Преступление и наказание — Достоевский Ф.М.

Преступление и наказание — Достоевский Ф.М.

(51 голос3.7 из 5)

Биб­лей­ский сюжет. Фёдор Досто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и наказание»

Часть первая

I

В начале июля, в чрез­вы­чайно жар­кое время, под вечер, один моло­дой чело­век вышел из своей каморки, кото­рую нани­мал от жиль­цов в С—м пере­улке, на улицу и мед­ленно, как бы в нере­ши­мо­сти, отпра­вился к К—ну мосту1.

Он бла­го­по­лучно избег­нул встречи с своею хозяй­кой на лест­нице. Каморка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей высо­кого пяти­этаж­ного дома и похо­дила более на шкаф, чем на квар­тиру. Квар­тир­ная же хозяйка его, у кото­рой он нани­мал эту каморку с обе­дом и при­слу­гой, поме­ща­лась одною лест­ни­цей ниже, в отдель­ной квар­тире, и каж­дый раз, при выходе на улицу, ему непре­менно надо было про­хо­дить мимо хозяй­ки­ной кухни, почти все­гда настежь отво­рен­ной на лест­ницу. И каж­дый раз моло­дой чело­век, про­ходя мимо, чув­ство­вал какое-то болез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, кото­рого сты­дился и от кото­рого мор­щился. Он был дол­жен кру­гом хозяйке и боялся с нею встретиться.

Не то чтоб он был так трус­лив и забит, совсем даже напро­тив; но с неко­то­рого вре­мени он был в раз­дра­жи­тель­ном и напря­жен­ном состо­я­нии, похо­жем на ипо­хон­дрию. Он до того углу­бился в себя и уеди­нился от всех, что боялся даже вся­кой встречи, не только встречи с хозяй­кой. Он был задав­лен бед­но­стью; но даже стес­нен­ное поло­же­ние пере­стало в послед­нее время тяго­тить его. Насущ­ными делами сво­ими он совсем пере­стал и не хотел зани­маться. Ника­кой хозяйки, в сущ­но­сти, он не боялся, что бы та ни замыш­ляла про­тив него. Но оста­нав­ли­ваться на лест­нице, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до кото­рой ему нет ника­кого дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­теже, угрозы, жалобы, и при этом самому изво­ра­чи­ваться, изви­няться, лгать, — нет уж, лучше про­скольз­нуть как-нибудь кош­кой по лест­нице и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

Впро­чем, на этот раз страх встречи с своею кре­ди­тор­шей даже его самого пора­зил по выходе на улицу.

«На какое дело хочу поку­ситься и в то же время каких пустя­ков боюсь! — поду­мал он с стран­ною улыб­кой. — Гм… да… всё в руках чело­века, и всё-то он мимо носу про­но­сит, един­ственно от одной тру­со­сти… это уж акси­ома… Любо­пытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового соб­ствен­ного слова они всего больше боятся… А впро­чем, я слиш­ком много бол­таю. Оттого и ничего не делаю, что бол­таю. Пожа­луй, впро­чем, и так: оттого бол­таю, что ничего не делаю. Это я в этот послед­ний месяц выучился бол­тать, лежа по целым сут­кам в углу и думая… о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я спо­со­бен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фан­та­зии сам себя тешу; игрушки! Да, пожа­луй что и игрушки!»

На улице жара сто­яла страш­ная, к тому же духота, тол­котня, всюду известка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь извест­ная каж­дому петер­буржцу, не име­ю­щему воз­мож­но­сти нанять дачу, — всё это разом непри­ятно потрясло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. Нестер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, кото­рых в этой части города осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, поми­нутно попа­дав­ши­еся, несмотря на буд­нее время, довер­шили отвра­ти­тель­ный и груст­ный коло­рит кар­тины. Чув­ство глу­бо­чай­шего омер­зе­ния мельк­нуло на миг в тон­ких чер­тах моло­дого чело­века. Кстати, он был заме­ча­тельно хорош собою, с пре­крас­ными тем­ными гла­зами, темно-рус, ростом выше сред­него, тонок и строен. Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую задум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то забы­тье, и пошел, уже не заме­чая окру­жа­ю­щего, да и не желая его заме­чать. Изредка только бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­вычки к моно­ло­гам, в кото­рой он сей­час сам себе при­знался. В эту же минуту он и сам созна­вал, что мысли его порою меша­ются и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти совсем ничего не ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный чело­век, посо­ве­стился бы днем выхо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. Впро­чем, квар­тал был таков, что костю­мом здесь было трудно кого-нибудь уди­вить. Бли­зость Сен­ной, оби­лие извест­ных заве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, цехо­вое и ремес­лен­ное насе­ле­ние, ску­чен­ное в этих сере­дин­ных петер­бург­ских ули­цах и пере­ул­ках, пест­рили ино­гда общую пано­раму такими субъ­ек­тами, что странно было бы и удив­ляться при встрече с иною фигу­рой. Но столько злоб­ного пре­зре­ния уже нако­пи­лось в душе моло­дого чело­века, что, несмотря на всю свою, ино­гда очень моло­дую, щекот­ли­вость, он менее всего сове­стился своих лох­мо­тьев на улице. Дру­гое дело при встрече с иными зна­ко­мыми или с преж­ними това­ри­щами, с кото­рыми вообще он не любил встре­чаться… А между тем, когда один пья­ный, кото­рого неиз­вестно почему и куда про­во­зили в это время по улице в огром­ной телеге, запря­жен­ной огром­ною ломо­вою лоша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: «Эй ты, немец­кий шляп­ник!» — и заорал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, — моло­дой чело­век вдруг оста­но­вился и судо­рожно схва­тился за свою шляпу. Шляпа эта была высо­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская2, но вся уже изно­шен­ная, совсем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом зало­мив­ша­яся на сто­рону. Но не стыд, а совсем дру­гое чув­ство, похо­жее даже на испуг, охва­тило его.

«Я так и знал! — бор­мо­тал он в сму­ще­нии, — я так и думал! Это уж всего сквер­нее! Вот эда­кая какая-нибудь глу­пость, какая-нибудь пош­лей­шая мелочь, весь замы­сел может испор­тить! Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… Смеш­ная, потому и при­мет­ная… К моим лох­мо­тьям непре­менно нужна фуражка, хотя бы ста­рый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за вер­сту заме­тят, запом­нят… глав­ное, потом запом­нят, ан и улика. Тут нужно быть как можно непри­мет­нее… Мелочи, мелочи глав­ное!.. Вот эти-то мелочи и губят все­гда и всё…»

Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семь­сот трид­цать. Как-то раз он их сосчи­тал, когда уж очень раз­меч­тался. В то время он и сам еще не верил этим меч­там своим и только раз­дра­жал себя их без­об­раз­ною, но соблаз­ни­тель­ною дер­зо­стью. Теперь же, месяц спу­стя, он уже начи­нал смот­реть иначе и, несмотря на все под­драз­ни­ва­ю­щие моно­логи о соб­ствен­ном бес­си­лии и нере­ши­мо­сти, «без­об­раз­ную» мечту как-то даже поне­воле при­вык счи­тать уже пред­при­я­тием, хотя всё еще сам себе не верил. Он даже шел теперь делать пробу сво­ему пред­при­я­тию, и с каж­дым шагом вол­не­ние его воз­рас­тало всё силь­нее и сильнее.

С зами­ра­нием сердца и нерв­ною дро­жью подо­шел он к пре­огром­ней­шему дому, выхо­див­шему одною сте­ной на канаву, а дру­гою в —ю улицу3. Этот дом стоял весь в мел­ких квар­ти­рах и засе­лен был вся­кими про­мыш­лен­ни­ками — порт­ными, сле­са­рями, кухар­ками, раз­ными нем­цами, деви­цами, живу­щими от себя, мел­ким чинов­ни­че­ством и проч. Вхо­дя­щие и выхо­дя­щие так и шмы­гали под обо­ими воро­тами и на обоих дво­рах дома. Тут слу­жили три или четыре двор­ника. Моло­дой чело­век был очень дово­лен, не встре­тив ни кото­рого из них, и непри­метно про­скольз­нул сей­час же из ворот направо на лест­ницу. Лест­ница была тем­ная и узкая, «чер­ная», но он всё уже это знал и изу­чил, и ему вся эта обста­новка нра­ви­лась: в такой тем­ноте даже и любо­пыт­ный взгляд был неопа­сен. «Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и дей­стви­тельно как-нибудь слу­чи­лось до самого дела дойти?..» — поду­мал он невольно, про­ходя в чет­вер­тый этаж. Здесь заго­ро­дили ему дорогу отстав­ные сол­даты-носиль­щики, выно­сив­шие из одной квар­тиры мебель. Он уже прежде знал, что в этой квар­тире жил один семей­ный немец, чинов­ник: «Стало быть, этот немец теперь выез­жает, и, стало быть, в чет­вер­том этаже, по этой лест­нице и на этой пло­щадке, оста­ется, на неко­то­рое время, только одна ста­ру­хина квар­тира заня­тая. Это хорошо… на вся­кой слу­чай…» — поду­мал он опять и позво­нил в ста­ру­хину квар­тиру. Зво­нок бряк­нул слабо, как будто был сде­лан из жести, а не из меди. В подоб­ных мел­ких квар­ти­рах таких домов почти всё такие звонки. Он уже забыл звон этого коло­коль­чика, и теперь этот осо­бен­ный звон как будто вдруг ему что-то напом­нил и ясно пред­ста­вил… Он так и вздрог­нул, слиш­ком уже осла­бели нервы на этот раз. Немного спу­стя дверь при­от­во­ри­лась на кро­шеч­ную щелочку: жилица огля­ды­вала из щели при­шед­шего с види­мым недо­ве­рием, и только вид­не­лись ее свер­кав­шие из тем­ноты глазки. Но уви­дав на пло­щадке много народу, она обод­ри­лась и отво­рила совсем. Моло­дой чело­век пере­сту­пил через порог в тем­ную при­хо­жую, раз­го­ро­жен­ную пере­го­род­кой, за кото­рою была кро­шеч­ная кухня. Ста­руха сто­яла перед ним молча и вопро­си­тельно на него гля­дела. Это была кро­шеч­ная, сухая ста­ру­шонка, лет шести­де­сяти, с вост­рыми и злыми глаз­ками, с малень­ким вост­рым носом и про­сто­во­ло­сая. Бело­бры­сые, мало посе­дев­шие волосы ее были жирно сма­заны мас­лом. На ее тон­кой и длин­ной шее, похо­жей на кури­ную ногу, было навер­чено какое-то фла­не­ле­вое тря­пье, а на пле­чах, несмотря на жару, бол­та­лась вся истре­пан­ная и пожел­те­лая мехо­вая каца­вейка. Ста­ру­шонка поми­нутно каш­ляла и крях­тела. Должно быть, моло­дой чело­век взгля­нул на нее каким-нибудь осо­бен­ным взгля­дом, потому что и в ее гла­зах мельк­нула вдруг опять преж­няя недоверчивость.

Стр. 1 из 170 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки