Дневник писателя (1873) — Достоевский Ф.М.

Дневник писателя (1873) — Достоевский Ф.М.

(17 голосов4.5 из 5)

I. Вступление

Два­дца­того декабря я узнал, что уже всё решено и что я редак­тор «Граж­да­нина»(1). Это чрез­вы­чай­ное собы­тие, то есть чрез­вы­чай­ное для меня (я никого не хочу оби­жать), про­изо­шло, однако, довольно про­сто. Два­дца­того декабря я как раз читал ста­тью «Мос­ков­ских ведо­мо­стей» о бра­ко­со­че­та­нии китай­ского импе­ра­тора; она оста­вила во мне силь­ное впе­чат­ле­ние. Это вели­ко­леп­ное и, по-види­мому, весьма слож­ное собы­тие про­изо­шло тоже уди­ви­тельно про­сто: всё оно было преду­смот­рено и опре­де­лено еще за тысячу лет, до послед­ней подроб­но­сти, почти в двух­стах томах цере­мо­ний(2). Срав­нив гро­мад­ность китай­ского собы­тия с моим назна­че­нием в редак­торы, я вдруг почув­ство­вал небла­го­дар­ность к оте­че­ствен­ным уста­нов­ле­ниям, несмотря на то что меня так легко утвер­дили, и поду­мал, что нам, то есть мне и князю Мещер­скому, в Китае было бы несрав­ненно выгод­нее, чем здесь, изда­вать «Граж­да­нина». Там всё так ясно… Мы оба пред­стали бы в назна­чен­ный день в тамош­нее глав­ное управ­ле­ние по делам печати. Стук­нув­шись лбами об пол и поли­зав пол язы­ком, мы бы встали и под­няли наши ука­за­тель­ные пер­сты перед собою, почти­тельно скло­нив головы. Глав­но­управ­ля­ю­щий по делам печати, конечно, сде­лал бы вид, что не обра­щает на нас ни малей­шего вни­ма­ния, как на вле­тев­ших мух. Но встал бы тре­тий помощ­ник тре­тьего его сек­ре­таря и, держа в руках диплом о моем назна­че­нии в редак­торы, про­из­нес бы нам вну­ши­тель­ным, но лас­ко­вым голо­сом опре­де­лен­ное цере­мо­ни­ями настав­ле­ние. Оно было бы так ясно и так понятно, что обоим нам было бы неимо­верно при­ятно слу­шать. На слу­чай, если б я в Китае был так глуп и чист серд­цем, что, при­сту­пая к редак­тор­ству и созна­вая сла­бость моих спо­соб­но­стей, ощу­тил бы в себе страх и угры­зе­ния сове­сти, — мне бы тот­час же было дока­зано, что я вдвое глуп, питая такие чув­ства. Что именно с этого момента мне вовсе не надо ума, если б даже и был; напро­тив того, несрав­ненно бла­го­на­деж­нее, если его нет вовсе. И уж, без сомне­ния, это было бы весьма при­ятно выслу­шать. Заклю­чив пре­крас­ными сло­вами: «Иди, редак­тор, отныне ты можешь есть рис и пить чай с новым спо­кой­ствием твоей сове­сти», тре­тий помощ­ник тре­тьего сек­ре­таря вру­чил бы мне кра­си­вый диплом, напе­ча­тан­ный на крас­ном атласе золо­тыми лите­рами, князь Мещер­ский дал бы пол­но­вес­ную взятку, и оба мы, воз­вра­тясь домой, тот­час же бы издали вели­ко­леп­ней­ший № «Граж­да­нина», такой, какого здесь нико­гда не изда­дим. В Китае мы бы изда­вали отлично.

Подо­зре­ваю, однако, что в Китае князь Мещер­ский непре­менно бы со мною схит­рил, при­гла­сив меня в редак­торы наи­бо­лее с тою целью, чтоб я заме­нял его лицо в глав­ном управ­ле­нии по делам печати каж­дый раз, когда бы его при­гла­шали туда полу­чать удары по пятам бам­бу­ко­выми дощеч­ками(3). Но я пере­хит­рил бы его: я бы тот­час пере­стал печа­тать «Бисмарка»(4), сам же, напро­тив, стал отлично писать ста­тьи, — так что к бам­буку при­зы­вали бы меня всего лишь через номер. Зато я бы выучился писать.

В Китае я бы отлично писал; здесь это гораздо труд­нее. Там всё преду­смот­рено и всё рас­счи­тано на тысячу лет; здесь же всё вверх дном на тысячу лет. Там я даже поне­воле писал бы понятно; так что не знаю, кто бы меня стал и читать. Здесь, чтобы заста­вить себя читать, даже выгод­нее писать непо­нятно. Только в «Мос­ков­ских ведо­мо­стях» пере­до­вые ста­тьи пишутся в пол­тора столбца и — к удив­ле­нию — понятно; да и то если при­над­ле­жат извест­ному перу(5). В «Голосе» они пишутся(6) в восемь, в десять, в две­на­дцать и даже три­на­дцать столб­цов. Итак, вот сколько надо здесь истра­тить столб­цов, чтобы заста­вить ува­жать себя.

У нас гово­рить с дру­гими — наука, то есть с пер­вого взгляда, пожа­луй, так же, как и в Китае; как и там, есть несколько очень упро­щен­ных и чисто науч­ных при­е­мов. Прежде, напри­мер, слова «я ничего не пони­маю» озна­чали только глу­пость про­из­но­сив­шего их; теперь же при­но­сят вели­кую честь. Стоит лишь про­из­не­сти с откры­тым видом и с гор­до­стью: «Я не пони­маю рели­гии, я ничего не пони­маю в Рос­сии, я ровно ничего не пони­маю в искус­стве»(7) — и вы тот­час же ста­вите себя на отмен­ную высоту. И это осо­бенно выгодно, если вы в самом деле ничего не понимаете.

Но этот упро­щен­ный прием ничего не дока­зы­вает. В сущ­но­сти, у нас каж­дый подо­зре­вает дру­гого в глу­по­сти безо вся­кой задум­чи­во­сти и безо вся­кого обрат­ного вопроса на себя: «Да уж не я ли это глуп в самом деле?» Поло­же­ние все­до­воль­ное, и, однако же, никто не дово­лен им, а все сер­дятся. Да и задум­чи­вость в наше время почти невоз­можна: дорого стоит. Правда, поку­пают гото­вые идеи. Они про­да­ются везде, даже даром; но даром-то еще дороже обхо­дятся, и это уже начи­нают пред­чув­ство­вать. В резуль­тате ника­кой выгоды и по-преж­нему беспорядок.

Пожа­луй, мы тот же Китай, но только без его порядка. Мы едва лишь начи­наем то, что в Китае уже окан­чи­ва­ется. Несо­мненно при­дем к тому же концу, но когда? Чтобы при­нять тысячу томов цере­мо­ний, с тем чтобы уже окон­ча­тельно выиг­рать право ни о чем не заду­мы­ваться, — нам надо про­жить по край­ней мере еще тыся­че­ле­тие задум­чи­во­сти. И что же — никто не хочет уско­рить срок, потому что никто не хочет задумываться.

Правда и то: если никто не хочет заду­мы­ваться, то, каза­лось бы, тем легче рус­скому лите­ра­тору. Да, легче дей­стви­тельно; и горе тому лите­ра­тору и изда­телю, кото­рый в наше время заду­мы­ва­ется. Еще горше тому, кто сам захо­тел бы учиться и пони­мать; но еще горше тому, кото­рый объ­явит об этом искренно; а если заявит, что уже капельку понял и желает выска­зать свою мысль, то немед­ленно всеми остав­ля­ется. Ему оста­ется лишь подыс­кать какого-нибудь одного под­хо­дя­щего чело­вечка, или даже нанять его, и только с ним одним и раз­го­ва­ри­вать; может быть, для него одного и жур­нал изда­вать. Поло­же­ние омер­зи­тель­ное, ибо это всё равно, что гово­рить самому с собой и изда­вать жур­нал для соб­ствен­ного удо­воль­ствия. Я сильно подо­зре­ваю, что «Граж­да­нину» еще долго при­дется гово­рить самому с собой(8) для соб­ствен­ного удо­воль­ствия. Взять уж то, что по меди­цине раз­го­вор с собой обо­зна­чает пред­рас­по­ло­же­ние к поме­ша­тель­ству. «Граж­да­нин» дол­жен непре­менно гово­рить с граж­да­нами, и вот в том вся беда его!

Итак, вот к какому изда­нию я при­об­щил себя. Поло­же­ние мое в выс­шей сте­пени неопре­де­лен­ное. Но буду и я гово­рить сам с собой и для соб­ствен­ного удо­воль­ствия, в форме этого днев­ника, а там что бы ни вышло. Об чем гово­рить? Обо всем, что пора­зит меня или заста­вит заду­маться. Если же я найду чита­теля и, Боже сохрани, оппо­нента, то пони­маю, что надо уметь раз­го­ва­ри­вать и знать с кем и как гово­рить. Этому поста­ра­юсь выучиться, потому что у нас это всего труд­нее, то есть в лите­ра­туре. К тому же и оппо­ненты бывают раз­лич­ные: не со вся­ким можно начать раз­го­вор. Рас­скажу одну басню, кото­рую слы­шал на днях. Гово­рят, что басня древ­няя, чуть не индий­ского про­ис­хож­де­ния, что весьма утешительно.

Стр. 1 из 72 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки