— Ты прав! — обрадовался светлый Дух. — Каждый человек — словно заблудившийся в чаще, пока не придет в Церковь Христову!

Писатель снисходительно покивал:

— Пожалуй, тут есть о чем подумать… Церковь в лесу…

И он неторопливо направился к лифту, настолько поглощенный удовольствием мыслей о плодотворности своего дарования, что столкнулся в стеклянных дверях с входящим в холл человеком в темном строгом костюме.

Они извинились друг перед другом и разошлись, а вновь прибывший сейчас же с досадой сказал, подходя к окну:

— Вот невежа!

— Утешься, — ласково обратился к вошедшему Ангел, хотя, конечно же, сразу понял, кто перед ним. — Забудь. Он нечаянно. Взгляни в окно. Часто ли увидишь такое!

— Какая красота! — сейчас же ответил чуткий человек. — Вот бы моих пациентов сюда! Эффект моего воздействия был бы еще сильнее!

От этих слов печалью подернулись очи Ангела. Но надежда никогда не оставляла его, и он попросил:

— Не думай об этом: тебе нужна эта красота, этот Божий храм. Там ждет тебя истина, которую ты до сих пор тщетно искал в учениях ложных. Ведь твоя душа все еще жаждет истины: иди же к ней!

— Какой красивый храм! — вгляделся вдаль начинающий экстрасенс. — И почему меня так тянет туда?! Словно там — цель и смысл всех моих исканий, словно там — некий Ответ… Даже больше, чем ответ… Обещание блаженства… О, как влечет меня туда! Сейчас же пойду! Все дела — потом. Нельзя не доверять интуиции!

И он действительно поспешил к лестнице, ведущей вниз.

Ангел приник к окну и внимательно смотрел, как человек в темном костюме миновал двор, магазин, остановку автобуса, перешел оживленную улицу, по узкой тропинке пересек цветущее поле, не оглядываясь, перешел по мосту через реку, углубился в лес… спустя недолгое время появился на паперти церкви… И вошел в нее.

Солнце садилось. Никто больше не появлялся возле окна. Здание опустело. А светлый Ангел все стоял и стоял, глядя на храм, сияющий в закатных золотистых лучах как драгоценность среди темной зелени почти заснувшего леса, — на маленький храм, вмещающий Бесконечность…

Ангел радовался: еще один человек нашел дорогу в настоящий мир. Благословен Господь!

***

Солнце зашло — и вновь поднялось. И еще один день был дарован Земле. И прежде, чем у знакомого нам окна появились люди, там снова встал на свою бессменную стражу Ангел. Тот, кто, невидимый, говорил их сердцам о том, что единственно важно…

О, человеческое сердце!..

Вчерашняя женщина в красном костюме снова явилась первой. Она с достоинством пронесла себя через холл, бросив на окно пренебрежительный взгляд:

— Ах да, я помню! Это — окно на помойку! — презрительно констатировала она и ушла, не оглядываясь.

Ангел вздохнул.

Любитель «подлечиться» «в компашке» появился много позднее: видно, «лечение» накануне затянулось надолго… и продлилось утром. Лицо его, с отеками под страдальческими глазами и искривленным ртом выглядело так, что даже серый костюм его уже не казался таким уж приличным. Ангел безмолвно шагнул, не вынеся смрада, в дальний угол и прикрылся крылом.

— Глаза бы на все это не глядели! — с ненавистью пробормотал мужчина в окно и скрылся в одном из кабинетов.

Горестный Ангел снова выступил к свету. Но ненадолго: из другого конца коридора к нему приближалась та самая девушка, у которой было нечистое обручальное кольцо. Волна зловония по-прежнему опережала ее.

И с прежней тоской она взглянула в окно:

— Постылый, постылый мир! Одно утешение… он… — прошептала она и содрогнулась.

Ангел вгляделся в нее и с надеждой сказал:

— Но ведь так тоскливо тебе не было прежде, когда ты жила в чистоте!

— Да, — вдруг согласилась она удивленно, — прежде я никогда не знала этой мертвящей беспросветной тоски, когда смотрела вдаль. Да и вот в это окно… Отчего это?!

— То, что ты принимаешь за утешение, — яд, ошибка, обман, смерть! — повторил ее невидимый собеседник то, что говорил уже много раз. — Верни себя прежнюю!

Она отвела больные глаза от окна и медленно проговорила, точно просыпаясь:

— Раньше… когда я жила в правде… в чистоте… Бывало тяжело… Но никогда не было так плохо… так скверно, точно это смерть ходит за мной… Я не могу, не хочу так больше, я не вынесу этого… Надо вернуться, отказаться… — и вдруг изумилась самой себе: — Отказаться от него?!

Она в смятении подняла глаза — но не увидела подошедшего Ангела. А он смотрел на нее неземными сострадающими очами и молился о ней.

— Откажись, — ответил он ей. — Это не настоящее. Покой и счастье вернутся к тебе.

Она закрыла глаза. Тонкие брови ее жалобно сошлись к тоненькой первой морщинке.

— Я поняла, — обессиленно сказала она. — Я ошиблась. Так, с ним, еще хуже, чем раньше. Безнадежно… Надо вернуться… назад. Выбора нет.

— Ты сделала выбор, и это — твое спасенье! — тихо промолвил Ангел, и дивный лик его засветился счастьем.

Он верил теперь, что наступит день, когда она пройдет по дороге в церковь.

Юная женщина опустила голову и медленно ушла, унося с собой его благословение. Смрад вокруг нее стал почти не ощутим.

Возле лифта она, не замечая его, прошла мимо писателя, а тот одобрительным взглядом окинул ее фигурку.

Ангел грозно нахмурился и защитным запрещающим жестом протянул к ним руку.

— Подумаешь, — подходя, пожал плечами мужчина, — я только посмотрел.

— Ты читал Евангелие и знаешь, какой это грех — смотреть с вожделением. Поэтому тебе оправдания нет, — жестко ответил Ангел.

— Все-таки неприятная вещь — совесть, — криво усмехнулся человек, — из-за мелочи вдруг лишает внутреннего комфорта! Ну, не будем о неприятном. Что бишь я здесь вчера придумал? Что-то о заблудившейся душе, кажется…

Ангел терпеливо повторил вчерашнее:

— Каждый человек — словно заблудившийся в чаще, пока не придет в Церковь Христову.

— Не помню, — возразил писатель. — Но уж меня-то не отнесешь к тем, кто не знает, куда идет! Мое призвание — помогать другим найти правильный путь и идти по нему!

— «Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» [91], — тихо промолвил Ангел.

— Да, нет ничего выше культуры! — восторженно продолжал свое его собеседник.

— Культура, — снова повторил Ангел вчерашнее, — это только один из маленьких цветков на безбрежном поле веры, засеянном Господом.

И он указал на храм. На крест.

— И почему меня все-таки опять так тянет туда? — удивленно отозвался писатель, прищурясь на белый стройный силуэт под золотым блеском креста. — Даже удивительно. Ну, не могу же я ходить туда все время и без конца! Столько дел! Надо писать, писать, создавать вечное!

— Вечное, — возразил ему Ангел, — только там!

— Оно здесь, — литератор прикоснулся кончиками пальцев к лацкану своего пиджака в области сердца. — Я знаю! Надо только его пробудить! А люди — там! — разве они умнее меня? Что они могут мне дать?!

— В Церковь идут не к людям, а к Господу Богу, — грустно сказал ему Ангел. — И Он Один может тебе помочь. Перестань любоваться как заслуженным достоинством даром, который ты используешь не во благо! Тот, Кто дал, спросит отчёта!

— Да, да! Мне много дано! Я им всем ещё покажу! Работать, работать, нечего время терять!..

И он ушел торопливой, уже не очень легкой походкой пожилого полнеющего человека. Две слезы скатились из светлых очей Божьего Ангела.

Но вот на лестнице появился тот, кто накануне услышал его. Ангел обрадованно обернулся к нему: благодать недавнего Таинства освещала этого человека.

Он вошел в безлюдный холл и задумчиво остановился возле окна.

— Вот он, этот храм… Что же дальше? — задумчиво спросил он сам себя.

— Дальше — новая жизнь, — ответил Ангел, но отчего-то лик его стал тревожным. — Ты сделал только первый шаг на долгом пути, ведущем в бесконечную радость. Она тебя ждет — только надо отречься от своих прежних ошибок и грехов. Теперь, по милости Божией, у тебя есть для этого силы.

— Не может быть, чтобы мои дела, мое учение были ошибкой! Я так чуток! Я не мог ошибаться! — уверенно произнес человек, с сомнением глядя на храм. — Ну да… Я ощущаю: там — благодать. Светлые энергии. Но я их уже взял. Что мне еще там делать? Без конца твердить: «Помилуй, помилуй»? Это не для меня! Пусть это делают те, кто бессилен иначе очистить свою карму! — внезапно свет, окружавший его, исчез — а Ангел в ужасе отступил от него. А он, ничего не чувствуя, продолжал: — Я в этом не нуждаюсь, у меня особые силы. Да и медитировать можно везде! — теперь темное облако подступило к нему, а из очей отошедшего Ангела заструились слезы. А человек продолжал: — Мое призвание — давать, исцелять, учить, и за что мне просить прощения? Я вовсе не грешник!

— Никакой кармы не существует, — горестно возразил светлый Дух, — нет человека без греха, и все нуждаются в милосердии Бога, а твоя бедная душа заплутала во тьме, она в рабстве, в смертельном заблуждении и опасности! Да дарует тебе Господь смирение и покаяние!

— Да! — воскликнул экстрасенс. — Теперь, когда я взял благодать, я еще больше смогу всем дать! О, я!.. Я столько сделаю!.. — и он, гордо подняв окруженную тьмою голову, энергично пошел по коридору прочь — туда, куда собирался накануне.

Ангел в слезной молитве упал на колени… И долго длилась она, молитва о том, кто попрал дар благодати и милосердие Бога и собирается совращать других…

Только появление незнакомого юноши заставило Ангела прервать ее. Темноволосый, с чистым лицом и ясным взглядом, в джинсах и синей ветровке, он, озираясь, шел по коридору так, словно попал сюда совершенно случайно. Но случайностей не бывает — и Ангел поднялся навстречу ему.

— Какая красота! — воскликнул молодой человек, когда алый луч заходящего солнца упал на его лицо. — Какой дивный закат!.. И храм… как драгоценность в лесу…

Очи Ангела засветились неземным сиянием, и он сказал:

— Там — радость и подлинная любовь, источник и смысл всего, там — Настоящее.

— Сердце мое стремится туда… как в отчий дом, — удивился юноша. — Может быть там — ответ на все?

— Там — ответ на все, — повторил за ним Ангел. — Иди!

Юноша не сказал больше ни слова. Он повернулся и пошел.

И снова, приникнув к окну, смотрел тихий Ангел, как идет человек через город, через поле, реку и лес к далекому храму. Он увидел, как тот взошел на ступени и притворил за собою дверь…

Юноша еще не знал, что там его ждет.

Но Ангел, по милости Божией, знал — и весь светился от радости.

Солнце садилось. Еще один день кончался, бесценный день возможности выбора.

Много ли их осталось?..

Запретный плод [92]

И сказал змей жене: нет, не умрете, но… будете, как боги…

Быт., 3, 4-5.

Один из отцов уподобляет сердце норе, полной змей. Змеи эти — страсти. Когда показывается что страстное из сердца — это то же, что змея голову высовывает из
норы. Бей ее по голове именем Господа… И всякую бей.

Святитель Феофан Затворник.

Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться?

Давным-давно, лет пятнадцать назад, началась эта история. Многое тогда изменилось в нашей бедной, тогда насильственно атеистической стране, и люди вдруг поняли, что духовность — это вовсе не склонность к классической музыке, ко всяческим книгам и театрам, что слово «культура» имеет корнем «культ», а атеизм — это вовсе не последнее слово развитого интеллекта. Словом, многим открылось, что духовный мир — это такая же реальность… как яблоко на столе.

Ах, вовсе не так все просто, но человек иногда бывает так ужасно, самоубийственно слеп! Ведь нечто подобное яблоку оказалось некогда поистине запретным плодом и принесло смерть!

Вот и та, о которой я поведу рассказ, назовем ее Нина, в то время не разглядела, к какому плоду потянулась ее рука. Почему? Боюсь, никто не ответит на этот вопрос. Глубока человеческая душа, и видит ее только Бог, но Он не посягает на свободу воли ее, хотя и вразумляет и зовет. И каждый слышит, но не каждый слушает…

Впрочем, вернемся к нашей истории.

Нина была врачом, невропатологом и гомеопатом. И все складывалось у нее просто замечательно. В свое время она догадалась выбрать перспективную специализацию, с отличием окончила институт, устроилась на хорошую работу, вышла замуж за одного из коллег… И все это сделалось как-то само собой: она была умна, и хороша собой, и доброжелательна в обращении, так что не только близкие, но и пациенты любили ее и — охотно записывались к ней на прием. А так как поликлиника была платной, то и за квартирой для молодой семьи дело не стало, и особых финансовых проблем, в ту эпоху повальной нищеты, они не имели…

И вот, среди всего этого благополучия, на Нину свалилось то, что она посчитала «даром». Во время приема она неожиданно «почувствовала» диагноз болезни на расстоянии, затем вдруг услышала мысли своего пациента — и уверилась в правильности своего «впечатления». Это было так эффектно! Так увлекательно… Скоро собственные новооткрытые способности совершенно захватили ее, она стала читать книги о подобных явлениях, о всяком «нетрадиционном» целительстве, многое пробовала на практике… И ничто ее не тревожило: ей казалось, что она развивает свою силу духа, и притом с самой хорошей целью — помогать больным. Ей, в отличие от других, это было дано! Кем дано, ей не думалось.

И очень скоро она научилась подключаться к «космической энергии», чтобы пополнять свою. Что это за невидимые «космические силы», ей тоже как-то не думалось…

Вот так и случилось, что Нина открыла себя, как преданный замок, своим врагам. Она сама, медитируя, заставляла молчать свою волю, свое внимание, ум — складывала все оружие, что дано нам Богом для защиты от извечных наших врагов, — и сама, добровольно, открывалась влиянию тех, о которых не знала ничего. Не знала, что духовность может быть и отрицательной, что в мире духов действуют не только добрые силы, что энергия может быть не дарованная, а грабительски украденная. Слепая, она уверенно ходила над пропастью и звала и толкала туда других… Видно, в этих делах важен не ум…

Но если ты отдаешь свою жизнь разрушителям, то они ее и разрушат. Если ты спускаешься в ад, то пламя его не может не опалить тебя.

У Нины начались неприятности.

Странный недуг обозначился у мужа, и даже коллеги не смогли поставить диагноз. К тому же отчего-то и относиться они к ней стали иначе, какая-то напряженность возникла… Постоянно недомогающий муж сделался капризен, обидчив, совсем не похож на себя. Нине казалось, что она теряет его, единственного родного человека… Кто-то посоветовал им креститься, и она так и поступила. И мужа уговорила. Но о своих магических опытах священнику не рассказала: ей показалось, что это его совсем не касается. Да, ей так показалось…

И ничто не изменилось в ее жизни, ведь она ее не изменила.

А потом подкралось к ней то, что разрушило все ее представление о себе.

В их поликлинике появился новый врач. Молодой, и красивый, и веселый, и очень самоуверенный. Причем, как это, впрочем, часто бывает, последнее, отнюдь не положительное качество придавало ему неотразимое обаяние. Молодые незамужние сестрички пришли в состояние ажиотажа, да пожалуй, и не только они… А Нина, наша темноглазая красавица, очень скоро почувствовала на себе его радостное, но, увы, недвусмысленное, внимание.

Сначала это ее возмутило: она замужняя порядочная женщина, как смеет он ее так унижать?! Однако ее негодования он как будто не замечал. В холле, в столовой, на «пятиминутных» совещаниях — всюду он не упускал случая присесть возле нее, спросить ее мнение, обернуться к ней, проводить ее взглядом, — и все это прилично, как бы слегка отстраненно, для посторонних невнятно. Она начала разговаривать с ним подчеркнуто сдержанно, даже холодно. Не помогло. Она возмущалась, удивлялась, тревожилась… А время шло. И наступил момент, когда Нина почувствовала удовольствие от такого настойчивого внимания: в глубине ее сердца на него откликнулось нечто, до того момента надежно скрытое там, — откликнулось удовлетворением и одновременно желанием, подобным жадной жажде, — и тут же снова затихло, спряталось, словно и не было ничего. Но Нина знала о сюрпризах подсознания, и все это ей очень не понравилось. Стоило ей утратить власть над собой и взять хоть одну неверную ноту, как вся поликлиника немедленно переполнится сплетнями. И где будет тогда доброе имя ее и мужа?! Даже мысли об этом нельзя было вынести. К тому же она действительно — да! — любила супруга, и дорожила им, и оттого еще более мучительно и непостижимо было то, что происходило с ней.

И Нина со всею силой своей женской и интеллигентской гордости принялась внушать своему подсознанию, что ей нет никакого дела до «этого человека». Внушения перешли в медитацию, и она как будто успокоилась.

А через день, увидев в конце коридора высокую темноволосую фигуру, почувствовала, как содрогнулось и упало в ней сердце. Она не могла его спокойно видеть! Он, конечно же, это сразу понял и, проходя, улыбнулся ей с такой теплотой в глазах, что в ответ вновь подалось в ней сердце. Нина отвернулась, поскорее закрыла за собой дверь кабинета и как во сне начала прием. Но все не ладилось в этот день.

Первой вошла девица, которую Нина уже лечила полгода назад. Ей было теперь гораздо хуже, чем в прошлый раз. Рецидив! И какой странный… А если думаешь, что я плохой врач, то зачем ты ко мне пришла?! — с досады чуть было не спросила Нина вслух. Но вовремя сдержалась. Выписала другое лекарство и еще раз объяснила, как правильно медитировать. Лицо девушки сделалось недовольным, но мыслей почему-то не было слышно. Нина слегка удивилась. Впервые ей пришло в голову, что она слышит не все. Даже когда очень внимательно слушает. Что же это?!

Вот и «тот человек»… Да, она слышит его мысли о ней, но разве она понимает его?! На что он надеется? Или и в самом деле — влюблен?..

И так целый день лихорадка помыслов возвращала ее к нему.

После приема она поняла, что боится выйти из кабинета. Она не хотела видеть этого человека, ведь он уверен теперь, что она отвечает ему взаимностью, а она… ненавидит его. Но бессильна это ему доказать: то, что таилось в ней, было ей неподвластно и могло предать и выдать ее в любой момент. Это было невыносимо.

Она задержалась у себя, пока все не ушли, и все это время медитировала. И наконец овладела собой.

Но на следующий день все повторилось. Он был так почтительно сдержан, так деликатно, но недвусмысленно внимателен, так красив, так притягательно было его обаяние, что все ее силы ушли на то, чтобы безупречно себя вести, чтобы только заставить себя не смотреть на него неотрывно. Ну почему, почему он не оставит ее в покое?! Ведь она же всячески дает ему понять, что не хочет его и знать! Даже грубила, не здоровалась… Обидится, разозлится, а потом — как с гуся вода. Что за человек! — отчаивалась она, и вновь и вновь медитировала…

Но не помогала медитация. Все повторялось снова, и снова, и снова, и все сильнее, все невыносимее… Так проходили дни, недели, месяцы.

Наконец Нина с парализующей ясностью поняла, что воля ее — бессильна, что желание, или нежелание ее — ничего не значат, что ум ее — это одно, а сердце — совсем другое, и оно совершенно не подвластно ей. Оно командовало ею. Оно, как настоящий вампир, хотело лишь одного: ненасытно впитывать нежность, с которой «тот человек» относился к ней. И больше ничего не хотело знать. Если оно не получало своего, то прямо-таки разрывалось, и немил становился свет. А если получало, тогда от стыда и унижения терзался её гордый ум. И не было ни просвета, ни выхода. Да это ад, — думала Нина, — настоящий ад!

Она стала молиться. Но она не умела обращаться к Богу. Она даже не замечала, как ее молитва, привычно направленная как медитация, в мистическую неизвестность, — и превращалась в безвольную, автоматическую медитацию. Затвержденные навыки стали ловушкой, не выпускавшей ее. Она не умела покаяться, не умела воззвать к живому, слушающему Христу, смиренно и просто обратиться к Нему, — и хотя Он был, конечно, недалеко, Он оставался для нее недоступен. И ее молитва не помогала ей.

Наверно, не будь у Нины глубочайшего чувства собственного достоинства и немалой, изрядно подкормленной «запретным яблоком» гордости (последнее, конечно же, не добродетель, но в жизни частенько приходится выбирать не между грехом и праведностью, а между двумя страстями, и не всегда это во вред), — не будь этого, ее история кончилась бы совсем иначе. Но неприглядность измены невыносимо претила ей очевидным унижением и нечистотой. И она, точно загнанная, металась в безобразной ранящей западне: она хотела того, чего не хотела. Это было ничуть не легче физической боли: невидимые, но совершенно реальные, вертящиеся лезвия противоречий снова и снова пронзали ее — и наконец довели до грани отчаяния — именно туда, где почти любой склоняется перед Богом. Перед Спасителем.

Думаю, именно это и было ей нужно, чтобы разрушить глухие стены, воздвигнутые медитацией, чтобы пробиться сквозь них возрожденной волей, — и из осознанного бессилия воззвать ко Христу, как к последней надежде и единственной помощи.

И вот однажды, вернувшись домой, она заперлась в своей комнате и, сломленная, в слезах, упала перед иконой.

И помог Господь.

Нина вдруг почувствовала, что — не материально, а духовно, словно бы открыв другие ее глаза, — Некто явился перед ней, и хотя она не могла, не достойна была ясно видеть Его, но ощутила Его сладостное величие, а себя перед Ним — маленькой и бесконечно нечистой. А Он провел неким мечом, — и этот духовный меч раскрыл для нее ее сердце, — и она увидела его изнутри. На срезе извивались и копошились омерзительные белесые змеи…

Видение кончилось, а Нина все стояла на коленях перед иконой, точно оцепенев.

Да, она никогда не знала себя. Всегда обманывала себя. И ей нечем, совершенно нечем гордиться, а надо плакать и каяться… И она заплакала снова, и это было началом ее настоящей жизни.

Да, жизнь, рожденная Богом, побеждает все.

…Я познакомилась с Ниной много лет спустя. Мы стояли в долгой очереди к чудотворной Почаевской иконе Божией Матери, привезенной ненадолго в Москву. Сначала несколько человек впереди меня вслух читали акафист, причем мы вместе пели припевы, а потом завязался тихий духовный разговор, и милая женщина средних лет в опрятном светлом платке на почти седой голове с мягкой улыбкой призналась:

— А я была экстрасенсом, начала даже слышать мысли людей. А потом подумала: а кто я такая, чтобы слышать то, что думают другие? Чем я лучше их? Да я хуже… И сразу все кончилось, больше не стало никаких голосов.

И улыбнулась кротко.

Поистине, смиренного не коснется соблазн.

О Царствии Божием, или О том, чего не было, но что должно было быть [93]

Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему.

Пс. 141:8.

Так молился пророк Давид. Конечно, говоря о темнице, он имел в виду себя и ту пещеру, где прятался от своих гонителей, но одновременно — и те страх и страдания, которые охватили душу его, преследуемого так беспощадно.

Однако всякий раз, когда я читаю или слышу эти слова, мне кажется, что у нас, живущих современной суетной жизнью, другая темница — это бесчисленные дела и заботы, которые отгораживают нас от Бога стеной непроницаемой.

И тогда вспоминается мне одна история, происшедшая на самом деле, в наше время, по соседству с нами… История о том, что было, и что должно было быть, и о том, чего не было, потому что было то, чего не должно было быть… Я выразилась не слишком ясно? Что ж, вообще-то неплохо, если мы воспринимаем жизнь как загадку, которую требуется разгадать. Хуже, когда всё в ней представляется предельно понятным и простым, словно задачка, решённая раз и навсегда. Определённо, такая “самодостаточность” — это болезнь нашего века. Большинства из нас. Не избежала этой печальной уверенности в себе и та, о которой я поведу рассказ, поверьте, отнюдь не фантастический. Всё так и было… или почти что так…

Ну, знала-то моя героиня на самом деле немало. Что ни говори, а филологический факультет университета что-нибудь да значит. К тому же работала она в одной из богатейших библиотек столицы, так что возможностей для расширения кругозора было у нее предовольно. И она ими не пренебрегала, только, боюсь, не совсем правильно использовала…

Вижу, что здесь я должна остановиться и прямо сказать, что очень ее люблю. Это добрейшей души человек, умница и оптимистка, несмотря на то, что жизнь ее была не слишком-то сладка. Бесконечная суета между домом, работой, детскими садиками, магазинами, школой, поликлиниками, болезни детей, собственные болезни, на которые не хватает времени, беспросветные нудные хозяйственные заботы, проблемы мужа и с мужем, нелады на работе, проблемы с детьми… — кому из замужних женщин не знакома эта гонка на выживание! У кого не бывало крушений на ее виражах! Бывали и у Анечки времена, когда жизнь становилась ей немила, вдруг потеряв и без этого едва различимый смысл. В одну из таких минут и послал ей Господь подругу, научившую ее вере в Бога. Та просто привела ее в церковь и сказала:

— Будешь ходить сюда — и все изменится у тебя.

И действительно, в Божием храме что-то такое почувствовала она, что даже сразу стало полегче.

И Анечка стала по воскресеньям сюда ходить, прочитала Евангелие и катехизис, поисповедалась, причастилась — и убедилась, что страдание и тревога от нее действительно отступают, словно отведенные прочь невидимой всесильной рукой. И осталась в Церкви.

Вернее, она стала ходить, когда положено, в Божий храм, даже со временем начала соблюдать посты, а жизнь ее по-прежнему бежала-торопилась вперед… И что это сделал со своим временем нынешний человек?! Даже когда оно у него есть, его все равно как будто нет. На самое главное…

…Потом ей казалось, что все началось именно накануне, субботним утром третьей седьмицы Великого поста, когда ей пришлось отправиться на работу (ведь большие библиотеки открыты почти всегда). То ли посезонному неустойчивая погода менялась, то ли проявился весенний авитаминоз, то ли уже сказывался строгий пост, трудно было понять, только чувствовала Анна себя, словно была кусочком желе. Она и по платформе метро брела в полусне, как вдруг… сумка у нее на плече стала значительно легче. Анечка сразу же поняла: вытащили кошелек. В сумке он один из-за мелочи весил настолько чувствительно. Она обернулась — и увидела двух цыганок, как ни в чем не бывало стоящих возле нее. В ту же секунду двери подъехавшей электрички с шумом раскрылись и одна из экзотических женщин стала на самый порог, спиной прижимая дверь.

— Отдайте кошелек, — без всякой надежды на эффект сказала ей Анна.

— Какой кошелек?! — возмущенно воскликнула та.

На ее обильной одежде было столько складок, оборочек и слоев, что в них свободно можно было бы спрятать не меньше дюжины кошельков.

— Осторожно, двери закрываются… — провозгласил громкоговоритель.

Анечка поняла: если она войдет в вагон, то цыганка выскочит вон, или — наоборот. Пассажиры стояли вокруг с отсутствующими лицами. Никто не хотел связываться. У Анечки не было ни единого шанса. Тогда она молча вошла в электричку. Цыганка мгновенно метнулась вон, двери захлопнулись, поезд тронулся.

Анечка огляделась. Все вокруг отводили глаза.

Сдерживая дрожь, она принялась вспоминать, что было в кошельке, и к горлу подкатился ком. Полторы тысячи рублей, не считая мелочи, проездной, пилочка для ногтей, дисконтные карты… И эти — вокруг — стоят, точно и не поняли ничего! И мужчины! Вырождение какое-то!

Не стой она на виду у всех, она бы разрыдалась, от обиды, от злости, от беспомощности… Никто даже не посочувствует!

А между тем, сочувствующий был. Совсем рядом с Анечкой стояло еще одно существо, расстроенное ничуть не меньше нее. Ее Ангел-хранитель. Ему-то не надо было скрывать своих слез. Только плакал он совсем не о том, и многое вспоминалось ему…

Век четвертый от Рождества Христова…

Однажды обкрадывали авву Евпрения: он помогал ворам выносить из келлии находившееся в ней. Воры вынесли все, и, забрав вынесенное, пошли. Только жезл старца остался в келлии. Старец, увидевши это, опечалился. Взяв жезл, он пошел за ворами и отдавал им жезл; но они не хотели принять его по подозрению какого-нибудь умысла против них в действии старца. Старец, встретившись с некоторыми людьми, шедшими по той же дороге, упросил их взять жезл и передать его ворам… [94]

Однажды преподобный Макарий, в то время, когда он проживал еще в Египте, застал в своей келлии вора, похищающего вещи, находившиеся в ней. Снаружи, около келлии, был привязан осел, на которого вор накладывал украденные вещи.

Преподобный, увидя это, не дал понять вору, что он домохозяин, но показался как бы чужим. И не только не воспрепятствовал вору, но даже сам стал ему помогать брать вещи и класть их на осла. Потом с миром отпустил его, размышляя в себе:

— Мы ничего с собой не принесли в этот мир, — ясно, поэтому, что мы ничего не можем и унести отсюда. Все нам дал Господь, и как Он желает, так все и происходит. Да будет благословен Бог во всем! [95]

Рассказывали о смирении блаженного Спиридона, (святителя Тримифунтского), — как он, будучи святителем и великим чудотворцем, не гнушался пасти овец бессловесных и сам ходил за ними. Однажды воры ночью проникли в загон, похитили несколько овец и хотели уйти. Но Бог, любя угодника Своего и охраняя его скудное имущество, невидимыми узами крепко связал воров, так что они не могли выйти из ограды, где и оставались в таком положении, против воли, до утра. На рассвете святой пришел к овцам и, увидев воров, связанных силою Божиею по рукам и по ногам, своею молитвою развязал их и дал им наставление о том, чтобы не желали чужого, а питались трудом рук своих; потом он дал им одного барана, чтобы, как он сам сказал, “не пропал даром их труд и бессонная ночь”, и отпустил их с миром. [96]

…На работу Анна пришла с таким чувством, словно ком в ее горле окаменел. От возмущения дрожали руки. А здесь царила обычная утренняя суета. В маленькой комнатке-раздевалке сотрудницы торопливо переобувались, кто стоя, кто сидя стягивая сапоги, причесывались, красили ресницы и губы …

— Да на тебе просто лица нет! — ахнула подруга. — Что случилось?!

Анечка рада была отвести душу рассказом.

— Бедняжка! — потрясла рыжими крашеными кудряшками Рита. — Слушай, выпей стакан воды, хоть немного успокоишься.

И за руку потащила ее к графину. Графин был почти пустой. Рита многозначительно расширила подведенные глаза, зашептала:

— Это Лика все выпила: уже два стакана с утра! Слушай, ну точно: ждет ребенка, — самый верный симптом!

Лика была самой молодой сотрудницей их отдела, и она только еще собиралась замуж. Анне она не очень-то нравилась: на редкость безалаберная девица. Поэтому она, выливая в стакан остаток воды, согласно кивнула Рите:

— С этой станется… Еще неизвестно, выйдет ли замуж!

Немедленно что-то тревожное, томительно-неуютное шевельнулось в ней, но Анна, подумав, этому мысленно возразила: “Я не осуждаю, а рассуждаю. Я правду сказала”. И стала медленными глотками пить холодную воду. Это действительно успокаивало.

И отступил от нее Ангел.

Век четвертый от Рождества Христова…

Рассказывал авва Дорофей:

…Однажды к авве Аммону пришли в смущении братия и сказали ему: “Пойди и посмотри, отче, у такого-то брата в келлии женщина”. Какое милосердие показала, какую любовь имела святая оная душа! Поняв, что брат скрыл женщину под кадкою, он пошел и сел на оную и велел им искать по всей келлии. Когда же они ничего не нашли, он сказал им: “Бог да простит вас”. И так он постыдил их, утвердил и оказал им великую пользу, научив их не сразу верить обвинению на ближнего; и брата оного исправил, не только покрыв его по Боге, но и вразумив его, когда нашел удобное к тому время. Ибо, выслав всех вон, он взял его за руки и сказал: “Подумай о душе своей, брат”. Брат сей устыдился, пришел в умиление и тотчас подействовало на душу его человеколюбие и сострадание старца… [97]

Не успела Анна допить свою воду, как из коридора донесся энергичный голос начальницы:

— Девочки! Де-вочки! На совещание!

Все послушною вереницей заторопились в ее кабинет: по субботам с утра читателей обычно немного, и кто-то вверху решил, что это подходящее время для ежемесячной промывки мозгов. Только теперь Анечка вспомнила, что должна делать доклад. Им с Ритой было поручено пройтись по следам работы четырех молодых сотрудниц — “нового поколения”. Качество ее оказалось не ахти какое. Правда, более старших сотрудниц они не проверяли и с молодыми не сравнивали. Но ведь это было бы непедагогично? И о том, что все ошибаются, лучше уж помолчать…

Когда все расселись по стеночке, Анна открыла блокнот, встала со стула и принялась зачитывать девчоночью неутешительную статистику. Кем и сколько не на место поставлено книг, кем и сколько сделано опечаток, кто и когда отсутствовал на рабочем месте, собирая очереди профессоров… Утренний стресс странно подбавил ее интонациям убедительности. Девочки одна за другой опускали головки, Лика пару раз шмыгнула носом…

Потом начальница толкнула строгую и идейную речь…

Не сказать, чтобы Анечке вся эта публичность была по душе. Но разве это не долг ее, успокаивала она себя. Ведь их надо воспитывать? Девочкам полезно. Лучше будут работать. И все так считают.

Но почему-то с собрания все расходились, не глядя друг на друга…

Век четвертый от Рождества Христова…

Однажды в скиту было собрание по случаю падения одного брата. Отцы говорили, авва Пиор молчал. Потом он встал и вышел, взял суму, наполнил ее песком и стал носить на своих плечах. Насыпал также немного песка в корзинку и стал носить ее перед собой. Отцы спросили его: “Что бы это значило?” Он сказал: “Эта сума, в которой много песка, означает мои грехи. Много их, но я оставил их позади себя, чтобы не болезновать и не плакать о них. А вот это — немногие грехи брата моего, они спереди у меня, я рассуждаю о них и осуждаю брата. А не должно бы так делать! Лучше бы мне свои грехи носить спереди, скорбеть о них и просить Бога о помиловании меня!” Отцы, выслушав это, встали и сказали: “Вот истинный путь спасения!” [98]

После утренних встрясок сесть наконец за компьютер показалось истинным удовольствием. Погрузиться в работу и ни о чем больше не думать! Забыть обо всем. Да и что напрасно мучить себя невнятными эмоциями, если уверена, что поступаешь правильно?!

Век пятый от Рождества Христова…

Когда настало время кончины аввы Агафона, он пробыл три дня без движения, лежал с открытыми глазами и смотрел в одном направлении. Братия толкнули его, сказав: “Авва! Где ты?” Он отвечал: “Предстою суду Божию”. Братия сказали ему: “Отец! Неужели и ты боишься?” Он отвечал: “Хотя я старался всеусиленно исполнять заповеди Божии, но я человек и не знаю, угодны ли мои дела Богу”. Братия допытывались: “Неужели ты не уверен, что твои дела благоугодны Богу?” Старец отвечал: “Невозможно удостовериться мне в этом прежде, нежели предстану Богу, потому что суд Божий — это одно, а человеческий — это другое”. Когда братия хотели задать еще один вопрос, он сказал им: “Окажите любовь, не говорите со мной, потому что я занят”, — и тут же испустил дух с радостью. Братия видели, что он кончился, как бы приветствуя своих возлюбленных друзей… [99]

Наконец подтянулся вечер. Домой! Женщины торопливо доделывали дела, выпроваживали увлекшихся читателей, раскидывали книги…

Анна вышла на улицу и с наслаждением вдохнула сырой свежий воздух. Весна!

Уже стемнело, кругом сияли оранжевые огни фонарей, пульсировал разноцветный неон вывесок, витрин и реклам, уютно светились окна домов… Невдалеке в фиолетово-черном небе сиял золотом крест. Анечку так и потянуло туда. Нет, возразила она, нет, и служба уже кончается, и она так устала, а дел еще невпроворот: и рис назавтра сварить, и орехового печенья купить, да пока еще до дома доедешь… Нет, она завтра сходит в храм, ведь воскресение — завтра. И она повернула в другую сторону. Ангел заплакал и, оглядываясь на храм, побрел за ней.

В церкви, исполненной благодати, служили всенощную Крестопоклонной недели и как раз выносили из алтаря для поклонения украшенный цветами Крест…

Век шестой от Рождества Христова…

…Авва Феодул рассказывал о великом старце Христофоре: старец однажды поведал мне следующее: “Однажды из монастыря пошел я во святой град на поклонение святому Кресту. Поклонившись и уже выходя, вижу одного брата при входе в предхрамие: ни входит во храм, ни назад не возвращается. Два ворона смело летали пред лицом его и бросались к его глазам, препятствуя ему вступить в храм. Поняв, что это демоны, я говорю ему:

— Скажи мне, брат, зачем стоишь среди входа и не идешь во храм?

— Прости, отче, — отвечал он, — я борюсь с помыслами; один внушает мне: войди, поклонись святому Кресту, а другой говорит: нет, ступай назад и исполни свое дело. В другой раз поклонишься.

Услыхав это, я взял его за руку и ввел в храм. Вороны тотчас улетели. Заставив его поклониться святому Кресту и святому Христову Воскресению, я отпустил его с миром”.

Вот что рассказал мне старец, потому что видел, как я был занят многими делами и не радел о молитве. [100]

Путь к метро проходил по старинной улочке. Узенькая, с косыми тесными тротуарами, она была вовсе не приспособлена к современной раскованной жизни. Правда, днем это не бросалось в глаза. Но вечером, когда оживали ее дома, вспыхивая голубым и алым неоном, выставляя из своих загадочных недр могучих черных охранников, почему-то похожих на уголовников, и притягивая вереницы сверкающих иномарок, — вечером одинокому пешеходу здесь делалось неуютно.

Неодобрительно косясь на темные, попарно стоящие тут и там, явно вооруженные фигуры, Анна спешила, как могла. Казино! И неизвестно, что еще там у них, за намертво затемненными окнами. Веселятся в пух и прах… Ничего, а она зато — спасается…

Внезапно возле нее раздался скрежет и свист тормозов, потом высокий, громкий гудок… и Анечка поняла, что ее посреди тротуара чуть не сбил “мерседес”. Но извиняться никто не собирался. Выскочивший шофер распахнул заднюю дверцу — и в трепетном неоновом свете из нее явилась красавица блондинка в черном мерцающем платье под распахнутым голубым норковым манто. Совершенно роскошным манто.

Анечка спохватилась: она стояла перед проклятой иномаркой и завороженно глазела на дамочку, точно девчонка. Сейчас же она сделала равнодушное лицо и зашагала прочь. Возмущение, раздражение, гнев так и кипели в ней. Наезжают, нахально гудят — и даже не смотрят! Наворовали денег, нахапали, хозяева жизни… Какая роскошь, и никаких забот! Стоит им лишь пожелать — и все у них будет, все… А тут… Анечка косо взглянула на свою старенькую куртку… Беспросветно… Ну ничего, ничего, зато я знаю другое, настоящее, — стала она утешать себя, — я спасаюсь. У меня впереди — Царство Небесное, обители рая. А все их богатства — только на время, есть они — и нет их, словно призрак исчезнут, и воспоминания не останется… Но какое манто!!! И Анечке невыносимо ярко представилось, как она была бы в нем хороша…

Век четвертый от Рождества Христова…

Однажды святой Афанасий Александрийский попросил отца Памву прийти к нему в Александрию. Пришедши в город, тот увидел женщину, разодетую на соблазн людской. И заплакал старец. Тогда братья спросили его:

— Что ты плачешь, отец?

Он отвечал:

— Я плачу по двум причинам: о погибели души этой женщины и о том, что у меня нет такого усердия к своей душе, какое она имеет к своему телу. Она разукрасилась так, чтоб угодить людям, а я не забочусь украсить свою душу, чтоб она угодна была Богу… [101]

Дома Анечка решила себя вознаградить за все неприятности этого дня. Да и есть хотелось ужасно, даже голова кружилась. Ничего не поделаешь: пост, еда не питательна. Но зато у нее приготовлено несколько превосходных блюд! Она достала из холодильника фасолевое рагу, жареные с овощами кабачки, маринованные грибочки, поставила жариться картошку. Муж нетерпеливо заглянул в кухню:

— Скоро будет готово?

— Через десять минут, немножечко погоди. А на завтра приготовлю креветки с рисом и куплю орехового печенья: я узнала, оно постное. Даром, что пост, а столько всего вкусного можно придумать!

— Давай, давай, — поторопил супруг, — соловья баснями не кормят!

Анечка вздохнула и молча стала придумывать, чтобы еще вкусненького состряпать: ведь сам же потом будет рад…

Век шестой от Рождества Христова…

Записывал блаженный Иоанн по прозванию Мосх, неутомимый путешественник ради пользы душевной: “ Пришли мы к авве Иоанну, из Петры: я и друг мой Софроний, — и просили у него наставления. Старец сказал нам:

— Возлюбите нищету и воздержание. Поверьте мне: когда я еще в молодости был в скиту, один из отцов заболел селезенкою. В четырех лаврах скита искали немного уксусу и не могли найти. Такова была у них нищета и воздержание! А между тем отцов было около трех тысяч пятисот человек…” [102]

Наконец, она позвала к столу мужа и сына, все поужинали и мирно разошлись по своим углам, а Анечка все никак не могла успокоиться. …Безумный какой-то сегодня выдался день, с утра — одни неприятности, одни искушения… Она читала вечернее правило. А мысли кружились, кружились, не утихали, в воображении вновь и вновь проносились события дня. Воры… Новые русские… Охранники под неоном… Ах, какое манто… Иномарки! А она — на метро, с цыганками!.. Какая усталость, невозможно сосредоточиться, ноги гудят… Еще три молитвы…

Век пятый от Рождества Христова…

Когда преподобный Сисой был при смерти, (причем в это время у него находились братия), просветилось лицо его, как свет, и он сказал братии:

— Вот, пришел авва Антоний.

Затем, немного помолчав, он снова сказал:

— Вот, пришел лик пророков.

И снова он просиял еще более и сказал:

— Вот, пришел лик апостолов.

И вдвойне просияло лицо его, и он беседовал с невидимыми лицами.

Братия спрашивали его, говоря:

— Отче, скажи нам, с кем ты ведешь беседу?

И он сказал им:

— Это ангелы пришли взять меня, но я молюсь им, дабы они оставили меня на короткое время, чтобы я мог покаяться.

— Тебе нет нужды в покаянии, отче, — сказали ему братия.

На сие старец ответил:

— Поистине я не знаю, сотворил ли я хоть начало покаяния моего.

Но все братия знали, что он совершен в добродетелях.

После сего он снова просиял еще сильнее и лицо его стало как солнце, и все убоялись сего. Тогда старец сказал:

— Вот, приходит Господь, взирайте все. Он говорит: принесите Мне избранный сосуд из пустыни!

С сими словами преподобный предал дух свой Господу. В сей момент появилась молния и храмина наполнилась благоуханием… [103]

День окончился. В общем-то, обыкновенный день. Быстренько договорив молитвы, Анечка поспешила в постель: завтра снова рано вставать — в церковь, на службу. И заснула, не думая о том, что она потеряла и приобрела ли что в этот день. Но скорбел о ней ее Ангел и, охраняя ее сон, всю ночь молился о ней…

Наутро муж, даром, что воскресенье, отправился на работу, сына было не разбудить, и Анна пошла в храм одна. Народу там было полным-полно. Анечка понимала, что должна бы была этому радоваться. Но не получалось: слишком тесно, и душно, и кто-нибудь время от времени стучит, крестясь, то по спине, то по плечу. Толпа ей мешала молиться всегда. Не умела она — в толпе… Но она добросовестно пыталась сосредоточиться, вслушиваясь в пение хора… На женщине перед ней был очень красивый платок. Интересно, где такие продают? А как красивы будут люди в раю… Одежды, наверное, будут переливаться и меняться по настроению человека. А венцы на праведниках — сверкать… не то, что неон… А норковое вчерашнее манто, верно, легонькое, как пух, — не давило бы на плечи, если одеть на службу, не то что ее дубленка… Ничего, немножко осталось: вот уже батюшка проповедь завершает. Господи, помилуй! Есть, однако, хочется, сейчас печенья купить — и можно целый день ничего не делать…

Век четвертый от Рождества Христова…

…В одну из ночей диавол, постучавшись в двери келлии Макария Александрийского, сказал:

— Встань, авва Макарий, и пойдем в собор на пение.

Он же, будучи исполнен божественной благодати, узнал вражеские козни и отвечал:

— О, лжец и ненавистник добра! Какое тебе общение и какая дружба с собранием святых?

— Разве ты не знаешь, Макарий, — сказал на сие диавол, — что без нас не совершается ни одно церковное пение и ни одно монашеское собрание? Иди же, и ты увидишь наши дела.

Старец отвечал:

— Да запретит тебе Господь, лукавый бес!

И, обратившись затем с молитвою к Господу, стал просить, дабы Он явил ему — справедливо ли то, о чем, похваляясь, говорил диавол. И вот, когда наступило время полунощного пения, Макарий пошел в собор и снова молился про себя Богу, дабы Он открыл ему — справедливо ли сказанное диаволом. Спустя несколько времени преподобный увидал в церкви, в образе некиих малых отроков, черных эфиопов, быстро бегавших туда и сюда, как бы летающих. В монастыре был обычай, чтобы псалмы произносил один инок, между тем как все прочие братия сидели и слушали. И вот малые эфиопы эти подсаживались к каждому брату и смеялись, и если они двумя пальцами касались чьих-либо глаз, тогда тот брат немедленно начинал дремать, а если кому клали палец на уста, тот скоро отрезвлялся. Перед иными же они ходили в виде женщин, а перед другими представлялись как бы желающими нечто создать, или принести, или устроить различные дела. И то, что бесы, насмехаясь над кем-либо, представляли, то же самое иноки те помышляли в сердцах своих. От некоторых же иноков, если бесы начинали перед ними делать что-либо подобное выше сказанному, они внезапно были отгоняемы некоей силой, стремглав выталкиваемы и более не осмеливались ни останавливаться перед таковыми, ни проходить мимо них. Над иными же, слабейшими братиями, нисколько не внимательными к молитве, они надругались, сидя на их шеях и плечах. Видя сие, преподобный Макарий тяжко вздохнул и, заплакав, начал молиться Богу:

— Господи! Взгляни и не умолкни! Воскресни, Боже, и пусть рассеются враги Твои и да бежат от лица Твоего, так как душа наша наполнилась поруганием.

После отпуста авва Макарий начал подзывать к себе каждого инока по одиночке и испытывать у него, о чем он помышлял во время церковного пения. Каждый исповедывал ему свои помышления и, таким образом, явно обнаружилось, что помышление каждого было именно о том, о чем, надругаясь, представляли пред ним бесы… [104]

Кончилась служба, и Анечка медленно, устало зашагала домой. Все-таки от строгого поста ощутимо уходят силы, — вздыхая, думала она. Но надо же спасаться. Слава Богу, она знает, что выбор у человека только один: или рай, или ад… Ее взгляд неодобрительно задержался на очереди возле мясного фургона — это в Великий-то пост! Эти о выборе явно не знали. Или не желали знать. Следующая очередь стояла у молочной палатки. Анечка очень любила творог. Она вздохнула, взглянув на витрину. И сейчас же отвела глаза. Нет, не хотела бы она променять Царствие Божие на пищу и питие… Да, это где-то сказано: “Царствие Божие не пища и питие, но радость…” Нет, не вспомнить…

Она добралась до дома, напилась чаю с печеньем и, усталая, прилегла. И снова пришли ей на ум слова из Писания: “Царствие Божие не пища и питие…” А как же дальше? — силилась припомнить она, словно качаясь на волнах полусна. Нет, не вспоминались слова. Но уж конечно, вздохнула она, рай — это утешение за все. И все ее несчастия снова явились ей. Захотелось плакать, так жалко стало себя…

— Чего же ты хочешь? — услышала вдруг она.

Голос был кроткий и грустный. Она взглянула… И увидела Ангела! Лик прозрачной, светящейся чистоты и глаза… — огромные, несказанные глаза, в которых виделось Небо.

Не чувствуя себя, она поднялась. О чем он спросил? Чего она хочет?..

— Да, — снова спросил ее Ангел, — чего ты хочешь? О чем ты плачешь? “Смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?” [105] Ты исполняешь внешнее и совсем забыла о главном. Какого рая ты ищешь? — И добавил, отчего-то вздохнув: — Пойдем, я покажу тебе твой рай.

Он взял ее за руку — и вдруг она непонятно как оказалась в храме. О, это был не обыкновенный храм! Колонны и стены как будто сделаны были из цельных драгоценных камней, и глубина их мерцала розовыми, золотистыми, изумрудно-зелеными огнями. Жемчужно-белый пол переливался всеми цветами радуги. Окон не было видно, но откуда-то сверху лился солнечный яркий свет…

Оглядевшись, Анечка удивилась тому, что людей здесь было очень немного. Лишь вдалеке, возле рубиновых ступеней солеи, стояло несколько человек в широких, светлых, длинных одеждах. Они пели. «Молятся», — поняла она. И стала слушать… Служба шла и шла, но почему-то никак не кончалась. И как ни красиво и просторно было вокруг, как ни хорошо они пели, — словом, как ни похоже было все это на Анечкины заветные мечты, — она наконец поняла, что просто не может здесь больше стоять и почему-то совсем не может молиться. И едва лишь она подумала так, как все мгновенно исчезло, — и она вместе с Ангелом оказалась в саду. Прекрасные глаза ее спутника как будто углубились и потемнели от грусти, и он сказал:

— Может быть, здесь тебе понравится больше.

Анечка огляделась, и сладкая нега охватила ее. Это был просто сказочный сад. На разнообразных деревьях, среди радосто-зеленой шелестящей листвы, красовались зрелые плоды, теплый воздух благоухал дивными ароматами, земли не было видно под разноцветным ковром трав и дивных цветов. Как завороженная, она пошла меж деревьев, подставляя лицо нежному душистому ветерку. Сочные даже на вид плоды так и просились попробовать их. Один, напоминающий персик, оказался прямо перед ней. “Ну что же, ведь это рай?” — подумала она и сорвала его. Ничего подобного она в жизни не ела! Надо бы и другие попробовать!

Как долго она гуляла по саду, любовалась цветами и ела фрукты, Анна бы ни за что не смогла сказать. Устав, она увидела на поляне золотой, окруженный цветами трон, — и с удовлетворением уселась на его мягкую подушку. Посидела, огляделась. И неожиданно для себя самой вздохнула: а дальше что? Так и бродить тут между деревьями? А где же Ангел? И сейчас же увидела его: он оказался за плечом.

— Здесь даже не с кем поговорить, — пожаловалась она. — Почему здесь никого нет?

Ангел вздохнул, и ей показалось, что в очах его блеснула слеза.

— Хорошо, — сказал он вместо ответа, — пойдем в другое место.

И немедленно она оказалась в огромном зале за длинным широким столом, сплошь уставленным огромными блюдами со всяческими деликатесами. Уж здесь-то точно было с кем поговорить. Ни единого свободного места не было за столом. Все очень деликатно вкушали от ароматных снедей и говорили. Анна прислушалась. Говорили как будто о Боге, но она, как ни старалась, ничего не могла понять. Смысл их бесед, неуловимый, ускользал от нее, словно то, что ими облекалось в слова, не вмещала ее душа.

Очень скоро она устала слушать непонятные речи, и вдобавок ей стало страшно, что ее о чем-нибудь спросят — и все поймут, что она здесь чужая. Анечке стало не по себе, неуютно ей стало в этом роскошном зале, за изобильным гостеприимным столом… и скучно. И сейчас же раздался голос Ангела:

— Хорошо, пойдем.

Самого его она на сей раз не увидела, но зато оказалась на улице города. И что это был за город!

Он весь сверкал самоцветами. Совсем как церковь, где она в начале молилась. Разноцветные дома и дворцы были словно выточены из драгоценных камней, и перед глазами так и играли блики и переливы света. Радужный перламутр мостовой оказался не скользким, а по хрустальным стокам, журча, струилась прозрачная вода. Анна пошла по улице, разглядывая затейливые дома. Вдруг ее взгляд упал на подол ее собственного платья. Оно было ярко-зеленым и тоже переливалось. Очень красиво, с удовольствием подумала она, но серебристый цвет был бы лучше… или аметистовый… И тут же с изумлением увидела, как платье ее становится хрустально-серебряным, и сразу же — бледно-лиловым, со струящейся фиолетовой волной… У Анечки даже дух захватило. Она принялась рассматривать свой наряд в зеркальном окне соседнего дома, потом — в гладкой серебряной стене следующего дворца… И долго шла, любуясь городом и собой.

Наконец, и это ей надоело. Странно, но людей почти не было видно и здесь, лишь в отдалении иногда кто-то мелькал. Впрочем, она теперь слегка побаивалась здешних жителей. Неизвестно, о чем тебя спросят.

Усталая, брела она вдоль очередной блистающей улицы, не зная, что с собой делать дальше, когда из-за угла показался высокий стройный юноша в длинной льняной одежде. Он весь так и светился тихою радостью, но вовсе не юной и бездумной, а совсем иной… “Благодатной”, — поняла вдруг Анна. Он, любуясь, притронулся к стене янтарного дома и произнес благоговейно: “Слава Богу!” Опустил кончики пальцев в фонтан хрустальных плещущих струй и радостно прошептал: “Слава Богу!” Поднял глаза на ослепительно сияющий Крест (Анна только теперь заметила, что Он возвышается над городом), опустился на колени, перекрестился и трепетно воскликнул: “Слава Богу!”

Анна с недоумением смотрела на него. Какой непосредственный, эмоциональный юноша. В ней вовсе не отзывался такой восторг.

И точно в ответ он встал, обернулся к ней и с появившимся вдруг во всем его облике совсем не юношеским скорбным состраданием сказал:

— Пост — для тела, тело — для души, а душа — для радости в Боге. “Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе” [106]. Какого же рая ты хочешь, если душа твоя спит? Пробудись!

И строго посмотрел на нее. И она увидела, что у него — глаза ее Ангела.

И проснулась.

Мирно тикали часы, весеннее солнце светило в окно, на улице чирикали воробьи. Анна посмотрела на циферблат… Она спала несколько минут. Или… не спала? Голова была ясной и свежей, как не бывает после дневного сна. Но тогда — что же это было?! Все, что она увидела, так и стояло перед ней. Но что-то во всем этом было не так…

Там было так скучно!

Но в настоящем раю не может быть скучно! Во всяком случае тем, кто его достоин.

Хотя… разве не так она представляла себе его, когда утешала себя? Не она ли мечтала о просторной церкви, о благоуханных садах, о том, что не будет темных и страшных улиц, суеты, бесчисленных дел и… постов? Да, это был «ее» рай, верно сказал ей Ангел… И со всем этим она как-то не совмещалась…

Что же? Ей показали зачем-то неправильный рай? Или… она недостойна, и чего-то очень важного для Царствия Божия нет в ней самой? Или… и то и другое? В ушах ее прозвучало, как недавно въяве услышанное:

-…Ты забыла о главном! Пробудись! «Царствие Божие… праведность и мир и радость во Святом Духе…»

Анна провела рукой по глазам, словно вновь просыпаясь.

Всего несколько раз в жизни она испытывала радость во Святом Духе. Это было, когда она подала свою первую милостыню, когда в первый раз причастилась, когда читала книгу о древних подвижниках, — вот и все, пожалуй… Значит, Царствие Божие было в ней… Звало ее… А она отвернулась, забыла о том, что оно должно быть в душе… Вот чего не хватало ей в «ее» раю — собственной ожившей души!

От этой мысли Анечка встала. Прошла по комнате, остановилась возле окна, ничего не видя перед собой…

Она начинала понимать, что она видела сейчас.

Почему ей было скучно в просторной церкви, почему ей нечего было делать в саду, почему не поняла она смысла слов на пиру, почему она любовалась городом и собой вместо того, чтобы славить Бога, создавшего эту красоту, почему ей ни разу не захотелось благодарить Его.

Душа ее заснула задолго до этого сна.

Ей вспомнились ясные, скорбные очи грустного Ангела… А ведь он, наверное, и теперь еще рядом, — подумала вдруг она, — и всегда был рядом, и молился о ней, и охранял, и заботился так же, как сейчас в этом сне…Непрестанно и бескорыстно… Потому что он — Ангел Бога любви.

И тогда, вопреки всему горькому, что она увидела и передумала, Анечка почувствовала себя счастливой. Ее любили. Ее защищали. Ее прощали. Ее ни на минуту не оставляли. Ее, виноватую кругом…

Она смотрела в синеющую вечернюю даль за окном — и улыбалась. Все мироздание существовало для нее, надо было только на самом деле захотеть его принять…

Ей больше не хотелось плакать, не было жаль своих утрат и трудов. Она была счастлива.

Бог милости и любви сегодня снова позвал ее.

Сказка о художнике [107]

(Из бесед с крестной дочерью)

Сегодня, родная моя, я расскажу тебе… сказку. Ты смеешься? Ты уже давно не читаешь сказок? Да, ты уже взрослая девочка, и именно поэтому я и хочу рассказать тебе эту историю: это страшная история, и в ней все происходит так, как это случается и на самом деле. Да, случается с теми, кто не хочет знать, что вся наша жизнь — это настоящая битва не на жизнь, а на смерть, а вернее — за вечную жизнь против вечной смерти. Ну-ка, скажи мне, с кем мы бьемся? Правильно, прежде всего с самими собой, с нашим собственным злом. И еще — с духами тьмы. Они очень стараются, чтобы это наше зло в нас не только осталось, но и умножилось, ведь они страшно завидуют нам: мы можем спастись и войти в вечную радость, а они — никогда, потому что не могут уже стать добрыми.

А нас спасает Господь, каждого своими путями, только бы сами мы хотели того. Вот об этом и будет моя сказка, в которой совсем нет никакой лжи. Ну, слушай…

Жили-были два друга-художника. Жили они в большом городе, где так легко затеряться, и были молоды, очень талантливы и очень бедны, как это всегда и бывает. Они рисовали разные плакаты, и транспаранты, и много всякой другой ерунды, от которой тоскует сердце художника, — ведь даже самым талантливым и молодым все-таки надо что-нибудь есть и где-нибудь жить. А по вечерам, два раза в неделю, они учили детишек живописи в маленьком полуподвальчике старого кирпичного дома. Учили бесплатно, но зато эта комнатка-студия во все остальное время служила им мастерской. И они были счастливы, потому что где же молодому художнику найти себе настоящую мастерскую?

Конечно, в их полуподвале, с узким окошком под потолком, всегда не хватало места, но зато здесь в изобилии обитали мечты, и планы, и самые дивные образы и фантазии. Иные из них оживали на холсте и бумаге, иные существовали пока только в мыслях и разговорах друзей. Им хотелось, чтобы глядя на полотно, люди услышали, как журчит ручей, почувствовали, как влажен весенний воздух, полный дурмана и обещаний, вспомнили, какою радостью перекликаются трели птиц, приветствуя рождение нового летнего дня, им хотелось передать глухую тишину снегопада и ликование летней грозы…

И еще очень хотелось им научиться проявлять на портретах самое главное, самую суть каждого человека. Но они еще не понимали, что для этого надобны не только талант и труд, но и кое-что еще…

Первым это почувствовал друг нашего героя. Нечто случилось с ним и переменило его, сначала едва заметно, потом все более явно и очевидно. Наконец, в маленькой полутемной студии зазвучал разговор о Боге.

И тогда герой нашей сказки увидел, как изменились глаза его друга. Он не смог бы определить, что появилось в них. Счастье? Или радость? Это был некий тихий, ясный свет — такой, что он как-то сразу поверил, что друг его прав. Бог есть.

Скоро сказка сказывается — и вот, настал день, когда художник встал перед Крестом и Евангелием и исповедал Господу Богу все, какие только мог припомнить, свои грехи, от самого детства, и причастился Святых Таин. И был у него и у всех, кто любил его, великий праздник.

…Наутро художник проснулся с радостной мыслью: «Я теперь чист от всех грехов! Почти безгрешен!» Он коротко, весело помолился, и совсем не каялся. В чем же каяться, казалось ему, ведь он уже прощен? Вместо этого он принялся за работу. Все удавалось ему, все спорилось под его руками. Вдохновение не оставляло его до самого вечера. Засыпая, он вспомнил, что забыл помолиться. Ну, ничего, — подумал он, — ведь он работал весь день и совсем не грешил, не так ли?

Так потянулись дни. Художник и не замечал, как что-то светлое, только что обретенное, истончалось, таяло, умирало в нем. Умирала едва ожившая было его душа. Умирала, гасла молитва, задыхаясь без истинного покаяния. Но он незаметно научился ее заменять яркими образами мечтаний, которыми сам себя приводил в восторг… Он мечтал искусством своим вразумить людей, чтобы они, бедные, поняли, в каком греховном болоте они увязают и гибнут. «Разве Ты не для этого дал мне жизнь и талант?!» — в восхищении вопрошал он Бога. И был уверен, что Он услышит его и исполнит просьбу его, ведь он стремился послужить другим ради Самого Господа Бога!

«…Но какую бы тему лучше для этого взять? Что писать?..» — однажды раздумывал он, прохаживаясь между мольбертами учеников.

В этот момент его взгляд упал на одну из работ.

— Что ты возишь кистью туда-сюда?! — взорвался он. — Разуй глаза, какую грязь ты развел!!! Это небо?! Это же грязная лужа! Вот бестолочь! Что, я не учил тебя работать акварелью?!

Мальчик весь съежился, втянул голову в плечи, не смея поднять глаза на учителя. Другие, вскочив, с жадным любопытством столпились вокруг.

— Всем сесть! — скомандовал их наставник. — Всем работать! Нашли зрелище! У самих-то намного ли лучше?

Он повернулся к соседнему мольберту. Девочка перед ним дрожащей рукой опустила кисть в банку с водой. Круглые, беззащитные, испуганные глаза поднялись на художника. Но он ничего этого не заметил. Он критически оглядывал акварель, готовясь учить.

Вдруг теплая ладонь друга легла на его плечо.

— Прости, — услышал он тихий извиняющийся голос, — выйдем на минутку, дело есть.

В ответ он снисходительно хмыкнул и нехотя двинулся между стульями, табуретками и мольбертами к двери.

— Ты прости меня, — увлекая его подальше от студии, застенчиво и виновато начал друг, — но у тебя много работы в последнее время, ты устаешь… Я понимаю… Но детишки очень переживают, если на них кричать, и от этого не лучше… Петя вот и ходить перестал. Я… вот что хочу предложить… ты иди домой, отдохни… Я один с ними побуду.

Художник посмотрел на тени под глазами друга, на бледность его лица. Тот тоже устал, тоже весь день писал. Но странно, это только усилило раздражение нашего героя.

— Обойдешься, значит? — выговорил он.

— Что ты?!… — испуганно отступил от него друг.

— Я не нужен, я мешаю, — вот что! Ну ясно, одному руководить приятнее! Что ж! Руководи. Я могу и совсем уйти. Пока.

Он повернулся и направился к выходу.

— Подожди! Ты не понял! Вернись! — ударял ему в спину растерянный голос друга.

Но он даже не обернулся. Не вернулся.

Дома все сидели перед телевизором.

Художник плотно закрыл дверь своей комнаты, огляделся… Лики икон в углу словно бы потемнели и смотрели горестно, гневно. Но он не захотел понять. Да, сказал он себе, давно он вот так, под вечер, не вставал на молитву. И где, бишь, его молитвослов? Впрочем, он обойдется и так! Своими словами. Только надо отбросить все эти неприятные мысли о друге, который не понимает…

«Господи, научи меня, как мне моим талантом послужить людям», — начал было он… Но совесть не умолкала, и он не мог не думать об обиженном друге. Тогда наш герой перехитрил ее. «Вот Иван стал писать иконы, — помянул он друга, раз нельзя было не помянуть его, — может, и мне начать? Я сумел бы лучше его их писать, совсем иначе…» И он постарался представить себе Христа таким, каким он бы его написал. Эта мысль увлекла его, воображение его разгорелось, выразительные и яркие, заиграли краски перед его мысленным взором. О! Он сделает это! Он сделает это так, как никто не делал до него!

И вдруг… Что это?! Художник увидел, что некто, сияющий светом, стоит перед ним! Вон… В отдалении… И протягивает руку к нему… Он упал на колени. На мгновение ужас пронзил его, словно предупреждение, словно последний призыв опомниться, но он не внял, не вслушался. Не перекрестился. Он, не отрываясь, смотрел на явившегося ему. Его молитва услышана! Принята! Вот, таким он и напишет Христа! И он с восторгом обратился к тому, кто стоял перед ним:

— Господи, просвети!

В ответ протянутая к нему рука повернулась ладонью вверх, от нее отделился подобный молнии сверкающий шар и медленно полетел к художнику… И снова жуткое предчувствие сотрясло его: «Еще не поздно, отвернись, откажись, покайся, вернись!» — словно крикнул кто-то возле него. Но он сейчас же отмел от себя этот «малодушный», как он подумал, страх. И с готовностью поднял лицо навстречу ослепительному сиянию шара. Тот послушно приблизился. Художник закрыл глаза. И почувствовал, как нечто вошло в него… словно упругий сгусток ледяного иглистого пара… Неприятно распирая, оно миновало гортань, опустилось в грудь и там остановилось, мешая дышать… И вдруг словно бы рассосалось…

Он открыл глаза. Никого не было в комнате. Видение кончилось. Он встал. Мельком взглянул на иконы, но в ответ сердце смутно, тоскливо заныло, и он отвернулся с неприязнью.

«Еще бы, — успокоил он себя. — После того, что я видел воочию, все покажется бледным и блеклым!»

Ужинать не хотелось, ничего не хотелось. Он лег спать.

Потрясение ожидало его наутро, на улице. Он вышел из дома, огляделся — и так и застыл на пороге подъезда. Он видел иначе! Внешность людей, их поведение разительно переменились, а вместе с тем он знал, что они те же самые и такие же самые, как и вчера.

Это он — он! — видел их иначе! На мгновение он смутился. Но сейчас же пришел в восторг от того, что понял: у него как бы углубилось зрение, и скрытая сущность каждого человека непостижимым образом раскрывалась теперь ему. Так глубоко, так сильно, так ясно он никогда не понимал людей! — восхитился он. Вот они, перед ним, — ярчайшие персонажи его будущих картин! У него захватило дух. Не чувствуя под собою ног, он поспешил в мастерскую, забрал оттуда все свои вещи до единой, и через час стоял уже в своей комнате перед мольбертом, работая, что называется, как одержимый.

Да… Как одержимый.

Прошел год.

Многое изменилось в жизни художника. Он стал известен. О нем писали в газетах. Его картины покупали. Он жил теперь в отдельной квартирке, в которой была и светлая комната-мастерская. Он по-прежнему много работал, а при встречах со знакомыми сиял довольством. Правда, время от времени приступы странной тоски овладевали им, и тогда все казалось ему бессмысленным и никчемным, — но он приписывал это усталости. А такого с кем не бывает? К тому же в его новом маленьком королевстве не было королевы…

Ну что же это за сказка, если в ней нет будущей королевы?! Вот, настала пора и в нашей сказке появиться той, что показалась герою самой настоящей принцессой. Где он встретил ее? Ну конечно, на вернисаже, ведь он — художник!

Девушка стояла перед его холстом, спиною к нему, и внимание его привлекло ничто иное, как только грация ладной фигурки, одетой — он это сразу оценил! — с безупречным и целомудренным вкусом в голубые тона. Но что-то особенное, притягательное было в ней, и он не мог отвести от нее завороженных глаз. Хотелось остаться возле нее, впитывая ее присутствие, как аромат…

Вот она повернулась, по волнам светлых волос, спадающих на спину, как будто пробежал теплый ветер, колыхнулись у пола широкие складки платья —она перешла к соседней работе. А он — он наконец увидел ее лицо. И почувствовал, что ему страшно к ней подойти, и невозможно не подойти.

Она была прекрасна. Прекрасна, как сказочная принцесса. Но главное, всю ее освещал некий свет, который бесконечно прекраснее любой красоты — тихий свет ясной, словно родник, чистой души.

Ну конечно же, он к ней подошел. И спросил:

— Вам нравится?

И улыбнулся в ожидании похвалы. Ведь она стояла перед его картиной!

Она медленно подняла на него глаза — синие глаза! Но грустные, с какою-то скрытой болью, или сомнением, или сочувствием — он не мог понять.

— Это — ваши? — догадалась она.

— Да, — он кивнул не без гордости.

Темная синева мгновенно спряталась под ресницами. Принцесса молчала.

— Я… — она колебалась. Быть может, не хотела хвалить в глаза, подумал он. — Я не очень понимаю сатиру… В ней не может не быть неправды. Преувеличения… Мне ближе иные жанры…

— Да нет! — удивился он. — Это вовсе не преувеличение! Поверьте, люди на самом деле такие, просто мало кто это видит! А между тем, чтобы изменить реальность, надо уметь правильно ее оценить, — и он принялся развивать перед нею свою теорию.

Он говорил, говорил, убедительно и горячо, а она слушала, время от времени поднимая на него тихие, внимательные и… непроницаемые глаза. Но, прощаясь, согласилась позировать ему для портрета.

…Он встретил ее рыцарски-вежливо, усадил в удобное кресло, включил тихую музыку. А сам приник к мольберту…

Через два часа она, уходя, спросила:

— А скоро вы позволите посмотреть?

— Нет! — с невольным испугом воскликнул он. — Нет, не скоро! Я… медленно работаю.

Она кротко кивнула и ушла. А он возвратился в студию, как обреченный. Ноги едва повиновались ему. Он ей солгал — он всегда работал очень быстро. Но не на этот раз. Что-то странное происходило с ним, что-то мучительно-тягостное. Портрет не просто не удавался — он был ужасен!

Художник заставил себя подойти к полотну, посмотреть на него. И скривился, как от физической боли. И в самом деле, точно игла вошла в его сердце. Перед ним была злая, безжалостная пародия на тот беспорочно-чистый образ, который он хотел бы создать. Он даже не мог заставить себя подумать, что это злая пародия на чистоту его принцессы!

В ужасе, торопясь, принялся он соскабливать краски.

В ужасе ожидал он следующего дня…

Она пришла, все такая же ласковая и кроткая, и, улыбаясь, тихо села в знакомое кресло.

Вновь зазвучала музыка. Художник, точно в омут, окунулся в работу.

— …Простите, — наконец смущенно попросила она, — но мне пора уходить…

— Да… — с трудом приходя в себя, ответил он. — Да, я увлекся… Простите! Я провожу вас. До завтра, да?..

Он быстро прикрыл мольберт и пошел следом за ней в переднюю.

Дверь закрылась — и вот, он снова остался один, и снова, как на исполнение приговора, вернулся к холсту. Медленно стянул с него ткань. Вгляделся.

Нежные краски. Тонкие черты. Все так. Но на него смотрело мертвое лицо. Нет, хуже! Она, верно, и мертвой не была бы такой.

Что случилось с ним?! Он тупо, с растущим отчаянием смотрел на обезображенный холст. А она — она так прекрасна…

И вдруг точно молния пронзила его. Он разучился передавать красоту! Он умел съязвить на холсте, разоблачить, обнажить, как он думал, суть… Но вот — суть прекрасна, а он — бессилен!

И тогда он понял, что нечто страшное, поистине страшное, случилось с ним. Его талант сделался злым, лживым и злым, и не он, художник, владел им теперь, а злой этот дар обладал им самим, словно деспот, словно… демон!

Он содрогнулся. Ему захотелось перекреститься, помолиться, как некогда, прежде. Тут он увидел, что в доме его нет икон! Переезжая, он забыл о них. Но еще страшнее стало ему, когда он понял, что не может перекреститься. Рука онемела, отяжелела, не слушалась. Точно это была не его рука! И что-то в груди, там, где некогда, во время его видения, он чувствовал распирающее движение шара, — что-то в груди шелохнулось, пронзив холодной иглой угрозы…

Да, родная моя, это страшная сказка. Ты поняла, кого допустил к себе наш несчастный герой? Да, это был злобный демон, демон гордой насмешки, и он бы не смог прийти, если бы бедный художник понял, что покаяние имеет начало, но никогда не имеет конца…

Но не бойся: ничто на свете не происходит без воли Божией, а Господь наказывает только того, кого любит. И у нашей сказки хороший конец.

Я открою тебе тайну: девушка в голубом успела понять о нашем герое гораздо больше, чем он мог подумать. Она пожалела его и молилась о нем. И друг его, тот, которого он обидел и бросил, тоже молился о нем. Я думаю, именно оттого он и очнулся, опомнился от тяжкого сна своей одержимости. И увидел себя не талантливым, преуспевающим живописцем, а несчастным, плененным, бессильным, маленьким человечком.

Он увидел себя в беде, а ведь это уже половина дела, верно? За этим приходит желание помощи, и молитва, и покаяние, и смирение. И наконец — помощь. Чья? Как, ты не знаешь?!

Это обычно случается в храме, у раки одного из многих великих святых нашей земли, заступающихся перед Богом за нас, грешных…

Да, ты угадала, наша сказка подходит к концу. И в конце ее, как у каждой хорошей сказки, — венчальные венцы и радостный друг. И счастье героя.

Что? Он только теперь и стал похож на героя? Ну конечно! Ведь каждый становится настоящим героем только тогда, когда начнет понимать, что совсем он никакой не герой.

И не бывает иначе.

Небеса отверстые [108]

В храме, что недалеко от нашего дома, на северной двери алтаря изображен святой первомученик архидиакон Стефан. С того места, где я обычно стою, мне хорошо его видно. Однако рядом много других икон: Спасителя, Владычицы Богородицы, святителя Николая, — словом, всех тех, к кому обычно обращены молитва и взгляд. Но вот однажды на всенощной великое славословие отчего-то запели незнакомым распевом, необычно медленно, слишком медленно для меня, так что на повторах и перепевах внимание мое невольно рассеялось, — и я засмотрелась на образ первомученика. На клиросе переливчато воспевали Господу: «Хвалим Тя, благословим Тя, кланяем Ти ся, славословим Тя, благодарим Тя, великия ради славы Твоея…» — и мне представилось, как некогда архидиакон Стефан славословил Спасителя перед исполненным смертельной ненависти собранием тех, кто Его совсем недавно распял. Они уже готовы были побить святого камнями, хотя видели лицо его, «как лицо Ангела», — а он, после своей дерзновенной речи, «будучи исполнен Духа Святого, воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одесную Бога, и сказал: вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога» [109].

Да, подумалось мне, небо не могло не быть отверсто над ним, ведь он совершал великий подвиг великой веры и предельного самоотвержения.

В других условиях мои рассуждения на этом, наверное, и остановились бы. Но в храме все еще возносилось великое славословие, церковь молилась, и я молилась, — и ко мне пришло радостное понимание, что небо отверсто и над нами. Всегда.

Даже когда мы закрываемся от него — суетой, грехами, самолюбием. Именно мы, сами не хотим его видеть, что бы мы там ни придумывали себе. Но иногда, когда мы хоть сколько-нибудь обращаемся к нему, те, кто населяет его, Небо Господа Бога, изливают на нас свою любовь в преизбытке. Это знает каждый, кто хоть однажды смог помолиться от сердца…

Да, Спаситель открыл нам небо, и с тех самых пор мы живем в его свете каждый миг, даже когда не чувствуем этого…

Одна моя добрая знакомая однажды рассказала маленькую историю, как мне кажется, именно об этом. Вот она.

«Вы и сами знаете, какая у нашего поколения жизнь во всем, что касается веры. Ничего мы не получили, так сказать, «в готовом виде», до всего доходим постепенно, медленно, как тяжело больной выздоравливает. Так и я. Но с помощью Божией дело шло: пришла в Церковь, крестила дочь, стала читать книги, ездить по московским храмам, святыням… И вот однажды приходит мне в голову: что ж это я? Прежде люди приедут в первопрестольную — и первым делом на поклон к московским святителям, к чудотворным иконам. А у меня дочь-девица, воспитана в вере, а до сих пор еще у них не была. Как же я ее так обделила?! И стала я это потихоньку исправлять. Съездили с Верочкой в Кремль, к Иверской, к святителю Алексию…

А Свято-Данилов и Донской монастыри мы решили посетить за один день, благо они находятся недалеко один от другого, да и погода выдалась самая что ни на есть подходящая: ясная, тихая, — май уже наступил. Правда, у Верочки были занятия в школе, но она возвратилась рано — и мы сразу отправились. Я помнила, что к раке святителя Тихона во время службы не подойдешь: если она в Старом храме, то он в эти часы закрыт, а если в Большом, то стоит на самой солее, и вход цепочкой, понятно, закрыт. Значит, надо нам было туда успеть до начала вечерни. Но еще не настал и полдень, так что мы не торопились.

Сначала поклонились мы преподобному Серафиму в его храме, ведь он перед воротами Данилова монастыря. Замечательно он расписан сценами из жития святого. Мы с Верочкой все рассмотрели, долго разбирали имена святых дев, сопровождавших Божию Матерь, когда Она в последний раз явилась преподобному Серафиму, вспоминали: которая какие подвиги совершила. Словно самоцветы перед нами засверкали!

Потом зашли в монастырь. Девочка моя осматривалась в восхищении. Хорошо там! Конечно, во все храмы войти нам не удалось, мне кажется, так и не бывает, чтобы они сразу все были открыты, я этого и не ждала. Главное было — положить начало. Но преподобному Даниилу мы поклонились: только вошли в храм Покрова Божией Матери, а служитель как раз выносит на аналой его икону с частицей мощей. И начался молебен.

Помолились. Обошли иконы. Осмотрели церковь: она же старинная, времен Ивана Грозного, — лестницы, галереи, переходы, арки, округлые своды, глубокие проемы окон, — все это… трогает. Древние камни! Я и по сей день не знаю, что произвело на Верочку более сильное впечатление: архитектура или то, ради чего она так прекрасна. Впрочем, одно другому ведь не мешает, и каждому чувству — свое время.

Потом купили мы по пирожку и пошли себе в направлении Донского монастыря.

Солнечный воздух благоухал весенним ласковым ветром, звенел птичьими трелями, наше маленькое паломничество от пешего перехода больше походило на настоящее, да к тому же с трамваями что-то случилось: они напрочь исчезли с горизонта, а на остановках (мы шли от одной к другой) собрались плотные толпы. К тому же казалось, что времени у нас еще много, и возле очередной остановки, оглядев безнадежную рельсовую перспективу, мы решили не ждать куда-то запропастившегося трамвая, а идти до самого монастыря. Правда, прибавили шаг.

В общем-то мы успели. До начала службы. В Большом соборе приложились к Донскому образу Божией Матери, поставили ей по свече, но святителя Тихона не было здесь. Надо было идти в Старую церковь. И тут что-то меня стало как будто подгонять: торопитесь, мол. Я позвала за собою дочь, — но в галерее у выхода она заметила фреску, залюбовалась ею и остановила меня.

Это было изображение притчи о десяти девах. Посмотрела я на мудрых дев, которых Спаситель, стоя в светлом проеме двери, ласково приглашает в дом, на темные силуэты соседних домов, улицу, погруженную в серый сумрак, на стоящих в отдалении, в полутьме, с погасшими светильниками, неразумных дев — в очертаниях их фигур чувствовалось как бы некое скрытое смятение — и стало мне вдруг тревожно, словно был во всем этом какой-то намек именно мне.

Я снова поторопила дочь, и мы наконец направились в Старый собор Донской Божией Матери.

Приближаясь к нему по садовой дорожке, мы увидели, как из него вышла женщина, перекрестилась и ушла. Но двери не заперла и, казалось, даже неплотно ее прикрыла. Мы обрадовались: открыто, успеваем! Ан нет.

Дверь не открывалась. Я потянула, даже слегка подергала: вдруг что-то заклинило. Потом попробовала и Вера… Не открывалась дверь. Объявлений никаких мы не нашли. Постояли-постояли — и пошли восвояси. У обеих было чувство, что к святому нас не пустили. Уходя, я обернулась. И увидела, как из храма вышел иеромонах. И запер его. Это как-то добавило ошеломления. Вера молчала. И сосредоточенно смотрела в землю.

По всей логике развития событий я должна была бы пройти мимо книжной лавки. Но я не прошла. Больше того, во мне вдруг обозначилось неопределенное, но настойчивое желание то ли что-то купить, то ли что-то прочитать, то ли что-то получить… Словом, желание неясное, но неотступное. Я оглядела витрину. Многие из этих книг у меня уже стояли в шкафу, другие были мне знакомы и как будто не нужны. Всего ведь не купишь, верно? К последним относилась и небольшая книжечка «Из жизни православной Москвы ХХ века» с подзаголовком «Воспоминания православного христианина» и гравюрой нескольких московских церквей на обложке. Когда-то я ее листала и не взяла. Но теперь — разве это объяснишь? — посмотрела я на нее — и купила, точно кто мне велел.

И поехали мы домой. Не передать, как тяжело и смутно было у меня на душе. Верочка всю дорогу молчала, как и я, и только одно проронила: мол, она-то знает, за что ей такое. Я, понятное дело, расспрашивать не стала.

Приехали мы домой и, молча же, разошлись по своим комнатам. Я открыла только что купленную книгу. Вот тут-то и начало обозначаться это. Впрочем, я, в своем сумеречном настроении, это не сразу и поняла. Просмотрела я первую главку, где автор вспоминает, как его, юношу, благословил со стены Донского монастыря находившийся в нем под арестом патриарх Тихон, — и стала читать себе дальше, другие воспоминания. Что-то коснулось меня только тогда, когда я прочитала: «Не знаю, как это случилось, что мама зашла в церковно-приходскую школу Данилова монастыря. Данилов монастырь был от нас не так уж близко…»

Стоп! — подумала я, точно просыпаясь. — Что же это? Данилов монастырь, Донской монастырь — это же наш сегодняшний путь?!

Я пролистала книгу вперед — и «побыла» на молебне князю Даниилу, еще вперед — и увидела фотографию патриарха Тихона, и какое-то время не могла оторваться от нее. Какой у него, — а ведь это не художественный портрет! — дивный был лик! Лик страдальца первосвятителя… Я шла в этот день к нему, и вот — он был передо мной! Не смотря ни на что!

А потом я, уже как в лихорадке, вернулась назад, к началу книги. С первой страницы на меня смотрел заголовок: «Патриаршее благословение». Мне потребовалось перевести дыхание. Дальше было вот что:

«…Однажды, подходя к северным воротам, я увидел Патриарха, медленно шедшего по стене по направлению к ближайшей башне. Очевидно, это была его прогулка. Стража внимательно следила за ним. Он дошел до башни и стал возвращаться назад.

Тут я подошел ближе к стене и сложил ладони рук, прося его благословения.

Патриарх увидел меня, лицо его просияло доброй улыбкой, и он широко и не спеша благословил меня со стены.

…Это благословение всегда свежо в моей памяти, как будто я получил его только сейчас. Патриарх, как живой, стоит перед моими глазами с его сияющей доброй улыбкой, с его приветливым радостным взором из-под нависших седых бровей».

И снова у меня появилось чувство, что я — перед святителем Тихоном, и он смотрит — на меня.

Этого нельзя объяснить, но я чувствовала, что здесь не было места случайности: все это непосредственно касалось меня. От избытка впечатлений я закрыла книгу… и впервые увидела ее заднюю обложку.

На меня смотрели, благословляя с иконы, святой князь Даниил и патриарх Тихон. Оба — вместе.

В следующую минуту я уже была в комнате дочери и показывала ей — патриаршее благословение. Нам. Невозможно было в этом усомниться. Мы были счастливы.

Ну да, он нас пожалел, и хотя мы опоздали к нему, он принял нас, наши намерения, как дела, и наши невысказанные молитвы, и наши непоставленные свечи, и — «со стены» — послал нам свое благословение. И утешение… Сколько же любви у Бога и Божиих святых…

С тех пор то Верочка, то я нет-нет, да и едем к патриарху Тихону, если что-то не ладится, или тяжело на душе, или просто хочется помолиться, поблагодарить. Он всегда так ласково слушает…»

Тут подруга моя застенчиво на меня посмотрела: «Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?» Конечно, я понимала, ведь я и сама молилась святым. Она улыбнулась и заключила задумчиво: «И как же близко к нам Небо!»

Да, действительно, очень близко. Небеса отверсты над нами. Нет случайности. Нет неуслышанного моления. Нет непринятого движения души.

Благословен Господь!

Зеркало

Святочный рассказ

1. Заговор

Эта история началась, когда там, где ненавистно самое слово «святки», отчитывались перед начальством в своих нечистых делах нечистые духи. Все они хвастливо докладывали о своих достижениях, и грустно и горько стало бы тебе, читатель, если бы ты услышал хотя бы малую часть из них… Но вот, словно бы против воли, вперёд выступил очень несчастный бес и еле слышно признал, что «пока» ничего, ничего сделать не смог… Слово «побеждён» гневно прошелестело по зловонным тёмным рядам. Всякому было известно, что ему всего-то-навсего было дано поручение соблазнить этого всем надоевшего, трудновоспитуемого Илью для начала хотя бы только на маленькую пакость – пристрастные помыслы, но и этого блудный бес совершить не смог. Нечистый извивался от страха, и кланялся, и дрожал, и обещал прорыв на своём участке в ближайшее время, – но всё равно был наказан и удалён на задворки преисподней. А на исправление проваленного им задания направился усиленный наряд: дух чревоугодия с целой тележкой банок, бутылочек и кастрюлек, бес беспечности, окутанный облаком легкомыслия, смрадный дух любодеяния с ворохом карнавальных костюмов и масок, и, главным, – тщеславный бес с ярким зеркалом лести в синей когтистой лапе.

– Ну и покрутится он у нас! – предвкушал по дороге тщеславный. – Моё зеркало льстит безотказно! И как только он поверит тому, что увидит в нём, (а куда же он денется?!) – он мой! А уж тогда и у вас будет власть над ним! Только пёрышки от него полетят!

Отряд вылетел из пустующего, всегда чем-то пугавшего людей чердака, и со злорадным свистом понесся к ближайшей церкви…

***

Кончался четвёртый день святок. В нарядном, украшенном пушистыми ёлками храме служили воскресную всенощную. Отец Илья направлялся в правый придел, где уже стояла смиренная очередь ожидавших исповеди. Молящихся было много, и пробираться меж ними приходилось не торопясь. Народ как мог теснился и расступался, чтобы пропустить священника. И только девушка чуть в стороне не повернулась, не заметила ни движенья вокруг, ни толчков не в меру усердных соседок. Она молилась, и такая радость была на её лице, что отец Илья невольно задержал на нём взгляд. «Рождество! – подумал он. – Возсия мирови свет разума!» – и ему тоже стало радостно, и он постарался так пройти перед ней, чтобы не помешать.

Это ему удалось, и Сашенька не почувствовала, что кто-то на неё смотрел, как не чувствовала тесноты. Но этот взгляд заметили и учли четыре беса, издалека следившие за отцом Ильёй. Сашенька немедленно была признана прекрасным средством для соблазнения. Бесы разделились. Дух блуда пристроился возле девушки и, приняв её вид, стал гипнотизировать священника. Тщеславный дух пробрался как мог поближе к нему, выставляя вперёд своё зеркало… Возле него завис и беспечный. Битва началась…

Отец Илья невольно взглянул на молящуюся Сашеньку, потом посмотрел внимательнее, нахмурился, склонился над аналоем… Ему казалось, что девушка, хоть и не прямо и откровенно, но постоянно и пристально глядит на него. Он смутился, потом возмутился, но в то же время смутное удовольствие шевельнулось в нём… и, никем не видимый, бес тщеславия сразу приблизился к нему едва не вплотную, а зеркало оказалось перед его лицом. Лукавый что-то сладко зашептал ему на ухо…

Мрачный, не поднимая глаз, шёл священник домой. Опять и опять ему чудилось, что он мысленно слышит Сашенькины зовущие мысли, её нежность, восхищение и любовь… Он мысленно отворачивался от неё, но не мог избавиться от чувства сладостного девичьего присутствия. Отец Илья с ужасом чувствовал, как манит и притягивает его то, что он ненавидел всей душою – грех…

Всю ночь ему снилось милое Сашенькино лицо, восхищённый ласковый взгляд больших, ясных девичьих глаз. Проснувшись, он понял, что должен немедленно предпринять что-то решительное…

Выйдя на улицу, отец Илья не увидел света, хотя солнце играло алмазными россыпями на свежем снегу. Всю дорогу до храма он сочинял проповедь.

И вот после службы он выступил на амвон и заговорил о пророке Давиде, о грехе и искушениях, о том, как надо беречься, чтобы не соблазнить ближнего своего, и, строго взглянув в ту сторону, где стояла Сашенька, закончил евангельскими словами:

– Будем помнить, братия и сестры, что сказал Господь наш Иисус Христос: «Горе тому человеку, через которого соблазн приходит… тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» [110]. Будем же остерегаться греха, бдить и молиться, да спасёт нас Господь по неизречённой Своей милости.

***

Сашенька ничего не поняла. Кажется, батюшка за что-то сердится на неё? Что она сделала не так? Сколько ни старалась, она не могла вспомнить за собой решительно ничего дурного. Подойти к батюшке и спросить? А что, если ей только кажется, что он имел в виду её? В хорошеньком положении она окажется! Нет, спросить его она не могла. Она не знала, что подумать, что сделать. Посмотрела на отца Илью, служившего молебен, – и встретила такой негодующий взгляд, что, задрожав, вышла из церкви. А может быть, дело в её внешности, в одежде, в манере вести себя? – в смятении думала девушка, идя к метро. Может быть, она и в самом деле, не отдавая себе отчёта, чем-то вводила кого-то в соблазн, и ужасно виновата? Но что же ей делать тогда?! Нельзя же не быть собой! Разве что вообще не ходить в этот храм?!? Но ей здесь было так хорошо, всё пришлось ей по душе – и самый старинный храм, и роспись, и дивные образа, и служба, и распевы хора, и милые прихожане… И всё это надо было оставить? Она почувствовала отчаяние. Кто-то точно шептал ей: «Такое может повторяться бесконечно!» «Но ведь и я хочу спастись! И мне надо ходить в церковь!.. Господи! – беспомощно взмолилась она, – помоги мне!»…

Потом Сашенька увидела себя дома, сидящей в своей комнатке на диване, в осаде всё более безнадёжных и мрачных мыслей. И тут случилось необыкновенное.

Внешний мир вдруг исчез для неё, и она сама, внешняя, словно перестала существовать для себя самой, – теперь чувствовала и жила только её душа. И душа её увидела рядом с собою – Ангела. Наверное, чтобы не испугать её неожиданностью и своим сиянием, он стоял не прямо перед ней, а сбоку, и немедленно успокоительно сказал:

– Не бойся! Пойдём. То, что тебе позволено увидеть, вернёт тебе мир.

Впрочем, Сашенька не испугалась. От Ангела исходили мир и покой, да и не было ей дано времени на раздумья: в то же мгновение он увлёк её в неведомое измерение. Они не шли, и не летели, а просто переместились за долю секунды в иное место, и Ангел, всё также стоя возле её плеча, указал рукой вперёд и велел:

– Смотри!

В нескольких шагах перед собой, в явственно невещественном, не предметном, а духовном пространстве, она увидела отца Илью и перед ним, на коленях, в умоляющей позе, женскую фигурку. И, наверное потому, что это были не тела, а души и духи, Сашенька одновременно ощутила как свои чувства тех двоих. Священник напряжённым усилием старался сохранять твёрдость, спокойствие и молчание, но, не в силах уйти, как завороженный, слушал страстные речи молящей. А та плакала, в отчаянии простирала к нему ладони, говорила о своих страданиях и любви, просила пощадить её и не прогонять… При последних словах потрясенная Сашенька разглядела, что видит перед батюшкой свою собственную копию. И сейчас же всё поняла. Ей показали его искушение, лживое представление бесов!

– Это не я! – сейчас же сказала она отцу Илье.

Он посмотрел в её сторону – и увидел… Но Сашенька, сострадая ему, уже отвернулась к Ангелу, и тот, без слов, во мгновение ока увлёк её прочь…

И вот она уже медленно, как ото сна, пришла в себя, и её лёгкое, гибкое юное тело на мгновение показалось ей странно плотным, тяжёлым, медлительным… Сашенька огляделась… Видимо, она просидела так, вне себя, всего несколько секунд. Вокруг ничего не изменилось. Второй её мыслью было, что её утешили несказанно. Ей не в чем было винить себя, и искушение батюшки теперь должно прекратиться. «Как же милостив Бог!» – подумала она. Одним мгновенным видением Он успокоил и оправдал её, и, конечно, помог и отцу Илье, потому что тот теперь точно знает, с кем имеет дело.

Она поднялась, затеплила лампаду и в радостной благодарной молитве забыла все тревоги этого дня.

***

Отец Илья в это время сидел на заднем сиденье старенького «Москвича», возвращаясь от больной прихожанки. Измученный непрекращающейся борьбой, он так глубоко задумался, что словно бы перенёсся куда-то, где, как ему казалось, он почти против воли слушал Сашенькины жалобы и мольбы, когда вдруг услышал звонкое «Это не я!», поднял глаза – и увидел настоящую Сашеньку рядом с высоким сияющим Ангелом. И сейчас же они исчезли, а он вновь посмотрел на то, что только что казалось ему умоляющей девушкой… и содрогнулся. Разоблачённый бес на его глазах унёсся прочь, безобразно дёргаясь и превращаясь во что-то чёрное и мерзкое. «Господи, помилуй!» – воскликнул отец Илья с ужасом и стыдом. Кого он слушал, кому он верил?! Как он мог забыть самые простые законы духовной борьбы?! Как мог он поверить тому, что кажется?! Забыть о молитве?! «Господи, помилуй! – в сокрушённом раскаянии перекрестился он. – Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися! Да постыдятся и посрамятся ищущие душу мою, да возвратятся вспять и постыдятся хотящии ми злая!» [111] – и неожиданно увидел, как метнулось прочь несколько других теней, оказывается, до сих пор остававшихся возле него. Одновременно какой-то предмет, глухо звякнув, упал где-то рядом. Впрочем, последнего он не заметил: он возвращался в себя. В вещественный мир, в котором он, иерей Илия, ехал на заднем сиденье старенького «Москвича», возвращаясь домой после совершения требы. Внук бабушки-прихожанки спокойно сидел впереди за рулём, а за окном уже голубели ранние зимние сумерки. Священник облегчённо вздохнул. «Слава Богу! – подумал он. – Слава Богу! Господу нашему слава!»

2. Два мира

На этом, наверное, и закончилась бы наша история, если бы не ещё одна молитва, поднимавшаяся в это же время к небу, словно пламя свечи. Больная старушка, причащать которую ездил отец Илья, стоя на двух костылях перед иконами, читала благодарственные молитвы по святом Причащении. Окончив же их, она не загасила лампад и не пошла отдыхать, не смотря на усталость и боль, а, горько заплакав, сказала, глядя на образ Спаса:

– Господи, Господи! Помилуй нас, грешных! Помилуй меня, бестолковую, что не могу научить я вере доченьку и внуков моих! Они такие хорошие, посмотри на них! Но нет в них веры, такое горе! Губят себя, и как же мне жить и умирать, видя это! Смилуйся, Милостиве, даруй им веру, помоги им, просвети их… великия ради милости Твоея…

Рыдания мешали ей говорить, и она замолчала, но долго ещё, обвисая на костылях, стояла перед иконами, и слёзы прозрачными струями текли по её чистому старческому лицу.

И потому, когда отец Илья вышел из машины Андрея, предмет, упавший возле него в запредельном мире, оказался там, где сидел батюшка.

***

Андрею очень хотелось поскорее вернуться домой, но ехать быстро не получалось. Скользкая дорога, падающий снег и пробки не оставляли ему надежды хотя бы вечер этого воскресенья провести, как хотелось. «Эх! – то и дело вздыхал он, сдерживая желание прибавить скорость. – Пропал выходной! Три часа потерял только на дорогах!» Но ведь и бабуле нельзя было не помочь, она так скучает по своей церкви, жалко её, думал он. И священник этот такой симпатичный, молодой, и такой уставший… не заставлять же было его ехать на метро и автобусе!.. Вот странно! И как это они могут верить в Бога? Кажется, всё неглупые люди… Нет, этот мир слишком безобразен и страшен, чтобы можно было поверить, что в нём есть добрый Бог… Нет, никто не поможет, не защитит, не спасёт. Человек одинок, и надеяться не на кого…

Среди подобных безрадостных мыслей Андрей доехал до дома, припарковал «Москвича» и уже направился, было, к подъезду, когда что-то блеснуло ему в глаза с заднего сиденья машины. Он наклонился, всматриваясь. Какой-то маленький овальный предмет отражал оранжевый умирающий свет ближнего фонаря. Зеркало?! – удивился Андрей. Он открыл дверцу машины и взял зеркало. Мысль, что его уронил священник, показалась нелепой и дикой. Кто же тогда? Мама или сестра? Зеркало было странным, как будто старинным, в бронзовой оправе и с ручкой – он никогда не видел такого у них. Андрей пожал плечами, засунул его в карман и поспешил домой. Ужин и телевизор с воскресной программой – тоже немалая часть воскресного дня.

Мама была на дежурстве, а сестра на кухне как раз готовила ужин.

– Долго ещё? – спросил Андрей.

– Нет, минут через десять будет готово, – добродушно улыбнулась Татьяна.

Андрей прошёл в общую комнату, чтобы покамест включить телевизор, но взглянул на бабулину закрытую дверь и решил сначала спросить её, как она себя чувствует. Всё-таки весь день волновалась, в её-то возрасте. Она тихо лежала на своей кровати, по обыкновению перебирая чётки, и светло улыбнулась ему, как умела только она одна:

– Входи, Андрюшенька! Как довёз батюшку, как доехал обратно?

– Всё хорошо, ба. А ты-то тут как?

Она снова улыбнулась и ласково покивала в ответ.

– Да, – вспомнил Андрей и достал из кармана брюк странное зеркало. – Ты не знаешь, это не мамино? Кто-то у меня в машине забыл.

– Нет, никогда у неё его не видала, – бабушка взяла его и стала разглядывать. – Какое необычное!

Она взглянула в него, задумалась, удовлетворённо вздохнула, но сейчас же лицо её сделалось скорбным, а кроткие старческие глаза наполнились слезами.

– Бабуля! – Андрей опустился на стул возле её кровати. – Тебе нельзя волноваться! Что-то вспомнила?

– Нет, моё солнышко, это я на себя сетую, какая же я негодная Божия раба, даже в такой день, причастница, тщеславлюсь, – и чем?! – Его дарами! И какой же ты у меня хороший, спаси тебя Господь, моя радость! Иди, иди, отдыхай! – добавила она, возвращая ему зеркало.

И осталась со своими чётками.

Увидев зеркало, Татьяна сразу сказала:

– Нет, не моё, – и, тем не менее, не удержалась, чтобы не взять его в руки.

Повертела, с любопытством рассматривая, протянула как бы про себя: «Антиквариат?» – посмотрелась в него… и вдруг с таким откровенным самодовольством улыбнулась своему отражению, что брат даже оторопел.

– И куда только мужчины смотрят, ну чего им надо? – словно бы про себя спросила она, завороженно глядя в мерцающее стекло.

Потом с досадой вздохнула:

– Кто-нибудь из твоих девиц забыл! Мог бы, между прочим, и меня с кем-нибудь из друзей познакомить, ведь, кажется, тебе не приходится стыдиться моей внешности!

Андрей в немом изумлении смотрел на сестру. Что это на неё нашло?! Он никогда не видел её такой.

– Ну, посмотри, – с упоением продолжала она, – разве я дурнушка?! И глаза, и носик, и волосы, и фигурка, всё при мне! И готовлю! – она, не отрывая взгляда от зеркала, махнула рукой в сторону ужина. – А ты, братишка, ну ни разу не подумал, как трудно в наше время приличной девушке устроить семью! Только о себе и думаешь! Твой институт, твоя работа, твой компьютер, твоя машина, твои девушки, твой ужин!.. – голос сестры зазвенел от слёз.

Андрей поскорее взял из её всё ещё поднятой руки зловеще сверкнувшее зеркало, сунул его в карман и перебил её угрожающий монолог:

– Тата, да что с тобой сделалось?! Ну, мне и в голову не приходило, правда… Я подумаю… Слушай, давай поужинаем, а? Там фильм начинается! Пойдём!

И он, схватив свою тарелку, поспешно вышел из кухни, ошеломлённо тряся головой. И что это на неё нашло?!..

***

О зеркале он вспомнил только на следующий день, встретив в коридоре института коллегу, которую на днях подвозил домой.

– Инна Михайловна! – обрадовался он тому, что теперь-то уж наверное отделается от надоевшей проблемы. – Это не ваша вещица?

Женщина взяла зеркало, с любопытством повертела, разглядывая, не без сожаления произнесла:

– Не-ет… – и посмотрелась в него.

Андрей протянул уже было руку, чтобы забрать его и уйти, но от удивления замер на месте: пожилая полная деловая женщина, словно забыв где и с кем стоит, рассматривала себя с таким самозабвенным удовольствием, точно была юной красавицей. Андрей утратил дар речи. Зато Инна Михайловна, всегда сухая и сдержанная, как будто обрела сугубый.

– Сейчас была у самого… – не отрывая глаз от собственного отражения, сладко протянула она, – дово-ольный сидит! Проект созревает на глазах, ему остаётся только подставить тарелочку и проглотить. Он уже мысленно пожинает лавры!

– Но ведь он… – попытался было возразить, отстаивая справедливость, Андрей, однако сейчас же и замолчал: она его явно не слышала.

– А мне, как всегда, останется только моральное удовлетворение! А ведь львиная доля там – именно моих трудов! Можно сказать, что этот проект съел мою личную жизнь, мужа я послала с его претензиями, сын твердит, что заброшен… а мой аналитический ум просто не может бездействовать, ну не могу я быть домохозяйкой! Всю себя вкладываю в работу – а где благодарность?! Даже доклад буду делать не я, а этот пройдоха Петров!

– Но ведь Петров… – снова начал было Андрей ратовать за справедливость, и снова умолк, не договорив.

– Ах, да оставь! – грубо прервала его всегда такая корректная Инна Михайловна. – Ну, подумаешь, было у него две-три идеи! Тоже мне, гигант мысли! Просто умеет облизывать начальство! Ты прям как эта Сашенька, которая по уши в тебя влюблена, – эта тоже вечно всех оправдывает! Все у неё хорошие, бедненькие-несчастные! Слабо, что ли на вещи трезво смотреть? Держи своё зеркало!

Она возмущённо вздёрнула двойной подбородок и быстро ушла, а Андрей, оглушённый, тихо побрёл в свой кабинет.

– Ты чего это с зеркалом гуляешь?! – прозвучал позади насмешливый голос начальника. – Уработался?!

– Да вот… нашёл в машине, не знаю, чьё… – Андрей поймал себя на странной мысли, что ему страшновато показывать злополучное зеркало кому-то ещё.

Однако Петров бесцеремонно отобрал его у подчинённого:

– Занятная вещица… – он посмотрелся в зеркало, и уже знакомое Андрею удовольствие разлилось по лицу учёного мужа. Непостижимо откровенно любуясь собой, он сказал: – Неплохой подарок для девочки! И зеркало, и то, что в нём! – он засмеялся так, что его собеседнику стало не по себе. И продолжал в таком панибратском тоне, какого от него никак нельзя было ждать: – Да, слушай, что-то я заметил, ты ухлёстываешь за нашей практиканточкой!

– За Лёлей?!? – изумился Андрей.

– Ну-ну, не изображай невинность. Я же понимаю, что такую малинку трудно пропустить, но имей в виду, что у нас с ней уже как будто что-то образуется. Так что поищи другой объект. Да чего ты губы-то поджимаешь, точно оскорблённый монах?! В пятьдесят лет, дорогой мой, жизнь только начинается! Ты вот лучше скажи, как твои расчеты? Пари держу, что и не начинал! Знаю я вас, разгильдяев!

– Скоро закончу, – отрапортовал Андрей.

– Ну, смотри, чтобы всё «без сучка…»! – сердито бросил начальник, вручая ему зеркало.

И удалился походкой отрешённого от земной суеты интеллектуала.

Андрей машинально вернулся в кабинет и ошеломлённо уставился невидящим взглядом на клавиатуру своего компьютера.

Да что же это такое со всеми творится?! – думал он. Вчерашняя и две сегодняшние сцены снова прошли перед его глазами. С ума они все посходили, что ли?! Сами на себя не похожи, красуются, ругаются, и было бы чем похваляться!!! Прямо какая-то ярмарка тщеславия! Стоп! Это слово, «тщеславие», он уже от кого-то слышал недавно! Ах да, это бабуля сказала, про себя, когда смотрелась в зеркало… В зеркало?! От невероятной догадки мороз прошёл у него по спине. И сестра, и Инна Михайловна, и Петров, – все они начинали вести себя не так после того, как смотрелись в зеркало. Неприятный страх заставил Андрея с опаской взглянуть на этот странный предмет, тихо лежавший в стороне на столе. Хорошо, что он не может сейчас заглянуть в него, – неожиданно подумал он, удивляясь на себя самого. Всякие мистические явления всегда казались ему полным вздором, – до этого момента. Но то, что происходило на его глазах с хорошо знакомыми ему людьми, действительно походило на действие какого-то колдовства. Все они, такие разные, без всякого иного повода, как завороженные, вели себя, в сущности, одинаково: сначала хвалили себя, точно обрушиваясь в невероятную откровенность, а потом осуждали других. Нет! – вдруг понял он. – Не все! Да, он видел, как трое совершенно непохожих людей любовались собой и устраивали сцену ему, – но не бабушка! Она не говорила никаких гадостей, и ругала не его, а себя! А его – благословила… Точно это зеркало действовало на неё иначе! Или она была защищена… Но чем?! Ответ пришёл к нему извне, как откровение. Он просто понял, очевидно и несомненно, что всё дело в её вере. Но если так, – Андрей почувствовал, что дрожит, – если вера может защитить от такого воздействия, если благодаря ей человек становится настолько другим, как бы из иного какого-то мира, – тогда… Тогда Бог есть!

Андрей перевёл сбившееся дыхание. Он понял, что теперь мысль о том, как безобразен этот мир, не могла помешать ему поверить в Бога: он вдруг увидел, что может быть другой, добрый и чистый, бесконечно больший мир, проникающий в этот, ущербный, – разве не в нём жила его бабушка?! «Недоказуемо!»– сейчас же пронеслось в его логическом уме аналитика привычно-скептическое, но он немедленно понял, что у него в руках – инструмент доказательства. Просто надо было дать взглянуть в это зеркало по-настоящему верующему человеку и посмотреть на результат. Если его выводы ложны, это сразу станет очевидным. Вот только где же его взять, по-настоящему верующего человека? В церковь ведь не пойдёшь с зеркалом… А среди его знакомых как будто и нет таких… Он вспоминал лица коллег… И что это придумала Инна Михайловна, что он нравится этой девушке с верхнего этажа, Сашеньке, никогда не замечал… А ведь помнится, кто-то говорил, что она постится, и поэтому не ходит в столовую… Стало быть, – верующая? Что ж, к чему откладывать?!

И Андрей, не без опаски взяв зеркало, сунул его в карман пиджака и едва ли не побежал на верхний этаж.

…Сашенька, одна в своей комнатке, вводила какие-то данные в компьютер. Её пальцы летали по клавиатуре, взгляд больших тёмных глаз скользил по монитору, и она не сразу заметила появившегося в проёме раскрытой двери Андрея.

«А она хороша! – подумал он. – И как это я раньше не замечал?! Неужели я и впрямь нравлюсь ей?! Но с такой… чистой!.. просто так не погуляешь, – надо жениться…»

Тут Сашенька подняла на него глаза, и он вспомнил, зачем пришёл.

– Простите, я нашёл зеркало… – начал он, смущённо заходя в кабинет и доставая своё орудие эксперимента, – как будто антиквариат… а хозяйку никак не найду… Оно не ваше, случайно?

– Нет, не моё, – только и сказала она.

Даже не протянула руку, чтобы взять его, как это делали все. Однако Андрей не собирался так легко отступить. Пристально глядя на девушку, он поднёс к ней зеркало так, чтобы она увидела в нём себя:

– Красивое, верно? – спросил для отвода глаз.

Она быстро взглянула, смутилась, отвела глаза от своего отражения, и только румянец ярче проступил на нежных щеках.

Андрей был озадачен. Её чувства, её мысли были по-прежнему скрыты от него. Тогда он решился на провокацию.

– Жаль! Вам бы подошло такое зеркальце – особенное. Кому-кому, а вам есть на что посмотреть, – дружески-доброжелательным тоном произнёс он.

Она удивлённо посмотрела на него и так сдержанно сказала:

– Спасибо, Андрей, – точно не могла решить, что бы значил его комплимент.

Почему-то её осторожность восхитила его, и он невольно ей улыбнулся – и тогда она улыбнулась в ответ. Андрей подумал, что зеркало, наконец-то, действует на неё… и испугался. Он уже не хотел увидеть её иной!

– Вы так и ходите по кабинетам с зеркалом? – всё ещё улыбаясь, спросила она. – Может быть, лучше повесить внизу объявление?

– Да как-то неловко, – смутился молодой человек. – Это же не ключи, не кошелёк… – но тут он нечаянно посмотрелся в зеркало и вдруг почувствовал себя оскорблённым.

– Вы хотите сказать, я веду себя как дурак?! – не сдержался он.

Её глаза испуганно распахнулись, милое личико побледнело.

– Что вы, нет! Ой, простите меня! Я виновата, я сказала глупость! Вы не жалеете своего времени, потому что кто-то, наверное, расстроился из-за пропажи, вы так добры! Простите!

Андрею стало так радостно, что она выдержала испытание, и так стыдно за себя, что он поспешил успокоить её:

– Нет-нет, это вы простите меня! Это я виноват!..

Едва произнеся эти слова, он почувствовал в правой руке, державшей зеркало, какое-то то ли движение, то ли изменение. Он взглянул – и увидел, как зеркало исчезает прямо у него на глазах. Мгновение – и ладонь его оказалась пуста. Андрей оцепенел, потрясённый. Оно исчезло! Исчезло, как только каждый признал виновным себя!

– Что с вами?! – сквозь вихрь скачущих мыслей он еле расслышал встревоженный Сашенькин голос.

– Ничего… страшного… – Андрей перевёл дыхание. – Послушайте, не удивляйтесь… Я хотел спросить… Кажется, вы верите в Бога?

– Да, – слово прозвучало тихо, но неожиданно твёрдо.

– Ну, тогда я могу вам сказать… Знаете, я сегодня… тоже поверил, что Он – есть.

Он не ошибся: ей не надо было лишних объяснений. Ведь она была из того мира. Её глаза распахнулись навстречу ему и засияли таким радостным, чистым светом, что Андрей в восторге забыл обо всём.

Сашенька смутилась и опустила ресницы.

– Можно, я вечером после работы буду ждать вас у выхода, на бульваре? – не узнавая собственного голоса, попросил он. – Я хотел бы о многом спросить… Мне надо теперь так много узнать…

Она молча, застенчиво кивнула, и он ушёл с переполненной душой.

Ему казалось, что только теперь, сегодня, началась его жизнь, столько света вдруг ворвалось в неё. Он нашёл – всё, любовь, и веру, и целый сияющий мир, полный добра, смысла и красоты.

Андрей был счастлив.

Источник: сайт В. Ульяновой

Примечания

[1] Опубликовано в журнале «Москва». М., 1996, № 10, с.204-208, и в журнале «Благодатный Огонь» №6, М., 2001, с.50 — 57. Также издано в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[2] Опубликовано в журналах «Москва», 2001, №12 и «Благодатный огонь» №8, 2002, с. 66-71, а также в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[3] Опубликовано в журнале «Москва». М.,1997, № 3, с.190-208, а также в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[4] См.: Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Месяц октябрь. Кн.2. Изд. Введенской Оптиной Пустыни, 1993, с.83-85. См. тж. Житие св. апостола Карпа. Там же, месяц май, кн.9, с.720-722.

[5] Мф. 16:18.

[6] 1Тим. 3:15.

[7] 1Тим. 3:15.

[8] 2Пет. 1:20-21.

[9] Требник. Последование исповеди.

[10] Ин. 20:22-23.

[11] Мф. 18:18.

[12] Мф. 28:19-20.

[13] Ин. 6,48,51,53,59.

[14] Ин. 20:28.

[15] Ин. 10:30.

[16] Ин. 1:1.

[17] Ин. 1:14.

[18] Ин. 1:3.

[19] Преосв. Иоанн (Митропольский). История Вселенских Соборов. М., 1995, с.37.

[20] Быт. 1,26,27.

[21] Преосв. Иоанн (Митропольский). Указ. соч., с.35.

[22] Ин. 11:41-42.

[23] Св. Иоанна Златоустого избранные творения. Беседы на Евангелие от Иоанна Богослова. М., 1993. Т.1, с.321, 423, 432.

[24] Мф. 26:38.

[25] См.: Соборное послание св. Льва, архиепископа г. Рима (против ереси Евтихия); Воспоминание 4-го Вселенского Собора. — В кн.: Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Месяц август. Кн.12, 1992, с.639-676.

[26] Рим. 8:26.

[27] Ин. 3:8.

[28] Мф. 28:19.

[29] 1Ин. 5:7.

[30] Пс. 2:9.

[31] Рим. 11:33-34.

[32] 1Кор. 13:12.

[33] Мф. 7:23.

[34] Мф. 7:15.

[35] См.: Память св. Александра, патриарха Константинопольского. — В кн.: Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Месяц август. Кн. 12, 1992, с. 520-523.

[36] Иез. 18:4.

[37] Мф. 25,46,41.

[38] Мк. 9:44.

[39] 1Пет. 3:19.

[40] Лк. 16:31.

[41] Мк. 9:4.

[42] Лк. 23:43.

[43] 2Кор. 12:4.

[44] Флп. 1,21,23.

[45] 1Пет. 2:24.

[46] Гал. 6:14.

[47] 1Кор. 1:18.

[48] Флп. 3:18-19.

[49] Мк. 8:34.

[50] См.: Житие и подвиги преп. Сергия Радонежского. Изд. Свято-Троице-Сергиевой Лавры, 1989, с. 113-114.

[51] Деян. 17:25.

[52] Мф. 3:15.

[53] Пс. 34:13.

[54] Мф. 9:15.

[55] Мф. 17:21.

[56] Мф. 6:16-18.

[57] См.: Митр. Антоний (Храповицкий). Чем отличается православная вера от западных исповеданий.

[58] Исх. 3:6.

[59] Исх. 3:14.

[60] Исх. 3:15.

[61] Ин. 1:18.

[62] Ин. 3:13.

[63] Ин. 8:25.

[64] Ин. 8:58.

[65] Мф. 25:30.

[66] 2Кор. 3:6.

[67] 1Пет. 3:15.

[68] Мф. 5:16.

[69] 2Фес. 2:15.

[70] Пс. 44:3.

[71] Пс. 44,10,12,14,15.

[72] Мф. 18:20.

[73] См.: Житие преподобного Паисия Великого, в кн.: Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Месяц июнь. Кн. 10, 1992, с. 419-451.

[74] Ин. 8:44.

[75] 2Фес. 2:1-12.

[76] Еф. 4:5.

[77] См.: Жизнь валаамского монаха Германа, американского миссионера. СПб., 1894.

[78] Мф. 11:25.

[79] Исх. 25:18-20,26:1.

[80] Исх. 25,22,8.

[81] Отк. 19:9-10.

[82] Отк. 19:10.

[83] См.: Толкование на Апокалипсис святого Андрея, архиепископа Кесарийского. Музей Библии. Иосифо-Волоколамский монастырь, 1992, с. 159.

[84] Ин. 20:17.

[85] Ин. 10:30.

[86] 1Тим. 3:16.

[87] Мф. 28,18,20.

[88] Мф. 7:20-23.

[89] Издано в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[90] Опубликовано в журнале «Москва», 2004, № 4, а также в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[91] Мтф. 15, 14.

[92] Издано в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[93] Издано в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[94] Святитель Игнатий Брянчанинов. Отечник. М., 1993, с.107-108.

[95] Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Месяц январь. Кн.5 ч.2. Изд. Введенской Оптиной Пустыни, 1993, с.143-144.

[96] Там же, кн.4, с.346-347.

[97] См.: Авва Дорофей. Душеполезные поучения. М., 1999, с.96.

[98] Отечник проповедника. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1996, с.335.

[99] Там же, с.184.

[100] Луг духовный. М., 1996, с.127.

[101] Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Месяц июль. Кн.11. Изд. Введенской Оптиной Пустыни, 1992, с.395-396.

[102] Луг духовный. М., 1996, с.139.

[103] Жития святых святителя Димитрия Ростовского. Месяц июль. Кн.11. Изд. Введенской Оптиной Пустыни, 1992, с. 119-120.

[104] Там же, месяц январь, кн.5, ч.2, 1993, с.162-163.

[105] Лк. 11:35.

[106] К Рим. 14:17.

[107] Издано в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[108] Издано в книге: В. Ульянова. Дарованный путь. М., 2005.

[109] Деян. 7:55-56.

[110] Мф. 18,7,6.

[111] Пс. 69:2-3.

Авторы
Самое популярное (читателей)
Обновления на почту

Введите Ваш email-адрес: