Глава XLV. Доверенное лицо
Эдит выезжала в тот день одна и вернулась домой рано. Было только начало одиннадцатого, когда ее экипаж свернул в улицу, где она жила.
На ее лице была все та же маска равнодушия, как и тогда, когда она одевалась; и венок обвивал все то же холодное и спокойное чело. Но было бы лучше, если бы ее нетерпеливая рука оборвала все листья и цветы или мятущаяся и затуманенная голова смяла этот венок в поисках местечка, где можно отдохнуть, – было бы лучше, если бы венок не украшал столь невозмутимого чела. Эта женщина была такой упорной, такой неприступной, такой безжалостной, что, казалось, ничто не могло смягчить ее нрав и любое событие только ожесточало ее.
Остановившись у подъезда, она собиралась выйти из экипажа, как вдруг какой-то человек, бесшумно выскользнув из холла и стоя с непокрытой головой, предложил ей руку. Слугу он отстранил, и ей ничего не оставалось, как опереться на нее; и тогда она узнала, чья это рука.
– Как себя чувствует ваш больной, сэр? – спросила она с презрительной усмешкой.
– Ему лучше, – ответил Каркер. – Он выздоравливает. Я распрощался с ним на ночь.
Она наклонила голову и стала подниматься по лестнице; он последовал за ней и сказал, стоя у нижней ступеньки:
– Сударыня, могу я просить, чтобы вы приняли меня на одну минуту?
Она остановилась и оглянулась.
– Сейчас поздно, сэр, и я утомлена. У вас срочное дело?
– Крайне срочное, – ответил Каркер. – Раз уж мне посчастливилось встретить вас, разрешите повторить мою просьбу.
Она посмотрела вниз, на его сверкающие зубы, а он посмотрел на нее, облеченную в великолепное платье, и снова подумал о том, как она красива.
– Где мисс Домби? – громко спросила она слугу.
– В будуаре, сударыня.
– Проводите туда!
Снова обратив взор на учтивого джентльмена, стоявшего у нижней ступеньки, и едва заметным кивком давая ему разрешение следовать за нею, она пошла дальше.
– Прошу прощенья. Сударыня! Миссис Домби! – воскликнул вкрадчивый и проворный Каркер, мгновенно очутившись рядом с ней. – Разрешите умолять вас о том, чтобы мисс Домби при этом не присутствовала!
Она бросила на него быстрый взгляд, но по-прежнему сохраняла спокойствие и самообладание.
– Я бы хотел пощадить мисс Домби, – тихо произнес Каркер, – и не доводить до ее сведения то, что я имею сказать. Во всяком случае, я бы хотел, чтобы вы, сударыня, сами решали, должна она об этом знать или нет. Я обязан так поступить. Это мой долг по отношению к вам. После нашей последней беседы было бы чудовищно, если бы я поступил иначе.
Она медленно отвела взгляд от его лица и, повернувшись к слуге, сказала:
– Проводите в какую-нибудь другую комнату!
Тот повел их в гостиную, где тотчас зажег огонь и вышел. Ни слова не было сказано, пока он оставался в комнате. Эдит величественно опустилась на диван у камина, а мистер Каркер, держа в руке шляпу и не отрывая глаз от ковра, стоял перед нею поодаль.
– Прежде чем выслушать вас, сэр, – сказала Эдит, когда дверь закрылась, – я хочу, чтобы вы меня выслушали.
– Обращенные ко мне слова миссис Домби, – ответил он, – хотя бы произносимые в тоне незаслуженного упрека, являются столь великой честью, что я со всею готовностью подчинился бы ее желанию даже в том случае, если бы не был ее слугой.
– Если тот человек, с которым вы только что расстались, сэр, – мистер Каркер поднял глаза, как бы желая выразить изумление, но она встретила его взгляд и заставила его молчать, – дал вам какое-нибудь поручение ко мне, то не трудитесь его передавать, потому что я не стану слушать. Вряд ли мне нужно спрашивать, что привело вас сюда. Я ждала вас последние дни.
– Мое несчастье заключается в том, – ответил он, – что именно это дело привело меня сюда совершенно против моего желания. Разрешите вам сказать, что я пришел сюда еще по одному делу. О первом уже упомянуто.
– С ним покончено, сэр, – сказала она. – Если же вы к нему вернетесь…
– Неужели миссис Домби полагает, что я вернусь к нему вопреки ее запрещению? – сказал Каркер, подходя ближе. – Может ли быть, что миссис Домби, отнюдь не считаясь с тягостным моим положением, решила не отделять меня от моего руководителя и тем самым умышленно относится ко мне в высшей степени несправедливо?
– Сэр, – ответила Эдит, в упор устремив на него мрачный взгляд и говоря с нарастающим возбуждением, от которого раздувались надменно ее ноздри, вздымалась грудь и трепетал нежный белый пух на накидке, небрежно прикрывавшей ее плечи, которые ничего не теряли от соседства с этим белоснежным пухом, – почему вы разыгрываете передо мною эту роль, говорите мне о любви и уважении к моему мужу и делаете вид, будто верите, что я счастлива в браке и почитаю своего мужа? Как вы смеете так оскорблять меня, раз вам известно… известно не хуже, чем мне, сэр, я это видела в каждом вашем взгляде, слышала в каждом вашем слове, – что любви между нами нет, есть отвращение и презрение, и что я презираю его вряд ли меньше, чем самое себя за то, что принадлежу ему? Отношусь несправедливо! Да если бы я воздала должное той пытке, какой вы меня подвергаете, и оскорблениям, какие вы мне наносите, я бы должна была вас убить!
Она спросила его, почему он так поступает. Не будь она ослеплена своей гордыней, гневом и сознанием своего унижения – а это сознание у нее было, сколь бы злобно ни смотрела она на Каркера, – она прочла бы ответ на его лице: для того, чтобы исторгнуть у нее эти слова.
Она не прочла этого ответа, и ей не было дела до выражения его лица. Она помнила только о борьбе и тех обидах, какие перенесла и какие ей еще предстояло перенести. Всматриваясь пристально в них, – но не в него, – она ощипывала крыло какой-то редкостной и прекрасной птицы, которое, служа ей веером, висело на золотой цепочке у пояса; и перья падали дождем на пол. Ее взор не заставил его отшатнуться, но с видом человека, который может дать удовлетворительный ответ и не замедлит его дать, он выждал, пока она не овладела собой настолько, что исчезли внешние признаки гнева. И тогда он заговорил, глядя в ее сверкающие глаза.
– Сударыня, – сказал он, – я знаю, знал и до сегодняшнего дня, что не снискал вашего расположения; знал я также и причину. Да, я знал причину. Вы так откровенно говорили со мной; я чувствую такое облегчение, удостоившись вашего доверия…
– Доверия! – повторила она с презрением. Он пропустил это мимо ушей.
– …что не буду ничего утаивать. Да, я видел с самого начала, что у вас нет любви к мистеру Домби. Как могла бы она возникнуть между двумя столь разными людьми? Впоследствии я увидел, что чувство более сильное, чем равнодушие, зародилось в вашем сердце – да и могло ли быть иначе, если принять во внимание ваше положение? Но подобало ли мне взять на себя смелость открыть вам то, что я знал?
– Подобало ли вам, сэр, – отозвалась она, – притворяться, будто вы уверены в противоположном, и дерзко твердить мне об этом изо дня в день?
– Да, сударыня, подобало! – с жаром возразил он. – Если бы я этого не делал, если бы я поступал иначе, я бы не говорил с вами так, как говорю сейчас. А я предвидел – кто мог лучше предвидеть, ибо кто знает мистера Домби лучше, чем я? – что, если только ваш нрав не окажется таким же покладистым и уступчивым, как смиренный нрав его первой супруги, а этому я не верил…
Высокомерная улыбка дала ему понять, что он может повторить эти слова.
– А этому я не верил, – да, я предвидел, что, по всей вероятности, настанет время, когда такое взаимопонимание, к какому мы сейчас пришли, может оказаться полезным.
– Полезным кому, сэр? – пренебрежительно спросила она.
– Вам! Не говорю – мне, так как предпочитаю воздержаться даже от таких умеренных похвал мистеру Домби, какие я, по чести, мог бы высказать, если бы не боялся сказать что-либо неприятное той, чье отвращение и презрение столь глубоки! – выразительно добавил он.
– Сэр, – сказала Эдит, – вы были честны, упомянув об «умеренных похвалах» и говоря даже о нем таким пренебрежительным тоном: ведь вы – первый его советчик и льстец!
– Советчик – да, – сказал Каркер. – Льстец – нет. Не совсем искренним я, пожалуй, должен себя признать. Но наша выгода и удобства обычно побуждают многих из нас выражать чувства, которых мы не испытываем. Каждый день мы видим товарищества, построенные на выгоде и удобствах, дружбу, деловые связи, построенные на выгоде и удобствах, браки, построенные на выгодах и удобствах.
Она закусила свои кроваво-красные губы, но продолжала следить за ним тем же мрачным пристальным взглядом.
– Сударыня, – сказал мистер Каркер, с величайшим почтением и предупредительностью садясь в кресло рядом с ней, – зачем мне колебаться, раз я всецело вам предан, и почему не говорить откровенно? Вполне естественно, что леди, одаренная столь блестящими качествами, сочла возможным изменить характер своего супруга – изменить его к лучшему.
– Это неестественно для меня, сэр, – возразила она. – Таких надежд и таких намерений у меня никогда не было.
Гордое, бесстрастное лицо говорило, что она не намерена воспользоваться предложенными им личинами и готова смело пойти на любое разоблачение, не заботясь о том, в каком виде она предстанет перед таким человеком, как он.
– По крайней мере было естественно, – продолжал он, – что вы почитали вполне возможным жить с мистером Домби в качестве его супруги, не подчиняясь ему и в то же время не доходя до таких резких столкновений. Но, сударыня, рассуждая таким образом, вы не знали мистера Домби (в чем и убедились с тех пор). Вы не знали, как он требователен и как он горд или, – если разрешите, – как он порабощен своим же собственным величием и идет, впряженный в свою собственную триумфальную колесницу, подобно быку под ярмом, помышляя лишь о том, что эта колесница находится за его спиной и нужно ее тащить через все и вся.
Зубы его сверкнули, когда он, злобно смакуя собственное тщеславие, продолжал:
– Мистер Домби поистине не способен отнестись с подлинным вниманием как к вам, сударыня, так и ко мне. Сравнение крайне рискованное – я его сделал умышленно, – но верное. Мистер Домби, пользуясь полнотой власти, попросил меня – я это услышал от него самого вчера утром, – чтобы я был посредником между ним и вами, ибо ему известно, что я неприятен вам, но именно через меня он хочет наказать вас за ваше упорство; к тому же он несомненно считает, что принять такого посла, как я, слугу, состоящего у него на жалованье, унизительно – не для той леди, с которой я имею счастье беседовать, – о ней он не помышляет, – но для его жены, являющейся лишь частицей его самого. Вы можете себе представить, как мало он со мною считается, как он не допускает мысли, что у меня есть какие-то личные чувства или мнения, если говорит мне напрямик, что мне дано это поручение. Вы понимаете, с каким безразличием он относится к вашим чувствам, угрожая прислать к вам такого вестника. И вы, конечно, не забыли, что он уже сделал это.
Она по-прежнему следила за ним внимательно. Но и он следил за ней и видел, как намек на то, что ему известно кое-что из объяснения, происшедшего между нею и ее мужем, ранил ее высокомерную грудь, словно отравленная стрела.
– Обо всем этом я напоминаю вам не для того, чтобы расширить пропасть между вами и мистером Домби, сударыня… Боже сохрани! Какая была бы мне от этого польза… но лишь с целью указать, сколь безнадежно было бы внушить мистеру Домби мысль, что в случае, когда затронуты его интересы, надлежит думать еще о ком-то, кроме самого себя. Полагаю, что мы, лица, его окружающие и занимающие то или иное положение, сделали свое дело, укрепив эту его точку зрения; но не сделай этого мы, это сделали бы другие – иначе они не находились бы при нем. И так было всегда, с самого его рождения. Короче говоря, мистеру Домби приходилось иметь дело только с теми, кто был ему послушен и зависел от него, кто опускался на колени и склонял перед ним голову. Он никогда не знал, что значит иметь дело с возмущенной гордостью и гневом, восставшими против него.
«Но он узнает это теперь!» – казалось, произнесла она, хотя губы ее оставались сжатыми, а взгляд – неподвижным. Он видел, как снова затрепетал нежный пух, он видел, как она на одно мгновение прижала к груди крыло прекрасной птицы. И свернувшаяся змея распустила еще одно из своих колец.
– Мистер Домби, – сказал он, – весьма почтенный джентльмен, но он склонен извращать даже факты, толкуя их согласно своим желаниям! Вряд ли я могу привести лучший пример, но он искренне верит (вы мне простите безумие этих слов; безумец не я), что суровость, с какою он высказал свое мнение теперешней его жене по одному поводу, быть может ей памятному, – это было еще до прискорбной кончины миссис Скьютон, – произвела ошеломляющее впечатление и в тот момент совершенно ее укротила!
Эдит засмеялась. Незачем говорить – как резко и немелодично. Достаточно сказать, что он рад был услышать ее смех.
– Сударыня, – продолжал он, – я с этим покончил. Ваши убеждения столь глубоки и, в этом я не сомневаюсь, столь непоколебимы, – последние слова он произнес медленно и очень выразительно, – что я почти опасаюсь снова вызвать ваше неудовольствие. Но я должен признаться, что, невзирая на его недостатки и полную мою осведомленность о них, я постепенно привык к мистеру Домби и научился уважать его. Верьте мне, я это говорю не для того, чтобы хвалиться чувством, столь чуждым вашему и отнюдь не вызывающим вашей симпатии, – о, как это было отчетливо, ясно и выразительно сказано! – но для того, чтобы уверить вас, каким преданным вашим слугой являюсь я при столь печальных обстоятельствах и с каким негодованием отношусь к той роли, какую меня заставляют исполнять!
Она как будто боялась оторвать от него взгляд.
Теперь оставалось развернуть последнее кольцо!
– Уже поздно, – помолчав, сказал Каркер, – а вы, по вашим словам, утомлены. Но я не должен забывать о том, что у меня есть к вам еще одно дело. Я вам должен посоветовать, я должен умолять вас – для этого у меня есть веские причины, – настойчиво умолять, чтобы вы были осмотрительны, проявляя свое участие к мисс Домби.
– Осмотрительна? Что вы хотите этим сказать?
– Старайтесь не обнаруживать чрезмерной привязанности к этой молодой леди.
– Чрезмерной привязанности, сэр? – воскликнула Эдит, нахмурив свой широкий лоб и привстав с места. – Кто может судить о моей привязанности или измерять ее? Вы?
– Не я это делаю. – Он был смущен или притворялся смущенным.
– Кто же?
– Неужели вы не можете угадать кто?
– Я не желаю угадывать, – ответила она.
– Сударыня, – сказал он после недолгого колебания, так же, как и раньше, они не спускали глаз друг с друга, – я нахожусь в затруднительном положении. Вы мне сказали, что не желаете получать через меня никаких уведомлений, и вы запретили мне возвращаться к этому предмету; но эти два предмета, как я увидел, столь тесно связаны, что – если вас не удовлетворит неясное предостережение, исходящее от того, кто сейчас имеет честь пользоваться вашим доверием, хотя ему пришлось предварительно навлечь на себя вашу немилость, – что я должен нарушить наложенный вами запрет.
– Вам известно, что вы можете это сделать, сэр, – сказала Эдит. – Нарушайте его.
Какая бледная, какая трепещущая, какая взволнованная! Так, стало быть, он не ошибся в своих расчетах!
– Его распоряжения, – сказал он, – возлагали на меня обязанность уведомить вас, что ваше поведение по отношению к мисс Домби ему не нравится; что оно влечет за собою сравнения, неблагоприятные для него; что он желает совершенно изменить положение дел, и, если вы относитесь к этому серьезно – он уверен, что оно изменится, – ибо, постоянно проявляя свою привязанность к ней, вы не принесете ей добра.
– Это угроза, – сказала она.
– Это угроза, – повторил он беззвучно, а вслух произнес: – Но она направлена не против вас.
Горделивая, статная, величественная – такой она стояла перед ним, смотрела на него широко раскрытыми сверкающими глазами, улыбалась презрительно и горько; и вдруг поникла, как будто земля под ногами у нее разверзлась, и упала бы на пол, если бы он не поддержал ее. Она оттолкнула его, как только он к ней прикоснулся, и, отступив назад, снова стояла перед ним невозмутимая, с вытянутой рукой.
– Пожалуйста, оставьте меня. Ни слова больше сегодня!
– Я понимал, сколь важно это поручение, – продолжал Каркер, – ибо трудно сказать, что может последовать в скором времени, если вы не будете осведомлены о состоянии духа вашего супруга. Сейчас, как мне известно, мисс Домби огорчена увольнением своей старой служанки, а это увольнение является, быть может, одним из наименее серьезных последствий. Вы не осуждаете меня за мою просьбу о том, чтобы мисс Домби не присутствовала? Могу я на это надеяться?
– Я не осуждаю вас. Пожалуйста, оставьте меня, сэр.
– Я знал, что вы, чувствуя к этой молодой леди искреннюю и глубокую симпатию, будете чрезвычайно огорчены… вы станете терзаться мыслью, что повредили ее положению и погубили ее надежды на будущее, – быстро, но с жаром сказал Каркер.
– Больше ни слова сегодня! Оставьте меня, прошу вас.
– Я буду заходить сюда постоянно – навещать его, а также и по делам. Разрешите мне повидаться с вами еще раз, посоветоваться, что делать, и узнать ваши желания.
Она указала ему на дверь.
– Я даже не могу решить, сказать ли ему, что я уже говорил с вами, или пусть он считает, что я отложил этот разговор за неимением удобного случая, – или по какой-нибудь другой причине. Необходимо, чтобы вы поскорее дали мне возможность посоветоваться с вами.
– Когда угодно, только не сейчас, – ответила она.
– Вы поймете, когда я захочу увидеть вас, что мисс Домби не должна при этом присутствовать и что я прошу о свидании как человек, который имеет счастье пользоваться вашим доверием и приходит, чтобы оказать вам посильную помощь и, быть может, отвратить беду от нее, и не одну беду?
По-прежнему смотря на него и явно опасаясь хотя бы на секунду отвести пристальный взгляд, она ответила утвердительно и снова попросила его уйти.
Он поклонился, словно подчиняясь ее воле, но, уже дойдя до двери, вернулся и сказал:
– Я объяснил свою провинность и получил прощение. Можно ли мне – во имя мисс Домби и во внимание ко мне самому – коснуться вашей руки, прежде чем я уйду?
Она протянула ему затянутую в перчатку руку, которую ушибла накануне. Он взял ее в свою, поцеловал и удалился. Закрыв за собой дверь, он помахал рукой, которой прикасался к ее руке, и прижал ее к груди.
Комментировать