Русский характер — Толстой А.Н.

Русский характер — Толстой А.Н.

(74 голоса4.4 из 5)

Рус­ский харак­тер! — для неболь­шого рас­сказа назва­ние слиш­ком мно­го­зна­чи­тель­ное. Что поде­ла­ешь, — мне именно и хочется пого­во­рить с вами о рус­ском характере.

Рус­ский харак­тер! Поди-ка опиши его… Рас­ска­зы­вать ли о геро­и­че­ских подви­гах? Но их столько, что рас­те­ря­ешься, кото­рый пред­по­честь. Вот меня и выру­чил один мой при­я­тель неболь­шой исто­рией из лич­ной жизни. Как он бил нем­цев — я рас­ска­зы­вать не стану, хотя он и носит золо­тую звез­дочку и поло­вина груди в орде­нах. Чело­век он про­стой, тихий, обык­но­вен­ный, — кол­хоз­ник из при­волж­ского села Сара­тов­ской обла­сти. Но среди дру­гих заме­тен силь­ным и сораз­мер­ным сло­же­нием и кра­со­той. Бывало, загля­дишься, когда он выле­зает из башни танка, — бог войны! Спры­ги­вает с брони на землю, стас­ки­вает шлем с влаж­ных куд­рей, выти­рает вето­шью чума­зое лицо и непре­менно улыб­нется от душев­ной приязни.

На войне, вер­тясь посто­янно около смерти, люди дела­ются лучше, вся­кая чепуха с них сле­зает, как нездо­ро­вая кожа после сол­неч­ного ожога, и оста­ется в чело­веке — ядро. Разу­ме­ется,— у одного оно покрепче, у дру­гого послабже, но и те, у кого ядро с изъ­я­ном, тянутся, каж­дому хочется быть хоро­шим и вер­ным това­ри­щем. Но при­я­тель мой, Егор Дре­мов, и до войны был стро­гого пове­де­ния, чрез­вы­чайно ува­жал и любил мать, Марью Поли­кар­повну, и отца сво­его, Егора Его­ро­вича. «Отец мой — чело­век сте­пен­ный, пер­вое — он себя ува­жает. Ты, гово­рит, сынок, мно­гое уви­дишь на свете, и за гра­ни­цей побы­ва­ешь, но рус­ским зва­нием — гордись…»

У него была неве­ста из того же села на Волге. Про невест и про жен у нас гово­рят много, осо­бенно если на фронте зати­шье, стужа, в зем­лянке коп­тит ого­нек, тре­щит печурка и люди поужи­нали. Тут напле­тут такое — уши раз­ве­сишь. Нач­нут, напри­мер: «Что такое любовь?» Один ска­жет: «Любовь воз­ни­кает на базе ува­же­ния…» Дру­гой: «Ничего подоб­ного, любовь — это при­вычка, чело­век любит не только жену, но отца с мате­рью и даже живот­ных…» — «Тьфу, бес­тол­ко­вый! — ска­жет тре­тий,— Любовь — это когда в тебе все кипит, чело­век ходит вроде как пья­ный…» И так фило­соф­ствуют и час и дру­гой, покуда стар­шина, вме­шав­шись, пове­ли­тель­ным голо­сом не опре­де­лит самую суть… Егор Дре­мов, должно быть стес­ня­ясь этих раз­го­во­ров, только вскользь помя­нул мне о неве­сте,— очень, мол, хоро­шая девушка, и уже если ска­зала, что будет ждать,— дождется, хотя бы он вер­нулся на одной ноге…

Про воен­ные подвиги он тоже не любил раз­гла­голь­ство­вать: «О таких делах вспо­ми­нать неохота!» Нахму­рится и заку­рит. Про бое­вые дела его танка мы узна­вали со слов эки­пажа, в осо­бен­но­сти удив­лял слу­ша­те­лей води­тель Чувилев:

— …Пони­ма­ешь, только мы раз­вер­ну­лись, гляжу, из-за горушки выле­зает… Кричу: «Това­рищ лей­те­нант, тигра!» — «Впе­ред,— кри­чит,— пол­ный газ!..» Я и давай по ель­ничку мас­ки­ро­ваться — вправо, влево… Тигра ство­лом-то водит, как сле­пой, уда­рил — мимо… А това­рищ лей­те­нант как даст ему в бок,— брызги! Как даст еще в башню,— он и хобот задрал… Как даст в тре­тий,— у тигра изо всех щелей пова­лил дым,— пламя как рва­нется из него на сто мет­ров вверх… Эки­паж и полез через запас­ной люк… Ванька Лап­шин из пуле­мета повел,— они и лежат, ногами дры­га­ются… Нам, пони­ма­ешь, путь рас­чи­щен. Через пять минут вле­таем в деревню. Тут я прямо обез­жи­во­тел… Фаши­сты кто куда… А — грязно, пони­ма­ешь,— дру­гой выско­чит из сапо­гов и в одних нос­ках — порск. Бегут все к сараю. Това­рищ лей­те­нант дает мне команду: «А ну — двинь по сараю». Пушку мы отвер­нули, на пол­ном газу я на сарай и нае­хал… Батюшки! По броне балки загро­хо­тали, доски, кир­пичи, фаши­сты, кото­рые сидели под кры­шей… А я еще — и про­утю­жил,— осталь­ные руки вверх — и Гит­лер капут…

Так вое­вал лей­те­нант Егор Дре­мов, покуда не слу­чи­лось с ним несча­стье. Во время Кур­ского побо­ища, когда немцы уже исте­кали кро­вью и дрог­нули, его танк — на бугре, на пше­нич­ном поле — был под­бит сна­ря­дом, двое из эки­пажа тут же убиты, от вто­рого сна­ряда танк заго­релся. Води­тель Чуви­лев, выско­чив­ший через перед­ний люк, опять взо­брался на броню и успел выта­щить лей­те­нанта,— он был без созна­ния, ком­би­не­зон на нем горел. Едва Чуви­лев отта­щил лей­те­нанта, танк взо­рвался с такой силой, что башню отшвыр­нуло мет­ров на пять­де­сят. Чуви­лев кидал при­горш­нями рых­лую землю на лицо лей­те­нанта, на голову, на одежду, чтобы сбить огонь. Потом пополз с ним от воронки к воронке на пере­вя­зоч­ный пункт… «Я почему его тогда пово­лок? — рас­ска­зы­вал Чуви­лев, — Слышу, у него сердце стучит…»

Егор Дре­мов выжил и даже не поте­рял зре­ние, хотя лицо его было так обуг­лено, что местами вид­не­лись кости. Восемь меся­цев он про­ле­жал в гос­пи­тале, ему делали одну за дру­гой пла­сти­че­ские опе­ра­ции, вос­ста­но­вили и нос, и губы, и веки, и уши. Через восемь меся­цев, когда были сняты повязки, он взгля­нул на свое и теперь не на свое лицо. Мед­сестра, подав­шая ему малень­кое зер­кальце, отвер­ну­лась и запла­кала. Он тот­час ей вер­нул зеркальце.

— Бывает хуже,— ска­зал он,— с этим жить можно.

Но больше он не про­сил зер­кальце у мед­сестры, только часто щупал свое лицо, будто при­вы­кал к нему. Комис­сия нашла его год­ным к нестро­е­вой службе. Тогда он пошел к гене­ралу и ска­зал: «Прошу вашего раз­ре­ше­ния вер­нуться в полк».— «Но вы же инва­лид»,— ска­зал гене­рал. «Никак нет, я урод, но это делу не поме­шает, бое­спо­соб­ность вос­ста­новлю пол­но­стью». (То, что гене­рал во время раз­го­вора ста­рался не гля­деть на него, Егор Дре­мов отме­тил и только усмех­нулся лило­выми, пря­мыми, как щель, губами.) Он полу­чил два­дца­ти­днев­ный отпуск для пол­ного вос­ста­нов­ле­ния здо­ро­вья и поехал домой к отцу с мате­рью. Это было как раз в марте этого года.

На стан­ции он думал взять под­воду, но при­шлось идти пеш­ком восем­на­дцать верст. Кру­гом еще лежали снега, было сыро, пустынно, сту­де­ный ветер отду­вал полы его шинели, оди­но­кой тос­кой насви­сты­вал в ушах. В село он при­шел, когда уже были сумерки. Вот и коло­дезь, высо­кий жура­вель пока­чи­вался и скри­пел . Отсюда шестая изба — роди­тель­ская. Он вдруг оста­но­вился, засу­нув руки в кар­маны. Пока­чал голо­вой. Свер­нул наис­ко­сок к дому. Увяз­нув по колено в снегу, нагнув­шись к око­шечку, уви­дел мать,— при туск­лом свете при­вер­ну­той лампы, над сто­лом, она соби­рала ужи­нать. Все в том же тем­ном платке, тихая, нето­роп­ли­вая, доб­рая. Поста­рела, тор­чали худые плечи… «Ох, знать бы,— каж­дый бы день ей надо было писать о себе хоть два сло­вечка…» Собрала на стол нехит­рое — чашку с моло­ком, кусок хлеба, две ложки, солонку и заду­ма­лась, стоя перед сто­лом, сло­жив худые руки под гру­дью… Егор Дре­мов, глядя в око­шечко на мать, понял, что невоз­можно ее испу­гать, нельзя, чтобы у нее отча­янно задро­жало ста­рень­кое лицо.

Стр. 1 из 3 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

6 комментариев

  • брат, 18.03.2021

    до слез, брат((

    Ответить »
  • Я, 28.01.2021

    Да уж… Это насто­я­щий Рус­ский характер!

    Ответить »
  • Даша Ханы­кова, 30.11.2020

    Про­сто вся в слезах((((

    Ответить »
  • Вален­тина Панова, 15.11.2020

    Я этот отры­вок рас­ска­зы­вала наизусть на кон­курсе чтецов.

    Ответить »
  • кек, 15.10.2020

    до слез

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки