Дневник писателя (1876) — Достоевский Ф.М.

Дневник писателя (1876) — Достоевский Ф.М.

(38 голосов4.1 из 5)

Январь

Глава первая

I. Вместо предисловия

О Большой и Малой Медведицах, о молитве великого Гете и вообще о дурных привычках

…Хле­ста­ков, по край­ней мере, врал-врал у город­ни­чего, но всё же капельку боялся, что вот его возь­мут, да и вытол­кают из гости­ной. Совре­мен­ные Хле­ста­ковы ничего не боятся и врут с пол­ным спо­кой­ствием.[1]

Нынче все с пол­ным спо­кой­ствием. Спо­койны и, может быть, даже счаст­ливы. Вряд ли кто дает себе отчет, вся­кий дей­ствует «про­сто», а это уже пол­ное сча­стье. Нынче, как и прежде, все про­едены само­лю­бием, но преж­нее само­лю­бие вхо­дило робко, огля­ды­ва­лось лихо­ра­дочно, вгля­ды­ва­лось в физио­но­мии: «Так ли я вошел? Так ли я ска­зал?» Нынче же вся­кий и прежде всего уве­рен, входя куда-нибудь, что всё при­над­ле­жит ему одному. Если же не ему, то он даже и не сер­дится, а мигом решает дело; не слы­хали ли вы про такие записочки:

«Милый папаша, мне два­дцать три года, а я еще ничего не сде­лал;[2] убеж­ден­ный, что из меня ничего не вый­дет, я решился покон­чить с жизнью…»

И застре­ли­ва­ется. Но тут хоть что-нибудь да понятно: «Для чего-де и жить, как не для гор­до­сти?» А дру­гой посмот­рит, похо­дит и застре­лится молча, един­ственно из-за того, что у него нет денег, чтобы нанять любов­ницу. Это уже пол­ное свинство.

Уве­ряют печатно, что это у них от того, что они много думают. «Думает-думает про себя, да вдруг где-нибудь и выныр­нет, и именно там, где наме­тил».[3] Я убеж­ден, напро­тив, что он вовсе ничего не думает, что он реши­тельно не в силах соста­вить поня­тие, до дико­сти нераз­вит, и если чего захо­чет, то утробно, а не созна­тельно; про­сто пол­ное свин­ство, и вовсе тут нет ничего либе­раль­ного. И при этом ни одного гам­ле­тов­ского вопроса:

Но страх, что будет там…[4]

И в этом ужасно много стран­ного. Неужели это без­мыс­лие в рус­ской при­роде? Я говорю без­мыс­лие, а не бес­смыс­лие. Ну, не верь, но хоть помысли. В нашем само­убийце даже и тени подо­зре­ния не бывает о том, что он назы­ва­ется я и есть суще­ство бес­смерт­ное. Он даже как будто нико­гда не слы­хал о том ровно ничего. И, однако, он вовсе и не ате­ист. Вспом­ните преж­них ате­и­стов: утра­тив веру в одно, они тот­час же начи­нали страстно веро­вать в дру­гое. Вспом­ните страст­ную веру Дидро, Воль­тера… У наших — пол­ное tabula rasa,[5] (1) да и какой тут Воль­тер: про­сто нет денег, чтобы нанять любов­ницу, и больше ничего.

Само­убийца Вер­тер, кон­чая с жиз­нью, в послед­них стро­ках, им остав­лен­ных, жалеет, что не уви­дит более «пре­крас­ного созвез­дия Боль­шой Мед­ве­дицы», и про­ща­ется с ним. О, как ска­зался в этой чер­точке только что начи­нав­шийся тогда Гете![6] Чем же так дороги были моло­дому Вер­теру эти созвез­дия? Тем, что он созна­вал, каж­дый раз созер­цая их, что он вовсе не атом и не ничто перед ними, что вся эта без­дна таин­ствен­ных чудес божиих вовсе не выше его мысли, не выше его созна­ния, не выше иде­ала кра­соты, заклю­чен­ного в душе его, а, стало быть, равна ему и род­нит его с бес­ко­неч­но­стью бытия…. и что за всё сча­стие чув­ство­вать эту вели­кую мысль, откры­ва­ю­щую ему: кто он? — он обя­зан лишь сво­ему лику человеческому.

«Вели­кий Дух, бла­го­дарю Тебя за лик чело­ве­че­ский, Тобою дан­ный мне».

Вот какова должна была быть молитва вели­кого Гете во всю жизнь его. У нас раз­би­вают этот дан­ный чело­веку лик совер­шенно про­сто и без вся­ких этих немец­ких фоку­сов, а с Мед­ве­ди­цами, не только с Боль­шой, да и с Малой-то, никто не взду­мает попро­щаться, а и взду­мает, так не ста­нет: очень уж это ему стыдно будет.

— О чем это вы заго­во­рили? — спро­сит меня удив­лен­ный читатель.

— Я хотел было напи­сать пре­ди­сло­вие, потому что нельзя же совсем без предисловия.

— В таком слу­чае лучше объ­яс­ните ваше направ­ле­ние, ваши убеж­де­ния, объ­яс­ните: что вы за чело­век и как осме­ли­лись, объ­явить «Днев­ник писателя»?

Но это очень трудно, и я вижу, что я не мастер писать пре­ди­сло­вия. Пре­ди­сло­вие, может быть, так же трудно напи­сать, как и письмо. Что же до либе­ра­лизма (вме­сто слова «направ­ле­ние» я уже прямо буду упо­треб­лять слово: «либе­ра­лизм»), что до либе­ра­лизма, то всем извест­ный Незна­ко­мец, в одном из недав­них фелье­то­нов своих, говоря о том, как встре­тила пресса наша новый 1876 год, упо­ми­нает, между про­чим, не без едко­сти, что всё обо­шлось доста­точно либе­рально.[7] Я рад, что он про­явил тут едкость. Дей­стви­тельно, либе­ра­лизм наш обра­тился в послед­нее время повсе­местно — или в ремесло или в дур­ную при­вычку. То есть сама по себе это была бы вовсе не дур­ная при­вычка, но у нас всё это как-то так устро­и­лось. И даже странно: либе­ра­лизм наш, каза­лось бы, при­над­ле­жит к раз­ряду успо­ко­ен­ных либе­ра­лиз­мов; успо­ко­ен­ных и успо­ко­ив­шихся, что, по-моему, очень уж скверно, ибо кви­е­тизм всего бы меньше, кажется, мог ладить с либе­ра­лиз­мом. И что же, несмотря на такой покой, повсе­местно явля­ются несо­мнен­ные при­знаки, что в обще­стве нашем мало-помалу совер­шенно исче­зает пони­ма­ние о том, что либе­рально, а что вовсе нет, и в этом смысле начи­нают сильно сби­ваться; есть при­меры даже чрез­вы­чай­ных слу­чаев сбив­чи­во­сти. Короче, либе­ралы наши, вме­сто того чтоб стать сво­бод­нее, свя­зали себя либе­ра­лиз­мом как верев­ками, а потому и я, поль­зу­ясь сим любо­пыт­ным слу­чаем, о подроб­но­стях либе­ра­лизма моего умолчу. Но вообще скажу, что счи­таю себя всех либе­раль­нее, хотя бы по тому одному, что совсем не желаю успо­ко­и­ваться. Ну вот и довольно об этом. Что же каса­ется до того, какой я чело­век, то я бы так о себе выра­зился: «Je suis un homme heureux qui n’a pas l’air content», то есть по-рус­ски: «Я чело­век счаст­ли­вый, но — кое-чем недовольный»…

На этом и кон­чаю пре­ди­сло­вие. Да и напи­сал-то его лишь для формы.

II. Будущий роман. Опять «случайное семейство»[8]

В клубе худож­ни­ков была елка и дет­ский бал, и я отпра­вился посмот­реть на детей.[9] Я и прежде все­гда смот­рел на детей, но теперь при­смат­ри­ва­юсь осо­бенно. Я давно уже поста­вил себе иде­а­лом напи­сать роман о рус­ских тепе­реш­них детях, ну и конечно о тепе­реш­них их отцах, в тепе­реш­нем вза­им­ном их соот­но­ше­нии.[10] Поэма готова и созда­лась прежде всего, как и все­гда должно быть у рома­ни­ста.[11] Я возьму отцов и детей по воз­мож­но­сти из всех слоев обще­ства и про­слежу за детьми с их самого пер­вого детства.

Стр. 1 из 161 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки