Вместо предисловия
Мы получили в свое распоряжение дневники или записки покойного архиепископа Ярославского Леонида, бывшего более 15 лет викарием Московской митрополии. Всесторонне образованный, чуткий ко всему прекрасному и доброму, он записывал под живым впечатлением все, что находил нужным, и из этих записок составилось несколько томов. Любимый викарий Митрополита Филарета, благоговевший пред сим великим святителем Русской земли, он тщательно записывал и то, что приходилось ему слышать из уст сего мудрого иерарха. Вот почему мы считаем полезным познакомить читателей Душ. Чтения с его интересными записками, хотя бы в выдержках. Предлагаем эти выдержки в порядке хронологическом. Записки начинаются с 1849 года.
I.
1849 г. 19 февр. Суббота, первая неделя поста. Замечателен рассказ, слышанный о. Феодором от о. наместника и сейчас мне переданный.
Отец Антоний рассказывает, что, когда постригся он в монахи, было у него пламенное желание того жития, образец которого встречал он в книгах отеческих, им прочитанных: ему хотелось, по примеру древних, начать с того, чтобы волю свою бросить в горн послушания, совершенно отречься от себя и предать волю свою в волю избранного старца. С этою мыслью пошел он к о. Серафиму (это было в Сарове). Выслушав его, о. Серафим взял его руку и вложил в руку старца, который случился в его келии. Я так и обмер, говорит о. наместник, потому что, как нарочно, судьба свела его в келии о. Серафима в такую важную минуту, с человеком, которого слабости были ему известны, и которого особенно не хотелось бы ему иметь своим наставником, что будет делом неизбежным, если так решил о. Серафим, ибо о. Антоний решился во всем повиниться его воле. Если б знал о. Серафим, — был помысл Антония, — что этот, впрочем добрый старец, так часто приглашает меня к себе, чтобы только полакомиться со мною, между тем как я, оставив в мире и то, что было гораздо поважнее, так мало имел расположения ввязываться в эти пустяки; или если б о. Серафим заметил теперь, как ему хочется быть моим старцем, как одобряет он движение о. Серафима — соединить меня с ним, конечно, узами послушания. Все эти мысли толпились в голове о. Антония, возмутили его, но скоро дело выяснилось. Отец Серафим сказал старцу: «возьми ты этого молодого брата, введи его в церковь, поставь перед местным образом Спасителя, вели сделать три земных поклона и скажи: вот тебе наставник и покровитель: все, что Он скажет тебе, делай и спасешься. Так и в местному образу Божией Матери и скажи: вот тебе наставница и покровительница: иных тебе не нужно». После этого распоряжения, он сделал о. Антонию как бы пояснение следующего содержания: «Ты хорошую ваял мысль всецело подчинить свою волю воле другого, но посмотри, чего ты хочешь; хочешь ты, чтобы тебя как свечу поставили в светлый, крепкий фонарь, где ты безопасен от ветра и несли бы тебя бережно; или хочешь ты, чтобы через реку перевез тебя надежный челн. Прекрасное желание; но где мне взять такой фонарь для тебя, где найти челн?.. Сам умей укрываться от ветра, чтоб не потух пламень; сам борись с волнами, чтобы перебраться за реку». И указал только, кого можно выбрать в советники. — Да, думаю после этого я; это несколько ободряет монаха, в моем положении находящегося: значит, один нам учитель Христос. Но необходимо иметь норму монашества для келейной и общественной жизни, которая да не будет делом моего своеволия и неопытности, а плодом векового опыта, святых, и надобно мне знать, что должен я занять из этой сокровищницы примеров и как применить к своему положению: вот в чем задача, вот где нужен советник. Мне надобно, чтоб авторизовано было мое келейное правило; чтоб одобрено было мое поведение с людьми. Без этого правило исполняется вяло, а в обращении с людьми постоянно запутываешься в сети, иногда надолго и с опасностью, иногда легко освобождаешься, но с таким небрежением, что завтра опять и опять попадаешься. То не со всех сторон обсудишь вопрос, то не вполне приимешь свое решение: в области духа все так тонко, часто и многое так неуловимо для чувственного человека.
1840 г. Февр. 27. Превосходное слово изрек блаженный Нифонт Новгородский: «Не грехов бо деля (для — ради) поем над мертвыми, но яко над святыми: должны бо есмы всякого христианина, яко свята имети, и Бог судит всех».
Вчера о. ризничий, заметив, что хорошо строгих духовников иметь для монахов, сказал, что никогда не забудет урока первого духовника своего в монашестве. Он спросил меня: исполняешь ли обеты? Я отвечал: — исполняю! Неужели исполняешь? и прочитал мне такую проповедь, что уж никогда не скажу я теперь, что исполняю обеты. Таково все ученое монашество. Никто не знает, да если не представится случай, никогда и не узнает, что такое его обеты. Не иметь любовниц, держать себя поскромнее, или поважнее, пожалуй, мяса не есть — этим почти и ограничиваются наши самочинные уставы.
18 марта. После всенощной и акафиста о. наместник благодарил меня за участие в общем богохвалении, а я благодарил его за то, что плохой еще ноге дал он через, свое приглашение укрепиться в подвиге стояния в честь Пресвятой Девы. Потом я поздравил его с тем, что такой значительный для него день Бог дал ему украсить новодревлевведением: акафист и называют иначе неседальным пением. Точно это было прекрасно. Церковь была освещена блистательно; посредине на длинном красном ковре поставлен самим наместником с двумя старшими священниками вынесенный из алтаря (на Бог Господь) аналой с золотым в цветах образом Богоматери, большой трисвечник древообразный освещал его тремя местными свечами из розового воска с золотом. Его обстояли шесть пар священников в голубых глазетовых ризах; наместник был в такого же цвета весьма богатом и полном облачении.
Пение акафиста все производилось посреди церкви и только на промежутки певчие расходились по клиросам. Из них диаконы были в стихарях, иереи в мантиях и епитрахилях. Акафист заключен был величанием и коленопреклонной молитвой и целованием иконы. Самое же пение было действительно прекрасно, хотя, как действующий, я не мог всего видеть и хорошо различать впечатления этого антифонного пения. Только это громогласное, немедленное, но мерное пение: «радуйся, Ею же радость воссияет» — на одном, — «радуйся, Ею же клятва исчезнет» — на другом и так до конца было чрезвычайно выразительно. Матерь Божия представилась мне, как светлая, широкая река благодати, несущая среди нас свои жизнь дарующие волны, и мы с обоих берегов спешим на перерыв бросать в нее эти прекрасные цветы: «радуйся»… и провожаем их взорами мысленными, одни за другими щедро сыплем их в надежде, что в вечности, куда принесет их благодатная река, они послужат нам залогом жизни…
Июль 1849 г. Рейснер уже перевел начало Евангелия от Матфея, причем старался доказать, что у Божией Матери были дети кроме Иисуса Христа и перечислял их. Об этом узнал Фотий, следивший за всеми движениями масонства. 30 тыс. руб. добыли ему прямо корректурный экземпляр нового перевода, вручил его митрополиту Серафиму и резко напомнил ему об обязанностях первенствующего Архипастыря Церкви. Серафим, наэлектризованный пламенною речью Юрьевского архимандрита, требует карету — ехать к Государю. Его — не была готова, подают карету графини Орловой. Государь из окна увидел Орловские ливреи и воскликнул с удивлением: «Что это вздумалось графине Анне Алексеевне посетить меня?..» Велел просить. Ему докладывают чрез минуту, что митрополит приехал в экипаже графини. Это изумило Государя, но он решился принять митрополита. Серафим входит, Государь к нему под благословение. Но вместо того, чтобы благословить Государя, митрополит опускается перед ним на колена, снимает с головы и кладет на подле стоящий столик белый клобук, а в клобук слагает панагию и ленты; встает и откланивается. Государь вне себя. «Что с вами, что вы?» «Государь! — начинает тогда преосвященный, — увольте меня от должности, которая больше не нужна, снимите сан, которого я недостоин. Я не благословил Вас, потому что я пастырь недостойный — поруганный. Поругана истина, попраны святыня веры и Церковь, а я недостойный пастырь поруганной Церкви». — «Объяснитесь». — Тогда владыка, показав свой документ, сказал, что терпел долго, но что далее терпеть не может, что зло выросло, созрело, что опасность близка, что гибель души его и души Царя, ответствующих за духовное благо народа, несомненна. Государь был тронут, сам надел на митрополита все знаки его сана, старался успокоить его и обещал сделать распоряжения. — «Государь! — отвечал митрополит, — я верю Вам, но времени и обстоятельствам не верю. Кто поручится за жизнь свою за один час вперед? Может быть меня следят, и жизнь моя не безопасна у Вашего подъезда. Не откладывайте дела Божии ни на минуту, когда от этой минуты зависит вечность», — и он убедил Императора собственноручно написать указ, которого пункты митрополит продиктовал ему: изгнание Рейснера за границу, отрешение министра духовных дел, закрытие библейского общества. Государь хотел адресовать этот указ в Синод. — «Не в Синод, а в Сенат», сказал митрополит Государю, «потому что в Синоде указ будет задержан». — С этим указом митрополит отправляется немедленно в Сенат, а оттуда в Синод. — «Мы вас заждались, преосвященный, вы нынче все по барыням, с графиней, да с г. Фотием» — так приветствовал митрополита министр Голицын. Митрополит, не обратив на его слова никакого внимания, отвернулся и стал говорить о делах; министр повторил ему свои слова, митрополит оставался к ним глух по-прежнему. Министр еще раз сказал ему то же, прибавив: это я с вами говорю». Тогда митрополит обратился к нему: «Я вас не знаю, — кто вы?» — «Министр духовных дел». — «Я не знаю более министра духовных дел». — Затем последовало объяснение. Митрополит объявил высочайшую волю и распоряжения Сената.
Голицын был добр и набожен, но набожен по-своему; делал зло, потому что им орудовали другие. Впоследствии несчастия смыли с него грязь и пыль.
18 октября. Н. К. говорит: «Когда был я в Лавре перед отправлением в Иерусалим, напало на меня такое уныние, что хоть воротиться назад. Оно решительно измучило меня и я решился сходить к о. наместнику. Прихожу после ранней обедни. Он был свободен и охотно выслушал меня: «это от лукавого, — сказал он на мои слова, — обойдите три раза около Троицкого собора и возвратитесь сказать мне, что будет». Я внутренне улыбнулся, однако же пошел, и что же? Не успеть я обойти одного раза, как с души словно тяжесть какая свалилась; я возвратился к о. наместнику с известием, что приказание исполнил, что средство оказалось успешным. Он благословил меня образом, и с тех пор ни даже колебание никогда не возвращалось».
Жалуются, что бедна внешним содержанием жизнь не только иерархов ближайших времен, но и отцов и учителей церкви. Справедливая и вместе напрасная жалоба. Справедливая потому, что в их внешней жизни действительно не видим того разнообразия происшествий, того движения, каким так богата жизнь светско-исторических лиц. Но за то какое море внутреннего содержания: стоит только вникнуть (что конечно, труднее нежели собирать, обсуживать и располагать факты внешней деятельности) в их сочинения, переписку и взять хоть какие ни есть черты исторических о них сведений, с тем чтобы отличить все, характеризующее отца-иерарха, как человека. Всякий раз вытекает из этого тумана безразличности психической, какая обыкновенна в наших историях, особенно церковных, благородная, величественная личность, — благородная, ибо она порождение Духа Христова, величественная, ибо она отрясла все мелкое, перстное и облеклась во Христа, Кажется мне, что эта сторона дела есть, между прочим, и задача патристики. Эта наука должна бы, как и всякая относящаяся до учености духовной, служить прямо спасению нашему. Она должна представить учение отца и характер его. Историей его может заняться сколько-то необходимо для изъяснения учения н характера. Тогда патристика не будет простою историей литературы церковной или богословской учености и духовного красноречия, на что сшибаются иногда патрологи, и не врежется в область церковной истории. Она, исполняя собственное назначение, представит отца как отца, т.е. как полного руководителя нашего в учении, в догмате, без чего невозможно и начало спасения, ибо нет иного имени, кроме Иисусова, о нем же подобает спастись, и в жизни, которая, проистекая из учения, из догмата, возвела их в славу жизни вечной, и следовательно обязательна для нас своим примером. Не надобно требовать от св. отца всесторонности, ибо дарования различны, и отцы в своем Христоносном сонме суть как бы грани в кристальной призме.
…Полковник Швецов ехал с кунаком, по дороге его увели в плен, а кунак остался невредим. Ермолов велел кунака и всех князьков, чрез имения которых прошел отряд горцев, захвативший Швецова, посадить в тюрьму пока Швецов не будет возвращен. — Около 10 девушек взяты в плен. Ермолов поручает их женатому полковнику с наказом: «ты мне отвечаешь за совершенную безопасность каждой из них». После экспедиции размен пленных, дочери возвращены в дома родителей в чистоте. После этого Ермолов ведет войска в горы. Один с лекарем, далеко опередив отряд, ехал он среди утесов. После этого перехода является к нему горец и говорит: «я тебе более не должен. Ты сохранил мою дочь, твою пленницу; я пощадил нынче твою жизнь. Ты проехал один мимо камня, за которым, лежа, мы стерегли тебя. В каждую твою пуговицу было направлено по дулу, но я сказал товарищам: это не сардар, и они опустили ружья. Теперь мы квиты с тобою».
…После вечерни, мы пили с Андреем Николаевичем (Муравьевым?) сливки на балконе митрополичьего дома (в Вифании), говорили о покойном его хозяине и о востоке. Многое из сказанного можно найти в его письмах. Особенно замечательны два его соображения.
Знаете ли, говорил он мне, чему церковь восточная обязана той крепостью, с которой она выносит иго и выносила борьбу за свободу? Тому именно, что римский закон о безбрачии духовенства втихомолку применен к местным обстоятельствам. На востоке духовенство белое большей частью безбрачно и лица высшей иерархии большей частью не монахи. Как же так? — Очень просто: мальчик лет 12-ти облечен в стихарь, и чтобы исполнять должность иподиакона при архиерейском служении, опоясан орарем. Когда он достигает совершеннолетия, его посвящают во диаконы и в пресвитеры; он надевает рясу и камилавку без крепа: это вроде нашего рясофора, одежда, которую употребляют все духовные, Такой рясофорный клирик, если он признан достойным, возвышается и в сан архиерейский, делается может быть и патриархом. И теперь, кажется, все патриархи только в рясофоре. Разумеется, что однажды принявший хиротонию нижней степени священства, диаконской, уже не может вступить в брак и должен навсегда оставаться в безбрачии, но обетами монашества он себя не связывает. Думалось, что эта мера будет мало-по-малу допущена в русской церкви, когда присоединялась уния; по этот случай намеренно был опущен.
Где же там монашество и что оно по сравнению с русским?
Там монастырей в нашем смысле нет. Там есть Афон — целая область, как один монастырь; там есть лавра св. Саввы и весьма немного подобных приютов монашества и эти последние чрезвычайно скудны: два-три человека в обители. «Там, где цветет монашество — оно назидательно. Если же, по вашему желанию, сравнить его с нашим — это будет земляника сличенная с клубникой. Монашество на востоке — это естественное состояние; люди предаются ему, и их объемлет дух предания, так что жизнь, которой они посвятили себя, со всеми формами, обращается ими вскоре в плоть и кровь. На востоке все службы совершаются ночью: к утру церкви уже пусты и нигде не встретите вы монаха, пока не наступило время идти на краткую вечерню. Они, кроме подвижников молитвы, все при своих делах. На Афоне, уверяю, монаху вовсе необразованному, грубому, прожит целый век в пустыне, что мне выпить стакан сливок. Жизнь там бессознательна, ей дух монашеский еще жив. Его до сих пор не может потушить и турецкое иго, которое иногда свинцом падает на монашество. После восстания в 21 году много истреблено знаменитых братий. Паша Салоникский потребовал к себе всех главных старцев и погубил их. С тех пор Афон значительно упал. Чтобы вам понять, как могла смерть этих старцев иметь пагубное влияние на Афон, должно вам знать, что на Афоне, как и везде на востоке (кроме монастырей общежительных) существует правило или обычай, но которому всякий новоначальный поступает под руководство старца. У каждого старца несколько таких учеников. Между учеником и старцем существует союз священный, неразрывный, союз отца с детьми, мужа с женою по крепости уз. Старец учит их жизни монашеской, следит за ними, старается вывести их на значительные должности и делает их своими наследниками. Беспрекословное повиновение — благодарность от учеников. Значит, сила монашеского духа зависит от церковной опытности старцев, и так как на востоке нет уже ни чтения, ни самоуглубления, то все зависит от крепости и полноты предания, живущего в старцах. Отсюда можете попять, что значило внезапное погубление Афонских старцев пашой Салоникским; историческая вервь Афона была вдруг пресечена; теперь остались только обрывки и отдельные нити, которые не скоро совокупятся и укрепятся. Их изолированность во всех отношениях — это одно может их спасти. Они до того изолированы, что кроме Афона весь прочий мир для них как бы не существует. Поэтому монастырский дух, которым пропитан на Афоне самый воздух, не погасает и хоть там духовная сознательная жизнь почти исключение, хотя в каждом монастыре я принимал просьбы на ухо: «Пожалуйста, похлопочите о том и о том для нас, а для прочих не делайте: они богаты они сильны»; но все-таки скажу, что у них не погас дух монашеский, потому что у них пьянство чрезвычайная редкость, разврат вовсе неизвестен. И жизнь их проста, естественна и совершенно свободна: видно, что она здесь сама собою выросла, развилась, укрепилась. Это ягода в лесу. В России — монашество привитой плод. И кем принята в глубину сердца эта прививка, кто постиг духом монашество, как, например преподобный Сергий, в том монашество плод облагороженный, роскошный и благовонный; а в прочих это вода и гниль.
Спрашивал я: можно там ужиться человеку цивилизованному? А. Н. ответил: есть избранники, но их немного. Не говорю уже о том, что без живого знания греческого языка трудно там пробыть и короткое время. Эта со всем миром разобщенная жизнь удобно может быть принята человеком простым и в нем примется, а эти книжники афинские, дидаскалы, ученые больше ничего, как педанты и интриганы. Это понятно: для них нет в науке живого интереса, в деятельности общественной правильного приложения образованности.
Троицкие учителя, с наступлением каникул, переселялись на Корбуху, в большой деревянный дом митрополита. Митрополит Платон посещал их каждый день. Как 11 часов, так подъезжает его линеечка; учителя идут чтобы его высадить. Митрополит говаривал: прежде сходил, а нынче слабею. Он требовал, чтобы с ним обращались просто: услышит стук фортунки, подходит и приказывает играть при нем; иногда потребует рюмку водки и закусит икрой и грибами, которые любил и ел, несмотря на запрещение доктора; наставники сами приглашали его к чаю, иногда отказывался, иногда пил с ними и всегда беседовал около часа — в дождь в комнате, в ведро на террасе, которая от дома спускалась к пруду и которой широкие дерновые ступени — видны доселе. Он приказывал им ходить в одних легких длинных сюртуках и без галстука: вы здесь в деревне! и показывал на себя, а на нем бывал обыкновенно один полурясок, с двойными рукавами, опушенный горностаем, и на голове соломенная шляпа, которую ему ежегодно подносили семинаристы; руки без перчаток, и короткая палка в руках. Вот образец его отеческой нежности: однажды приехал он к ним с вестью: ключ к Москве взят, Смоленск в руках неприятеля. Пораженные этим известием и смотря на печаль митрополита, учители прослезились. Владыка вместе с ними плакал; наконец ему жаль стало их, он начал утешать и (не помню в тот или другой день) стал говорить, что на все воля Божия, и он уверен, что они его не оставят. Потом он стал их назначать, шутя, в военные чины: нынешнего новгородского митрополита полковником, другого подполковником, майором, протопресвитеров нынешних поручиками, а того из них кто был всех меньше ростом затруднился к чему приставить и нарек барабанщиком. После этого он опять приезжает на Корбуху: по лесу раздаются командные слова, как на ученье, едет дальше и видит близ дома разгуливает строй его новобранцев, с палками в руках, под командой барабанщика, ибо он один только имел кое-какое понятие о фронте, так как он один видел ученье полковых. Случалось, что митрополит давал книги для чтения и требовал отчета в прочитанном. Знание св. отцов имел самое обширное. Любил диспуты и во время обеда разжигал диспут между ректором и профессорами. Тогда были Августин и Моисей. О них он говорил: этот далеко пойдет (Августин), а этот далеко не уйдет (о. Моисей). Учители ходили в Вифанию ко всенощной и к обедне, после которой заходили к нему: иногда просто благословит, иногда скажет: ступайте, напейтесь чаю. Говорил он много о придворной жизни. Его открытость была чрезвычайная; но простой в общении со своими ближними он был необыкновенно величествен в служении и в обращении с высшими лицами государственными. Гуляя по рощам, если встретит ученика, расспросит его, что учит, и сам объяснит урок. Но направление учения тогдашнего было хуже нынешнего; ничего кроме латыни не знали. Евгений (Преосвященный Ярославский) говорил; что вы станете делать, когда вам надо будет писать по-русски? Я много бился с учениками, чтобы научить правописанию и свойственному законам языка размещению слов.
Осень для меня обаятельна. Ничего мне сырость и осенний ветер. Я вооружаюсь калошами и ватной рясой, и в лес. Не только вид курящегося овина, и самый дым, пронизанный хлебным запахом, мне приятно вдыхать; мило мне прислушиваться к жесткому шелесту засыхающих листьев и люблю смотреть, как редеет зеленая занавеска нашей речки, этот недавно кудрявый, грациозный кустарник, которым густо обросли ее берега; природа особенно спокойна и величава осенью: она сделала свое дело, послужила человеку и как бы отходит от нас и готовая на отдых, прощается с человеком до радостной встречи весною. Много, много грустного и сладостного в этом прощанье. И если почему она так приятна для меня, то потому, думаю, что для нас то обыкновенно дорого, что теряем, то особенно любезно и привлекательно, с чем надобно расстаться. Там подле леска, где надо было перейти через речку по жердочкам, с которых калошам так и хочется соскользнуть в холодную воду, я встретил малютку-пастуха. Сторожа стадо, он наигрывал на своей дудке весьма неискусные аккорды. Я подозвал его к себе и сказал, что, если на будущую весну встречу его и он станет при мне играть хорошо, то подарю ему новую, хорошую дудку. Может быть это заставит ребенка выучиться играть, он полюбит музыку, и музыка облагородит его душу. Дай-то Бог!
Для праздника Преподобного Сергия владыка (митрополит Филарет) пожаловал в Лавру в 7 часов вечера, в четверг 21 числа. Не велел делать встречи и звон тотчас же прекратил. Из академических представлялись ему только монахи, секретарь и библиотекарь. Он спросил: много ли принято студентов? Сорока восьми человек принятых показалось ему мало. Когда узнал, что удаленных только трое по крайней слабости ответов; то он заметил, что ошиблись в требовании. На это отвечали ему, что слух о небывалой будто бы строгости экзаменов удержал многих. Владыка после этого сделал замечание, что формы и здесь начинают вредить делу, что от светских они заимствуются и добра не приносят; при этом сказал и об урочных положениях, что они только путают совесть. Когда, на другой день, мы с наместником представлялись ему, он сказал мне и очень тихо, что комитет о перестройке иконостаса составлен из чудовского наместника, меня и моего казначея, что пора начать дело, и удивился, что еще не извещен я об этом. Сказал мне также, что Иосифа иеромонаха вывел из моего монастыря; этого молодца о. Евгений назвал материю всего зла в монастыре. Лучше ли будет без него? Чем-то благословит Господь обитель нашу? Владыка на другой день приезда был в скиту за поздней обедней и ходил по заведениям. Философовы от имени великих князей прислали к митрополиту рукопись, которую поднес им Меньшиков, под именем автографа Гермогенова. Философов пишет, что великие князья просят его рассмотреть эту рукопись, зная, что никто лучше его не сможет сделать этого дела. Владыка показывал рукопись А. В. Горскому: нет сомнения, что это не автограф, а вероятно современная смутному периоду рукопись.
Великий Князь Николай Николаевич и г. Философов рассказывали за столом в Лавре, что в городе Кинешме, в Костромской епархии, заметили они двух священников, которые надевают фелони не через голову, а как плащи спереди застегивая их вертикальным рядом пуговиц. Владыка вошел в этот разговор и заметил, что надо написать об этом Преосвященному Костромскому.
Рассказывал о. наместник за столом нечто о митрополите Платоне. У Платона, еще молодого монаха, была ряска с алым подбоем, в которой он ходил, как бы нечаянно отворачивая. Гедеон (Криновский), тогда архимандрит Лавры, заметив это хотел проучить юношу. Гуляя с ним около пруда, на Корбухе, столкнул его в воду. Однако ж, чтобы не «опечалился зело о тыкве», повел его к себе и, показывая свой гардероб, велел ему выбрать и взять себе рясу и кафтан с поясом. Отсюда, после признавался Платон, труднее было мне выйти, нежели из воды. Выбирай, а как выбрать: их множество и одна другой лучше.
Платон имел при себе Никона, которого должность была в полночь благословил и читать полунощницу, которую Платон слушал непременно. Митрополит Никанор, входя в первый раз в свои Невские кельи, первым предметом поражен был — портретом митрополита Платона. Это его удивило и вместе обрадовало, так что он несколько времени простоял, вне себя, к удивлению окружающих и сказал себе, что теперь верно он будет здесь на месте, ибо верный дух Платона с ним.
Со страхом и трепетом предстал ко Владыке. Принял Владыка довольно спокойно, спросил, принимая бумаги, что́ тут хорошего, и тотчас же перешел к другому вопросу о здоровье моем. Я отвечал, сказал о ногах только, — хотя кроме этого чувствую приливы крови к голове и биение сердца. Сначала рассматривал проповедь; спокойно в двух, трех местах поправил, несколько строк вычеркнул и спросил: скоро ли ты произносишь? — Для прочтения этой проповеди я употреблю 12 минут. — Он надписал «говорить». Потом утвердил несколько семинарских дел, взглянул на письма Высочайших особ к митрополиту Платону, предполагаемые для напечатания в приложении к Истории Вифании (что пишет бакалавр С. К. Смирнов по поручению о. наместника). Тогда-то я сказать решился:
— Когда позволите мне, теперь или в другое время, довести до сведения Вашего Высокопреосвященства о некоторых наших спорах и болезнях?
— Что такое, говори.
— Замечаются в семинарии с некоторого времени своеволие и непокорность.
— Отчего.
— От моей, конечно, неопытности и неумения.
— В чем же обнаруживаются.
— В склонности учеников высших отделений к вину. Составляются партии, и вино в немалом количестве приносится в семинарию, или сами ходят в кабак, в село Глинки.
— Тут следовало разобрать, найти зачинщиков и оказать правосудие.
— Они ожесточаются и переходят к неповиновению.
— Случай?
— Обходя вечером комнаты, инспектор заметил старшему одного из богословских номеров, что в комнате его излишний шум и смех, в котором участвует и старший. Во время ужина инспектор послал главного-старшего взять у виновного ложку. Главный-старший возвращается и докладывает инспектору, что ложки виновный не отдает. Инспектор подходит сам. Тот вскакивает с места и начинает укорять инспектора в том, что наказание ребяческое, что он при ложке мог бы остаться без еды и пр., но таким тоном, что инспектор должен был, в опасении соблазна, отойти от него.
— Глупо поступил инспектор. Наказание конечно ребяческое.
Жизнь всякая, особенно монашеская, облагоуханная святынею литургийной жертвы, молитвою, как росою утреннею орошенная, благороднее и свежее на целый день. Потому я непременно всякий день, где бы я ни был, стараюсь быть за обедней и люблю обедни ранние… Несколько раз, иногда по дважды в день, бывал у Владыки и отсюда-то выносил я ту радость сердечную, которая на все разливала свой розовый цвет и делала мое пребывание в Москве особенно приятным. Владыка был всегда милостив, так милостив, как я не ожидал, как ни был всегда уверен в его отеческой благости. Давал советы, делал замечания, которые никогда не переходили в тон выговора: всегда тверд и спокоен.
Третьего числа утро я провел у Владыки. Только что начал было я докладывать дела, как приехал Симоновский архимандрит. Владыка был в отличном расположении духа и любезность свою к старцу простер до того, что сам подал ему кресло, причем и Симоновский показал ловкость. После мне рассказывали случай, которым довольно объясняется любезность Владыки к Симоновскому. На царской панихиде в Чудове Симоновский, стоя уже в рядах, раздавал приветствия близстоящим знакомым. Владыка сказал ему: «о. архимандрит Симоновский стойте скромнее». После того, как Владыка приобщился, Симоновский подходя к благословению поклонился ему в ноги со словами: «Прекрасно вы сделали Владыка Святой». Как понял в нем Владыка эту выходку, неизвестно; но, вероятно, ему должна была она понравиться, хотя как монашеская ловкость. И Владыка, со своей стороны, желает показать ему свое благоволение. Целый час сидел о. Мелхиседек и пусть бы просидел он два. Митрополит во все это время говорил о разных предметах с явным удовольствием, улыбался, почти смеялся. Лицо его чрезвычайно приятно при улыбке, и улыбка его приятнее этого полусмеха, может быть оттого, что мы вовсе не привыкли видеть Владыку смеющимся. Речь его завязывалась каким-нибудь словом Симоновского и лилась потоком. Рассказывал он о некоторых делах, в которых злоухищрения пользуются простотой и губят ее. Представлял разные случаи, как в делах по бракам, истцы умели вырезать листы в церковных книгах и заменять их искусно другими, с тем, чтобы после сказать: вот здесь вырезан лист, а на этом листе и был или мой обыск венечный, или моя метрика. Довольно говорил о европейских делах; сказывал, что на нынешний год предсказывают страшные политические события; что ходит пророчество о скором падении Прусской династии, что вкус к серьезному так испорчен, что когда хотел какой-то газетчик похвалить Мантейфеля, то в заглавии статьи должен был поместить каламбур, которым некоторые были обмануты, выразумев из заглавия, что автор статьи хочет низложить министра. По отъезде Симоновского, Владыка велел мне подождать, а сам удалился. Это время его утреннего чая. Потом он занялся делами, все утвердил и сказал, покончив с делами, что об Вифании говорить теперь некогда и чтоб я пришел часу в пятом.
Читал в газетах, что в Парижских Палатах произносятся четыре речи лучшими из современных государственных людей, и все они совершенно разных направлений: республиканская, бонапартитская, орлеанская, бурбонская. Каково бедным французикам переваривать в головах своих всю эту сумятицу идей.
Преосв. Евсевий будет в Лавру сегодня после обеда, в воскресенье отслужит и уедет. Владыке представлялся он в Светлое Воскресенье, а в понедельник обедал у него с Горским. «Сегодня, — сказал Владыка гостям, — службу отправляли мы по благовещенской главе, станем и обедать по благовещенской главе». И угощал рыбным.
Все очень довольны преосвященным Иеремиею. Его любовь ко всему академическому, его простота, непритворное благочестие, живость чувства были для всех трогательны. Мне понравилось, что это не генерал в рясе с двумя звездами, а архиерей, которого звезды не возвысят и не унизят. Он говорил, что в Ставрополе было много трудов и скорбей настоящих и преувеличенных; но что когда случалось выйти и посмотреть на заоблачный Казбек с семьей гор, то делалось так легко, что, кажется, в эту минуту никакая земная грусть и скорбь не возмутили спокойствия души. Он отлично отзывался о Слепцове, сказывал, что знал его подполковником, что он был ранен, что он отлично устроил свою линию и безопасен на ней, что его иначе не называют как храбрый Слепцов, что он бывал у преосвященного и в обращении простой, веселый, живой, без всяких воинственных осанок. Хвалит он мусульман и калмыков-буддистов. Говорит, что в них много свежести и добродетелей, каких мы не знаем. Один мулла, по повелению, которое мать его получила во сне, чтобы он поцеловал руку русского муфтия, три дня сидел у него и на него смотрел. Пояс его кожаный может обхватить разве мои две руки. Как ты так худ, заметил ему Владыка, и он отвечал ему: если бы я был толст, как мог бы я быть муллой. Пост, молитва, почтение к духовенству, целомудрие, гостеприимство, честность и верность слову — самые обыкновенные добродетели большинства. В калмыцкой кумирне была женщина хорошо знакомая с нашей религией и проповедовала, что нет кроме русской веры иной спасительной религии. Но обращений делать невозможно, несмотря на всю готовность людей к принятию крещения. Политика — дикий зверь, поедающий молодой виноградник Божий.
«Да не принесеши мзды блудничи в дом Господа Бога твоего на всяк обет, яко мерзость есть Господеви Богу твоему» (Вт. 23, 18). Вот что можно сказать в ответ нынешним изобретателям маскарадов и театров в пользу бедных.
Приезжала к Преосвященному семья каких-то вельмож толковать о христианском воспитании детей. Материя завела далеко, было поздно в субботу после всенощной. Вы приезжайте ко мне в следующую субботу и продолжим разговор. В будущую субботу нельзя быть ко всенощной… Почему? Нечего было делать, признались, что отозваны на бал. В предыдущую тоже. Тогда Преосвященный сказал прямо, что конференции надобно почитать конченными, потому что не для чего толковать с людьми о христианском воспитании, когда они живут по-мирски, а не по-христиански.
1851 г. 13 марта. Во время первой холеры, начали по местам возгораться возмущения среди крестьян против карантинных учреждений. Преосвященному Григорию — он был тогда архиепископом рязанским — пришло на мысль попробовать вразумить недовольных посредством пастырских увещаний. Слух о его прибытии и о цели его прибытия разнесся по околотку, и когда приехал он в церковь мятежного села с намерением отслужить всенощную и сказать три малых общепонятных поучения, народу не было в церкви. Однако же служба началась, и после литии сказал он поучение, в котором ни слова не было о карантине. Слушательницами были несколько старух. После поучения эти старухи вышли из церкви и сообщив домашним, что архиерей не бранит и верно не затем приехал, вызвали в церковь еще несколько человек. Этим слушателям владыка сказал еще поучение после величания и опять ни слова о карантине. Вследствие этого к концу всенощной в церкви народу было человек до ста. Как в двух первых, так и в последнем поучении, сказанном при конце службы, преосвященный говорил вообще о долге христианина подчиняться властям, о том, что меры начальства всегда стремятся к общему благу и пр., а о карантине нисколько. На другой день к обедне сошлось народу довольно, и после службы начали подходить под благословение. Видя их усердие, преосвященный решился благословлять каждого, как бы долго это действие ни задержало его. Что же? Он был действительно задержан усердствующими так, что до квартиры своей часа три шел посреди толпы народной. Видя, что он никому не отказывает в благословении, каждый, получив благословение для себя, бежал в свой дом и вызывал оттуда всех своих домочадцев. После отдыха владыке нужно было в путь верст за 15. Когда вышел он из дому к экипажу, увидел, что вся улица наполнилась народом. Видно было, что и из окрестных деревень собрались жители в село. Преосвященный думал, что народ собрался просто поглазеть на него, но с удивлением заметил, что когда карета его тронулась с места вся эта масса двинулась за ним, старые и малые пешком, верхом, в телегах. На вопрос его об этом действии православных сотский отвечал: «Православные, владыко святый, собрались проводить тебя. Им совестно стало. Вчера они прогневили твою милость, а ты не покручинился на них, а сегодня и здоровьица своего не пощадил для нас: коликое время благословлял нас и домашних наших. Видно, любишь ты нас». Преосвященный уговаривал возвратиться назад, и некоторые послушали, а большая часть провожала его до станции. То дело, за которым приезжал владыка, было улажено.
Это рассказ преосвященного Евсевия, слышанный от самого преосвященного Григория Казанского. Вот мера пастырская, чуждая мирских конвоировок. На такой конвой, конечно, приятнее смотреть, нежели на конвой блестящих панских телохранителей.
1851 г. 25 марта. В Академии слушают только Г…, юношу во многих отношениях интересного, который однако же позволяет себе очень свободно и неразумно высказывать то, что́ составляет у него не основные, а очень преходящие убеждения. Он христианин и даже задушевный; но мыслей церковных у него нет. В деле об отделении церкви западной от восточной он прямо говорит, что вина лежит на той и на другой равно, — а как в наших историях представлено дело, так, по мнению его, представлять это дело бесчестно. Другой — ни к селу ни к городу — говорит на своем классе о православии и выражается так: православие — это мертвый труп. Слушают студенты и об отцах церкви, что они хуже нашего понимали писание, и герменевтика их была слабее. Воспитанники высказывают резкие мысли антирелигиозные и решительно не верят искренности тех наставников, которые говорят православно. Говорено было о постах, как об учреждении спасительном: «Не может быть, чтобы он был так убежден», — сказано о наставнике после лекции. Всякая встречающаяся антиправославная, антихристианская мысль их крайне занимает. Что ж это? Что будет? Откуда взялось? — Взялось просто: 1) наша жизнь противоречит ученью — это первое. 2) Мы так сухо учим, что всякий предмет профанируется и делается несносным. 3) Наконец, преходящие мнения, случайные мысли мы тотчас передаем слушателям, чтобы наполнить время или блеснуть.
Господь не отверг меня окаянного, и сподобился я исповеди перед отъездом в Москву. Любовь отца Илария как елей умягчает мое сердце, как бы ни было оно жестко от многих моих грехов, и из его келии низменной, прикрытой снаружи деревьями палисадника, простой, но опрятной внутри, выхожу я освеженный и умиренный. В Троицком соборе метут, чистят, убирают к празднику. Первая половина шестой недели обыкновенно посвящена на эту работу. В соборе ставят леса, чтобы чистить все серебро иконостаса и пр. В скиту, куда ездил проститься с о. наместником, встретил преосвященного Димитрия, которого видеть мне весьма хотелось, как человека необыкновенного вообще. Он ученик преосвященного Иннокентия, но характер его учености совершенно самостоятельный. Он необыкновенный энциклопедист в лучшем смысле этого слова и в то же время богослов глубоко-ученый и горячо, искренно и просто религиозный. Направление его историческое. Я был немым свидетелем его беседы с о. наместником. Слово его очень просто, безыскусственно и неразвязно. Я уже думал, что вовсе не узнаю преосвященного Димитрия с внутренней стороны, и доволен был, что узнал его с внешней, с которой он тоже замечателен: очень высокий рост при соразмерности членов и довольной полноте, лицо полное, как бы загорелое с дороги, большие выразительные глаза и почти черная борода, о достоинстве которой свидетельствует следующее. Преосвященный митрополит Киевский однажды будто бы сказал, смотря на его бороду: «Ну о. Димитрий, Россию я изъездил, в Петербурге и Москве был, а такой бороды, как твоя, нигде не видал», — и немножко погодя, — но ведь и голова-то у тебя отменная». Между тем, довольно неожиданно был я обрадован его согласием побывать в Вифании. Он пил у меня чай и разговорился. Предметом разговора были помещения наших семинарий: какое положение лучше, — в городе или вне города? Потом удалось мне склонить его на вопросы церковно-политические, именно на английский о Ваймеле и на французский — спор архиепископа парижского с Шартрским. Как людей было немного — я, две бороды, подобные его бороде, о. инспектора и о. благочинного лавры, да два его ученика — наши наставники, о. Разумовский и М. Д. Никольский; то он был откровенен и слово его, дыша умом, знанием и благочестием, обнаруживая и твердый характер его, было увлекательно. Он не выражал мнения о том или другом лице; но говорил, что так как вопрос парижский дойдет может быть до папы, то папа решит, что надо признавать существующее правительство, ибо власть от народа, как народ от папы — правило иезуитское. О католицизме говорит он, что постоянными уступками духу времени он дойдет до того, что вдруг увидит себя выступившим вне всех пределов христианства; что папа предположил себе две цели — папскую и римско-епископскую. Как папа он захотел стать во главе движения, которое предвидел, и которое едва не увлекло его самого в бездну, как папа он назначил епископов в Англию с то время, как положение дел и характер лиц парламента были таковы, что это назначение запутало всех. Что другое стремление папы религиозное: что на востоке он силен. Его патриархи восточные, титулярные разосланы им из Рима по местам своим. Миссионеры римские, с помощью ласки, денег и тонкости отвращают множество людей от православной церкви. В Болгарии они проповедовали в платье восточного монаха. Я думаю, что это должно служить к очищению православной восточной церкви пред возрождением ее.
Великий четверг. Три часа. Только что возвращаюсь из Успенского собора, тело окоченело от холода; но дух не холоден. Господи! чего лишают себя люди, уклоняющиеся от собраний церковных. Право, кажется, целый мир должен бы присутствовать при торжествах, подобных нынешнему. В какую угодно глухую келью заключи меня, только дай мне присутствовать и участвовать в св. торжественных обрядах церкви. Я сподобляюсь уже в другой раз сослужить владыке в день установления таинства причащения и благодарю Господа. Желал бы еще много раз этой радости. В прошлом году было омовение ног, нынче мироосвящение. По облачении мы с образами вышли из царских врат, а владыка с амвона, и пошли в мироварную палату, которая благоухала. Там на лево вдоль окон стояли запечатанные серебряные вазы с новым миром, а на особом столе алавастр с древним миром. Окадив все сосуды, владыка вручил алавастр пресвитеру, проводил сосуды, несомые каждый двумя священниками или двумя дьяконами, в белых ризах. Все сосуды были поставлены близ жертвенника, владыка прошел прямо на амвон и благословил литургисающих. Началась обедня. Во время великого входа прежде всего несли сосуды с миром, алавастр перед дискосом. В царских вратах встречал их владыка каждением; они поставлены около престола с трех сторон на скамьях. По освящении Даров и по возгласе: «И да будут милости великого Бога и Спаса…» владыка стал обходить сосуды, с которых крышки снял ризничий (бывший в епитрахили и мантии) и крестил каждый из них десницею троекратно. Потом читал молитву (по особому чиновнику) на освящение мира (молитва хорошо сложена и читал ее владыка с великим движением духа: голос часто дрожал, спускался и некоторые слова едва были слышны); потом преподал: мир всем и читал тайно молитву главопреклонную, после чего опять крестил рукою троекратно каждый сосуд, после чего все сосуды опять были закрыты, а владыка, осенив народ свечами, продолжал литургию. После отпуска владыка вручил ризничему алавастр, сосуды подняты иереями и диаконами, и все отнесено в ризницу синодальную, а служащее духовенство разоблачилось.
Утреню, обедню и вечерню первого дня Пасхи сослужил я владыке в Успенском. Было три пары — две первые в шапках: три ректора и протопресвитер; за утреней было еще два или три архимандрита из младших, а на вечерне все. Утреню и вечерню владыка был в пунцовом бархате, а литургию в белом глазете; к обедне приехал в мантии и после обедни в покои свои вошел в мантии с тростью вместо посоха. Духовенство было за утреней и обедней в золотых, за вечерней в белых ризах. Народу было много, и что странно — вся средина собора была занята дамами, а температура собора от 3 до 5 выше нуля. Нынче в благовесте ошиблись: где-то ударили минут за 10 до полуночи и оттуда начался благовест по многим церквам, так что, когда после самой краткой полунощницы пошли мы круг собора, не было слышно ни одного колокола, кроме кремлевских. Лицо владыки (при начале утрени пред западными дверями храма) было серьезно: в прошлом году умиление было сильно отражено на нем. Совершив начало, владыка крестообразно знаменует двери, и они растворяются: владыка входит позади всех и прямо становится посреди церкви, где и остается до конца канона. Каждение происходит так: на первой песни владыка с протодиаконом, на следующих по два сослужащих с двумя диаконами. Сначала кадят палой с образом воскресения, потом царские врата и расходятся — один кадит правую, другой левую сторону иконостаса — у царских врат сходятся, сходят с амвона и кадят образа, что на столбах каждый с своей стороны и идут далее к архиерейскому месту, кадят владыку и духовенство, возвращаются к ступенькам солеи, и не восходя на нее, расходятся на обе стороны и у западных врат чрез архиерейское место сходятся на своих местах и кадят. С духовенством владыка христосуется в алтаре, в храме со всем народом: сам он выходит с крестом и двое соборных с евангелием и образом воскресения. Ни в прошлый, ни в нынешний год не было проповеди; за то обычное Златоустово слово владыка читал прекрасно, так внятно и громко, что, кажется, вся церковь слышала. После разговенья в Чудове владыка отпуская нас сказал: заморил я ректоров.
Мая 19 дня. Я чересчур переоригинальничал: взял текст из Ветхого Завета о том, как праздновать пятидесятницу, применил черты ветхозаветного праздника к новозаветному…
Владыка, кроме немногих частных замечании относительно неточности выражений, сказал: сказать можешь, но лучше было бы, если бы было ближе к тексту и ко дню. Впрочем, я знал, что мне говорить не придется.
Следующая благородная черта должна быть замечена во владыке. Анастасию он мало доверял, как врачу, но когда услышал, что многих он пользовал очень успешно; то позволил ему быть слушателем университетского курса. Нынче срок кончился, и Анастасий получил какое-то свидетельство, по которому будто бы может он прописывать лекарство. Владыка между тем сделался нездоров и, когда Анастасий был в Москве, пригласил Анастасия. Владыку пользует Блюменталь. Анастасий был у него советником и помощником. Конечно, не Анастасий был нужен Блюменталю и не больному этот врач, а Блюменталь и больной были полезны врачу. Владыка показал, что он доверяет себя Анастасию, как человеку уже испытанному, и тем окуражил Анастасия и другим его тем самым рекомендует, а чрез Блюменталя испытывает Анастасия. II сам он мог нечто видеть, ибо, кроме опытности на самом себе, владыка был когда-то подлекарем и прилежно занимался своим делом не только практически, но и теоретически. Нынче и Анастасий был в числе сослужащих со владыкою по приглашению.
Хочу упомянуть о пустом случае, который, впрочем, показывает, как владыка учит нас даже мелочам. Когда подходили мы после трапезы к «богородичной части», владыка каждому подавал мед из кубка. Я, отпив, но обычаю троекратно, поцеловал руку его, забыв отереть уста, и мокрыми усами коснулся его руки: он ту же секунду отер свою руку, так именно, чтобы я заметил неловкость свою.
1851 г. 31 марта. Третьего дня был у владыки. Принял меня серьезно. Когда кончился доклад я напросил рекреации. Он спросил: «Разве и прежде всегда так бывало?» — « И прежде всегда так бывало, — отвечал я». «Ну, коли прежде так бывало, то дай им». — Владыка держал в руках перчатки (белые шелковые): значит собирался на террасу. Он любит ходить по террасе и на днях проходил там с о. ректором часа полтора и более. О. ректор пришел по делам перед вечерней; но владыка приказал ему через келейника явиться после вечерни и сообщил ему многое о теперешнем состоянии дел церковных. Между прочим упомянул, что штаты семинарии будут приведены в исполнение может быть к нынешней вакации. Этот проект занимает теперь духовенство.
Владыке поручено написать правила для внутреннего управления монастырей, а в ожидании указано воспретить монахам выходы из монастыря и приемы посторонних в келиях. Владыке некоторые настоятели, по требованию его, предлагают советы и между прочим обучение монахов наукам; но опытный настоятель вчера говорил мне, что в Калужской епархии не велено приукаживать незнающих катехизиса, и все-таки нельзя этих людей заставить выучить краткий катехизис: они читают жития святых и творения аскетические, а от догматической книги отвращаются.
Его Величество в Сергиевой пустыни изволил говорить братии: «Не думайте, что только в церкви молюсь Богу; я ежедневно читаю молитвы утренние и вечерние». Сказывал также, что имеет обыкновение ежедневно прочитывать по главе из евангелия и апостола и что прежде делал это по утру, а потом нашел нужным переменить порядок и читает в вечеру.
В прошлую субботу, 2 июня, был поутру у владыки в лавре, принят в кабинете. Написав резолюцию на бумаге, с которою я взошел ко владыке, и потом возвращая ее, Его Высокопреосвященство промолвил: «Хорошо; а мне мочи нет». — Ему московский доктор советовал взять время от времени 12 ванн. Одну из них и хотел он взять здесь; но о. Анастасий отсоветовал, ибо погода худа, а владыка часто выходит на воздух, а в баню предложил. В бане надо починить каменку, вывести грязь из подполья, ибо баня редко бывает в употреблении. Баня эта в митрополичьем доме и только для митрополита топится. Приготовили ее худо, и владыка в ней простудился. В воскресенье, 3 июня служил и посвящал пешношского игумена в архимандриты; еще было двое ставленников — один в иеромонахи, другой в иеродиаконы и несколько студентов в стихарь. Нынешнюю неделю он говеет в скиту. Я был у него в скиту трижды: в среду, в четверг и пятницу. В среду приехал я вечером и должен был ждать часа полтора, ибо я приехал во время вечерни, которая продолжается от пяти до семи с половиною. Монахи говеют и вместе с прочей службой читают вечерние молитвы, так как ужина не бывает. Отслушав конец вечерни, я пошел в нижнюю церковь. Там сильно накурено можжевельником, чтобы выгнать из церкви комаров, которые решительно не дают чтецу непрерывной псалтири продолжать свое чтение. Приложившись к престолу, я вышел посидеть на лавочке, беспрестанно отмахивая комаров, пока не догадался завесить лицо крепом своего клобука. Дождило и перекатывался гром; передо мною на значительном расстоянии один от другого три 2-х этажных братских домика и за ними темный лес. Так и манило меня в этот лес. Когда унялся дождь, я пошел бродить: спустился к воде, перешел к пещерникам, обошел круг забора их двора. Жаль, что около этого двора редеет лес, впрочем, и теперь распущенный уютный зонтик не везде проходил между елями. Сурова и молчалива здешняя природа, как и жизнь обитателей: в саду скитском наткнулся я на клумбу маргариток, цветки, любимые мною в детстве. Их веселенький вид делал окружающую природу еще мрачнее. Скит так многолюден, что немудрено кого-нибудь встретить и во время службы. Когда я спускался к пруду, мне попалось несколько посетителей в числе их адъютант-кавалерист, молодой человек с необыкновенно доброй и привлекательной наружностью, как я мог заметить, когда он с приятным взглядом и глубоким почтением принимал мое благословение. Провожал их послушник, высокий, худощавый, из капитанов армии. На мостике через залив пруда попался мне монах с лейкой воды для владыки. Для него и для наместника воду берут из пещер, где она особенно хороша. Снова отдохнув под навесом, я пошел в церковь и с некоторыми монахами остановился на лестнице. Правило приходило к концу. Меня, по окончании службы тотчас ввели ко владыке, который кушал в это время чай. Дав резолюцию на дело, дал мне для переписки рукопись в 5 листов и сроком назначил к пятнице или к воскресенью: потребовал также каталоги нашей библиотеки и симфонию на славянскую библию. В пятницу, ровно в назначенный час, в 11 ч. утра, я был введен ко владыке. Он только что откушал свой утренний чай. Первое его слово было: «Напрасно ты сам беспокоишься». Ему нужна была французская богословская библиотека. По рассмотрении ее каталога он сказал: «Она замечательна только худыми книгами», — разумея сочинения французских энциклопедистов. — Я заметил, что мы мало приобретаем книг отчасти потому, что пользуемся когда нужно академическою библиотекою, отчасти потому, что деньги, ассигнованные на библиотеку, переводим на книги и книжонки по сельскому хозяйству, которыми затопляет нас дух. учил. управление, и которые иногда так специальны, что и наставник сельского хозяйства отказывается от чтения их. Владыка спрашивал, тут ли документы митрополита Платона и рассматривал их списки, а также и своих документов, которых у нас не мало. Спрашивал, кто их распечатал и приказал в случае составления форменного каталога новопоступивших книг запечатать их все в один пакет и записать под одним №. Улыбнулся, читая заглавие какой-то книги и сказал: «И митрополит Платон был членом медико-хирургической академии. Мне в прошедшем году прислали диплом на звание члена». Когда дело коснулось до тетради с «отпусками» переписки митрополита Платона, я решился сказать владыке, что бакалавр Смирнов, в архиве лаврском нашел дело, относящееся до пострижения его Высокопреосвященства в монашество, где на одной из бумаг к этому делу относящихся митрополит Платон положил резолюцию: «Сшить ему нанковый кафтан и камлотную рясу на мой кошт». Владыка засмеялся и заметил: «Как это дело попало в лаврский архив?» — Сегодня в час пополудни, я был у владыки с переписанною рукописью и другими делами. «Как ты проворен», — сказал владыка принимая дела. Между делами было следующее. Дьячок просил правление принять его сына на полуказенное содержание. Мы отказали. Дьячок обратился ко владыке. Владыка поручил семинарскому правлению, по справке, дать мнение. Получив справку из Консистории, мы решили, чтобы вместо 15 р. с. в год платил дьячок 10 р. с. в год. На это решение владыка, по предварительному моему докладу, согласился. Теперь он написал: «Согласен», и спросил, внес ли ученик деньги; я отвечал: «Нет еще». — «Постой же, я за него заплачу». И вынес мне две синих депозитки. Вчера я благодарил его за назначение меня членом цензурного комитета. Он сказал на это: «Будь осмотрителен: встретив сомнительное, не решайся пропускать без совещания. Да не задерживай рукописей, как делал Голубинский». Владыка сегодня (со всей братией) исповедуется, а завтра будет приобщаться и для этого служить станет в скиту. Я был особенно счастлив эти дни, часто видя его и вчера долго молча смотрел на него, когда он рассматривал каталоги, и я стоял перед ним. Пройдут века: имя его вырастет необыкновенно. Мысль будет искать в прошедшем его великого образа, и счастлив, кто увидит его несовершенный портрет, а я, недостойный, стою теперь от него в полуаршине и смотрю на эту чудно правильную, кругленькую головку, покрытую редкими мягкими темно-русыми волосами, на это высокое выпуклое чело, этот резко очертанный нос и дивно правильные губы, на эти бледные, худые, осанистой бородою покрытые щеки. Под прекрасно очеркнутыми бровями не вижу его глаз; но замечаю, что какую-то особенную выразительность придает его благородному лицу эта черепаховая оправа очков. Я никогда не могу довольно насмотреться на него. Знакомый с этой высоко благорожденной натурой, с этой уединенной страждущей душой, чисто девственным сердцем, какою-то необычайною любовью проникаешься к нему, и право мне надо перестать писать, писать об этом, чтобы не потекли слезы из глаз, теперь, когда думаю о нем с сердцем, умягченным раздающимися за стеною звуками органа, издаваемыми искусною рукою и сливающимися в холодном вечернем воздухе с шумом деревьев. В Лавре видел я владыку больного в синем шелковом полукафтанье; здесь же он ходит в манатейной или в суконной рясе и в синем понитковом кафтане, изделия какой-то пустыни. Владыка чрезвычайно послушлив в болезни советам врача; до сих пор он употреблял в день пищи и питья два фунта, после вечернего чая до 11 час. утра не пил ничего, не смотря на то, что пить ему хочется; пульс его к вечеру так слаб, что делает не более 50 ударов в минуту. Он так девственно стыдлив, что никогда ни при ком не обнажал своего тела. Баню ему приготовят, а моется один. Келейник за дверями. Даже когда брал ванну и Анастасию дал было позволение быть в соседней комнате или тут же за ширмами, как скоро вошел в комнату, сказал Анастасию: «извини меня, но я не могу: выйди отсюда».
На прошлой неделе всего однажды был у владыки: в среду отвозил ему список писем, писанных к митрополиту Платону особами царской фамилии — 354 письма Екатерины, Павла, Александра, Марии Феодоровны, Елисаветы Алексеевны, Константина Павловича, Наталии Алексеевны. Владыка подивился толщине тетради. До сих пор не было ни одного списка с бумаг митрополита Платона. Мне хочется, чтобы сделаны были списки…
1851 г. 21 июня. Полковник Беринг у владыки говорил, что на железной дороге работают теперь 40.000 человек, что деревни, к ней прилегающие, обогащаются, ибо за один ночлег рабочего крестьянин получает 20 к. с. в месяц, а у некоторых домохозяев человек 20 и 30 на дворе, что дорога непременно готова будет к 1 августа, хотя дела еще много, ибо дождливое время делало большую помеху.
1851 г. 22 июня. Владыка и всегда вооружался против молодых ученых, которые гоняются за блеском, но он более замечал частности, ошибал крылья напыщенности и оставался спокоен относительно сущности дела, но нынче, думаю я, глубже был возмущен методою академического преподавания. Владыка осторожен на слово и надобно, чтобы он был глубоко поражен превратностью преподавания, когда решился ординарному профессору словесности сказать при всех: «Странно мне, что вы боитесь и чуждаетесь св. преданий, бегаете от слова Божия даже там, где оно одно могло бы вывести вас из затруднения, в котором сами признаетесь. Спаситель сказал: аще постыдитесь Мене и словес Моих в роде сем, и Сын человеческий постыдится вас пред ангелы Божии. Вы говорите, что язык народа есть произведение народа, и признаетесь, что надобно чудом назвать то, как народ производит себе язык. Если нужно объяснить, как язык дошел до совершенства из состояния дикости и если в состоянии дикости находите нечто прекрасное и стройное, чего объяснить не можете, то не лучше ли обратиться к истории, которая объяснит вам чудо ваше просто. После падения первого человека род человеческий одичал; но как сохранилось в нем нечто от первозданной его красоты; то немудрено, что в языке его уже грубом сохранились обломки языка первоначального». Ему возразил профессор, что Св. Писание не говорит ничего о языке. Владыка ответил, что св. писание не филологию преподает, однако в том, что Адам нарек имена животным заключается достаточный ответ на недоумение. «Вот, — заметил владыка, — наставники философии не боятся Св. Писания, так протоиерей Голубинский». Щелкал неосторожные выражения. Говорил человек о свидетелях: большей частью искренность и способность не сходятся. Владыка заметил, что это хула на человеческий род. Не сочли вы всех от начала мира свидетелей и не нашли, сколько было каких, и это вовсе не к делу, а дело ваше в том, чтобы уметь воспользоваться достоверным и остеречься от недостоверного свидетельства. К чему вы тратите время по пустякам, разбирая могут ли быть люди вместе и способными и достоверными свидетелями, и что значит у вас свидетель классический? — Способный и искренний! — «Следовательно и мужик может быть свидетель классический? — Все пустые слова». — На догматическом богословии досталось слову, из какого-то, говорят, отца взятому: первобог, о первом лице Св. Троицы. Вообще владыка немало говорил; но трудно записать все; надобно записывать стенографически. Особенно трудно удержать оригинальность его языка сжатого, энергического и необыкновенно правильного. Я записал от его лица; но признаюсь, в нынешний раз не удалось мне ни одного слова удержать в точности: мысль довольно близка; но образ выражения мой. Думаю, что грустны были впечатления владыки в дороге, в которую он пустился после экзамена. Не может не видеть он, куда все идет и как глубок корень сатанинский в академическом образовании. В самом деле, что это нынче за просвещение, которое с единым истинным Светом не имеет ничего общего, которое как вода с маслом не соединимы. Надобно особенно заметить, что замечания свои особенно профессору словесности, в комнатах о. ректора он делал с ангельской кротостью, сам два раза подходил к профессору, говорил тихо с улыбкой, в самых умеренных выражениях. Господи, спаси, помилуй и сохрани владыку нашего Твоею благодатию!
Страшные ожидания окончились и не сбылись. Владыка был милостив как нельзя более. Делал возражений немного и получил на них более или менее удовлетворительные ответы. Читали вообще весьма исправно. Так Бог помогает мне по молитвам матушки. Добрая, вчера ездила в Хотьков, сегодня в Лавру к обедне и молебну, все молила и вымолила. Господь, ее ради, терпит и мне. Знаю Вифанию с 1843 года и нахожу, что при мне экзамены идут не хуже прежнего, а, между тем, я не наблюдаю за точностью хождения наставников в класс, как пр. Филофей; не распекаю наставников, как о. Евгений; а между тем, что моя голова пред умом пр. Филофея; что мои познания пред ученостью о. Евгения? Все по молитвам святым.
Владыка принес гром, но вещественный; после нескольких томительно палящих дней наступила расплата: загремел во время экзамена гром, а около вечерни полил ливень, облака заклубились, и шумно зашатался лес. Владыка позволил мне приехать в Москву, инспектор съездил в Берлюкову пустынь. Экзамен наш был не продолжителен, благодаря тому что он обещался обедать у именинника, о. наместника. Однако и в это время довольно короткое (от 91/2 до 121/2) успел спросить 65 человек. Я напоил их чаем. Это будет памятно для них. Как рада матушка, как мы все рады. Разлетятся московские толки, что разгрому должна теперь ждать Вифания на экзамене. Преподобный отче Сергие, преподобный о. Антоние и все святии с Богородицею сотворите молитву, воеже спастися нам в сей век и в будущий.
Мы представлялись владыке 4-го в субботу. Он только что окончил литургию: он говел, исповедовался и сегодня приобщал братию дома своего. Он был очень весел; но говорил очень недолго и остался заниматься с наместником Чудова. Одобрял поездки в вакациальное время для освежения, а с Петром Спиридоновичем (Делицыным) был очень любезен и вежлив, как с ревизором.
В понедельник 6 августа служил с викарием в Успенском. Владыка обещал служить в Новоспасском, отправил ризницу, и лошади были поданы, как вдруг отказался по нездоровью. Вторник просидел дома.
Говорят, когда сказали митрополиту, что проповедь его, произнесенная 25 июля, может быть напечатана только под условием, чтобы указанные места были изменены или опущены, он ответил: «Не называют честным того человека, который отрекается от своих слов, сказанных с глаза на глаз. Я произносил свое слово в Успенском соборе при многочисленном собрании народа и имею основательные причины думать, что выслушана была со вниманием. Судите, могу ли я отречься теперь от своих слов, или паче от слова Божия». Таково было содержание его ответа. Проповедь посылал воен. ген.-губ. в С.-Петербург, и она возвращена и напечатана без изменения.
Слова владыки, сколько я припомню их, при первом тосте: «за здравие Государя Императора боговенчанного, помазанного защитника церкви, победителя, миротворца, Отца своих подданных. Господь благословивший двадцатипятилетие его и даровавший ему потомство до третьего рода, да умножит дни его и да даст ему узреть грядущие роды»,
2 тост. «За благоденствие Св. Пр. Синода, да даст ему Господь право править слово истины».
3 тост. «За здравие Московского духовенства, к которому имею честь принадлежать. Поздравляю его с милостивым царским словом и желаю да поможет нам Господь достойно сей милости проходить свое служение».
5 ноября. Стану записывать на несколько дней, как проходит время, а то нередко забывая, куда идет время, сержусь на себя. Обыкновенные есть у меня приемы, ежедневно повторяемые: о них можно сказать за раз. Нынче после болезни я чувствую меньше потребности во сне: часов 6 и менее для меня довольно. Проснувшись обыкновенно часу в 6-м, я зажигаю свечу и, не сходя с постели, читаю нечто из правил моих: они сокращены по болезненности моей и состоят из канонов, чтения евангелия, апостола, славы из 17 кафизмы и статьи из четь-миней. В этом проходит значительная часть времени до поздней обедни. Утренние молитвы и нынче читаю я непременно стоя пред иконами и в епитрахили. Впрочем, в общем определив себе правило, я позволяю себе как нынче, так и всегда, соображаться с обстоятельствами: иначе на счет формы постраждет дух. Иду к поздней обедне. Потом принимаю подчиненных по делам. В первом часу обедаю. Потом, если позволяет погода, гуляю, а не то читаю, рисую и вообще время проходит до самой ночи неопределенно. В 10 часу, после приема рапорта от гл. старшего, в зале тушится лампа, кожаную кушетку покрывают простыней и под ноги стелют серое сукно, данное мне в 14 флотском экипаже на юнкерскую шинель. Около 11 час. я ложусь. Направо небольшой столик с письменной шкатулкой; на нем свеча и книга, хрустальный подсвечник напоминает детские лета старшей сестры: это первая ее покупка. Налево на стенке превосходная итальянская гравюра с картины Гвидо Рени: погребение Спасителя. Перед сном сладко думать о смерти во Христе, «Вы погребли жизнь вашу со Христом в Боге». Пред сном и по пробуждении после и прежде всего я смотрю на лик почившего Льва от Иуды и тут же взглядываю на висящие под ним золотые часы — наследие отца моего, незабвенного страдальца правды. В них мне и урок так свято употреблять время земного странствия, как он его употреблял… Итак, не повторяя ежедневного, стану записывать, в чем проходило время.
9 ноября. Вчера я служил раннюю и дома молебен. Как люблю я этот припев: святии архангели и ангели молите Бога о нас! Дух мой созерцает при этом около нас грешных парящие небесные Силы — эти вторые светы, пламенным желанием влекущие нас от прелестей дольного мира к красотам небесным Света несозданного.
17 ноября. Вот черты владыки: о. инспектор стоял (накануне посвящения в архимандриты) всенощную в алтаре, где стоял и владыка. Когда по прочтении евангелия понесли евангелие ко владыке, и потом на средину церкви, инспектор, не зная обычаев, не подошел в алтаре, а и в церковь выйти не решился. После всенощной владыка не пропустил сделать ему замечание. За день до приезда инспектора владыка получил от нас дело об исключении ученика за нетрезвость и тогда дал о нем решение. Естественно было ожидать, что расспросит инспектора. Ни слова!
Так владыка поставил правилом: не пропускать подчиненным ни малости без замечания, а о делах службы говорить только с главным начальником места.
25 декабря 1851 года. Памятен будет мне этот день. В праздник Рождества Христова я не был в храме Божием. Лежал, как лежу третий день и в третий раз ставил пиявки к больной ноге. Что даст милосердный Господь? а до сих пор худо. Добрые знакомые меня посещали, вечер провели со мной Н. Я. Ханыков и Н. С. Волков. Когда я проводил их, ко мне входит мой добрейший жилец о. Савва, с письмом в руке. — Сегодня, говорит он, получил я четыре письма и в трех из них «почтения» к вам (действительно два он уже передал). Это письмо от о. Моисея. Он просит передать вам почтение и сообщить неприятную новость. О. Моисей профессорствует в Ставрополе. Я понял ту же минуту, что новость касается Слепцова и взглянул на образ Царицы Небесной. О. Савва прочитал. «При случае прошу засвидетельствовать мое глубочайшее почтение отцу ректору Вифанской семинарии, архимандриту Леониду и вместе уведомить его, что товарищ по флотской службе (о. Моисей ошибается, потому что мало знает о моих отношениях к Слепцову, который никогда не служил во флоте: товарищ по учению), Слепцов, — ныне генерал-майор уже был, — на днях убит лезгинами. Такого храброго генерала не скоро дождаться знаменитому Кавказу: его Шамиль и все черкесы трепетали. Помолимся о упокоении души усопшаго». — Легко можно представить, каковы были для меня первые минуты по получении известия: завидовал я женщинам в том, что есть у них слезы, а у меня кроме лихорадочной дрожи ничего не было. О. Савва стал извиняться, что, не зная наших отношений, так легко передал мне это известие. Я искренно отвечал ему, что мне приятнее получить это известие от него и в такой, день, нежели в другое время и от другого лица и прибавил, что если он огорчил меня, то может и утешить, и просил его тотчас отпеть литию по новопреставленном. Он надел епитрахиль, взял кадило, а я сполз с дивана на колени, и мы пропели литию и заключили ее кондаком: Дева днесь.
1853 года. О. Евстафий просил меня передать слышанное им от своего родственника о. Аарона относительно митрополита Платона. Устрояя большую церковь, он имел ту мысль, что человек умирает, как сын Адама, но воскреснет благодатию Христовою, но чтобы ему войти в славу вечную он должен быть преображен. Как общее воскресение уверяя Христос воздвиг Лазаря, так наше от славы в славу преображение изобразил Господь в своем преображении на фаворе. Это раскрывал митрополит Платон и в проповеди своей на освящение храма и поэтому это весьма известно; но вот что мало кому ведомо. Устрояя свой дом он поместил в нижнем этаже под домашней церковью баню, подкрепляя это распоряжение той мыслью, что тут есть соответствие. Как в бане человек омывает тело, так во храме душу. Иногда случалось, что пар проходил сквозь потолок бани в церковь и на престоле замечали признаки, но сказать не смели. Тотчас после смерти это нарушили. Митрополит изменял иногда нечто в уставе, например, у него во всю Пятидесятницу пели часы пасхальные. Так случилось однажды, что о. Аарон напомнил ему об отступлении от устава. Митрополит потребовал к себе устав. «Я, — говорит о. Аарон, — я подал книгу, однако же поостерегся и отодвинулся». Оказалось, что я догадлив, митрополит слегка ударил меня книгой и не разгибая ее. Однажды сказал он: ты Аарон раздаешь деньги в долг. Аарон признался и оправдывался тем, что снабжает людей несомненно имеющих нужду в деньгах. Митрополит отвечал: «Отдавай деньги, это хорошо, но назад не требуй, и если сами принесут возьми». Всегда любуясь учеными, он впоследствии к похвалам прибавлял: «школы ты прошел, а Христову школу прошел ли?»
Владыку застал в кабинете его за чтением французских газет. Было еще светло на дворе; но в глубине комнаты владыка читал, держа листок к свече. Около лежали еще другие журналы с французскими названиями, между ними и карикатурные листки. Владыка был в своей обычной черной шапочке, в сиреневом полукафтане, опоясанном широким белым креповым поясом, в который убегала испещренная словами молитвы ленточка от часов. Лицо его не было болезненно, и в разговоре расцвело свежей улыбкой. Он заботливо спросил меня о здоровье, советовал беречься, позволил приехать на сырную неделю и даже в учебное время с тем только, чтобы представил я распоряжение на время своего отсутствия.
1853 года Апрель. Высокие почести, если они не формальны, а сердечны, могут не возгордить, а более смирить того, к кому относятся. Сегодня в церкви неизвестный мне молодой крестьянин поклонился мне в ноги и на коленях стоя принял мое благословение. Этим действием он словно раскрыл мне глаза на мою греховность: сан мой высоко поднялся перед мною, а сам я глубоко понизился в собственном мнении. Моя мерзость и ничтожность никогда так живо не представляются мне, никогда столь не трогают меня, как в то время, как вводят меня со славою в многолюдный и благолепный храм.
У о. наместника читал письмо владыки, в котором владыка пишет, что он нездоров, не выходит из кельи и не будет в Лавру на Троицын день, потому что праздновать в Чудове день св. Алексия он также обязан, как праздновать в Лавре день пр. Сергия. Владыка уже подал свой проект о преобразовании монастырей Московских: в нем не находят никакого, в собственном смысле, преобразования, а прежний быт введен в сознание и в порядок.
Владыка пожаловал в Лавру в пятницу в 8 час. вечера. У меня была в тот вечер матушка с сестрами, и мы пили чай на живописном берегу пруда, когда по воде стали доноситься до нас мерные удары царь-колокола. Мы с инспектором полетели в лавру и прибыли вовремя. Владыка, был в соборе и когда, протеснившись сквозь густую толпу народа, достигли мы до клироса, увидали владыку, стоящего перед царскими дверьми, в мантии и со крестом: диакон читал многолетие царскому дому (встреча была парадная). В своем приветствии владыка изъявил сожаление, что не привел ему Бог праздновать в лавре Троицын день, выразил однако ж удовольствие, что удалось приехать перед началом поста, времени скорбного, ибо и сие благо потребно: сеющие слезами, радостью пожнут, и пригласил братию к молитвенному содействию к прохождению поста и ему. Из собора ходил, в сопровождении большой толпы народа (время было прекрасное), к преподобным Михею и Максиму Греку. В старые годы, помнится, к преподобному Максиму не ходил. Принимая нас в зале, сказал, что надо ждать гостью: великая княгиня Мария Николаевна приедет в Москву и, отдохнув, в Лавру. Он сказал мне в субботу, что не знает еще, не помешают ли ему служить в воскресенье. Однако, служил без помехи: надел набедренники: на Димитрия Васильевича по представлению академического правления и на о. Савву, совершенно неожиданно. Великая княгиня приехала в 8 ч. вечера, в воскресенье. Когда с шоссе надобно было свернуть на площадь к монастырю, она заметила духовенство у ворот, тотчас остановила экипаж, и с сыном пошла пешком через площадь, неоднократно приостанавливаясь и крестясь на главы обители. Владыка говорил ей не короткое приветствие. Она слушала соборный молебен Пресвятой Троице и Сергию, после отдыха, всенощную, на которой священнодействовал сам владыка. Великая княгиня заходила к нему, а в первом часу ночи входила в собор одна с сыном, и о. наместник сам служил ей молебен пр. Сергию с акафистом, а гробовой пел. Она много плакала, а после часов до двух ходила по монастырю, была в просфорне и проч. Владыка служил да другой день литургию, сопровождал и в скит, и в Вифанию. Братия вышла к воротам, семинаристы (125 человек), у которых нашлось приличное платье (черная пара), стояли шпалерами от ворот до храма, а в храме наставники. Владыка приехал за несколько минут до княгини, надел мантию, велел послать получше ковер, и едва успели бросить мой прекрасный шитый ковер (ему судьба быть под ногами великих княгинь), как подъехал о. наместник, а за ним и гостья, владыка подал ей крест и пошел вперед; я стоял у ворот же, на фланге учеников. Поровнявшись со мною, владыка быстро оборотился к княгине и представил меня и учеников. Во время многолетствия братия была посреди церкви, а владыка и княгиня в пещере. Показав ей достопримечательное в нижней и верхней церкви, он снял мантию и повел княгиню в дом митрополита. Ученики стали шпалерою от церкви до дома. В летней гостиной владыка обратил ее внимание на приготовленные мною письма августейших особ к митрополиту Платону. Их лежало 12 писем, избранных мною (и просмотренных владыкой), из числа 354 хранящихся в библиотеке семинарии. Владыка надел очки и сам читал их, но я, чтобы не привести владыку в затруднение, так как рука императора Павла чрезвычайно неразборчива, почти наизусть выучил эти письма и, став у него за плечом, тотчас поддерживал его, если он начинал затрудняться, и таким образом некоторые письма он предоставил читать мне. Княгиня неоднократно внимательно смотрела на смельчака, который, можно сказать, фамильярно обращался с митрополитом, но в этом она ошиблась бы: владыки я всегда боюсь, — боюсь причинить ему неприятное, а к особам царской фамилии имею такое доверие, что говорю с ними со всей смелостью, как с ровней, исключая почтения. Впрочем, с Марией Николаевной мне не удалось говорить, исключая одного слова благодарствия, которое она сказала мне, когда я пособил ей войти на ступеньки главной церкви. Она была в розовом платье. Она пополнела и возмужала: это копия императора. Взор у нее решительный, рука полная и крепкая. Малютка, сын ее князь Николай, прекрасный девятилетний брюнет, в русской черной бархатной поддевке без рукавов, отчего и видны были палевые рукава его русской рубашки. Его очень забавляли зверьки, рассеянные по зеленому мху горы в главной церкви. От нас они поехали в Лавру, где был обед. Из духовных обыкновенно присутствуют: ректор Академии и наместник. Владыка занимал первое место. Великая княгиня обращалась с ним необыкновенно почтительно и как с маститым другом дома своего. Владыка был весел. У о. ректора подробно расспрашивала о первых двух студентах, экзаменах и задачах этих двоих. Князь рассказывал ему о своих оранжереях и быте Петергофском.
Великая княгиня очень просила о. ректора молиться о ней и ее супруге, который все еще не вовсе здоров. Перед обедней, в понедельник, владыка уехал в Скит, говел там, в субботу служил, ездил по приходским церквам Лавры, в воскресенье служил в Лавре, а в понедельник утром, перед обедней, опять уединился в Скит. Как деликатно нужно обращаться с нашим благословенным архипастырем. О. ректор стал просить у него для журнала проповеди на день Алексия митрополита и получил в ответ, что не было писано проповеди, так как помешала головная боль, мри которой надлежало записать в 10 минут донесение в Св. Синод об иконах Успенского собора. О. ректор сказал на это, что он в затруднении, так как всегда прибавление в журнале начинается проповедью владыки. Владыка отвечал, что неоткуда и ему взять, а на настоятельную просьбу о. ректора отозвался, что если хотят, то у него есть проповедь на Благовещение, и она здесь с собой, только пересмотра требует. Если он привез с собой, значит имел намерение отдать и в журнал, по ждал, чтобы догадались ее попросить. Это мне нравится в великом муже. Его проект о внутреннем порядке московских монастырей принят, говорят, в руководство по всей России. Его проповеди хочет Синод отпечатать и разослать по всем Академиям и Семинариям.
В прошлое воскресенье служил со владыкой. После ректора и инспектора академии дошла очередь и до меня. Это торжество для меня. Молебен перед обедней пр. Сергию. Жар был страшный: посреди церкви пока стояли, были как бы в воде. Владыка молился о дожде со слезами, и новый опыт показал, что никогда не молится он напрасно. Посвящал во пресвитеры монаха Гавриила (Григория Милошевича), изъявившего охоту ехать в Ситху. В субботу служил владыка в трапезной и посвящал его во диакона. Милашевич кончил курс в Харьковском Университете, по бедности вступил в Лавру, не понравилось, перешел в Сергиевскую пустынь и, пожив там, возвратился в Лавру. Его не хвалили прежде за ветренность и за язык переносчика. Мне казался вид его надменным. Но впоследствии он довольно был вытерт и остепенился. Теперь дорога перед ним открыта даже до архиерейства в Америке. Далеко ли то уйдет. Помоги ему Господи! Он едет морем из Кронштадта на компанейском судне: завидное странствие. С нами служил о. Феодор именинник. Его на-днях побранил владыка, поэтому я и ожидал, что о. ректор, добрейший, выхлопочет ему это отличие, для бакалавров весьма редкое. Через о. ректора представил он владыке свое толкование на откровение Иоанна, Владыка бранил его за гордость, внушившую ему взяться за такой предмет, которого и отцы едва касались; сказал, что, впрочем, лучше на это употреблять время, нежели заниматься пустяками (намекая на труд о. Феодора: разбор Гоголя) и дозволил напечатать о подлинности апокалипсиса в журнале. Впрочем, и после службы о. Феодор был потерян. Его не скоро развеселишь, а опечалить можно в одну минуту. Владыка был по-домашнему, как бывало на Троицком подворье в Питере: без лент с панагией и двумя звездами нынче на коричневой рясе. Как он во всем выразителен, ко всему внимателен. Произнося за великим входом слова: преосвященные митрополиты, архиепископы, епископы, священно-архимандриты, игумены…, при словах священноархимандриты взглядывает на архимандритов перед ним стоящих; когда посвящаемый ходит около престола и поклоняется ему в ноги, он осеняет его крестным знамением, наклоняясь до самой головы, повергшегося к его стопам; о. наместник, приобщив диаконов и вложив в чашу части Тела Христова, оставил на дискосе прочие частицы (так как была причастница) прикрыв их губою. Губа имеет вид полукруга; он положил ее периферией к востоку, владыка подошел к престолу, тотчас поправил. Это не случайность, а постоянное правило обращать внимание на всякую малость и ничего особенного в деле священном не считать малостью, потому здесь об этом и упоминаю. На крыльце крестового дома, где все ступени заняты бывают после обедни дамами, желающими получить благословение от владыки, матушка ознакомилась с семейством генерал-адъютанта Назимова, который дважды посетил меня: в субботу один, а в воскресенье со всем семейством. Этот истинно благомыслящий человек не даром пользуется доверием Государя и дружбою Цесаревича. С надеждой на Бога он может быть более принесет истинной пользы университету, нежели самонадеянные верхогляды. Он выразил свое особенное удовольствие, что мы с ним сблизились. Тетка его жены, назидательно благочестивой женщины, почтенная старушка, захотела непременно познакомиться со мною и приезжала вместе с семейством Вл. Ив.
Понравились мне две мысли: поутру был из Златоустова рясофорный. Говоря с ним об упадке богослужения в Московских монастырях, он услышал от меня защищение: я оправдывал тем, что в Москве народ будет утомляться долгою службою и доходы уменьшаться. И выразил мне гость мой такую мысль, что если мы чрез небрежение, устава надеемся выгоды, то ужели Бог не вознаградит за соблюдение устава Его Церкви?
Вечером, гуляя, встретил я двух маленьких деревенских девочек с земляникой, купил и, поев немного, хотел отдать им остальное. Они наотрез отказали: «Ешь сам, ты купил и деньги отдал, мы не возьмем назад, ни за что не возьмем». За честное чувство я подарил пятачком. Они удивились и говорят одна другой: «Ишь ты, какой человек-то!» Я учил их молитве «Отче наш» и сказал, что велю брать у них ягоды по хорошей цене, если будут знать молитвы.
1852 года октября. Тимковский (И. Ф.) в статье «Мое определение на службу», говорит о Викторе, архимандрите Волоколамском, после Донском, что у него в Москве на Волоколамском подворье, в саду на цветнике перед окнами, до него выведено из разных гряд и цветов имя «Платон». Еще на отпевании куратора Мелисино в 1796 году, в приходской церкви действовал митрополит Платон. Служение и проповеди его прежде я слушал несколько раз. Но тут как никогда больше, понимал он высокое искусство. Вселяя и расстрагивая тонами постепенно печаль, как с неба громовою речью потряс он всю церковь, на рыдание о себе каждого, произнося: земля еси и в землю пойдеши? Земля казалось разрушается под нами.
1853 года 18 февраля. Москва. Прибыл в 9 ч. вечера 25 февраля по резолюции владыки. «Что старый семинарский корпус окончен постройкой в 1801 году это верно, сказал владыка, и улыбаясь продолжал: я тут колол лед и носил щепы, будучи в 1801 году учеником философии. Когда ты поедешь?»
— Полагаю в начале следующей недели.
— Да, хорошо тебе быть там, по крайней мере, в половине недели, чтобы приготовление учеников к причащению и самое причащение было при тебе.
На вопрос: как лучше, весь ли вдруг проект о перестройках приводить в исполнение, или по частям, владыка сказал: лучше все вдруг, потому что в таком случае мы вымозжим у них сколько-нибудь денег, а если станем делать по частям, ничего в помощь не получим.
— Как думаешь: через Академическое Правление или через меня сноситься с Петербургом?
— Если бы В. В-ву угодно было войти в наше положение, мы решились бы вас утруждать. — «Я готов! Только делайте скорей».
Марта 16 дня. Вот перечень случаев характеризующих Слепцова, по рассказу его брата. Расспрашивает и арестует артиллерийского офицера в то самое время, как сам находится в страшных корчах холеры (офицер вел орудие без прикрытий). Раненый, он отвезен на Михайловские воды. Туда явилась к нему депутация немирных. В горах не хотели поверить, чтобы он мог быть ранен. Он сказал им, что вот он действительно ранен, но нисколько на них не сердится и благодарит того, кто его ранил. «Он меня очень одолжил, а то шесть лет я бьюсь с вами и ни одной капли крови не имел счастья пролить за государя и отечество». Когда депутаты готовы были уйти, он вдруг спросил: а что рады ли вы, что я ранен? — Как же, наиб, рады! — Чему же? — Да чай теперь недели три не пожалуешь к нам в горы. При этих словах Слепцов уже вскочил с постели и быстро ходя взад и вперед по комнате доказывал им с горячностью и досадой, что они врут и что завтра же будет в горах жечь аулы. Горцы убежали из комнаты, а Слепцов пролежал месяц, заплатив за выходку гнева мучительными страданиями. Ванну подносили к кровати и его спускали на простынях. Он признавался, что страдает ужасно, но почерк руки на его письмах самый твердый. Он гуляет в саду безоружный, когда к нему подходит депутация немирных. Их человек 15 и все вооруженные. Они просят, чтобы он не строил каких-то башен.
— Это не в моей воле.
— Попроси князя.
— И не в его: на то воля Царя.
— Сделай милость.
— Не могу. Для нас царь не то, что для вас Шамиль. Мы его как земного бога почитаем.
— Мы его не знаем: ты наш земной бог.
— Слепцов мгновенно вышел из себя, разругал их, начал бить кулаками, они от него, он их пинками и каменьями вдогонку. На другой день пришли с извинением, что оскорбили его. Когда надобно убирать поля, делается перемирие, но есть у него условие, что если саблей по солнцу махнет, то перемирие кончено. Работы начались: на одном берегу его казаки, на другом горцы. Он выезжает взглянуть на работы своих. Горцы пялят на него глаза. Он вдруг махает шашкой и все кто куда попало бегут с поля. Он хохочет и подает знак, чтобы возвратить к делу. До такой степени был грозен сунжский полк, который он образовал из лапотников. Он начал с ними с того, что учил их ездить и стрелять. Горцы веровали в его непобедимость, неуязвимость и непреложность его слова. Если б чехинское дело было выиграно, вся малая чечня покорилась бы русскому скипетру. Его доброта привязывала сердца не менее. Он способствовал всеми силами благосостоянию казаков. «Этого хочет Царь, я все для вас сделаю, чтобы исполнить волю Царя». У него ничего не было заветного. Он набрал певчих и в учители взял из архиерейских певчих. Он одел его, но тот заметил, что у него на лето не будет шинели. У Слепцова была только что сшитая с иголочки. Он выносит, надевает на изумленного бедняка, охорашивает его и говорит: «Кажется в пору и прилично, только спорите красный воротник: вам не годится». В Саратове против него вооружали клеветников из полицейских солдат. Он велел родным всех их отыскать и наградить деньгами, а квартальному сверх определенной награды выдать 200 р. сер. Он принял все казацкие обычаи и хоть не терпел раскола и его не было на Сунже, но держал у себя образницу Казанскую с старыми образами, которые предпочитают в том краю. Но самая набожность привита была к нему не казаками, но матерью его. Когда он был в отпуске, в Саратове, домашние заметили, что среди ночи у него в комнате появляется огонь. Подсмотрели. Он часа в 2 ночи вставал и, уверившись, что все в доме спят, зажигал маленькую восковую свечку и молился часа по два. Я послал к нему Новый Завет и Псалтирь, на русском. Псалтирь, как удобную, он брал в походы, и она вся исписана по полям примечаниями.
18 февраля. Сейчас наставник наш показывал мне письмо из Москвы о посещении обер-прокурором семинарии и проч. Остался (в семинарии) доволен полами., которые в ночь успели вылощить. В третьем часу обер-прокурор, ходя по классам семинарии, спрашивал: от чего такой бледен, от чего другой потупил глаза в землю. Велел выстроит в коридоре. Спросил у ректора, все ли хороши? «Дурных не щадите, мы их упрячем в другое место». Оказывается, две трети лишнего духовенства, особенно в здешней семинарии. В частном разговоре с ректором сказал: «Какие у вас ученики — словно портные: немытые, нечесаные, — а инспектору, — вас надо послать в кадетский корпус поучиться». На завтра ученики выстрижены, и был им инспекторский смотр. В училище Заиконоспасском заметил, что холодно и сыро, — но не знаю, заметили ли ему, что Синод отказал училищу в дровах и велит тем количеством дров топить 30 печей, каким отапливалось прежде 8 печей.
Вчера была 4 неделя поста; она соединена с воспоминанием преп. о. нашего Иоанна Лествичника, и сегодня 30 число марта день ему посвященный. Владыка отвечает о. ректору Академии на его письмо, в котором изъявляет участие о смерти матери владыки. Пишет между прочим, что и во всей жизни и в последних днях ее он имел назидание. Ее погребение совершено 23 числа. Отпевали у Адриана и Наталии, а опустили в землю на Пятницком кладбище. Оно кажется такое веселенькое. Владыка на пути в Лавру может заезжать. Дай Бог., чтобы это утешение было долго-долго.
Один из приближенных к владыке и знатных Московских духовных лиц, воспользовался минутой особенного благоволения к нему владыки и спросил, зачем приехал в Москву граф Протасов. Владыка отвечал ему без гнева, серьезно, но спокойно: «Не знаю! Да поди спроси его самого и мне ответ принеси!» Этот случай прекрасно выражает владыку, не только с той стороны, что лишнего он не скажет, но и с той, что никогда и никто не должен рассчитывать на его благость и приближаться к нему более надлежащего. Душа его открыта для всех, но понемногу, в меру. Разве для одной матери своей был он открыт вполне, а душа у него живая, пылкая, след. как бы ни удовлетворялся он своей собственной полнотой, однако и общение ему потребно, и недостаток в нем ему ощутителен, и он 70-летний старец, теперь по смерти матери, может назваться в некотором смысле горьким сиротой.
Апреля 3 дня. Уже несколько дней как началось таяние снега, однако без особенного успеха, дороги почернели, изухабились, но проталинок не видно. Надеемся на дожди и туманы.
Первого числа было у нас чрезвычайное собрание комитета цензуры. Из патриотического женского общества прислано отношение, в котором просят дать позволение перепечатать в числе 2000 экземпляров изданный с разрешения Петербургского Цензурного Комитета перевод стихотворения «Stabat Mater» и просят как можно поскорее сделать разрешение, чтобы успеть напечатать к 1 апреля, дню, в который предположено исполнить эту пьесу с благотворительной целью и о содействии комитета доведено будет до сведения Государыни Императрицы. Прислана бумага около 25 марта. О. инспектор Академии, руководясь правилом устава о дозволении одобрять без нового пересмотра сочинения, однажды изданные и издаваемыt без перемены, тотчас одобрил и пьеса была уже отпечатана отдельными листиками и в полицейской газете, как владыка, узнав, что эта пьеса будет распеваться публично, отнесся к военному генерал-губернатору, что он дозволить этого не может. Об этом запрещении Закревский довел до Высочайшего сведения. Между тем полицейская газета попадается митрополиту и он читает в ней перевод «Stabat Mater». Требует к себе обер-полицеймейстера. — «С чьего позволения напечатана эта статья?» — С разрешения. Московской Духовной Цензуры. — Это поразило митрополита. Он пишет письмо к обер-прокурору Синода и другое к ректору с отношением к конференции; как могла цензура пропустить вещь, предназначаемую для театра, как видно из того, что статья разделена на арии и хоры? Мы ответили, что статья на основании № параграфа пропущена без нового раcсмотрения, и при том не мог комитет предполагать, чтобы Патриот. общество сделало какое-нибудь неприличное употребление. Документы приложены к делу. Скорбно, что владыке, горе к горю, печаль к печали: смерть матери, болезнь и эта неприятность. Владыка смущается, как говорит и в бумаге, тем, что духовное начальство само себе противоречит. Я не вижу противоречия. Цензура не имела решительной причины запретить статью; она могла быть издана для газетного употребления, но исполнять ее на театр владыка мог запретить.
О. ректор Академии служил с владыкой на Пятницком во вторник на Фоминой. Преудивительно дело! Он один был из архимандритов; на панихиду приехал наместник Чудовский и тотчас скрылся. Между тем для о. ректора приготовлен был обед на кладбище у его родных. Вероятно, он и о других озаботился бы, если уж боялись бедные отощать. Знаю обстоятельства и не нахожу извинений.
20 мая. Владыка — я был у него вечером — изволил спросить меня: захочу ли я служить с ним в Чудове в день св. Алексия; поэтому вчера за вечерней на молебне, за всенощной и сегодня на литургии я был в Чудове. Владыка возлагал кабинетный крест на протопресвитера: из топазов осыпанных алмазами. Сам говорил проповедь на текст: И весь народ искаше прикасатися, яко сила от Него исхождаше. Ублажив тех, которые в дни земной жизни Спасителя могли так удобно прикасаться к Нему и исцеляться, проповедник замечает, что завидовать им не должно, зависть противна любви к ближнему, и завидующий ничего тем не доставляет себе, кроме мучения, а Бог все так устрояет, чтобы не было надобности кому-либо сожалеть, что родился не в то или другое время. Сила Божия действует всегда. Как в 6 дней творения, так и после в промышлении и наконец в соединении единоличном в Иисусе Христе Божества и человечества, который будучи соестествен Отцу стал единоестествен с нами. И сила Его изливается на нас трояким способом и по вознесении Его на небо: духовно, когда ищем прикоснуться Ему мыслью, желанием, умом и любящим сердцем (выведено из примера 10 прокаженных); в знамениях, душах, а потом и телах святых, в их мощах и иконах (из примера кровоточивой); также телесно (из слов: бросились на Него…) Телесно и более нежели чрез прикосновение сообщается нам сила Божия: ядите тело Мое, пийте кровь Мою, так что мы становимся Божественного Естества причастники, по слову Василия Великого. Как солнце светит и греет и никто не может пожаловаться, чтобы оно его не освещало и не согревало; так и сила Бога, Который есть солнце духовное, всех греет и всем светит, если только сами мы не укрываемся от света и теплоты его. Затем сердечное обращение к слушателям — полагать всю силу во Христе. — Больно было: святитель был столь же благодетелен для службы церковной, как и для государства: Церковь празднует, а государство как будто не знает: ни одного сановника, кроме благочестивой четы Назимовых. Они ко владыке заходили с нами. Тут я повидался с ними: они были у Троицы в тот самый день, в который я выехал: «Так грустно было быть в Вифании, а не быть у вас; смотрел на ваши окна: на них цветы стоят и проехал мимо». — У меня, говорю, сломилась в дороге ось и загорелось колесо, и я думал: не знак ли, что не в пору выехал; теперь, вижу, что точно не в пору. — Говорил, что владыка очень изменился со смертью матушки. Я объяснял, почему это так сильно на него действовало. X. X. рассказала мне, что когда (месяца за два до кончины его матушки) муж ее объявил владыке о смерти своей матери, у владыки вдруг выкатились слезы; и когда ему заметил Вл. Ив., что хотя она была глубокая старушка, но все же не может не скорбеть, владыка с глубоким чувством отвечал: «мать никогда не стара для сына».
В субботу являлся ко владыке за благословением снять престолы. Он изволил принять что-то серьезно и спросил: а помнишь ли ты о Вифании. Я ответил, что забота о Вифании и заставляет меня оставаться в Москве. И я стал рассказывать о том, как худо с нами поступил архитектор: на сырной неделе обещал сделать все к 3 неделе поста, а до сих пор ничего не сделал. Но всякое с некоторой строгостью сказанное слово владыки так действует на меня, что я совсем теряюсь и на этот раз я так сбивчиво рассказывал об деле с архитектором, забивал его такими подробностями, что владыка наконец прервал меня словами: «Да полно сказки рассказывать; говори в чем дело? — Доныне архитектор ничего не сделал?» — Точно так! — Владыка велел или с этим поступить решительнее, или взять другого архитектора. В воскресенье 24 мая совершена была ранняя литургия в приделе казначеем соборне, а поздняя в настоящей церкви мною соборне. После литургии отслужен молебен св. Николаю и чудотворцу Сергию. Когда же народ вышел из храма, я возвратился в церковь в сопровождении служившего со мною о. синодального ризничего, казначея и иеродиакона. Войдя в алтарь придельной церкви, мы затворились и стали около престола по чину. Я имел на себе поручи и епитрахиль. Сделал начало: диакон прочитал Христос воскрссе, Трисвятое, Отче наш, Помилуй мя Боже, Господи помилуй 40, Помилуй пас Господи и проч. Я прочитал Воскресение Христово и поклонившись престолу снял крест, евангелие и антиминс, потом с помощью священников снял одежду и внимательно осмотревши престол и под престолом землю приподнял его и велел призванным рабочим рубить престол, между тем была снята одежда с жертвенника и царские двери со своею завесою. Что-то поразительное и трогательное было в этом действии нарушения храма, в котором было принесено столько молитв, столько жертв. Каким дерзновением облекает меня сан священства! Что за выспреняя идея престола в церкви православной! Он омыт и миропомазан, он одет в срачицу и препоясан, он облечен в верхнюю одежду красоты, он законом неприкосновенности огражден; ему честь и поклонение: он словно одушевленное существо, живой херувим, на нем покоится слава Господа небеси и земли!.. Быстро сгорало дерево престолов и жертвенников вместе с их обветшавшею одеждою в алтарной печи. Дерево обветшало до того, что ножки жертвенника обратились в губку, и вообще были заметны следы давней деятельности древоточного червя. Мы взялись за дело вовремя. Один из антиминсов освящен пр. Августином в 1812 году. Оба престола освящены были не архиереем, как оказалось по снятии верхней одежды.
Ко владыке представлялся вчера после вечерни. Худенький, бледненький сидит он в глубине своего кабинета в летнем кафтане и шелками шитом прекрасном поясе. Он тотчас сказал мне, что королева Нидерландская, как пишут из Петербурга, в Лавре будет 21 и 22 июля, и что мне не худо быть там, приказал отобрать царские письма к митрополиту Платону и поискать нет ли письма о рождении королевы Нидерландской. Слышал при том от владыки суждение о посребреной меди в церквах. «Если делать украшение в церковь, то из благородного металла; а покрывать медь серебром — это мошенничество». Я всегда был тех же мыслей и называю это личиной усердия к церковному благолепию, а не самим усердием. Еще о кронштейнах владыка изволил невыгодно отзываться: впрочем, представлял их неудобными, а кажется есть у него мысль, что это противно старине, что и справедливо.
В воскресенье, отслужив литургию в обители, я отправился к о. ризничему, у которого ожидал часа, назначенного для встречи. Желание Государя Императора было удовлетворено. Королеву принимали как саму Императрицу. Придворные ожидали ее во дворце, прочие чипы в Успенском соборе. Митрополит в дверях собора встретил ее речью. Ее Величество, видимо тронутая всенародными знаками восторга, на каждую мысль владыки делала отзыв, отчего происходил между ними как бы разговор. Последние ее слова были: — «Хотя я жила вдали, но я всегда любила и люблю мое отечество». По входе в собор начата многолетная лития. В сослужении с митрополитом были два архиерея, Илиупольский и викарий, и восемь архимандритов. Когда королева приложилась ко кресту, ей были представлены оба архиерея. По принятому порядку она прикладывалась к мощам и иконам. На ней были белое матерчатое платье и белая небольшая шляпка. Никакой накидки на плечах. Украшений я также не заметил, кроме екатерининской ленты. Королева, высока, стройна, и держит себя превосходно: царская величавость и самая любезная вежливость — вот при этом случае обнаруженные ею свойства — прототип которых отцы наши видели в Екатерине Великой. Она медленно проходила посреди народа, с улыбкой обязательно раскланиваясь на обе стороны. За каждым поклоном она как бы приостанавливается, ее поклоны духовенству можно назвать почтительными. Церемония окончилась во 2 часу. Из Успенского собора она прошла в Благовещенский и в Чудов.
В седьмом часу я был уже в покоях о. ректора У него шла всенощная. Когда думал я: вот и о. ректор и я отлучались (хоть и не надолго), однако все здесь по старому, все благополучно, ни в чем перемены; в это время является в комнату ваш о. инспектор и сказывает, что сегодня погребали супругу протоиерея П. С. Делицына, которая была уже больна, но при отъезде моем еще не возбуждала опасений. Она умерла тихо и по-христиански. В 9 часов мы пошли в церковь. Всем архимандритам велено облачиться: нас оказалось четверо — наместник, два ректора и инспектор академии. На пути я видел уже приготовления — лошади у станционных домов и сигнальщики-казаки и лаврские слуги. Велено ожидать к 10 часам. От передового поезда узнали, что выезд будет в 61/2 ч. В 10 часов пришел митрополит и облекся в полуоблачение. В 111/2, часов заблаговестили и вскоре зазвонили. Владыка, в предшествии всего духовенства со св. иконами, вышел к св. воротам. Что-то чудно величавое было в этом зрелище. Под низкой широкой аркой св. ворот сидел митрополит, окруженный духовенством в ярком облачении и со зажженными свечами в руках. Перед воротами толпа народа, кругом темная ночь; вдали и вблизи звон колоколов. Лаврский звон, сколь ни силён, не слышен был у ворот, и владыка спросил наместника: у пас звонят ли? Это явление акустическое, но и от того еще, что у «царя» обломался язык и теперь запасной в 20 пудов вместо 80 п. В 12 часу подъехала королевская карета. Разослано было три ковра: королева остановилась было на крайнем, но потом подошла ближе, и митрополит стал совершенно близко к ней, говорил речь, которую она слушала наклонив голову, и потом что-то говорила митрополиту. Его слова начались: «Чесо изыдосте в пустыню видети?» Ее слова начались: «Я совершенно согласна с вашими чувствами». Медленно тянулась духовная процессия под вековыми липами к Троицкому собору. Пели молебен Пресвятой Троице и Пр. Сергию. После того королева прикладывалась к образам и мощам. Кончилось в 12 часов; обедня назначена в 10 ч. Я ночевал у о. инспектора и рано поехал в семинарию за письмами царскими. В 9 часов я представлял их владыке, он прочитал их и положил в том порядке, в каком намерен был их представить, и велел положить их в ризнице. Разумеется обедня была торжественна. Королева стала за правым клиросом, а не на месте для нее приготовленном. Богослужение не было поспешное. Владыка поучителен всегда в подобных случаях. Его приемы, его обращения достойны изучения. При другом случае я говорил о них. Его вид — когда в соборе стоял он на открытом пространстве с крестом в руке во время многолетствия царскому дому — вид его в эту минуту стоил кисти великого художника. Мы имели навсегда образец того, какова должна быть наружность истинного архипастыря. После обедни, когда мы оставались с о. инспектором семинарии в недоумении, что делать: будет ли королева к нам в Вифанию, или не будет, — я был позван к о. наместнику, которого нашел у дверей ризницы. Он объявил мне, что я приглашен на обед к королеве. На мне было полукафтанье с протертыми рукавами; но ехать в Вифанию переодеваться было не время и успокоившись примером преподобных, которые в рубищах являлись к царям, я ожидал срочного часа. Долго была она в ризнице, потом ходила по церквам и наконец, чрез Успенский собор, прошла в академию. На этом переходе одна простая женщина подослала ей под ноги платок; королева прошла через платок и приостановись, поблагодарила женщину за усердие, пожимая ей руку. Надо себе вообразить восторг этой женщины. Я не следовал за нею в библиотеку, а оставался с о. наместником под навесом тополей. Она подходила к могиле Годуновых, входила в часовню преп. Максима Грека, и наконец ушла к себе. От ее крыльца, вслед за владыкой, вошли в его келии. Он велел нам посидеть, а сам пошел отдохнуть. Через полчаса или менее, он вышел к нам повязывая пояс. «Хорошо, — сказал он мне, — что письма принесли в ризницу, — в Вифанию-то отложена поездка». Спрашивал, когда мы в Москву. О. ректор сказал, что чрез несколько времени, а я что долго еще не поеду, ибо кроме других дел должен писать проповедь к 22 августа. — «Проповедь к 22 августа приготовь: на меня не надейся: я два часа служу да пять отдыхаю». Когда пришел о. наместник, владыка стал говорить о голландцах; о их богословской литературе, между прочим, сказал, что, любопытно бы знать какое на них впечатление производит наше богослужение. Жаль, что мы не можем с ними объясняться. С ними, думаю, можно говорить по-французски: ты — обратясь ко мне — говоришь? — Говорю». «Вот надо бы тебя заставлять говорить с ними». — Между тем пришел камер-юнкер Рибопьер, сын гофмаршала, который находится при королеве на все время пребывания ее в России. Он сказал, что королева ожидает Его Высокопреосвященство. Мы пошли. Стол был накрыт, придворные толпились в заде. Они окружили владыку, мы вышли было на террасу. О. ректор подошел к камергеру королевы. Это высокий худощавый мужчина с темными волосами, аккуратнейшими бакенбардами, которые, окаймляли его прекрасное довольно серьезное лицо. Он молод, хотя видно три-четыре седые волоса в его бакенбардах. Его стройный стан обтянут был синим мундирным фраком с буквой W на желтых пуговицах, Аннинская звезда белелась на правой его груди, возвышая приятность этого голландского фешенебля comme il faut, каких я редко встречал. Он серьезен, но его улыбка очень привлекательна. Он извинился перед о. ректором, что не понимает его, и подошел ко мне. Он заключил о моем разумении французского языка из того, что я сказал ему несколько слов в то время, когда королева обозревала церкви. Вслед за тем Рибопьер-отец вышел просить нас к закуске. На двух тарелках стоял сыр, на третьей икра и два графина: с вином и водкой. Я взял кусок икры и мне жаль было, что я не отведал голландского сыра у голландской королевы. Едва успел я отвернуться от закуски, как все уже находились на своих местах, и митрополит читал молитву. Королева уже сидела за столом прежде нежели я мог быть представлен, и потому я занял свое место. В размещении почти не наблюдалось чинов. Впрочем, садясь я уже заметил, что владыка говорит королеве обо мне. С обязательным наклонением головы Ее Величество обратилась ко мне с приветствием. Сказав, что ей очень приятно познакомиться со мной, она спросила, долго ли и в балтийском ли флоте я служил, потом опять изъявила удовольствие, что всех нас троих видит перед собой. Заметив, что я разговариваю с ее камергером, она выразила ему свое удовольствие, что у него сосед, с которым он может перекинуться словом; об Александровских, о которых ей было доложено, она обратилась к о. ректору с вопросом о них. Он сказал, что один из них служит у меня, а другие учатся, и я счел обязанностью засвидетельствовать о старшем, как отличном наставнике и вообще, как прекрасном человеке. О. ректор рассказал о старшей замужней сестре и прибавил, что их семейство многочисленно. Она сказала, что радуется хоть двое из них хорошо устроены. Надо заметить, что она давно подала о них записку владыке, как об этом говорил он нам перед обедом. Вообще королева была очень любезна, старалась говорить со всеми, всех занять и делала это успешно. Если бы владыка держал себя также свободно, как при великих князьях и княгинях, то беседа была бы еще оживленнее; но нынче как и при Императрице он держал себя несколько сжато из почтения, сидел в полоборота, в самом строгом положении стана и старался только отвечать на вопросы. К нему более всего обращались слова высокой гостьи, но так, чтобы все могли слышать. Она говорила, что всегда и на чужой стороне она помнила и любила Россию; что если не приезжала сюда в течение 28 лет, то виною были ее несчастий. «Вы знаете, — говорила она владыке, — мои обстоятельства: — наша страна была разорвана на-двое, и я не могла оставить в несчастий тех, с кем жила прежде в счастье: это было бы недостойно русской великой княгини. Потом я лишилась мужа, сына; при новом короле я и хотела бы уехать в Россию, но надо было руководить детей, помогать им, долг матери меня удерживал. Когда же я женила второго сына, то почувствовала себя как бы развязанной и поспешила в Россию. Брат сделал мне самый любезный, самый родственный прием. Я познакомилась со всем семейством. Если бы не этот случай, то я осталась бы незнакомой всему молодому поколению. Цесаревич был и жил с месяц и потом был еще раз Константин Николаевич, когда проходил мимо Голландии морем, заезжал ко мне, но с Александрой Иосифовной я не была знакома, детей цесаревича тоже не знала. Какие любезные дети! Николай особенно отличается умом, — в этом счастье для России, второй очень похож на моего покойного отца, имя третьего Владимир — ново в нашем семействе, по очень удачно выбрано. Вообще все семейство чрезвычайно любезно, и дети цесаревича премилые». Владыка сказал: «Мы не смеем входить в причины удерживания вас от путешествия в Россию; но теперь должны быть благодарны вам зато, что вспомнили Россию». Королева отвечала: «Я обязана нашему духовенству, что оно молится за меня и напоминает обо мне народу, которому без этого я была бы вовсе чужда, он совсем не знал меня». Показывая владыке из золотых медальонов составленный браслет с портретом ее мужа, она спрашивала владыку: помнит ли он мужа ее и говорила, что муж ее очень помнит ласковый прием владыки. Спрашивала похож ли портрет. Владыка взял ее за кисть руки и рассматривая портрет отвечал утвердительно. «На этих медальонах, — сказала королева, — начертаны имена и числа всех сражений в Испании и Португалии до сражения при Ватерло, в котором участвовал мой муж»- — и с этими словами она сняла браслет и подала владыке. Когда опять надевала его на руку, то сказала: «Я не ношу его в светские собрания, не должно профанировать такие воспоминания; но я надеваю его в важные дни моей жизни, каков для меня нынешний». Все это говорила Ее Величество с глубоким чувством, тронутая почти до слез. Перешла к тем впечатлениям, которые произвела на нее Лавра и прием ей сделанный. Я не припомню ее выражений; только она сказала, что здешнее пение необыкновенно потрясает душу, и что вчера после молебна ее придворные стали выражать ей свое удивление и восхищение. О. наместника спрашивала она, на что употреблены нынче башни. В разговоре с владыкой она была крайне почтительна и не иначе называла его как ваше высокопреосвященство. После обеда она с владыкой ушла в гостиную, а мы на балкон. Как во время стола, так и после стола я говорил более с камергером разумеется о Лавре и его путешествии. Он говорил мне, что наши обряды très imposants, что впечатления слишком быстро меняются, что он видит Европу à vol l’oiseau, но что это путешествие чрезвычайно приятно; потому что западная Европа и восточная Европа или Россия — это как будто два мира: все здесь отлично. Я спросил его: которые впечатления — западной или восточной Европы действуют успокоительнее, и он отвечал: здешние впечатления действуют весьма успокоительно: впрочем, прибавил он: я говорю это не в предосуждение западной Европе. Он говорил, что о митрополите нашем часто говорят у королевы и уважают его, как замечательного человека; что к королеве присылаются все замечательные русские книги, и она много читает; что певчие при русских миссиях везде пренегодные. Другой молодой голландец выбежал на балкон известить, что уже прощаются, и когда я вошел в залу, то наши уже все вышли, и королева стояла в кругу своих придворных; я поклонился, она сказала мне с самой обязательной улыбкой, что очень рада, что познакомилась со мною и глубоко наклонилась, прося благословения. Так как владыка еще стоял в дверях, разговаривая с графиней Тизенгаузен, то я не благословляя поцеловал королевскую руку, полную и нежную, несмотря на лета, и удалился. Графине владыка вручил пузырек с маслом от пр. Сергия, которое просила Императрица. Фрейлина Б. известная при дворе львица, побежала покупать образки и крестики. Уже было 6 часов, и королева решилась тотчас ехать. Нас тотчас позвали в собор облачаться. Облачились четверо архимандритов и двое иеромонахов. Едва успел владыка надеть мантию, как известили, что королева идет в церковь. Однако же владыка успел встретить ее у дверей с крестом и св. водой, как и пред обедней. Она приложилась к мощам и раскланиваясь народу вышла в предшествии духовенства из храма. Ее экипаж стоял у самой церкви. Она еще раз приложилась ко кресту, благословилась у владыки, которого много благодарила за прием, и села в открытую карету. С ней села дама. Оправившись и со всеми раскланявшись, она встала, чтобы помолиться Преподобному, которого рака ей видна была, но лошади тронулись, и она опустилась на скамью видимо тронутая. Почти все особы царского дома оставляли Лавру со слезами. Мы служили напутственный краткий молебен и взяли благословение у владыки, который решился завтра в 4 часа утра выехать, чтобы быть в соборе Успенском за молебном и во дворце благодарить королеву за посещение. Из Москвы владыка уже присылал нарочного за письмом Императора Павла к митрополиту Платону о рождении Анны Павловны. Ее Величество желает иметь копию. О. наместник советовал списать для нее и ответ митрополита Платона, который вчерне написан на обороте письма.
Августа 16 дня. — Как вам нравится здешний чин? спросил меня о. наместник, возвратившись в алтарь после помазания елеем. — «Думаю, ответил я, — что не говоря о другом за этот один чин прославления Матери Божией Она будет вашей ходатаицей. Митрополит Платон о Вифании сказал: «О, когда бы Христос пришел и водворился тут! — А вы, поистине приглашаете Матерь Божию прийти и водвориться в Гефсимании. И да обретет Она здесь покой во век». О. наместник сказал: «Вначале мне говорили, что через скит упадет Вифания, а, напротив, Вифания поднялась, и поклонников в ней видимо больше». — Он сказал мне еще: «Мы думали, что, учреждая праздник и заимствуя из Палестины службу, мы делаем новое». Между тем Александр Васильевич Горский в Синодальной библиотеке отыскал, что такой чин отправлялся в Лавре когда-то. Не явно ли, что на это воля преподобного. Верите ли, что во всем и в частностях вижу и вижу, что преподобный управляет всем, а мы лишь орудия! Все делает, все облегчает, все благословляет, всему снисходит. Но скажу вам по секрету: не снисходит одному: неудовольствию против владыки! Это мне так явно, что усомниться я и хотел бы, а невозможно. Поражаюсь очевидностью союза между ними и смиряюсь крепостью его.
Когда владыке объявлено было, чтобы святил ворота (триумфальные), владыка приехал в Лавру и передал о. наместнику, что он в борьбе помыслов. Ему говорила совесть; не святи, а все говорят, святи. «Ты что скажешь»?
— Не святить.
— Будет скорбь.
— Потерпите.
Возвратился владыка из Москвы в Лавру крайне смущенный.
— Вот какая скорбь пришла.
— Это и прежде видно было.
— Да уж хорошо ли я поступил; раздражил Государя. Я не имею достоинств св. Митрофана.
— Да и не берите их на себя, а помните, что вы епископ христианский, пастырь церкви Христовой, которому страшно одно: разойтись с волею Иисуса Христа.
До глубокой ночи толковали; но владыка остался в смущении. Поутру рано присылает за мной. Я испугался, ибо знал, что смущение уже перешло в телесную болезнь. Однако прихожу и невольно улыбнулся, взглянув на владыку.
— Что ты?
— Да виден орел по полету.
Владыка уже сияющий сказал мне: пойдем поблагодарим Преподобного Сергия. Он мне явился чувственным образом. Я заснул, а был уже час пятый, как послышался шорох в двери. Я чуток, проснулся, привстал: дверь, которую я обыкновенно запираю, тихонько отворилась и вошел Преподобный, старенький, седенький, худенький и росту среднего, в мантии без епитрахили и наклоняясь к кровати, сказал мне: «Не смущайся, все пройдет» и скрылся… «Спасибо, — сказал мне владыка, — ты один говорил мне против всех». И оправдались слова преподобного. (Слышал от о. наместника за тайну 16 августа 1853 г. в скиту за всенощной в алтаре).
1854 года февраля 16 дня. Сегодня отвечал на многие письма маменьки и сестер, писал к о. наместнику, прося его благословения на пост, благословения, с которым встречал я Четыредесятницу в течение 13 лет; писал к о. ректору Вифанской семинарии, извещая, что для меня участь Знаменского жезла неизвестна. Отвозил к владыке отношение его к обер-прокурору о том, что «по получении разрешения от Святейшего Синода об открытии общего содержания 50 бедных учеников Московского Заиконоспасского духовного училища, и по изготовлении всего относящегося до стола и одежды воспитанников, предназначенных на казенное содержание, воспитанники сии четырнадцатого числа текущего февраля (1854 г.) собраны были в Заиконоспасский монастырь к литургии, по окончании которой, в предшествии св. икон, введены были в устроенные для них помещения. Здесь совершено было Его Высокопреосвященством молебствие с водоосвящением, окроплены св. водою все ученические комнаты и столовая и открыто общее содержание учеников». В заключение было сказано: сообщая о сем Вашему Сиятельству; владыка изменил: «долгом поставляя довести о сем до сведения Вашего Сиятельства». Бумага переписана и снова представлена ко владыке. Владыка изволил сказать: «охота тебе самому ездить с этим — прислал бы».
Ноября 29 дня. Вчера владыка освящал придел у Спаса во Спасской. В тесноте мы вели его на архиерейский амвон, протоиерей шедший с лева не поддержал его при ступеньке: владыка благословляя сказал: «Ходить не умеешь». Св. мощи для освящения положены были на престол придельного алтаря. Войдя туда, владыка сказал: «Почему мощи поставлены не в главном алтаре: все самодурство!» Мы с протоиереем согласились, поддерживая владыку одной рукой, другой прикрывать ему ухо воздухом, которым покрыты мощи, держимые им на главе во время хода около храма. Владыка на полпути сказал: «Вы не поддерживаете меня, а сами на мне висите». Я громко прочитал слова «Помяни Господи господина нашего»…, не дождавшись пока владыка кончит; поэтому, когда, произнося слова, подошел к нему за благословением он сказал: «Что ты двугласишь и перебиваешь». Заметил потом саккеларию, что ему не следовало лежать ниц в соборном служении: «Внутренно молись, коли есть усердие». Причину, почему сделал замечание за помещение мощей, когда и в других местах уже поступали также, иподиакон указал: не в том, говорит, дело, что в приделе поставили, а в том, что не спросились, где поставить. Я не спросясь положил теплый воздух, который он налагает на голову под дискос. Он не взял его потому, что я не спросился, а если бы не положил воздуха, сказал бы: ты меня уморить хочешь. Так бывает каждый день и во всем. Но совершенно ошибочно будет думать, кто это припишет капризу: нет, это происходит из глубокого правила, что в основе всего должно служить послушание, покорение, о котором Самуил пророк говорит, что оно паче жертв благих.
Владыка говорил: «Не могу справиться с делами, особенно с чужими. Вот прислали из Синода дела о сельских училищах, я написал им целую тетрадь, составили проект, послали к министру, там переиначили, возвратили в Синод, а из Синода опять прислали дело ко мне. Что из этого выйдет — не знаю. Гизо — это я читал в журнале уже запрещенном, — Гизо говорил о первоначальном воспитании народа, что это дело обоюдное. В Голландии приносит плод; но потому, что там одна книга в употреблении — Библия, а но франции — где такое множество гнилых сочинений обращаются в народе, воспитание может более принести зла. Надо выучить грамоте, да надо и чтение дать. Возбудив аппетит, надо приготовить здоровую пищу. У нас запрещено издавать переводы житий святых, и с тех пор стали появляться в большем числе сказки и глупые романы».
Декабря 31 дня. Преп. Кассиан Римлянин говорит, что в его время у монахов было в обычае не класть земных поклонов и в келейном правиле в те дни, когда в церковной службе упразднение поклонов. Этим подвижники хотели выразить свое единение с церковью, послушание ее уставам самое широкое, утешались тем, что жизнь их келейная была отражением церковного чина. Так я любил утешать себя от ранних лет некоторыми особенностями в келейном правиле, в пище, в дни отмеченные церковью, любил входить в дух праздника чрез воспоминание событий празднуемых. В дни страстные любил читать о последних днях земной жизни Иисуса Христа из Leben Itsu или Иннокентия, а паче Евангелие страстей, а также Муравьевское описание Иерусалимских обрядов этих дней. Перед заутреней Пасхи — послание к Колосянам. В дни Пасхи — проповеди владыки или Иннокентия на пасхальные дни, во все воскресные дни — Евангелия воскресные, в среду и пяток Евангелия страстей, пред Рождеством из Ветхого Завета — из Бытия и пророков, накануне Рождества, прежде чем развернуть Евангелие от Луки или Матфея о Рождестве, я пробегал страницы древней истории о временах Триумвиратов, особенно Августова времени, чтобы живее говорили сердцу уединенные ясли Вифлеемские среди этой величавой — земными величием — и блистательной обстановки языческого мира, так пышного тлеющего в похотях телесных. Новый же год люблю я предварять чтением из Василия Великого. Нынче после всенощной вынул из книжного шкафа Творения Григория Богослова, чтобы прочитать нечто из его похвального слова Василию, так резко, так богато обрисовывающего великую жизнь истинно великого мужа. Отыскивая среди его стихотворений его эпитафии Василию, я зачитался увлекаемый то глубиной мысли парящей, то нежностью чувств, то изящной красотой слова. Что же я нынче вычитал, какая мысль остановила мое внимание? Нынче я поражен верностью с какой вся прошедшая до сей минуты жизнь моя внутренняя отражена как в зеркале — в небольшой поэтической картине, наброшенной на бумагу вдохновенным пером Григория, изображающей постепенное ниспадение души от Бога. «Так на берегах осенней реки гордящуюся сосну или вечнозеленый чинар, подрывшись под корни, погубил соседний ручей. Сначала поколебал он все опоры, и на стремнине поставил высокое дерево, а потом наклонил и к реке держащееся еще на тонких корнях, и сорвал с стремнины, бросил в средину водоворота, повлек с великим шумом и отдал камням, где бьет непрестанно дождь; и вот от сырости согнивший, ничего не дающий пень лежит у берегов». Да это истинный образ бедной души моей. Такою она является мне при всяком внимательном взгляде во внутрь. Силою Божией процвел сухой Ааронов жезл; коснется ли же когда Животворящий Дух и ко мне, светящейся гнилушке? Нет во мне места надежде спасения; но имея еще пред очима веры Надежду ненадежных, я и теперь оканчиваю эти строки, чтобы последний час отлетающего в вечность 1854 года отдать приготовительной к священнослужению молитве. Господи Иисусе Христе, молитвами Пречистой Матери, бесплотных сил, Крестителя. Апостолов, мучеников, Великого Василия, Сергия, Николая, Леонида, Льва, Филиппа и всех Твоих святых прости и благослови!
1855 года января 7 дня. Вчера владыка не был на воде, даже и дома не служил. От служения в Богоявленском в сочельник отказался же и у себя выходил лишь на освящение воды, говорил возгласы слабым голосом и от слез медленно читал молитву,
Января 9 дня. Праздники заключил я сегодня особенной ко мне милостью Божией: служил в Успенском соборе с преосвященным викарием. — Боялся холода и действительно зяб, несмотря на то что было на мне две фланелевые фуфайки, из которых одна обнимала самое тело, шелковый поддевок, хитон и два полукафтана — холодное и ватное. Впрочем, к концу согрелся. В соборе теперь при десятиградусном на дворе морозе хуже нежели на открытом воздухе, ибо стены дышат резким холодом, и воздух не ровен. При отправлении туда на служение, необходимы самая теплая обувь, меховое полукафтанье и муфта, особенно когда служит преосвященный Алексий, который нисколько не ускоряет служения в угодность зябким. После обедни у престола по данному знаку я подошел под благословение. Он изволил сказать мне: поздравляю вас с вашим торжеством. Отвечал: нижайше благодарю; у нас вдвойне торжество: и день особенно чтимого святого и день рождения матушки. — Отдайте же матушке эту просфору. — Еще раз приложившись к святителю, я ушел греться чаем и обедом у о. ризничего. У него любовался литографными снимками образцов нашей палеографии, избранными профессором О. II. Буслаевым и приготовляемыми для сборника. Тут же читал речь Шевырева: много слов, есть дело, но силы нет. Ректор университета распоряжается праздником не очень ловко: до сих пор не могли получить билетов — даже те, кто относился формально. Ректор утешает тем, что эти отношения велено пришивать к делам и извиняется тем, что это в первый раз — как будто надеется праздновать и второе столетие университета. 7 числа в полдень попечитель, ректор и четыре декана были у владыки просить его на богослужение. Владыка сказал, что если болезнь не сложит его в постель, то будет. Преданный владыке Вл. П. говорит, что праздник будет не в праздник без владыки; но вся Москва скажет тоже. Так в настоящее время высоко ценим и любим наш великий архипастырь. Староста университетской церкви Тарлецкий жертвует облачение на весь собор и на владыку: на собор малиновое, на владыку глазетное: сакос золотой с серебряным кружевом, такой же палицей и поручами, омофоры и сулок серебряные. Кресты возвышенные с цветными стразами и бусами. Узоры составлены по рисункам виньет и украшений, изображенных Снегиревым в его Русских Древностях. Работают у попечителя. Ап. Ал — на говорит, что ей хочется облачить владыку как облачают Николая Чудотворца на иконных ризах в серебро и золото.
Дивлюсь я, какой чудный венец сплел около себя владыка из старших протоиереев Московских: один другого достойнее: умные, степенные, деловые, даже на вид, большей частью отборные.
В последние минуты этого числа (12 января 1855 г.) начинаю я, утомленный трудом и пресыщенный впечатлениями дня, писать эти строки для себя и для вас. Для вас, чтобы сообщить вам поскорее очерк общности и некоторых частностей праздника, а для себя, чтобы сохранить воспоминание о торжестве, которое продолжается немного дней, а приготовляется можно сказать целым, веком. Говорю, как вы, конечно, понимаете о столетнем юбилее Московского университета. Университет начал приготовляться к празднику еще при министре князе Ширинском. Составлен особый комитет из профессоров под председательством ректора. Профессор Шевырев взял на себя написать речь, в которой была бы изложена история университета и его заслуг, другие взялись приготовить разные ученые статьи., которые служили бы к воспоминанию об университете, между прочим биографии профессоров когда либо бывших и сущих в университете и известных из бывших воспитанников его. Впрочем у вас конечно, известна программа университетского праздника, и со временем явятся самые гостинцы праздника. Я ограничусь тем, чему был сам свидетель, и что как более частное не будет отпечатано и, наконец, что лично до меня касается. Слухи о том, что приготовления к празднику огромны, и он будет торжественен, занимали столицу в Рождественские праздники. Так в первый день праздника, у владыки в Чудовских его келиях, пригласил меня В. И. Назимов на служение с владыкою в день юбилея и тут же объявил, что другим сослужащим будет о. архимандрит Лужецкого монастыря Паисий., как бывший студент университета. За несколько дней до праздника владыка сам изволил мне объявить об этом. Я отвечал: не отказываюсь, но представляется мне, осмелюсь сказать, что о. ректору академии было бы ближе сослужить вам в этот день. — Почему ближе, он должен быть в то время при своем месте: совсем не ближе. — Объяснение тем и кончилось. Я. не решался сказать владыке, что внушило мне эти слова. Впоследствии он их понял и без объяснения. Стало в Москве известно, что даже отдаленные ученые и учебные заведения отправляют в Москву своих депутатов ко дню юбилея и уполномочивают передать поздравительные их послания и произнести приветствия. С. А. Маслов говорил горячо о том, что надобно быть депутатам и от духовной Академии, что если этого не будет, то это составит в празднике пробел самый неприятный для начальства университета и непохвальный для начальства Академии. Я совершенно разделял эти чувства и мысли. Университет нынче стремится к тому, по крайней мере, в предначертаниях правительства и в характере трудов почетнейших профессоров: ему приятно было бы и высшему правительству предъявить признание, какое духовная Академия дала бы этому характеру его деятельности. Духовной Академии было бы неприятно, если бы на этом пиру науки она одна из соседственных не приняла участия, не умела быть учтивой. Но я пытался издали заговаривать об этом с корифеями академии, и один выразился так, что он не верует в университетский праздник, другой, — что он спокойнее узнает праздник из описания, и все очень холодно отозвались. Я замолчал. Вдруг за день до праздника приезжает ко мне А. В. Горский с таким объявлением: в академию прислано из университета отношение, которым предлагается академии прислать депутатов на юбилей, академия отнеслась к Горскому, чтобы он лично доложил владыке и спросил его кому депутатствовать. Владыка был этим несколько изумлен, но приятно, и сказал, что на такое дружественное приглашение надобно отвечать с радушием и любовью. О депутатах сказал: «Пусть назначат тебя, да — еще кого бы — ректора, если академия признает его членом конференции, а если считают его в числе членов, то протоиерея Невского». Известие это отчасти успокоило меня, отчасти поразило; успокоило, потому что депутатство будет же, а поразило, потому что какой же я депутат, что уже не принадлежу к академии, что ничего не значу в ученом мире, и что, наконец, не искусен, не ловок, не представителен. Ал. Вас. терпеливо выслушивал от меня эти возражения, сопровождаемые воззваниями: ах, что вы, А. В., наделали, да что я за депутат, да осрамлю я свою головушку да вместе и академию; наконец с обиженным видом сказал мне, что он не думал мне нанести оскорбление, и что воля владыки сделала выбор. Как я говорил все это не от сердца, а так, чтобы время продлить и для шутки; то поспешил его успокоить. Так как владыка приказал снестись чрез нарочного на академический счет, то поутру ответ был получен и с ним А. В. приехал ко мне[1].
Я исповедовался в церкви 12 апостолов в пятницу перед обедней. Прежние исповеди последнего времени были таковы, что их надобно было повторять: нынешняя около двух часов длилась. Вижу, что всего хлама вдруг и не вынесешь: думаю, что Господь не отринет готовности извести же наконец весь сор.
В келии владыки встретился с семейством Назимовых. Владыка явился милостивый и веселый. Поздравлял Ан. Ал. со днем ее рождения, сказав, что помянул ее, но просфоры не даст, ибо не знал, что ее рождение. Напомнил, что на нем было облачение жертва ее трудов. На замечание Вл. Ив., что надобно ему перенести архиерейские келии ближе к церкви, владыка сказал: «мне уже не до того. Это сделает мой преемник. Мне уже некогда начинать какие-либо предприятия. Да и я своим помещением доволен. Подворье на хорошем месте, окружено зеленью, что мне особенно приятно, так, как летом я не могу пользоваться загородной жизнью. Я лучшего помещения не желаю». Говоря о нынешних делах Вл. Ив. хорошо назвал фамилию Бононартов кровожадной. Владыка сказал: «когда читал описание погребения герцога Велингтона, мне казалось, что англичане погребают свою английскую честь и прямодушие. Будь он жив и Роберт Пиль — войны бы не было». Он согласился, что и Луи Филипп не допустил бы ее. Ее называет владыка попущением Божиим. Владыка и одет был по-праздничному. Голубой крест на клобуке гармонировал с голубою лентой, а лента с коричневой рясой, из-под которой виднелись рукава светло-сиреневого полукафтанья и янтарные зерна четок.
Шевырев говорил о Петербурге и о приеме. Государь говорил, что любит и уважает ученость и ученых., но что нравственность для него выше учености, а основа нравственности — св. вера, что на Западе ученость повела к праздномыслию, что у нас не так, что у нас должно стараться сохранить все, что искони бе. Он, обнимая Вл. Ив-ча, жал руки М. Я. и Шевырева. Последний описал это представление; но министр опасается пустить его в ход, ибо там упомянуто употребленное государем выражение: «мы с министром поняли друг друга». Государь сказал: «надобно внушать, что государь и отечество одно». Шевырев отозвался: «да говорить иначе было бы не по-русски». За столом у цесаревны зашел разговор о том, можно ли ожидать освобождения Иерусалима, и она свидетельствовала евангелием, что еще не пришло время, так как в 21 гл. Луки сказано: что Иерусалим будет в попрании языков, пока не скончаются времена языков. Елена Павловна сказала им: «ваш юбилей соединил в один родственный союз всю умственную жизнь России. Университету надобно поставить теперь задачею для себя поддержать этот союз, для этого надобно быть истинным, а чтобы быть истинным надо быть русским». Мария Николаевна воскликнула: «чем же мне угостить дорогих гостей: разве покажу им хижину, которую для меня Царь по своей милости устроил». Провела по волшебному своему дворцу и ввела в опочивальню. «Вы Москвичи не любите Петербурга, а мы здесь любим и помним Москву, смотрите на какие предметы падает мой взор в минуту перед сном и по пробуждении», и указала на картины, висящие в ногах ее постели: виды Кремля, Троицкого собора совне и внутри с изображением раки Пр. Сергия. Константин Николаевич надеется, что эта война научит русских помнить свое достоинство. В Петербурге упрекают нас, будто мы отделяем отечество от Государя; «нет, отвечал я им; но вам так кажется потому, что сами вы в Петербурге отделяете Государя от отечества». Хороша его мысль, что Самодержец есть сын Божий в том смысле, в каком в евангельских блаженствах наименованы миротворцы. Много свежих мыслей сообщил мне профессор.
Вчера выбран Ермолов в начальники губернского ополчения большинством 217 против 9. Этот результат привел всех в восторг. Были против него сильные интриги, и три дня все ходили повесив головы. Тут вдруг оживились все, дворяне кричат ура, целуются, поздравляют друг друга и кричат: «где эти подлецы, положившие черные шары Ермолову? Сквозь строй их прогнать»; или «покажите нам, где эти девять прокаженных? Посмотрели бы, должно быть любопытно». Некоторые помещики жили с масляной, ожидая, выберут ли Ермолова. Послали на утверждение.
19 февраля. Возвратившись от молебна у Владимирской, я принялся за перевод статьи из Univers по поручению владыки, как вдруг извещают о приходе квартального. Выхожу, и вот в руках моих бюллетень, которому глаза не хотят верить: бюллетень № 3. 18 февраля в 4 час. по полуночи:
«Затруднительное отделение мокрот, коим страдал вчера Государь Император усилилось, что доказывает ослабевающую деятельность легких и делает состояние Его Величества весьма опасным. И. Мандт, Ив. Енохин, фил. Карелин».
Боже! умилосердись над Россией! Не помяни беззаконий наших первых.
Несколько часов уединенной работы в кабинете усиливают тяжесть впечатления, собственное нездоровье наводит мрачность, несмотря на то, что прекрасный морозный день сменяется таким же вечером. Беру в руки бюллетень!.. Опасность близка!.. Судьбы мировых событий на волоске. Беру опять в руки бумагу, жму ее: действительность ли это. Я помню день восшествия царя на престол. Ужели в нынешнем 30 году его царствования мы уже не будем его праздновать? Мы так срослись с мыслью о Николае Павловиче: он стоял пред поколениями как воплощенная идея царской власти! Что же сотворит Господь с нами?
9 часов вечера. Покой, Господи, в светлых селениях Твоих душу новопреставленного раба Твоего Императора Николая. Благослови Господи пренебесным миром Твоим царствование благочестивейшему Александру. Вчера больной приобщался св. Христовых Таин, а в час пополудни отдал Христу Богу душу свою. Гвардия присягнула уже, и все спокойно. За Ростовцовым приехал в Москву курьер, которому велено догнать его и где бы ни настиг воротить в С.-Петербург. К князьям тоже послан гонец. Сюда завтра прибудут генерал и флигель адъютанты для извещения. Профессор фортификации в университете Давыдов, при всем напряжении, не мог оставаться долее часа на кафедре и сошел, покрытый по лицу пятнами. Нет, думаю, человека, который не был бы теперь потрясен до глубины души. Присутствие нескольких человек у меня после всенощной немного оживило меня, хоть беседа состояла из прерывочных речений: сердцебиение продолжается, но слабее. Вчера этот великий день в истории России и может быть целого мира — памятен и мне. Те ночные часы, в которые в Зимнем Дворце все было полно смятения и тревожных ожиданий, я не спал. Запасшись нечаянным сном с вечера, я поднялся в половине второго, прочитал полунощницу и правила, пошел по заведениям и ходил около часа: был в спальнях учеников семинарии, в больнице, в кухне, в столовой. Записал, возвратившись домой замеченные беспорядки, занялся чтением и лишь вздремнул перед звонком. В 7 часов слушал в церкви утренние молитвы учеников, утреню, ходил в класс, поехал в монастырь служить литургию. Остальной день провел с родными. Последние минуты Государя пали на то время, в которое по всей земле Русской преемственно от востока к западу начиналась, продолжалась и оканчивалась литургия с молитвою о нем и успехах его оружия. Замечательно и то, что в самом начале царствования был Ермолов отдален от военного поприща и в самом конце утвержден на этом поприще. Чтобы памятно было Николе, я пригласил его со мною читать вечернее правило и потом читал с ним, стоя на коленах, «Боже Духов» о новопреставленном Императоре. Таким образом в полночь я угомонился. В 6 час. ко мне вошли с бумагою из консистории. По резолюции Его Высокопреосвященства велено собраться в 2 часа дня для слушания Манифеста и произнесения присяги, а завтра в 101/2 час. к панихиде. Мы служили обедню в семинарии: произносили на ектениях по-прежнему; по в молитве и тропаре молебна, пая Государя опускалось. От обедни ко мне заходил Задонский. Он говорил об энтузиазме народа к Ермолову. Женщины рвали с себя шляпки и бросали в воздух. Его сын был на хорах. Чтобы поздравить отца скорее, он вышел, и жандарм прокричал: «карета Ермолова». В толпу, окружавшую дом Дворянского Собрания, уже достигло известие об избрании Ермолова. Его имя, произнесенное жандармом, взволновало всю площадь, все кинулось к подъезду с криком: «зачем ему карету, зачем? Мы его батюшку на руках». Едва мог уверить, что Алексея Петровича нет, и сын назвался уже просто его однофамильцем.
В два часа отделения Чудовского собора кипели, шумели высшим классом, дворянством, офицерством и чиновниками. Митрополит приехал в половине третьего. Облачился во вся и стал перед престолом. «В порядок», громко сказал он толпившемуся духовенству и вышел в его сопровождении из царских врат. Сам прочитал Манифест и стал посреди церкви с архиереями в полном же облачении и с духовенством по сторонам. Стал протодиакон читать ектению сугубую из молебна. Возглас: Услыши ны Боже. Молитва коленоприклоненная. Отпуск. Многолетие Императору новому одному. Митрополит читал присягу держа сложенные персты. Приложился к евангельским словам (начальным от Иоанна) и ко кресту, стал опять на диаконский амвон лицом к народу и стали подходить преосвященные: Евгений, Алексий, архимандриты: Новоспасский, Симоновский, я и проч. по чину. Затем светские чины. У левого клироса я заметил столик, на котором и расписывались светские, а мы в алтаре. Преосвященный викарий приводил к присяге (т.е. прикладывались ко кресту и евангелию) в Благовещенском приделе. Ермолов за молебном стоял за мною. Вл. Ив. с энтузиазмом повторял присягу. Площадь вся покрыта народом даже за Спасскими воротами. Утешительно было в первый раз молиться за нового Царя в храме, подле которого он родился. Св. Алексий благословляет его и молит за него конечно. Я заезжал и к Иверской, которой не минуют Цари. В семинарии тоже было, что в Чудове, лишь в своих размерах, и тотчас вечерня. •С братом Александром Феодоровичем и о. инсп. мы пили и за здоровье нового Царя. Остаток вечера провел у Степана Алексеевича, где читалось шутливое письмо Ермолова к другу его Реброву.
Уж в 10 час., когда на мой звонок вошел слуга для приготовления постели, я услышал новость очень поразительную от слуги: будто бы во время звона бывшего по окончании присяги большой колокол Ивановской колокольни рухнул и продавил все этажи до земли. Сначала поднялось облако пыли, на мгновение принятое за пожар, вслед за тем раздался удар. Много было ушибленных, изувеченных, убитых: под колоколами было жилье звонарей и сторожей. (В 11 час. пришел с съезжего дома с требованием присяжных подписей). Думаю, что падение колокола должно сильно подействовать на воображение народа. У меня слуги не смеют сообщать никаких мне слухов, чтобы не приучались к сплетням, а тут же не утерпел и выученный слуга. Дай Бог, чтоб самое дело было полегче и полегче представлено, да главное не имело бы влияния на владыку нашего. Жаль людей бедных, а что до символики, то можно объяснить, что колокол новый должен с этих пор возвещать новый порядок вещей, старый известил о кончине Государя и довольно с него или подобное. Глупый народ конечно толкует, и это очень жаль: «кровью началось», но то хорошо, что эта случайность (у колокола оторвались уши) не мешает доброму Русскому народу бодриться: «ну держись теперь, Наполеон! Старый то Наполеон сразился с Александром и поразил, а новый-то Александр батюшка доконает нынешнего-то плута».
Сегодня совершена в Чудове панихида и преждеосвященная литургия владыкою, многие стояли до конца и подходили к благословению. Владыка был темен, но к вечеру был я у него: он уже просветлел.
«Ожидали ли мы при наступлении поста, что встретим св. праздник при другом царствовании? Судьбы Божии неисповедимы. По крайней мере, нас должна утешать истинно христианская кончина покойного Государя и благоволительный взгляд на нас нового Государя. Усугубим свои молитвы о благоденствии и долгоденствии Государя и всего царствующего дома и да поможет и защитит нас Господь в нынешнем году, как защищал в прошедшем». Слова сказанные владыкой при представлении ему духовенства на второй день праздника Пасхи.
Какой же хотеть связи духовенства с светскими? Во 2 корпусе сын генерала, хороший ученик, был вызываем, всех нас видел, встречается в саду, когда шли мы — несколько священников и я с ними, — и не снимает шапки, а офицеры воспитатели юношества, возвращаясь с экзамена через сад в дома, так вели себя, что стыдно было издали смотреть. Церковь в 1 корпусе очень хороша и богата ризницею, но генерал кажется излишне обходителен со старостою: это приторно.
На встречу великой княгини назначены: я, наместник, синодальный ризничий, протопресвитер. Отслушав обедню на Саввинском подворье, я поехал в Чудов в 101/2 час. Владыка около 11 прибыл. Облачился в мантию и митру, велел облачиться и викарию, который прибыл в собор на случай, если владыке не дозволит болезнь. Великая княгиня не заставила себя ждать долго. Он облачился, когда вошел в алтарь Закревский спросить, все ли готово. Через несколько минут он возвратился в алтарь известить владыку, что великая княгиня идет. Владыка у дверей встретил ее речью. Я стоял подле, но расслышать нельзя было кроме слов: «Помощник в скорбях обретших ны зело». Владыка говорил с чувством, княгиня прослезилась. В продолжении молебна она стояла близ мощей, где становится генерал-губернатор. Я был против нее: она полна и серьезна по-прежнему: вылитый отец. Дочь на нее чрезвычайно походит, но в ней нет того царственного величия, которым отличалась мать в эти лета: вид простенькой, скромненькой, но милой девочки. Обе в черном шерстяном. Молились усердно, особенно за войско (на молитве св. Алексию). Молебен шел довольно долго св. Алексию. Митрополит поднес образа — малютка приподнялась, как бы для получения лобызания: владыка поцеловался рука в руку. Он проводил ее за двери. Она пригласила его во дворец. Преосвященный викарий сказал потом: «ходил я ни по что и принес ничего». Владыка не представил его. Великая княгиня, проходя мимо, не обратила на него внимания, даже не кивнула. С нею входили в церковь: Закревский, Сергей Михайлович, Виельгорский, какой-то генерал, обер-полициймейстер, адъютант Закревского. Было 2, 3 сенатора в мундирных фраках. По приглашению преосвященного был в его свите, когда он осматривал Успенский собор, в сопровождении протопресвитера, братства соборного и старосты с архитектором. Леса сняты. Стало так ярко, что Шухвостов говорит: «ранее как чрез три четыре года не стану списывать собор». Столпы освобожденные от икон в киотах, дали более вида. Живопись новая по старому следу, везде обозначенному в штукатурке гвоздем. Раскольники не вопиют потому, что в куполе и др. местах оставлено двуперстное сложение; но вкус образованный более оскорбится, нежели прежде. Прежде было в копоти и казалось старинной живописью прошлого века. Теперь золото блестит по неровной штукатурке сверху до низу. Фигуры раскрашены ярко, но не так ярко, чтобы самою яркостью произвести приятный эффект: состав старых красок утрачен. Рисунок самый нелепый: святые поставлены, прости мне, Господи, в разных танцевальных на преимущественно на цыпочках. Яркость красок и позолота стен убила иконостас. Я удовлетворен, впрочем, тем, что стало опрятно и при освещении огнями будет Эффектно. О. Савве говорил о. протоиерей, сопровождающий великую княгиню, что утром был он с княжною у Иверской. Молебен отслужили кое-как, а за народом княжне не дали вовсе приложиться к иконе. С его стороны неуместное инкогнито, а с нашей — сказать правду — тупое неумение принять гостей. Кроме владыки нет человека знающего порядок (пр. викария при этом действующего не видали). Владыка при мне должен был распределять, где какой послать ковер. Чтобы не стать спиною к княгине, духовенство стало рядом с архиереями и все-таки осталось почти спиною к княгине, вместо того чтобы перейти на пашу сторону; во время молебна вздумалось наместнику просить благословение подать для чтения евангелие цесаревича с мощей: пошел, взял его, положил на престол, возвратился на место. Диакон с кадилом не умел, где стать.
Великая княгиня после молебна уехала к Троице, провела там две ночи, сегодня возвратилась, и в 7 час. вечера ее ждал народ у Иверской по возвратному пути к железной дороге.
Извозчик был нанят какой-то женщиною из Петербурга в Петергоф 1 июля рублей за 6 серебром. Велела все погонять лошадь, говоря извозчику, что она ему и за лошадь заплатит, если лошадь падет. Извозчик махал, да махал кнутом, да и задел по виску седока, та повалилась мертвая: у извозчика на конце кнута был твердый узелок. Извозчик испугался, бросил труп в лесок и скорее в Петербург. Хозяйка, видя растерянное выражение лица, заставила его сознаться и советовала тотчас же заявить об этом в полиции. Нашли труп, раздели, оказался мужчина, при нем три тысячи серебром и подробнейшая карта фарватера от Кронштадта до Петербурга.
Вчера провел день у маменьки. Отслушав литургию на подворье, я представлял дела владыке. Передо мною вышла от него Айва Ксенофонтовна. Уважаю эту умную женщину. Она недавно лишилась сына. Встретясь теперь со мною, она со слезами говорит: «вот один утешитель», и указывает на дверь, из которой вышла. — А многие ли имеют таких, сказал я ей? Сколько пораженных горем и неутешенных! Владыка, выслушав доклад, дал милостивое решение. Видя, что он расположен наилучшим образом, добр, кроток ангельски, я решился высказать ему некоторые важные убеждения. Именно. Между разными нововведениями протасовского времени учреждена должность субинспекторов. Владыке это не нравилось, и он называл их дядьками и не приглашал с профессорами на обед, который делал для семинарии. Ректора, преемники пр. Алексия, имели о них подобное же мнение и вбили в грязь в глазах учеников. Я понял эту должность иначе. Я говорю: каковы субинспекторы, таковы и казеннокошники семинаристы. Субинспекторы постоянно при учениках: исправляют в них дурное, поощряют, раскрывают хорошее, помогают им в учебных занятиях, мирят их с их положением. Поэтому и субинспекторы должны быть назначаемы лучшие, т.е. особенно к воспитательному делу способные магистры, и должны быть они поддерживаемы и поощряемы. Вот и задал я себе задачу: поставить субинспекторов на эту ногу и переменит о них общее и, если можно, владычнее мнение. Мне удалось субинспектора Волхонского отрекомендовать на такое место, которое с радостью готов был занять многослуживший бакалавр и священник. Волхонского сделал прямо ректором училища, протоиереем соборным и членом правления духовного в Коломне. Это сильно поколебало общее мнение; но что же слышу? Субинспектор Погожев просится на место священника — деда своего к церкви прп. Феодора Студита. Владыка отзывается, что он служил лишь три года и то сторожем. Это сказано было пр. викарию, который взял на себя ходатайство. Со свойственною ему находчивостью он возражает: «если препятствие в том, что он не профессор, то он может перейти на профессорскую должность и будучи священником продолжать ее, пока исполнятся урочные 4 года». Владыка согласился. Известие передано мне: я рад за достойного Погожева; по мне больно за субинспекторство. И решился объясниться, но, по милости Божией, не вдруг удалось мне видеть владыку, и хорошо, ибо мог я сказать что-нибудь излишнее. А то на просторе я посердился и уходился. Вчера я докладывал о Погожеве, чтобы перевести его на философский класс. — «Ему будет трудно совместить священническую обязанность с важным предметом». — Я изъявил надежду, что он сумеет управиться и подкрепил слова свои отзывом ректора академии об уме Погожева. — «Зачем же, если он способен, не назначили его профессором?» Только то и было мне нужно. Я начал: осмелюсь сказать вам, владыко, что и на этой должности нужны нам люди особенно способные: субинспектор совмещает в себе профессора и воспитателя, и пошел и пошел высказывать в кратких словах, но всю сущность дела. Владыка слушал внимательно, милостиво и ничего не возразил. Пусть не переменит владыка свое мнение, но он мое-то выслушал, — вот что мне дорого. Входя к маменьке я сказал ей: верно вы хорошо помолились: хоть я не надеялся сделать многое в праздники, и действительно сделал мало; по праздники не для дел: хорошо, что провел их довольно спокойно и приятно, и владыка был так милостив: одну половину издержек разрешил. — С родными читал Св. Писание, обедал. Потом часа два просидел у Андрея Николаевича. Николай Николаевич пишет к жене: «возвращаюсь к Карсу, пора с ним покончить». Вечер окончил я у Кашенцева. Прием был самый радушный. Но у маменьки всего приятнее: приютно, отрадно душе. Мысль, что есть любящие нас и молитвенники за нас, делают шаги тверже и жизнь беспечальнее. — Вчера умер священник у Спаса в Наливках, и вчера же определен другой. У владыки сегодня был вечером о. протопресвитер с докладом, что Государь спрашивает, что в соборе сделано и что остается сделать; а быв у директора гимназии, узнал, что по официальным известиям, Император будет в Москву около 1 сентября с супругою и наследником с ними 4 бат. и эскадр. гвардии.
20 августа. Праздник Донской иконы Богоматери был умилителен. День прекрасный. Длинный путь от Кремля до Донского монастыря оживлен праздничным движением. Кресты шли час с четвертью. Служили оба и владыка и пр. Евгений. Мило было видеть совместное предстояние алтарю двух старейших иерархов Русской земли. От юности знали они друг друга — птенцы Платонова гнезда. Пути их потом, то сходились то расходились и случалось, то одному, то другому опережать друга; и вот в старости маститой они уже на вершинах иерархии, в одном граде, перед одним престолом совершают тайнодействие и гостят друг у друга. Владыка принимал и провожал ход. Самая обедня длилась 13/4 часа. Владыка шел до келий добрую 1/4 часа. После чая, он ушел во внутренние комнаты. Он говорит: «Нынче после служения мне нужна постель». Обед был прекрасный. Из больших светских посетил один Перфильев. В половине третьего все кончилось. Колокола зазвонили, и опять толпы народа окружили владыку, лишь показался он на дворе монастырском. Люди теснятся, волнуются, давят друг друга, валятся, в одном месте передают к нему из толпы малых детей, в другом их поднимают, чтобы его сколько-нибудь увидели. И долго-долго белый клобук виднелся в пестрой нарядной толпе. Я был уже у священника Ключарева, когда владыка проехал мимо нас. Мы ждали у окон. Вот зазвонили колокола на ближайших колокольнях, вот народ снимает шапки. Показался шестериковый цуг вороных коней. Владыка с приятностью благословляет людей Божиих направо и налево. Из окон с балконов, с тротуаров все взоры устремлены на него; а многие думают, что веки пройдут, а все будут потомки паши завидовать нашему счастью жить при нем, видеть его, говорить и служить с ним. Он спешил отдохнуть перед комитетом. Служил 13, 15, 18, 19. Подкрепи его Господи. Приятно, что везде и в частной беседе его глубокий ум уважается, и о нем с восторгом говорят зависимые от него: продли Господи век его!..
11 октября. Доклад был очень удачен: испрошено разрешение на покупку экипажа и коня для семинарии (500 р. с.), одному магистру благословение на брак, одному кандидату инспекторское место; по у владыки оставлен страшный залог: хрестоматия Галахова, которую сам хочет рассмотреть.
У владыки долго сидела Вера Головина. Верно быть ей игуменьею в Харькове. О студенте Адамовиче владыка велел написать к ректору академии. «Я хочу благоприятствовать этому делу». Он видел студента и сегодня читал его аттестат.
Владыка отказался служить в Заиконоспасском, ибо дал слово освящать церковь в Страстном, в семинарии обещал освящать 6 ноября. Все дни разобраны. «Со звоном или с редким благовестом делать всенощное»? спрашивает казначей. — А как было прежде в храмовой праздник? — «Всегда со звоном». — Погодите спрошусь у владыки. — Еду. Выходит келейник. «Доложи, что я прошу позволения позвонить ко всенощной». — «Больше ничего?» — Ничего: вероятно не позовет. Келейник возвращается: «пожалуйте в спальню». Полегоньку отворяю стеклянную дверь с тихими словами: Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас? — «Что ж ты вчера не спросил.» — Виноват, забыл. — «Да кажется какая бы нужда?» Всегда так бывало. «Ну пожалуй». — Этот случай замечателен, и я мог бы дать ему истолкование, если бы потребовалось, близкое к правде. У владыки ничто не без мысли.
Преосвященный викарий говорит, что владыка запретил концерт Гайдна «Сотворение мира и Страшный суд», ибо об этих предметах надо размышлять с благоговением и не представлять их на зрелище, да и время такое, в которое особенно надо блюсти, како опасно ходим, и не оскорблять Св. Духа Божия.
Графиня Блудова (дочь) писала к Гилярову бакалавру, чтобы он составил записку о расколе краткую и ясную собственно для Ее Величества. Великая княгиня Мария сделала замечание, что мера с раскольниками[2] довольно поспешна и крута, а о. наместник ответил, что, по крайней мере, теперь не время от нее отступаться: ошибка допущена, как бы не сделать новой: оказана нерасчетливая строгость, слабость будет еще хуже. О. Антоний множество высказал истин.
1 декабря. Бывало, после обедни мы ездили на Саввино, а оттуда по домам, и великорадостный день тем и кончался. Нынче владыка викарий расположился начать обедню в осьмом часу и ехать в Саввин, где думает служить 2, 3 и 4 числа; поэтому запретил нам приезжать и я, пользуясь этою новостью, распорядился днем иначе, и день этот прошел следующим образом. Чтением акафиста Божией Матери начал я утро. В 6 час. поданы сани и, взяв о, инспектора, поехал я на подворье. Темно и пусто в городе; струйками ветерка при 15° морозе жгло мне лоб и лицо. Сквозь ветви мелькал огонь в окнах владычнего дома. В передней был огонь, из соседней комнаты взял я чернильницу и на привезенном с собою листе бумаги (зная по опыту, что у сонных слуг долго проищешь листа) расписался я как ректор и настоятель, за мною о. инспектор. Келейник говорил, что владыка почивает еще. В этот день владыка принимает только двоих: больного своего секретаря, которого выводят ему перед обедней, да при выходе из церкви, в долгой комнате, благочинного Лавры, который в мантии и епитрахили подносит ему икону, просфору и поздравительное письмо от Лавры. Приезжает великое множество, но все расписываются и список ему читают. Служба на подворье бывает соборная из своей братии, как всенощная, так и литургия, и народу много, но владыка не служит, а слушает в покоях, одетый в светлую рясу, в белом клобуке и с панагией. Это единственный в году день, что владыка проводит в полном уединении. В этом и состоит его праздник.
В третьем часу посетила меня А. А. Назимова, с старшей дочерью. Она присылала в пятницу просить меня на чай. Я отказался нездоровьем. Она подтвердила известие, что Е. В, Путятин сделан графом. Еще во время его путешествия Конст. Ник. сказал, что его надо наградить графским достоинством, которое и в потомстве его говорило бы об его заслуге. Нессельроде не соглашался, и присудили ему белый орел. Ген. Адм. возразил, что этого мало, что белый орел получил бы он и в аудиториате; ему прибавили к орлу аренду в 4 т. с. Но нынче, 5 декабря, он обедал у Государя запросто, от него к Конст. Ник. на чай. Там великий князь вручил ему патент на графское достоинство. На другой день получил он три приглашения на обед: от Марии Никол., от королевы Нидерландской, от Конст. Ник. Его принимают необычайно милостиво. Представления его, можно сказать, не читая подписывают. Он боится возбудить к себе зависть. Еще более страшит его новое назначение в начальники штаба к начальнику всех морских и сухопутных сил северной армии кн. Меньшикову. Роль примирителя упорного старика со всем, что́ его не любит, а его все ненавидят. Притом и в характере, и в понятиях, и в религиозных убеждениях это полюсы. Религиозность Меньшикова известна, а Путятин не пропустит ни одной дневной службы, у заутрени и обедни ежедневно, вечерню, если нельзя в храме, вычитывает дома. Я просил А. А. передать ему мое поздравление: такой Божий человек приближается в своем возвышении к трону царскому и престолу Божию, ибо чем выше, тем смиреннее, чем выше, тем более делает добра.
Вот новости для первого выезда. Владыке пришло в руки свидетельство, выданное семинарским правлением ученику, который должен был представить его в университет при прошении, и в этом свидетельстве, выданном перед окончательным испытанием нашим, сказано, что ученик имеет ныне окончить курс. — «Кто дал вам право давать свидетельство в пророческом духе? Вы выпустите по примеру одного всех, и тогда я приеду к пустым скамьям. Или сознайтесь, что поступили неправильно, или я сделаю предложение в Синод и защищайтесь!» — Я тут промолчал, но сегодня поехал и сказал: «я справлялся по этому делу в правлении, но не с тем, чтобы себя оправдать, а чтобы обвинить более: таких свидетельств не мало выдано. Сознаемся, что у нас не было основания для этой выдачи, но делали, чтобы не остановить молодым людям хода; иначе они должны будут ждать год и избалуются». Владыка посадил меня и сказал: «Вы не поставщики на университет и этим заохотите и хороших бежать от вас. — Из хороших, благодаря Бога нет охотников, а и посредственные наши у них в числе отличных. — «Пожалуй пойдут и хорошие, шли при Сперанском и не на добро для души своей: Неволин и еще некоторые уцелели, а другие сбились. И что они радуются широким воротам и набирают дрянь на стыд заведению и в отягощение обществу?» — Поговорив в этом духе, владыка отпустил меня со словами: «между нами ссоры не будет», сказанными с ангельскою добротой. Владыка сокрушает нещадно гордость, но искреннее сознание, сердечную покорность милует. Мне заметно было, что он уже сожалел, что сказал строго.
20 декабря. Экзамен. Владыка спросил 18 человек по догматике. Вопросы разрешаемы были теми, которые на средине стояли. Владыка сказал, вставая: «за богословский экзамен благодарю». Дома у него сказал: «богословский экзамен хорош, по Св. П. порядочен, по учению о вероисповеданиях системы не заметно, и много восставал на записки по археологии — спокойно, но сильно.
1856 года. Весь вечер 27 декабря (1855 года) провел я у о. инспектора в сладкой беседе о. наместника. Тут он рассказал нам дивное, если дивному должно удивляться в христианстве. «Когда дети Задонских бывшие в Лавре узнали о смерти отца своего и собрались в Москву ехать немедленно, однако решились довершить сначала говение —приобщиться Св. Таин, я велел служить заупокойную обедню в Никоновской церкви. Сам я стоял на лестнице, в окне, откуда мне видна вся церковь. Они стояли в разных местах и куда ни посмотрю — все эти новые сироты мне в глаза, молятся так усердно, в слезах; ну, признаться с ними и я поплакал. Наступила минута приобщения, я стоял наклони голову, вдруг, что-то мелькнуло предо мною, поднимаю глаза, и вижу, ясно вижу, от них справа, в воздухе лицо покойного их отца к ним обращенное»…
Апрель 1856 г. Во вторник и в четверг был я на экзаменах во 2 и 1 кадетских корпусах. Владыка, может быть, по болезни преосвященного викария, сам изволил быть, несмотря на дурную дорогу, которую хотя и принялись исправлять ради его приезда, но не совсем успели. — За что мастер дела ни возьмется, все оживает в его руках. Чудно ведет он экзамены. Скоро и занимательно. Его вопросы, часто самим же разрешаемые, его легкие, но решительные замечания, его ловкость в обращении с начальственными лицами — выше всякой похвалы. Он был в простой суконной черной ряске с владимирской только лентой, а панагия и крест на, клобуке — светлосияющие бриллианты. В первом отвечали хуже, нежели во втором; и в специальных классах хуже нежели в общих. Афоризм (отрывочность) программы, по классу Закона Божия, замеченный мною, есть характер и всего курса, даже военного. Если по другим классам такая же отрывочность, как по Церковной Истории, то умственное состояние офицеров наших должно быть весьма жалкое. Впрочем, был тут ревизор: кажется и корпусный курс подвергнется пересмотру.
Я был вызван ко владыке. — «Переведите мне с латинского эту речь папы побуквальнее и поскорее». — Речь длинная, язык официальный. На другой день вечером я являюсь с переводом. Владыка, принимая тетрадь, говорит: «Не весть человек, что родит находяй день. После моего сегодняшнего разговора с Государем, этот перевод почти не нужен».
— Ты читал?
— Читал.
— Что думаешь?
— Особенно поражаюсь я тем, что граф Блудов обещает папе содействовать введению в России конкордата, т.е. распространению римского католицизма.
— Да и чего хотят достигнуть: хотят всем овладеть.
— Да, через открытие новых кафедр — пропаганда, через заведение иезуитских семинарий — воспитание, через подчинение брачных дел православных с католиками — вторжение в семейную жизнь народа во многих провинциях.
Мой разговор отсюда начавшийся, записан в другом месте[3]. Здесь скажу, что перевода владыка не бросил. В четверг утром пред экзаменом в первом корпусе, я был у владыки в спальне. Он сказал мне: «вот ты попался под обух», — вместе с тем перевод ваш, значительно исчерканный мне показывает. «Super hac re переводите: пред этим делом, а это значит: о сем». Потом говорит: «Это все граф Димитрий Николаевич напутал, а мы теперь распутывай».
Владыка в прошедшее воскресенье получил приглашение к Царю на обед; а в Чудов, где владыка служил обедню, прислан был флигель-адъютант просить владыку поранее, так как Государь намерен с ним поговорить. К четырем часам владыка приехал во дворец и беседовал с Царем до 3/4 пятого, до начала обеда, который назначен был в 1/4 пятого. За столом и после стола Государь говорил все с митрополитом и блюда подавали митрополиту, потом Государю. Стол был постный, но были же и скоромные блюда, чего не было на предшествующих обедах. С. П. Шипов говорит: «Нынче я спросил камер-фурьера: будут постные блюда? — «Весь стол постный». А некогда, на этот вопрос камер-фурьер посмотрел с удивлением и отвечал: «Стол скоромный». — На освящение знамен Государь приехал в коляске с духовником; военных не велел принимать в воспитатели в гражданские учебные заведения; объявил о распущении милиции. Вот его разговор с Зориным:
— Я буду вас смотреть.
— Не смотрите, Государь, мы грязны и не знаем фронта: мы целый год возимся только с пушкой.
— Я буду снисходителен.
— Снисходительности есть мера, а незнанию нашему меры нет.
— Я буду безмерно снисходителен.
— В таком случае смотрите, Государь: мы будем этим счастливы.
Государь смотрел, благодарил, Зорина сделал флигель-адъютантом и сказал ему: «надеюсь осенью отослать вас в Черное море. Пока вас будет там немного; но с Божией помощью со временем может быть мы будем там сильнее, нежели были». Государь приехал в 1 корпус прямо с развода и съел у кадета всю порцию его мяса. Ходя по зале он заметил пробный стол, подошел, сам отложил кушанья и отослал кадету, у которого съел мясо. Этот случай и постно-скоромный стол приводят в подозрение известие, будто у Императрицы посты очень строго соблюдены.
В Вербное воскресенье служил в Чудове со владыкой. Его вишневое, шитое бисером облачение, при дорогой зеленой митре, было великолепно, хотя и не бросалось в глаза. Постом, трудом, болезнью, сильными впечатлениями, летами изнуренное его лицо было так тонко, бледно, что казалось сквозным; но достоинства и грации все та же полнота. После вечерни был у него и; спрашивал: не благоволит ли он служить у нас в Великий пяток. — «Ведь я не моложе становлюсь с каждым годом», был его ответ.
Занялся разбором и перепиской письма Андрея Николаевича Муравьева, присланного мне от владыки. Андрей Николаевич приветствует его с подвигом, который он взял на себя в пользу Церкви и к утешению ее. Говорит, что в Останкине, кажется, будет Двор. После повечерия свез копию с подлинником владыке. Имел счастье еще принять благословение великого старца. Как будут нам завидовать потомки!
Порядок в Мировареиной Палате был следующий. Благовест в 8. Собравшись, мы облачились в черное и стали в два ряда по сторонам ковра, на котором столик с водосвятною чашей и два налоя пред ним, с евангелием и крестом и с образом Матери Божией. Владыка приехал в 9, стал посреди нас, надел мантию, полуомофор, митру и начался молебен к водоосвящению с тропарем: «Благословен еси Христе Боже наш, иже премудры ловцы явлей» на Бог Господь. Сам кадил очаг и вещества. После водосвятия окропил котлы (два), уголья, вещества, влил в котлы св. воды, масл, бросил некоторые вещества, двумя пуками лучин сам, наклонясь, затопил печи под обоими котлами и начал евангельское чтение от Иоанна, за ним читали мы поочередно.
Апреля 11 дня. Духовные утешения веры чрез Церковь могут доходить до восторга; и прекрасно: это возделывает, облагораживает душу; но если на этой возделанной земле сердца никакой добродетели не посеяно, то рыхлая земля еще более произведет сорных трав. Отсюда не следует, что не надо разрыхлять землю, а следует, что надо и засевать ее.
Пост утончает чувства, душа способнее к принятию св. впечатлений веры чрез Церковь, особенно когда совершается богослужение благоговейно, когда душа будет вне тела, то, разумеется, будет несравненно впечатлительнее. Что же тогда последует с душою грешною под впечатлением всей красоты величия Божия, созерцание которого на мгновение дается и ей?
Диавол думал, что извратил назначение природы, когда древо жизни утратилось: грешному оно могло сообщить лишь мучение нескончаемое, а потому и поступило под стражу, а потом о нем уже и не упоминается. Солга неправда себе. Значение природы осталось во всей силе. Колос пшеницы дает хлеб, претворяемый в Тело Христово, кровь гроздова претворяется в Кровь Христову; так как самая сущность претворяется, и лишь виды остаются, то природа в некотором смысле обожается, как обожается и человек, в котором впрочем природа остается человеческая, но в благодатном, тесном, телесно духовном общении с природою Божественною Иисуса Христа: Божеского естества причастники. Ядый Мое тело, пияй Мою кровь — во Мне и Аз в нем. Не к тому живу аз, но живет во мне Христос — жизнь наша.
Какое высокое значение водной стихии! В начале создания Дух Божий ношашеся верху воды, вода потопа и вода дождя с лучами солнца в радуге после потопа, вода Чермного моря при исходе из Египта, вода Иордана при вступлении в Обетованную землю, вода очищения, вода. Иордана при крещении Иоанна, иорданская и всякая вода при крещении христианском, вода на браке в Кане — первое чудо Христа, яко Бога, вода в умывальнице — крайнее смирение Иисуса, яко человека, вода в растворении с вином при таинстве Вечери, вода — слез умиления и покаяния…
Апреля 29 дня. Владыка велел мне готовить келии Заиконоспасские для кого-нибудь из имеющих приехать на коронацию архиереев. При этом сказал, что он странным образом узнал о числе предназначенных архиереев. Двор намерен сшить ризницы для духовенства соборов Успенского и Архангельского, и владыка в конторе рассматривал парчу. Через некоторое время фабрикант просит чтобы он взглянул еще на эту уже одобренную императрицей, и говорит: «Как благословите на омофоры ту же парчу или иную?» (у владыки омофоры белые при всех облачениях, кроме черного). — «Зачем же омофоры для священников и диаконов?» — «Да эта парча избрана императрицей для 12 архиереев». — Владыка сказал мне: «Есть и еще вещи, которые надлежало бы мне знать, но никто не извещает. Присылали ко мне из Петербурга нарочного чиновника, а ответа нет; я принужден был писать, и не знаю, дождусь ли ответа. Странное дело шьют в Петербурге облачение на архиереев; навьючивают его на архиереев как на ослов. Под гасы положат множество пеньки, под все облачение самую толстую подкладку, клеенку, омофор торчит как крылья, рукава длинны так, что нельзя высвободить рук. В прошедшую коронацию должен я был просить о разрешении надеть свое облачение. Под их саккосом я изнемог бы в первую четверть часа. Иное они знают; вот императрица Мария Александровна желает приготовить пелену на главу пр. Сергия. Олсуфьев присылал ко мне спросить, хорош ли избранный рисунок и достаточна ли мера. Вообще эта Императрица более благочестива и церковна, нежели все прочие Императрицы. Ее три агента; граф Виельгорский, князь Долгорукий и о. Анастасий умерли в Крыму. Она прислала в Лавру денег на поминовение их с тем, чтобы их имена записаны были в синодик».
От Преосвященного викария слышал, что владыка обрадовался было, что Новгородский стал отвечать на письма, а теперь опять не отвечает и на поздравительное с праздником Пасхи.
В воскресенье Фомы был с братом у директора Земледельческой школы. Очень милая чета: умные, любезные люди, благочестивы, но не далеко церковны. В понедельник я и инспектор сослужили владыке в Воспитательном Доме. Там сделаны новые малинового бархата ризы: владыка заметил, что у диакона на оплечьях на спине написано: Бог, и строго выговорил протоиерею. Я был очень оскорблен не за себя собственно, а за духовенство. Чиновник вел нас, архимандритов, к столу, вел-вел среди многолюдства и исчез; вижу, что все места заняты, я обратился назад, хотел юркнуть в дверь, но остановился и стал искать, где духовенство, оно все ниже всех, — с квартальными. Я сел там и не рад. Кушанье приносили издрязганное, и я решился ничего не есть, и не ел кроме хлеба и мороженого, инспектор едва не наелся мясного супа; когда девушки пели: Боже Царя храни, офицеры вскакивали на стулья, другие хватали прежде времени из ваз фрукты, конфекты и все на этом конце повыскочили из-за стола до окончания стола. Вообще порядок бывает только за столом у генерал-губернатора. Там адъютанты указывают место каждому гостю. Владыка сидел с правой стороны хозяина, подле архиереи и т.д. По-моему или не зови духовенство, или оно должно быть в почете. Многие из архимандритов и за Царской трапезой бывали, и никакая трапеза им не в диковину, а только в отягощение, ибо сделана привычка, по крайней мере мною, оканчивать стол в 5 и 10 минут, так как он состоит из двух или трех блюд.
В четверг и пятницу был у владыки и принес в тот и другой день по радости достойным сослуживцам: субъинспектор Озерев не надеялся, чтобы владыка дозволил ему жениться, так как субъинспекторы по должности своей должны жить при воспитанниках, и где женатым жить не удобно. Владыка дозволил. В пятницу испросил священнику Погожеву дозволение прожить всю весну и лето на даче, в удалении от дел семинарских. Он расстроен нервами и так слаб, что если не возьмет отдыха, то потеряет грудь и пропадет, Он этого желал, но ожидал позволения в половине мая, а услышал о разрешении через несколько дней после разговора со мною: я от владыки к нему с радостью.
Апреля 29 дня. На обеде у генерал-губернатора подавали пирожное — холодное, слизкое, шаровидное, может быть мороженное. Преосвященный Евгений, почти незрячий, почел это за яблоки и простер руку, коснувшись, вдруг ее отдернул, обратив на себя внимание общее. Это обстоятельство приводит меня к рассуждению: епископу либо престол, либо затвор. Епископ, от епархии перешедший к управлению монастырем, унижает сан; епископ без епархии, всюду являющийся, невольно наталкивается на неприятности, видит непочтительность. Но это, говорю, не к осуждению преосвященного Евгения. Он был архипастырь достойнейший, умный, деятельный, благородный человек; оставил престол по слепоте, между тем, как все способности душевные и здоровье в нем цветут, и, может быть, он находит и в теперешнем положении много интересного. Я виню воспитание духовенства, виню тех, кто воспитывает монахов не в монашестве, не так воспитывались светила учености и мудрости: Афанасий, Григорий, Василий, Иоанн и проч. Если бы в молодости полюбил человек монашество, уединение, келию, пустыню; он остался бы монахом и на престоле, и оставив архиерейство, остался бы тем, чем был до архиерейства — подвижником, пустынником, было бы и ему легко, и для мира назидательно.
Моисей Петрович говорил сегодня, что императору Павлу показалась кратка и недостаточна молитва, читаемая царем при венчании на царство. Он поручил преосвященному Гавриилу написать новую, но эту последнюю сам переделал по руководству молитвы Соломона. Гавриил рассматривал ее. Гавриил расстроился с Павлом за то, что отказался от мальтийского креста, сказав: «Я сделал вам удовольствие, принял Андреевские знаки; но этого принять не могу: это будет значить, что я под покровом папы».
Апреля 30 дня. На акте в Земледельческой школе, довольно многолюдном, присутствовали оба владыки. Владыка делал легонькие возражения по Закону Божию, ученики иногда очень хорошо отвечали, священник отличается необыкновенным спокойствием, словно перед ним никого нет, кроме учеников. Владыка раздавал награды: книги, рисунки и каждому из выпускных по экземпляру Нового Завета. Все совершено в течении полутора часа. Он везде так аккуратен и скор. На лице его благодушие. Он был в синей рясе, в коричневом с синими цветками полукафтанье, с синими шелковыми четками; панагия алмазная с аметистами, по верх Владимирской ленты, без которой вряд ли он куда выезжает.
1856 г. мая 1 дня. В посту довел я до сведения преосвященного викария, что Московское купечество готовит для владыки к 3 июля панагию и что неловко будет, если купечество этот день ознаменует, а мы — ничем. Моя мысль сделать вещь на память и благотворительное дело для души. Я сказал ему лишь о первом. Нынче он вспомнил и предположил поднести владыке служебник хорошо отделанный, в конце которого вклеить адресы с подписью всех начальственных лиц в епархии по всем ведомствам епархиального Управления: ученому, административному, монастырскому, приходскому. Сегодня видел я у Д. А. Шера рисунок. Если возьмется за дело Фульд, то будет отлично, но стоить будет рублей 300 или 400 серебром. Чьи деньги? Я готов жертвовать 100, если денег окажется не довольно и 50. если слишком много, остальные 50 на благотворительное дело. Боюсь, чтобы некоторые сребролюбители не пожалели сребра, или честолюбители не обиделись, что мысль не от них взята, и не испортили дела или расстроив усердие, или передав до времени владыке. Завтра поеду к викарию. Без о. Антония каши не сварить при нашем духовенстве.
Мая 3 дня. Владыка преосвященному викарию сказывал, что всякий раз, когда нужно ехать на экзамен, он встает в 5 часов и уже не пьет после обедни чаю; а нынче он часто ездит на экзамены и — благодарение Богу — юн, легок, благодушен. Как заботлив: писал в Петербург, чтобы имели его викария в виду при назначении архиереев на коронацию.
Мая 3 дня. Не хотелось, а поехал в Брест-Литовский кадетский корпус. Я любовался легкостью походки владыки. Коридоры бесконечны, все шли довольно скоро, я за митрополитом и все любовался скорой и легкой грациозной поступью его маленькой стопы: это легкость юноши, грация — редкая и в женской походке, сколько мне еще в миру случалось примечать.
П. С. Савельев говорит о Хомякове, что обрив по предписанию полиции средину подбородка, он сказал, указывая на обилие оставшихся волос: «я сдал лишь Малахов курган». Когда с него взяли подписку не носить национальный костюм, он сказал, издеваясь над неточным выражением: «вот теперь задача, что носить? Фрак — это национальная одежда англичан, венгерка — национальная одежда венгерцев, переберем употребительные у нас костюмы и части их — они для какого-нибудь народа национальны, если наконец ходить нагим — по есть островитяне океана, у которых и это национально». Погодин в защиту бороды Хомякова приготовил записку и говорит очень сильную. Савельев завтра едет в Киев, в Южную Россию, даже до Тавриды включительно, и пробудет до ноября или декабря, занимаясь своим, как я говорю, гробокопательством.
Мая 6 дня. В пятницу утром владыка, при докладе, сам изволил заговорить об экзамене в Брестском корпусе, хвалил ответы учеников, их неиспорченность, выдержанность, отпечаток воспитания как бы семейственного, и заметно отдавал им предпочтение пред кадетами прочих корпусов. Я доложил при этом владыке: когда вчера за обедом после тоста за здравие Государя и тоста за здравие Вашего Высокопреосвященства, предложен был тост за благоденствие корпуса, и один из гостей пожелал директору, чтобы корпус их навсегда остался в Москве, то я присоединил к этому желание свое — чтобы корпус не выходил из своей теперешней простоты. Владыка, улыбаясь, спросил: «разве вы там обедали?» — «Обедал по сильному настоянию директора». — «Этими-то обедами и тягостны экзамены. Опасаясь обеда, уклоняемся от экзамена, а в таком случае директоры очень негодуют. Я не приехал в Сиротский корпус, директор пенял мне прямо и через инспектора нашего и даже через самого преосвященного викария».
В передней владыки ожидал курьер из Синода присланный.
Мая 7 дня. Сегодня в 10-м часу мы встречали Государя. Выход был по обычаю из нового дворца, в Успенский собор, из собора в предшествии духовенства — в Чудов. Государь был в парадной генеральской форме с кавалерийской саблей, которая не только красивее, но при земных поклонах и удобнее, нежели шпага проткнутая в полукафтан. Он похудел и утомился после ночной дороги, он страдает флюсом к тому же. С ним Адлерберг, Енохин, флигель-адъютант Волков и еще кто — не знаю. Речь митрополита была коротка. При выходе из Чудова во дворец Государь разговаривал с митрополитом минуты три. Я ловлю приятность его улыбки. Разумеется, на него и на владыку устремлено было все мое внимание. Как сердцу народному любезен его новый Самодержец! Какая общая радость о нем, как она в каждом сердце отдается! Так и гнется спина при молитве за него; слезы готовы были выступить из глаз моих, когда, глядя на Владыку России и на духовного владыку Москвы, думал я: если мне преднаписано счастье в земной жизни, то отдал бы его за такой духовный между ними союз, в котором молодой Царь успел бы воспользоваться от маститого архипастыри всем великим запасом мудрости, опытности как для вечного блага высокой души своей, так и для государственного блага.
После заходил я к о. архимандриту Савве выпить чашку чаю, и не хотелось, а пошел, предчувствие не обмануло. Туда пришел Снегирев. Я всегда избегаю долгой с ним беседы или держусь общих мест, ибо злой язык его известен даже и владыке, которому в глаза он изъявляет свою преданность, а за глаза поносит. Рассказывают: владыка осматривал святыню церкви села Влахернского, Головиных, в 12 верстах от Дмитрова, где теперь женский монастырь. Тут случился Снегирев. Стали говорить, отчего тускнеют святые мощи. «От прикосновения наших нечистых устен», — сказал Снегирев словами молитвы, а владыка, обращаясь к нему дополнил словами той же молитвы: «А также скверного и нечистейшего языка, Иван Михайлович!» Итак Снегирев, поговорив немного, не знаю к чему приплел В. И. Назимова и отзывался о нем, в самых гнусных выражениях, свойственных его «скверному и нечистейшему языку». Я прямо сказал ему, что разумею Владимира Ивановича иначе, что сидящие здесь отцы архимандриты (о. Савва и о, Игнатий) разумеют так же, как я, и что он напрасно тратить слова, потому что никто из нас словам его не поверит. Разумеется спор завязался. О. Савва поддержал меня горячо и умно, хотя с полным соблюдением приличий. Долго это тянулось, Снегирев выходил из себя, мы прибегли и к Писанию, но когда действует в человеке страсть, то ему и море по колено: «кто нынче исполняет написанное в Писании?» — укорил нас тем, что мы имеем виды на Назимова и пр. и пр. Но мы, по милости Божией, ему ни на шаг не уступали, особенно о. Савва говорил спокойно и с достоинством. Наконец он стал жаловаться нам на нас, что мы слишком дидактически его судим. Разговор как-то перешел на о, Анастасия, и прощаясь с Снегиревым, я сказал, что хоть то хорошо, что в начале разойдясь с ним в мнении об одном лице, мы сошлись наконец в мнении о другом. После ухода о. Савва сказал: «я очень рад, что завязался этот разговор, а то всякий раз придет отнимет часа два времени, а что говорить? — ругает всех и даже митрополита. Теперь будет осторожнее. Уж и сегодня ему был случай задеть о. Антония наместника, однако отзывался о нем с почтением, очень косвенно задевая, также держал себя и по отношению к митрополиту. О. архимандрит Агапит Новоспасский тем же от него страдает: придет, говорит, и давай ругать владыку. Впрочем, думаю, что надо недель шесть поминать его на проскомидии: не утишится ли язык».
В вечерню был у владыки: был случай говорить о греческом духовенстве. «Оно отдаст Богу отчет. До сих пор ничего не делало, собирало деньги, совсем не занимаясь церковным делом. Когда же написал папа воззвание против Православия, они и возражения-то написать не умели, и довольствовались подписью 16 своих епископов, забыв всех прочих, и забыв 60 епископов русской Церкви в деле, касавшемся всего Православия. Вот что они делают: сейчас разорвал я письмо одного греческого архиерея, проживающего в Кишиневе. Этот епископ Анкирский приехал за сбором и жил в Киеве, но недовольный тем, что Киевский митрополит не позволял ему есть мясо, перепросился в Кишинев: там, верно, едят мясо, — со времен преосвященного Гавриила или покойного преосвященного Димитрия. Пишет мне из Кишинева, чтобы я сделал и прислал ему крест и панагию по прилагаемому рисунку. Где же мне хлопотать; я велел эконому приискать крест и панагию, украшенные стразами; эконом приискал довольно хорошие и я отправил, извиняясь, что не по рисунку сделаны, и прибавил, что, по крайней мере, они не будут стоить ему денег: прошу принять в дар. Он благодарит, но прибавляет: эти я буду носить в церкви, а теперь пришлите мне домашние, для ношения на рясе. — Между тем Императрицу Марию Александровну просит прислать ему денег на архиерейское облачение. Св. Синод, считая Москву за бездонную бочку богатства, присылает ко мне узнать, не могу ли я дать. Я уже отдал в разные времена некоторые даже нужные себе вещи, которые даже жаль, то в новооткрываемые епархии, то на Восток, куда однажды послал я по облачению всем патриархам, а потом недавно еще облачение александрийскому патриарху; однако велел приискать: приискали облачение еще очень порядочное, хотя и поношенное, и послали. Что же? Оно еще в дороге, а вот от архиерея Анкирского письмо, в котором он пишет, чтобы облачение прислать ему новое, что Киевский митрополит дал же облачение, по старое. Но вопрос: зачем ему облачение? Он может служить только с дозволения епархиального архиерея, а, дав дозволение, архиерей даст ему и ризницу. Это значит, что ему не вещи нужны, а деньги желательны».
Забавен, не только забавен, но и знаменателен случай напечатанный в газетах иностранных. Говорят, что когда новорожденному принцу представлялись члены Парижских конференций, турок спрашивал, что ему делать. Ему сказали: подражать тому, кто пойдет перед ним. Но перед ним шел папский нунций. Турок смотрит, что сделает нунций: нунций благословил младенца и турок подражал его действию.
Многие слышали, что Государь, сойдя с крыльца на площадь, громко сказал народу: «Здравствуйте, родные!» Судите же о том, до какой степени энтузиазма могут довести народ эти задушевные слова, или лучше, они так проникнут сердца, что составляющее душу энтузиазма обратится в глубокое постоянное чувство!
Мая 8 дня. Я поступил с собою энергически: читал правила до второго часа ночи, в 5 часов принялся за утренние правила, служил всенощное и в начале осьмого начал служение соборне литургии, сопровождаемое двойным молебном о путешествии Царя и св. Иоанну Богослову. Был у матушки, у владыки с представлениями; просил благословения праздновать день храмового праздника. «Бог благословит, сказал мирный старец: желаю с миром праздновать».
Мая 9 дня. Всенощное окончилось в одиннадцатом, часу. Никто кроме родных не заходил ко мне. Впрочем, я так утомился, что в правилах должен был остановиться на половине акафиста. С 6 часов поднялся и не без напряжения приготовлялся. Владыка изволил приехать между половиной и тремя четвертями десятого и мантию надел в передней. Во внимание к семинарии он употребляет хорошее облачение: сегодня был в белом с золотым кружевом, подбой и подризник голубые, в прекрасной золотой с жемчугом и алмазами митре, в бриллиантовой панагии. Все было в порядке и надо сказать правду, что кроме Лавры нигде нет такого порядка как в семинарии; ошибки совершенно случайны, если они и бывают. Мантию после обедни владыка снял при выходе из храма. Хуже было домашнее. Владыка, располагался обедать у меня запросто. Но приняв это к сведению, я должен был или никого почти не приглашать, или просить всех к обеду. Я не решался ни на то, ни на другое, а обед готовил. Преосвященный, понимая, что прежде него никто с места не тронется, уехал первый, за ним другие и хоть то хорошо, что я ни одного светского не удержал, кроме Н. С. Волкова и Д. А. Шера, Мы обедали семейственно, в числе 12 человек. Матушка — с нами. Это ей приятно, и я счастлив. Да продлит Господь дни ее для ее спасения и нашей пользы.
Сухозанет проездом чрез Москву был у Ермолова и не скрыл от него, к какому назначению призывается в Петербург; даже просил у него совета: принять ли должность военного министра, или отказаться, ибо должность эта теперь очень трудна.
— «Бери, братец, бери, а то хуже выберут».
Мая 17 дня. Иеромонаху Парфению случилось, говорит Шевырев, сделать на Успенской площади такое возражение раскольнику: «Из чего вы спорите: митрополит для вас служит, кадит, крестится по-вашему, книги ваши употребляет, когда у вас служит и даже в Успенском соборе ставит в диаконы, в пресвитеры к вашим церквам по вашему обряду. Следовательно спор кончен». Они затихли. Прекрасное объяснение происхождения двуперстному сложению дал о. Парфений. В Греции и на всем Востоке, у Славян, в Малороссии трехперстное сложение, а в средине России двуперстное: отчего бы так, и давно ли так? Со времен Владимира Равноапостольного, и вот почему. Владимир святой хотел окрестить всю землю Русскую. В Киеве это удалось как нельзя лучше. Владимира знали, любили, во всем ему доверяли. Благоразумные распоряжения, достаточное число священных лиц, большая степень просвещения в народе от знакомства с греками и пр. — все благоприятствовало делу. Конечно, в Почайну загоняли народ как стадо. Целые тысячи людей погружались в воду как бы по команде: во имя Отца — раз, во имя Сына — два, во имя Св. Духа — три; целая толпа получала одно имя, другая толпа другое имя и т. д. Но потом этот народ, под надзором светской власти, под руководством священников, при посещении быстро размножившихся храмов, мало — по — малу узнавал новую свою веру и в точности исполнял ее уставы. Не то было в отдаленных местах. В Новгороде не обошлось без смятений, — и на севере, где сильны были волхвы финские, борьба была сильна и продолжительна. Против этих препятствий взяты были меры — строгость и миссии. От этого хотя не скоро и не в такой может быть чистоте однако утвердилось православие без явных искажений. Но в средней России была другая участь: ни финский, ни Киевский элемент сюда не достигали. Здесь была глушь. Миссионерам Владимировым было легко делать дело Божие, но и делалось оно на скорую руку. Миссионеров было недостаточно ни по народонаселению, ни по пространству. Миссионеры были греки. Легко представить эту экспедицию: священник с причетником, переводчик, а иногда и без оного, великокняжеский чиновник с одним или двумя или более воинами, с ними, кроме багажа, телега с образами, с деревянными или медными крестиками. Приехали в деревню. Она не велика: два, три, пять, шесть дворов. Собрали жителей обоего пола, от старого до малого. Объявили княжой приказ. Повели всех в воду, окрестили, сказали имена; надели на каждого крест в отличие крещенного от не крещенного (на Востоке крестов на теле не носят, особенно брачные). Прежнего бога сожгли, на месте его врыли столбик, на столбике утвердили икону, велели перед иконой творить крестное знамение, поклоны, с призыванием имени Иисусова, Матери Божией и проч. Может быть делалось какое-нибудь угощение, праздник, старшему вменено в обязанность смотреть за исполнением всего, что приказано священником и чиновником, и миссия отправлялась в дальнейший путь. В одном месте дело пропадало, в другом принималось: если было кому озаботиться общим делом, то принималось как следует, а если не было, то кое-как. Как в Греческой Церкви никогда не возникало спора о перстосложении, то миссионеры не давали им на это обстоятельство никаких определенных правил, и новообращенные для соблюдения единства смотрели как сложены персты на иконе и таким образом перстосложение, употребляемое при богослужении для благословения, послужило для них образцом перстосложении при осенении себя крестным знамением на молитве. Священники приезжали к ним редко, и если приезжали спрашивали их: так ли они крестятся; священник указывал, как должно креститься и исправлялась неправильность, а если не спрашивали его, то он, имея притом много иных важнейших забот, не обращал на это внимания, тем более, что, как доказано преосвященным Филаретом Харьковским, в те времена крестились и тремя перстами в честь Троицы и двумя — в ознаменование двух естеств Богочеловека, и даже одним — в показание единобожия. Но когда епархии размножились, разделились на приходы правильно, священники нашли, что по местам обычай двуперстного крестосложения укоренился, и людие Божии не хотят иначе слагать перстов; однако из-за этого не начинали спора по причинам вышеизложенным и потому, что в те времена занимали вопросы более жизненные, так как и вера была живее. Так было до 16-го века, когда и этот вопрос, при недостатке более существенных, показался важным и был поднят, но не решен на Стоглавом соборе архиереями, из которых одни крестились так, другие иначе. Известно, что в 17 веке и сам патриарх Никон до времени употреблял двуперстное крестосложение. — Пусть историческая критика оценит это соображение; но оно очень просто, остроумно, замечательно.
В прошлом сентябре Цесаревич с духовенством был у Рогожских единоверцев и нынче прислал им икону Св. Николая Чудотворца, древнего стиля в окладе с драгоценными камнями (который сделал Государь от себя). Икона перед Николиным днем прислана ко владыке. Владыка приглашает единоверцев. Они пожелали, чтобы владыка сам поставил икону в их храме. Митрополит изволил сказать, что в. следующие дни ему нельзя: молебен о путешествии Государя и освящение воды в день Преполовения. «Если хотите иметь у себя икону к Николину дню, то я пришлю ее с архимандритом. Если хотите, чтобы я прибыл с нею к вам, ждите до воскресенья». Они избрали последнее. — Что же? Раскольники с единоверцами, имели общую колокольню. Она сгорела нынче на 9 мая в ночи, и раскольники стали смеяться над единоверцами: «Вот и будете вы, митрополита-то встречая, в сковороду бить». Но единоверцы, не будь просты, собрали четыре тысячи серебром, поставили на столпах звонницу повесили 250 пудов колоколов и встречали в воскресенье владыку с прекрасным звоном. Раскольники остались без колоколов; прежние растопились, а новых делать не дозволяют. Перенесение иконы происходило в следующем порядке. После обедни два иеромонаха в мантиях (один из них о. Парфений) понесли икону из церкви и поместили ее в карету (Иверской часовни) и сами сели в нее. Владыка поехал за ними в карете, шестериком в русской ямской упряжи. Не забыл снять пояс и взять лестовки. Священник, диакон и народ со святынею и звоном делали встречу. Собралось человек до тысячи. Икону поставили среди храма. Владыка надел мантию, омофор и сказал поучение. Потом, заменив камилавку митрою, служил молебен по-старообрядчески и шел молебен больше часа. Весь народ шел под благословение с великим усердием. Владыка зашел туда, где приготовлен был завтрак, и выкушал чашку чаю. У раскольников в то утро шли часы, когда приехали с ризницей митрополита. Испугавшись, старшины выслали народ, заперли церковь и бежали. Это те самые, которые ищут быть у владыки и в день его ангела приносят ему хлеб-соль, беседуют с ним, благословляются от него, О. Парфений много и разумно и с пользою трудится. Старые богачки говорят: «Дураки наши мужья-то: не найдется у них ружья на этого монаха». Он говорит со всеми, но со стариками лишь для того, чтобы слушали молодые. Из молодых многие обращаются и явно и тайно и преревностные и преразумные. Но глупость некоторых старых доходит до крайности: один дурак утверждал, что двуперстное сложение свято потому, что им крестились и пророки и языческие философы. Старик обличаемый не хотел продолжать беседы, но с ним были дети его и ученики, поэтому о. Парфений удержал его. однако сказал: «Да посидите, дайте хоть позабавиться…» Молодые склонились на его убеждения. Вот образец спора: «Зачем попы говорят, благословляя: во имя Отца и Сына и Св. Духа, а не говорят: Благословение Господа нашего Исуса Христа». Диспутанту указано на азбучку: «Что там, в этой книге-то, по которой и ты грамоте учился, на первой странице, выше азбуки-то, написано, а? Читай: во имя Отца и Сына и Св. Духа». Раскольник согласился, что можно употреблять имя Пресвятой Троицы на благословение.
Сегодня преосвященный Нил отправился в Петербург, яко присутствующий в Синоде. Переночевав у преосвященного викария, он решился представиться владыке и в то же утро ехать в Петербург по чугунке. Митрополит удержал его и собрал архиереев на обед. Были преосвященные: Нил, Евгений, Алексий и предназначенный во епископы викарии в Новгород Платон, ректор Владимирский. Не знаю преосвященного, а я бы так поступил, спросил бы, когда владыка дозволить явиться, и на его вопрос: когда едете, отвечал бы, как благословите, и дорожил бы случаем побольше поговорить со владыкою, чтобы понабраться ума. Преосвященный Нил, бывши в Лавре, поинтересовался камнями, которые умеет хорошо распознавать.
В субботу с помощью Божией успел я написать поучение, но сказать не удалось. Перед тем, как ехать, подкатилась карета к крыльцу. Кто же? О. архимандрит Сергиевской пустыни. Слышал я, что накануне он обедал у владыки, и думал, как бы увидеть его, а он — как тут. Говорит, что он даже и преосвященному митрополиту Новгородскому в числе лиц, которых намерен был посетить в Москве, именовал и меня. «Замечаю у вас седины уже» — сказал он мне; я взглянул на его волосы: они уже совсем убелены, короче и жиже прежнего.
— «Я думал, что встречусь с вами на коронации».
— «Зачем? Здесь и без меня много о. архимандритов».
— «Может быть, Государь пожелает».
— «Он сам не вспомнит обо мне».
Когда о. Игнатий говорит о Церкви, вид его печален, как будто видит в ее будущности одно мрачное. Он приписывает часть зла Петербургскому духовенству, которое учит какому-то всеобщему христианству помимо Церкви, а этому злу вина, по его мысли, в беспечности митрополита Серафима. О. Игнатий в тот же день уехал в Оптину пустынь на 6 недель. Его ум, опытность, образованность, знание монашеской жизни высоко ставят его в монашестве. О. Игнатий и о. Антоний — два корифея, разнохарактерные, но равно достойные.
Жаль, что между ними нет общения.
Мая 25 дня. Н. И. Юрьев сказывал, что видел у экзарха письмо владыки нашего, в котором владыка говорит об ослаблении сил своих и говорит, что был бы спокоен, если бы знал, что на его место поступит никто иной, как преосвященный Исидор.
Со временем из бывалых в Грузии можно было избирать и экзархов и их викариев. Теперь же преосвященный Исидор не может оставить края и на короткое время. Викарий его умеет только имя подписать по-русски.
О. Ректор Вифанской семинарии получил от владыки поручение составить конспект по герменевтике; но исполнения владыка не видит и пишет к о. ректору Академии: «скажите Вифанскому ректору, что если он не представит конспекта, я не представлю его к ордену». Но все-таки конспект не был подан[4].
Мая 27 дня. В Твери при Владимирской церкви есть священник Владиславлев. На преждеосвященной обедне выходит он со Святыми Дарами на главе из северных дверей, народ падает ниц. Флигель-адъютант Давыдов, прислонясь к столпу, крутит усы. Священник останавливается и говорит: «падите ниц». Давыдов усмехается. «Падите ниц: Господь идет!» — Сила этих слов повергает ниц нечестивого. Потом он жалуется преосвященному Гавриилу. Владиславлева вызывает архиерей и делает ему строгое замечание за то, что он возжигает вражду между духовной и светской властью. Владиславлев — ни слова в оправдание. Кротко выслушал все и удалился. При встрече с ним Давыдов говорит: «Я сказал на вас архиерею».
— Я уже и замечание получил; но предупреждаю: если вы будете в церкви моей держать себя по-прежнему, то и я все же поступлю с вами по-прежнему.
Образец кротости перед архипастырем и твердости пред гордынею мирскою.
Члены Синода собрались, графа Протасова еще не было. Они начали канонически и горячо рассуждать об избрании настоятеля на Соловки. Войцехович не утерпел, подошел и прервал их совещание словами: «Граф Николай Александрович уже избрал». — Все умолкло. Печать на всех устах. Приехавший граф подтвердили известие Войцеховича.
В среду 30 мая был на погребении племянницы нашего церковного старосты (Ильина). Дочь Михаила Петровича была ребенок, еще не достигший 11-ти лет, но ребенок очень умный и пригожий. Содержательница пансиона считала ее лучшей из 100 учениц своих. В Вознесеньев день она простудилась в Сокольниках, в пятницу слегла с карлатином, а в понедельник утром взята Господом. Благодаря семейным правилам Ильиных, этих точно почетных граждан, у них дети набожны. Малютка Людмила все крестилась и просила не плакать, а молиться за нее, и вскоре по принятии Крови Христовой умерла. Вся в цветах лежала она в гробу, и сама была как только что сорванный и брошенный на стол цветок. Девицы в белом с розовыми лентами несли и гроб и свечи. Трава и цветы сыпались по пути. Отрадно было не видеть ни черных попон, ни отвратительных факельщиков — этого у нас уже бессмысленного обычая средних веков. По зеленому лугу подошли мы к кладбищу и между высоких дерев опустили гроб ее в могилу. Венок, приколотый к крышке гроба уже увял, только что сорванный. Я говорил горюющему отцу, который благодарил меня за то, что после служения я проводил покойную от церкви Нового Пимена, мимо семинарских ворот, на Лазарево кладбище: «Дружки не оставляют невесты пока не вручат жениху. Священники теперь как бы своего рода дружки на свадьбе вашей Людмилы: они молитвами уневещевают душу ее Христу». Еще говорил я: «Видел я двое похорон: Гликерии Алексеевны Цеймерн — это было торжество увенчанных заслуг; да вашей Людмилы: это — скромная ранняя свадьба, родителям и грустно, но они отдают дочь из-за достоинств жениха. Если бы мог я увериться, что и мне будет участь маленькой Людмилы, то позавидовал бы ей. По, Боже, Боже! Не вниди в суд с рабом Твоим!» С особенным смыслом прочитал слова пророка Симеона: ныне отпущаеши, приближаясь, после отпевания, к престолу.
Июля 13 дня. 7-го в 8 часов утра владыка возвратился в Москву, тотчас же слушал обедню, читал писание, принимал, на другой день служил в Казанском соборе, причем посвящал игумена Покровского в сан архимандрита. 11-го ездил на Перерву и во Влахернское (употребляю это неупотребительное имя, так как князь Сергей Михайлович не любит, чтобы его село называли Кузьминками). Владыка взял было с собою дело для занятий, но оказалось следующее. Долго не могли найти ключей от архиерейских келий. В келиях на полу трава, на мебели пыль, воздух здохлый, не могли собрать умыванье. Отворили окна, начался сквозной ветер. Отслушав обедню, владыка отправился к князю Сергею Михайловичу, у него обедал, а в 6 часов уже принимал доклад преосвященного викария на Троицком подворье. 12 был у нас на экзамене. Удостоил зайти в мои келии. Преосвященный викарий обедал. За столом я засвидетельствовал ему благодарение от лица всех присутствующих, что он дал нам почувствовать столь великий день, как день 35-летнего служения владыки на Московском святительском престоле. Владыка дал тут же читать и его письмо при поднесении служебника и ответ ему владыки. 12 человек лучших учеников обедали у меня. На другой день в 6 часов утра совершенно неожиданно посетил меня о. наместник Лавры. Он приехал накануне по вызову владыки на один день, и, как догадываются, для опрятания св. мощей. О. Антоний между прочим говорит: «Вот какие времена: и владыка в некоторых случаях недоумевает. Вчера сказал он: от всех этих церемоний бежал бы в лес. Преосвященному викарию сказал то же владыка. Желать смерти небезопасно, а право год от году жить тяжеле».
Августа 4 дня. С прошлой субботы до сего дня представляемся архиереям приезжим. Первый прибыл Полоцкий и Витебский архиепископ Василий, 26 июля, и остановился в Андрониевском. Настоятель отправился доложить об этом Его Высокопреосвященству. Входит, принимает благословение. Владыка спрашивает: «что скажешь, о. архимандрит?» Старец по обычаю голосом грубым и срыву отвечает: «Поляк-то приехал».
— Какой поляк?
— Ну, Полоцкой-то Василий.
— Говорил бы яснее.
— Чего тут яснее?
— Когда?
— Тогда-то.
— Что еще?
— Клячей требует.
— Дай!
— Чего дать, нечего.
— Поделись.
— Да как пару-то делить будешь?
— Ну, как знаешь.
— Чумичка-то у нас с ним одна будет иль нет?
— Какая чумичка?
— Ну, как по-вашему, повар, что ли, прах его знает.
Но опасенья старца напрасны: повар привезен и четверня нанимается по 15 р. на день. Преосвященный 27 выходил на молебен в Чудове со владыкою. В этот день проповедь говорил протопресвитер Новский. Владычне слово в день именин Марии Александровны замечательно между прочим и тем, что владыка в. первый раз, сколько запомнят, говорил его без тетради. Пред ним был раскрытый служебник, и говорил превосходно, лишь в одном месте пропущена была мысль, впрочем, несущественная, которую однако же он вставил. Дай Бог хорошему проповеднику произнести так по тетради, как он без, тетради.
Мы представлялись Полоцкому в субботу в 9 час. утра. Он множество раз целовал нас, но извинялся отъездом в Лавру: ему поданы были лошади.
Был у о. ризничьего и в три часа возвратился домой, потребовал обед, газеты и располагался отдохнуть от утомления до вечера, но едва вложил ключ в замок кабинета, как докладывают: «верховой из монастыря: сию минуту приехал митрополит Литовский», Забыв и ключ в замке, я бросился в карету и те же истомленные кони повлекли меня в Заиконоспасский.
Августа 23 дня. Назначен молебен накануне коронации по всем церквам Москвы в 4 часа по полудни; но придет ли кто в церкви? Отчего бы не назначить, подобно как в Англии в особых случаях, всеобщего поста на три пли хоть на один день, чтобы весь народ почувствовал великость приближающего совершения, очистился духовно и был содейственником в великом священном действии помазания на царство? А то в уединении села Останкина Царь и Царица молятся, постятся, говеют, размышляют о своей душе, о своей судьбе и судьбе миллионов, а в Москве, кажется, первое собрание в новоотделанном театре, ломка на. улице, и вся обширная площадь унизана рядами экипажей. Я едва проехал по Кузнецкому от стеснения экипажей, а был я в Донском — благодарить преосвященного Феодотия за посещение семинарии. В начале я боялся посещений, ибо ничто не было готово; по теперь, когда, после неимоверных усилий, все приведено в возможно порядочный вид, я тоскую, что никто не жалует. Преосвященный Феодотий сегодня служил на Троицком подворье, освящал в свою епархию антиминсы. Оттуда заехал к пам. Ходил по семинарии, был у меня и у инспектора: все изумлялся: «А в наши времена, бывало, зимой приду из-за Дорогомиловского моста в Заиконоспасский продрогши, голодный, а класс не топлен, окна разбиты, а мороз трещит». Я заметил: «То — крайности, но у нас есть свои: там предосудительные недостатки, а у нас излишества».
Все преосвященные жалуются на пребывание в Москве без дела, без знакомств, на чужом гнезде, и только и ждут коронации, чтобы убраться домой, где между тем накопляются дела. Это не то, что светские гости Государя: те заняты на всякий час внимательными хозяевами России, Преосвященный Феодотий стесняется и жизнью в Донском. «Весь дом к моим услугам, а не смею пошевелиться, лошади — но нанимаю своих, стол прекрасный — но вредный для желудка, хочу сидеть, а хозяин стоит, хочу молчать, а должен говорить и наоборот. Между тем мне шестидесятый год».
Вчера, докладывая владыке дело, сказал я: «Не изволите ли при настоящих обстоятельствах вспомнить нашего церковного старосту и медика». Владыка отвечал: «Карасевский входил к Государю с двумя представлениями о награждении старост: первое прошло благополучно, а второе Государь велел вести обыкновенным путем, чрез комиссию».
— Но староста наш, — возразил я, — 12 лет поддерживает церковь, до 800 р. серебром ежегодно на нее употребляет, и ему ничего от нас, а графу Закревскому поработал он несколько месяцев и получил две золотые медали.
С глубоким вздохом владыка отвечал: «Что же делать, во всем такова наша судьба».
Сентября 37 дня. Владыка 19-го принял гостей в Лавре, служил всенощное, на другой день литургию, сопровождая Царя в ризницу, где оставались долго, служил молебен о путешествующих, 21 возвратился домой в Москву к обедне, после которой принимал прошения, ездил куда то, вечером большой доклад преосвященного викария, в субботу быль у папского нунция; в понедельник в 8 часов служил в соборе молебен о путешествующих (царская фамилия уехала 23 в 11 часов вечера) и в 10 часов уехал опят в Лавру.
Назначен Новгородским преосвященный Григорий, обер-прокурором — А. П. Толстой. Государь говорил, что доклад поднесли ему в Москве, но он велел отвезти его в Лавру, чтобы там за благословением преподобного, подписать. Дети Царя в воскресенье совершенно неожиданно посетили ризницу и много обнаружили знаний по Церковной Истории.
Сентября 28 дня. Владыка в прошедшее воскресенье в час по полудни был у Государя по вызову. В понедельник у него начали утреню в пять, и нераздельно с нею была обедня. В Чудов на молебен владыка приехал ранее осьми. Еще не начался благовест. Наместник вошел в церковь при нем. Владыка спросил: «Была в Чудове царская фамилия?» — «Была, вчера в 3 часа, — потом они были в Успенском соборе. Принимал их Алекс. Антоныч. Это было перед самой вечерней». — «Почему же я не извещен? — Коли ты горд, то прислал бы кого вместо себя». — В 9 час. уже был дома, и ту же минуту, только переодевшись, сел в дорожный экипаж. Во 2 часу был в Лавре, в 3 час. пошел к вечерне, служил молебен с акафистом, всенощное с литией и величанием, на утро литургию, ходил ли в трапезу — не знаю; 26 служил в трапезной, 28-го в 11 часов утра приехал в Москву и тотчас отправился в Синодальную Контору. В третьем слушал консисторский доклад, в три принимал меня, и были еще ожидавшие. Впрочем, преосвященного с докладом не будет: уехал в Саввин монастырь вчера.
Октября 1 дня. У Кашинцова слышал анекдот: Фридрих II отнял у римско-католического епископа светские владения и давал малое содержание, Однажды во дворце Фридрих говорит: «Я надеюсь, что под вашей мантией, монсиньор, и я проникну в рай». — «Государь! Вы так окоротили мою мантию, что под ней никакой контрабанды не пронесешь»… В среду, по приглашению А. И., обедал у него в Останкине и много гулял. Государь сказал владыке, что назначением графа Толстого в обер-прокуроры он желал услужить церкви. Владыка назвал его человеком благочестивым и благонамеренным. Жалею, что не удалось отклонить А. Н. от намерения передать владыке слухи о разных архиереях. Об одном говорит, будто играет в карты и хозяйством его заведует хорошенькая племянница. Легко обвинить, а оправить трудно. Когда я сказал, что в английской иллюстрации изображены коронационные празднества и русские все, начиная с царя, представлены в куцых мундирах, тогда как все до одного в полукафтанье ходят, — М. сказал: «Итак, все наши труды пропали. Это верно в насмешку». — Он выехал встретить меня на камергерском седле. Прелесть: бархат алый шит золотом, все ремни на лошади золотые.
В субботу был у Владимирской на акафисте, у Муравьева, у владыки, которому отвез два билета на получение Русского Вестника на нынешний и будущий год. Это вследствие его повеления. На днях он говорит мне; «Читаешь ли ты Русский Вестник?» — Нет. — «Каково его направление?» — «Западное». — «Надо было бы за ним последить». И приказал записаться. Он дал мне пачку билетов и велел отсчитать. Перед всенощной опять посетил Андрея Николаевича.
Октября 16 дня. М. К. Цеймерк приехал из Петербурга на освящение церкви его села, но священник потерял указ об освящении церкви и за новым должен был ехать в Москву. Освящение назначено было 14, но отложено, а М. К. можно остаться лишь до 18. Пишет и просит меня войти в дело его. В руках священника была просьба. Я показал ее владыке, объяснил дело. Владыка дал на ней же резолюцию: «архимандриту Тихону освятить храм», и священник возвратился без промедления. Владыка рассказал исторический анекдот. Император Павел в Гатчине дал повеление Растопчину написать указ об удалении в монастырь Императрицы Марии. Растопчин, не противореча, удалился, Император в нетерпении, неоднократно посылал пажа спрашивать: готово ли порученное дело, и получал в ответ, что дело делается со всевозможною поспешностью. Утром Растопчин входит в кабинет Государя и говорит ему о невинности Императрицы, о соблазне для народа и прибавляет: «Я сказал все, как верноподданный, а теперь делайте со мною, что хотите». Император обнял и поцеловал его, а указ разорвал. Так с ним всегда поступали, когда он был не в себе. Если он присуждал наказание, то должно было молчать, щадя несчастного: иначе заступление подвергло бы его большим бедствиям, но можно было на другой день, выбрав минуту, сказать: «По такой-то причине указ еще не успел привестись в исполнение; но открылись такие-то новые обстоятельства, уменьшающие вину подсудимого». И дело было выиграно. Владыка говорил о превратности либерализма… Доверие к людям потеряно нынче. Были министры на Западе: Велигтон, Пиль, Гизо, а теперь все посредственности и пришлецы. — «Да, политические судьбы Европы, — говорю я, — в руках пришлеца. К подобному подбираются сами собою подобные». Владыка заметил, что если оправдается слух об ослаблении его умственных сил, то министры из своекорыстных целей, станут его поддерживать и может быть наделано много худого им» самим и от его имени.
Октября 18 дня. О. наместнике приехал на освящение домовой церкви княгини Голицыной, что в родстве с Татьяной Борисовной Потемкиной. Владыка освящал сам. Татьяна Борисовна была здесь. Вчера пренеприятно провел утро в разговорах о семинарских неурядицах. Ездил с бумагами к владыке. Вывшему секретарю — велика награда — годовой оклад. Владыку успели согласить, что штаты в училищах не полезны. Убеждали преосвященный и Андрей Николаевич.
Октября 26 дня. Погребали священника Д. Г. Левитского. Говорил мне священник клиники, где лечился и умер о. Димитрий, что ему повредила клиника. В ней лежали Севастопольские больные. Они оставили след. Гной нарывов у о. Димитрия пошел в кровь. Может быть это и не так: пересказываю слова священника, который говорит, что в больницах перестали делать операции. Левицкий поехал на посвящение — едва не утонул на Келарском пруду; готова ему кафедра философии — он умре. 5 июля, в день пр. Сергия поехал на ревизию в Тулу, где схватил простуду ног; 25 сентября уехал из посада в клинику и не встал. Умер в день рождения, 39 лет, а погребен в день ангела 26. Осталась жена и трое (кажется) детей. Он был насмешлив и позволял и над собой смеяться. Был на словах вольномыслен, но, я помню, (около 1843 г.) он на первую неделю затворялся, постился, и со слезами принимал Св. Тайны. Памятник его ума и учености книга «О конечных причинах».
Преосвященный Григорий дней 6 не переезжал в Лавру, предоставив дело викарию. Государь сказал ему 2 октября, что давно избрал его, подписал указ только 1 октября, чтобы Покров Божией Матери почивал на нем и на России. Но владыка Григорий поражен назначением. Оно потрясло его здоровье. Ему 72 года. Когда преосвященный Платон и наместник Лавры приехали поздравить его, он сказал, заплакав: «ничего «только не боялся, как этого места».
1856 года ноября 2 дня. Поутру представлял владыке проповедь семинарского священника на день воспоминания освящения храма семинарского. Владыка велел прийти назавтра священнику. Но к вечеру присылает за мной. Проповедь уже прочитана, и наделано множество замечаний, все основательны, это без сомнения, но некоторые «очень остроумны». Встретив выражение: «целая толпа», заметил: «Толпа заключает в себе понятия неопределенного множества, какая же в ней целость?» — «Беглое явление» — «Беглое, так что ж оно без паспорта?» «Миг», — «Отчего же не сказать мгновение? Это слово лучше образовано». Когда я писал манифест о наследовании престола, употребил выражение: «Чтобы ни на одну минуту не оставалось в сомнении»… Император Александр написал на стороне «ни на одно мгновение»; он не занимался литературой, а имел тонкое различение приличия и благозвучия». «Употребите, слушатели, остаток дней своих» — «разве будут все 60-летние старики? Смешно сказать, перед множеством пятнадцатилетних: остаток дней. — Что вы не учите их? У вас не выучатся и будут век свой писать и говорить вздор». В чтении пропадает вся соль, а на устах этого тонкого критика эти мимолетные заметки невольно срывают с уст слушателя улыбку. Конечно, он на них не останавливается, а останавливается на серьезных пунктах. Найдя выражение «дни лукави» в смысле скоротечны сказал: «Надобно еще знать, что разумел апостол под этим словом. Не употребил ли его для выражения обстоятельств его времени».
Ноября 4 дня. Владыка приехал в 91/2. На нем было: синий кафтан, коричневая ряса, панагия с белыми и зелеными листами и вместо коронки голубь, осыпанный бриллиантами. Владыка был свеж и доволен. Выло два посвящения: диакона в Архангельский собор и субъинспектора Озерова. Давно не чувствовал я так глубоко силы таинства. Я уговаривал Озерова: на мне ответ. Избави, Господи, от осуждения. Народу было много, но не жарко. У меня пробыл довольно, разговаривая с С.П. Шиповым. Я многих, многих светских назвал, ч почти все были. Владыка это жалует. Это хорошо, чтоб знали семинарию. За то на экзамены никого из мирских не зову. После вечерни (Николаю Чудотворцу) мы поехали ко владыке и долго ждали пока была у него Хотьковская игуменья. Из зала ввели в долгую комнату. Освещение под колпаками было тускло. Владыка вышел. Мы поклонились в ноги, и я благодарил от лица семинарии. Он сказал: «Благодарю за порядок и угощение». Верно был доволен: ничто не укроется и не скроется без замечания. В руках его была бумага и Аннинская лента. Он велел обнажить голову, и надел на меня Аннинский крест, сказав: «поздравляю с Монаршей милостью». Я поклонился, поцеловал руку и сказал: «Мне стыдно по чувству недостоинства носить на себе и те знаки вашей милости, которыми доселе пользовался». — «Я доволен, что могу сделать». — Я решился сказать об окне заложенном щитом, на котором повешен образ св. Филарета. Этого окна владыка никак не хотел допустить, даже не взирая на просьбы преосвященного Алексия. — Он едва позволил поставить щит на пробу, хотел нарочно приехать, потом велел поставить, чтобы видеть нынче и смотрел, говорят, внимательно. Я трепетал: отказ обидит старосту многотрудящегося. «Да где же тут было окно, я не знаю. — Я сказал где. — «Оставь щит». — Я сказал, что окно не заложено, а только заставлено доской, закрашенной по бумаге. Владыка увидел восстановившуюся симметрию и потом охотно согласился, и я торжествую, Бога благодаря. «Оставь, оставь», — были, последние слова.
Ноября 9 дня. Вечером вчера у владыки. Он вчера служил дома по отце, сегодня отказался от Архангельского. Никого не принимает. Сидит перед книгой греческой. Весьма благодумен. Я между двух огней: между Андреем Николаевичем и преосвященным Харьковским, по поводу «Русских Святых». Вот ход посещения. Я принес переписанное письмо Андрея Николаевича Муравьева, пенсионные деньги владыки за треть 143 р. с. и дело об определении учителя на Перерву. Письмо в конверте за печатью отправил с келейным. Велено звать в спальню. Увидев книгу расписную: «Что такое?» — Пенсионные деньги. — Когда владыка расписывался в книге, я развертывал депозитки. «Ну что тут считать!» Взяв письмо: «Садитесь, — это любопытно. А. Н. сердится на меня и еще приписывает мне возражения, каких я никогда не делал ему. Ты не читал, что писал в Синод?» — Нет. — «Вот читай Синодский указ». — В указе прописано донесение Харьковского, которым он просит разрешить ему писать жития Российских святых и о житиях А. Н. отзывается как наполненных ошибками, неверностями и несообразностями. — «Читай мой отзыв». — Я читаю про себя. Владыка следит за мною взором. Я пропустил было несколько строк отмеченных карандашом. «Читай все. — Что скажешь?» — «Кажется А. Н. не на что гневаться. Вы берете его под защиту, а архиерею предоставляете ответствовать за себя». — «Ты видишь, что я между двух, огней. А. Н. напрасно думает, что хотят запретить ему писать: пусть пишет; пусть позволит ему делать замечания и пусть не требует, чтобы вопроса о его труде не подымали. Его труд частный и потому можно быть к нему снисходительным; но труд его подлежит духовной цензуре: она в ответе за него. Что до преосвященного, он требует благословения у Синода на труд свой. Следовательно Синод будет сам в ответе, притом автор епископ. Должно требовать точности. Пусть сначала сделает список святых с указаниями и представит. Он осуждает сочинения Муравьева: пусть же докажет. Этого Синод вправе требовать. Нельзя в форменной бумаге говорить бездоказательно. Этим он налагает нарекание не только на цензуру, но и на нынешнего митрополита Новгородского, который просматривал его книги». Разговор шел в этом роде. Владыка был очень благодушен. — «Что еще за бумага?» — Подаю. Читает. — «Ведь я небезграмотный. Что же ты не скажешь, на какой предмет определяется учитель?» — «Это было сказано об увольнении его предместника». — «Ты бы и пришил сюда это дело. Съезди ты в консисторию поучиться порядку. Пригодится когда-нибудь». — Я прошу прощения. — «Да не скажи обо мне, как Андрей Николаевич». — Я поклонился. — «Благодарю, что потрудился».
Навещали Бенедиктовых. Старушка энтузиастка Императорской фамилии и владыки, — «Я видела его в служении, приняла его благословение; была вполне счастлива: теперь легче будет вынести тяжесть ожидаемой слепоты, и умру спокойнее». Я заходил в ее комнату, благословил ее одр, посидел в ее креслах. Добрая семья в восторге от нашего посещения.
Совершенно неожиданно, попал на У грешу. Давно приглашает меня о. игумен Пимен, давно брат подзывает: уже несколько лет. Собираюсь и не соберусь. В воскресенье после обедни, за чаем брат говорит: «поедем к вечерне на Угрешу. С тем, чтобы к ночи назад». — «Да? Изволь». — За три рубля серебром наняли открытые городские сани парою в дышле и отправились: в два часа выехали из города, в 10 въехали в город. Игумен был очень рад: угостил нас чаем до вечерни и ужином после вечерни. Ризница новая и богатейшая: облачений премного прекрасных, на большое соборное служение, по три и по четыре пары. Две шитые золотом по малиновому бархату великолепны. Есть сосуды и евангелия царей. Чудотворный образ св. Николая, думают, что уже подновлен. Обитель основана при Димитрии Донском. В 1380 году вышед в поход против Мамая, он расположился станом над Москвой рекой. На другой стороне реки над сосною увидел икону святителя. Она сама спустилась на землю. Донской принял ее. Это ободрило князя, согрело сердце его, впоследствии он поставил тут храм, устроил обителью место прозвалось Угреша, от глагола угревать, согревать. Около 1821 года монастырь был в упадке. Случилось: поднимали колокол, колокол не пошел с первого разу, а сел на землю, под ним хрустнуло что-то. Когда колокол подняли, под землею открыли плиту, на ней надпись, из которой видно было, что тут лежит под камнем тело епископа, коломенского схимонаха. Место огородили решеткой. Приходил к ним с Афона старец; по времени узнает об этом случае и спрашивает: «творите ли память о святителе?» — Нет. — «Надобно бы, может быть по его молитвам процветет обитель». — Послушались, и с того же года обстоятельства переменились, и теперь это один из самых богатых и благоустроенных монастырей. На одно учреждение больницы ассигнует игумен до 60 тысяч серебром. Обитель цветет от того, что пустынная, общежительная и не связана консисторией. Ее отчеты не идут далее благочинного монастырей. Служба прекрасно отправляется и не продолжительно. Вечерня с тремя канонами и акафистом 11/2 часа. Пение столповое, но мягкое и очень приятное. Не зная дороги, мы много путались. Поэтому на возвратном пути о. игумен сам провожал нас более нежели до половины дороги. Ночь была светла, но луны не было видно за облаками. Днем был сильный ветер и снег, погода мякла, мякла и утром в 6 часов, когда я отворил дверь в коридор, послышался шум воды, льющейся с крыш.
1856 года декабря 4 дня. Был у преосвященного викария после обедни. Он сказал: «давно не видались, а хотелось, чтобы видели вы мои сборы в дорогу».
— Какие сборы?
— Разве не слыхали?
— О чем?
— О том, что меня назначают?
— В Самару?
— Да.
— Это лишь молва.
— Молва, которая похожа была на правду.
— Как так.
— Вот как. Я спрашиваю владыку: «назначен в Иркутск преосвященный Евсевий, — я получил указ, в котором он назвал Иркутским».
— Кто же в Самару?
— Не знаю. Есть слух, что меня пошлют.
— Может быть.
— Не хотелось бы.
— Отчего?
— Да и семинарии нет там.
— Заведете.
— И дома архиерейского пет.
— И дом построите.
— Неприятная обязанность и на несколько лет беспокойство.
— И прозовется имя твое яко зиждяй град.
— После этого что оставалось: приехал домой: сшил дорожную шубу, поправил ризницу и жду, что будет.
Но вот приходится шубу продавать. Избирают туда из другого разряда; о. Агапиту Новоспасскому было предложено. Он отказался и не знаю, кто будет назначен.
— Правда ли, что о. Игнатия поставили во главе кандидатов на викариатство в Новгороде?
Первым в числе трех. Но отказали. Владыке хотелось этого, и он в один день с удовольствием объявил об этом, а потом со скорбью об отказе.
— Да не его ли в Самару?
— А что, я заговорю.
Во вторник после обеда был у владыки. Владыка, сдавая две книги записок Словесного Отделения Академии Наук, упомянул, как о замечательной, о статье, которая доказывает подлинность одной части Иакимовской летописи, и оправдывает некоторые данные церковно-исторические. Научил, как поступить с Марком: «Напиши что он монастырю нужен, что просился он в Вологду без твоего согласия, что впрочем воля начальства, — противиться не будешь». — Я очень опасался по делу иеродиакона Сергия. Он пришел и говорит: «я был в Сергиевой пустыни, по желанию преосвященного Евгения поехал с ним в Астрахань, преосвященный переведен в Псков. Я прошу принять меня». — Предъяви паспорт. — На сколько дан он? — На полгода, но в консистории отказались прописать, ибо Москва не упомянута, а я проездом через Москву в С.-Петербург остановился и прихожу к вам. — Ладно, я устрою. Да и не устроил; то забуду, то отложу; суеты, дел было в июле, августе и в сентябре пропасть. Казначеи сменялись, и новый об этом не знал. Наконец я подал в контору просьбу, чтобы они на испытание его определили время и зачислили в штат. Но слова владыки: «он быль в Сергиевой пустыни; вряд ли оттуда хорошего легко отпустят», — заставили писать к о. Игнатию. Тот отвечает: остерегайтесь лица, желающего поступить в вашу обитель. Я казначея послал в контору объясниться. Там возвратили просьбу, сказав, что диакон не должен был и являться в Москве. Я передал ему определение конторы. Он сказал, что в Петербург ему нельзя явиться. Спросят, где жил 4 месяца? И стал требовать свидетельства. Я знал, что дать свидетельство нельзя, но знал, что останусь не совсем прав, Я не знал, что делать, а владыке сказать опасался. Поэтому прибег к Божьей помощи. Сверх чаяния решился сказать и сказал все подробно. — «Что же не сказал мне когда в консистории не прописывали?» — Да забыл о деле этом. — «Как же быть? Отдай паспорт и пусть идет. Когда спросят, мы будем отвечать. А он виноват, что пришел в Москву и не старался достать себе вид». — И другие дела владыка разрешил мне. Еще замечательность. В 1854 году Синод через академию поручил пр. Кирьянову и свящ. Акимову составить латинскую хрестоматию для училищ и семинарий, и когда хрестоматия составленная уже представлена ими начальству, мы получаем из Петербурга требование назначить корректора для надзора за изданием старой хрестоматии, которой определено напечатать в числе семи тысяч экземпляров. Владыка велел призвать составителя новой хрестоматии для пересмотра ее, велел дать ему экземпляр старой и остановить назначение корректора. На другой день час целый занимался с Кирьяновым и обещал писать в Петербург.
Декабря 1. Нынче, ради празднования крещения Великого Князя Николая Николаевича, владыка служил в Чудове. Служба правилась св. Филарету, но молебен был благодарственный. Преосвященный Евгений и все архимандриты съехались, чтобы иметь редкий случай поздравит владыку со днем ангела. В Чуковских келиях он принимал духовных и нескольких мирян, например, обоих комендантов, гражданского губернатора и проч. На подворье же никого до вечера.
В воскресенье служил со владыкою у Григория Богослова на погребении Губиной. Муж ее богач, много делает для церкви. Владыка это знает. Он приехал в дом, облачился и немного прошел по улице: в мантии, полуомофоре и клобуке. Из церкви также проводил за ограду и отпел литию.
Матушка готовилась приобщаться у нас; но случилось, что приобщалась на подворье из рук митрополита. Он говел, служил, как ему при говении обычно, в субботу и всех приобщал. Кроме его домочадцев было причастников не мало.
Декабря 17 дня. Вечером был с докладом. Когда подавал книжку «Вестник» спросил; «в которой книжке ноября статья о расколе?» Лотом: «принимался я читать о Карле V, это целая книга; но нет, — она наполнена догадками сочинителя». Тут же в оглавлении статья о Роберте Пиле. Владыка, по этому сказал: «Читал я в Северной Пчеле статью о Роберте Пиле. Приводится там молитва, написанная Пилем для себя при избрании в министра. Он просит, чтобы Бог дал ему воспользоваться ко благу страны и чужими опытами, чтобы не случилось ему погасить чьего-нибудь дела, просит исправить его собственные ошибки. Вот какие были министры; а Пальмерстон уже не таков, хотя и немного времени прошло». — Я решился спросить о будущей участи Пили, который был еретик. — «Что он был еретик, за это ответят Богу Кентерберийский архиепископ и епископ Лондонский. Он же не виноват, что по их катехизису учился». — Но еретики не имеют таинств, кроме крещения, может быть? — «У них есть вера. Когда сердце пламенеет верою и любовью, догматика остается в стороне. Впрочем, это тайна промысла Божия. Найди, чин архиерейского поставления и пришли».
— Двоих наставников новых, когда вам представить благоволите?
— В среду, когда придешь окончательно условиться об испытании.
— Под вечер?
— Не так поздно, как теперь (седьмой час), а часа в четыре.
В среду в полдень оторвала меня от составления списков записка из походной конторы Его Высокопреосвященства. Нимало немедля, я явился на подворье и позван был в кабинет ко владыке. Он изволил сказать: «преосвященный говорил, что на завтра он дал слово служить на поминовении и просил переменить день или часы вашего экзамена. Поди и скажи ему, что, по обстоятельствам, я не могу переменить ни дня, ни часа, а также и не могу просидеть весь экзамен, и потому прошу его быть завтра на экзамене, а частным служением пусть распорядится как знает».
— Ответа приносить уже не нужно?
— Не нужно.
— А когда представить наставников?
— Завтра в семинарии.
С этим словом ездил я в часу четвертом к преосвященному викарию, оттуда, отстояв на подворье вечерню, к Иверской.
На экзамен владыка приехал в четверть десятого и сидел полтора часа. Когда я представил конспекты, владыка заметил, что у меня и у инспектора мало пройдено. По началу экзамена я боялся, что у меня не достанет статьи; но он вызвал 12 человек и, смотря в конспект, переменял вопрошаемых. Последний вопрос остался в запасе. Это была деликатность со стороны владыки, а инспекторского экзамена не дослушав, уехал.
В субботу не было проповеди. Перед молебном я ездил ко владыке и, по моей просьбе, он принял Марка и с ним беседовал. Марк, тяготясь медленным производством его дела, хотел письменно изложить владыке свое желание и побуждение. Начал писать и вдруг пришла ему мысль, не противится ли он прямой воле Божией о нем, и он поколебался в своем желании. Когда же я сказал ему: «да уж не скажешь ли прямо, что остаешься», то он опять возразил: «да может быть и эта мысль от лукавого». Тогда я предложил ему: помолиться усерднее Божией Матери и представиться ко владыке. Владыка сказал, что этого дела никто кроме самого его (Марка) решить не может. Если есть неприятные, неполезные для души обстоятельства и встречи — удаляйся, пребывай в келии, занимайся чтением душеспасительных книг, не води пустых знакомств и в городе будет пустыня. В церкви же многолюдство ничему не мешает: напротив, благоговением и усердием мирян — сам возбуждайся к молитве. Впрочем, если побеждаешься встречами, то надобно бежать. Марк прямо попросил после этого благословения остаться. Замечательна деликатность владыки. Сначала я вошел к нему и, окончив свое дело, доложил о Марке, ввел его в дальнюю комнату. В дальнем конце стоял у стола владыка. Я остановился у дверей, а Марк пошел к нему. Владыка заметив, что даю Марку свободу говорить, сам выступил вперед и приблизился ко мне. И какой образец монаха явил он самым видом своим: в грубой манатейной рясе, в черной скуфейке с крестиком, с простыми четками в руках и с необыкновенной кротостью и добротой в лице своем постническом.
В воскресенье был я с ним на освящении нижней теплой Николаевской церкви в приходе Св. ап. Петра и Павла на Басманной. Владыка был как и всегда трогательно хорош в этом любимом его священнодействии. Когда, прочитав первую коленопреклоненную молитву, обратился он от народа паки к престолу слезы струились по его лицу, он не мог скрыть этих строго хранимых им жемчужин, и мы видели как он отирал их платком. Он был доволен как нельзя более. Что было при первоначальной постройке худо, то теперь исправлено. Наружными галереями, ни к чему не служившими, теперь расширена церковь, и вышло рядом три прекрасных алтаря. Архитектор был Н.И. Козловский, художник Шер, следовательно, и спрашивать нечего, хорошо ли: прекрасно! Но замечательно, что в церкви при начале было сто рублей денег, и они остались нетронутыми, а истрачено до 40.000 р. серебром. Необыкновенно умно, без унижения, умеет молодой иерей расположить своих прихожан, и они расступаются. Владыка заходил к священнику. От ворот до крыльца разослан был прекрасный ковер. В комнатах иерей поднес под благословение сына, жена его поднесла ребенка в пеленах. Все так прилично, чинно как нельзя более. В гостинпой нашел владыка гостей: окружного начальника жандармов, Г. Л. Перфильева, начальника губернии, вице-губернатора и др. Было, с кем заняться. Владыка был и у старосты. «Мне надобно еще в гости», сказал он губернатору, оставляя священника: «Я тем только и могу благодарить здателей за усердие, что исполняю их желания». У старосты дом великолепен, и есть вкус в отделке. Я заметил владыке, что, когда, вчера, служил я, с его благословения всенощное в новоосвящаемом храме и стоял, разумеется, посреди церкви, то удивлялся, судя по чрезвычайной пустоте в храме, отчего бы так мало было народа; а когда стали подходить к елею, то до конца службы не кончилось помазание. Владыка ответил: «он умеет завести порядок. Я заметил его по хорошему чтению». Действительно его способность образовывать причт необыкновенна.
1857 г. Января 16 дня. Владыка, возвращая князю» Голицыну книгу «La Russle sera-i-elle catholique?» пишет: с какой основательностью принят автором католицизм видно из того, что он написал главу «Католицизм и Революция» и как бы не видит, что в 1848 году революция, охватившая потом большую часть Западной Европы, открыла свое жерло у самого средоточия католицизма, жерло, в которое упал бы и папа, если бы во-время не убежал, папа, который и теперь на краю этой бездны и не падает в нее лишь потому, что поддерживают его французские штыки. Если бы он лучше знал католицизм, то не писал бы главы «Католицизм и Революция», ибо папа, захватив незаконно светскую власть в свои руки, управлял всеми отраслями государственной власти посредством своих священников и монахов и не умел управить, выводит людей из терпения и вынуждает их к революциям.
В феврале месяце виделся я и с о. Варлаамом, который поправляется в здоровье, и с о. Парфением, которому владыка велел служить с посохом без яблок и который со мной познакомил мужичка, обратившего тысячи три душ из раскола. О. наместник дал мне познакомиться со старостой церкви новоприсоединенных от раскола.
Был у владыки. Он читал писание. На диване, прислоненная к боковой стенке, лежала перед ним библия Елисаветинского издания. На мой вопрос, как понимать миропомазание царей, есть ли это повторение таинства, он ответствовал: «Таинством миропомазания сообщается благодать, достаточная на всю жизнь человека; но если человек вместо того, чтобы возгревать дар благодати, поругался благодати и, впав в ересь, лишился ее, то таинство при новом обращении отпадшего к Церкви повторяется; так и наоборот, когда требуется особая благодатная помощь к высшему служению царскому, благодать Св. Духа снова сообщается царю в повторенном таинстве миропомазания».
В среду с преосвященным викарием был на отпевании покойной Варвары Шереметевой, матери графини Анны Сергеевны. Отпевали в бывшем Воздвиженском монастыре, хоронили в Новоспасском. Все гости и хозяева обедали в келиях о. архимандрита. Утешение видеть такое благочестивое и доброе семейство. Они глубоко поражены потерей: плачут и молятся с горячим усердием и радуются о Церкви православной, давшей нам столько назидательных обрядов и утешительные и спасительные священнодействия. Их трогал обычай кутьи, обычай «чаши», и я должен был объяснять их значение.
В субботу, 18 февраля, в 9 час. приехал в Кремль. Уже благовестили. Я вошел в Успенский Собор. Часы окончились. Я выслушал всю литургию и когда вошел в Чудов, владыка-митрополит только-что облачился. Кажется, во время панихиды щеки его блестели слезою.
Прощеное воскресенье.
Отпуски делал я в мантии со крестом. Подходили о. инспектор с духовенством и проч. Народу было немного, но у владыки великое множество. Пред растворенными царскими вратами стоит он в рясе с тростью в руках и раздает благословение множеству народному. Этот обряд умилителен, и с каждым годом, увеличивается число принимающих благословение, но духота и теснота в храме невыносимы. Духовенство принимает благословение в зале. Потом были у преосвященного викария.
С подворья обыкновенное печатное требование явиться немедля ко владыке. Ту же минуту одеваться, посылать за извозчиком (скорости ради) и марш! Но таково мое расстройство, что известием произведено сердцебиение, а за ним по следам упадок сил. Владыка вышел ко мне в долгую комнату, посадил и сказал, что он хочет поставить меня за себя в резерв для сказания его проповеди. Но, слава Богу, он имел силы совершить молебен православия, литургию, молебен царский и сказать проповедь. Только часы прочитаны до его прибытия.
В Чудове, в келиях владыки, нашел меня граф Евф. Вас. Путятин и сказал: «я хотел быть у вас сегодня хоть на минуту, чтобы благодарить за все, что вы сделали для меня в прошлый мой приезд». — Разговор не мог продолжаться, потому что нас всех пригласили в гостиную; и мы разделились: духовные с духовными, миряне с мирянами. При разъезде он спросил меня: не заеду ли я вечером к графу Александру Петровичу Толстому, у которого он остановился, так как вряд ли успеет он найти минуту, чтобы приехать ко мне, а в восемь часов вечера отправляется он в путь. Я отвечал, что отношения наши с графом Толстым изменились, и что я к нему не поеду.
— Я слышал, что он хотел просить вас к себе сегодня вечером.
— Это другое дело, если он пришлет — я буду, а не пришлет, то не поеду.
— Я ему передам.
Едва успел я приехать домой, как мне докладывают, что граф Путятин и граф Толстой просят меня к себе в 6 час. вечера. Едва, едва мог я решиться ехать: так худо себя чувствовал, но поехал. В большой, еще не вполне освященной зале, к которой присоединена цветочная галерея, сидел граф с женой своей и новым чиновником особых поручений, бывшим редактором «Беседы» Тертием Ивановичем Филипповым. Они уже отпили чай, только прибор не был еще убран. Граф Толстой говорил о физическом воспитании детей. Этот вопрос постоянно занимает и нас, да что нам делать? Говорили еще о классах, и я подтвердил мысль о бесполезности и даже вреде от преподавания медицины и сельского хозяйства, особенно, как преподаются теперь эти предметы, а также о вреде преподавания «Прав. Исповедания» Петра Могилы, которое сбивает с толку учеников, знающих катехизис преосвященного Филарета. Графа Путятина известили о моем приезде. Он вошел. Хозяин удалился с Тертием Ивановичем в другую часть залы, хозяйка ушла. Евф. Вас. говорил что по телеграфу вызван был в Петербург, собрался в два дня, дела сдал лейтенанту Пещурову до возвращения, на пути заезжал в Вильну, куда приехал в полночь, и где Анастасия заставила его слушать обедню. Назимовы очень довольны своим положением.
На вопрос, куда он едет, он отвечал: «Это секрет, но я вам скажу, что еду в Китай. Впрочем, секрет не сохранен, и весь Петербург об этом знал. Теперь там все в огне, надобно заблаговременно устроить и упрочить наши дела. В Кяхте буду ожидать курьера, ибо не знаю, пустят ли меня в Пекин?»
При этом граф говорил, что имел беседу со владыкою о необходимости устроить семинарии миссионеров.
— Если мы не будем иметь в тех странах правильных миссий, то дела наши не получат прочности.
— Я спросил: что же владыка?
— Сказал, что об этом надобно подумать.
— Но ведь этого откладывать нельзя.
— Правда, что пока мы думаем, католики и протестанты действуют, и если мы себя не оградим, то они, пройдя Китай и Тибет, подойдут к нашим границам и перейдут чрез них.
— Вы сделаете, граф, имя себе и в церковной нашей истории, как сделали в истории войны флота и дипломатии. Да поможет вам Бог. Мы все утешены вашим назначением: знаем, что в деле своем вы не забудете Христа.
— Он говорит, что нужны непременно монахи в миссии. Это обновит вянущие силы монашества. Лишь бы начало было хорошо, — продолжение само собою будет.
Я просидел полтора часа. Оба графа проводили меня с лестницы, при чем граф Толстой говорил о недостатке денег в Синоде, а я о недостатке денег в Семинарии. Граф Толстой уехал в четверг, а в тот же день и преосвященный Афанасий Казанский, которому мы представлялись в понедельник на Саввинском подворье. О преосвященном Филофее есть слух, что он будет вызван в Синод для присутствия. Задонские уехали не ранее субботы 2 марта веч. На день их отъезда я видел замечательный сон.
1857 г. Марта 7 дня. Вчера в 6 часу вечера я был у владыки, когда он пил чай. Во всем у него правило: кушает три чашки; первую просто, вторую с красным вином, третью с малиновым вареньем, ягоды которого потом съедает. Я сидел долго. После доклада о делах, я сказал, что виделся с графом Толстым и что он много говорил о телесном образовании, в котором замечает недостаток в духовных училищах.
Владыка. Он может быть разумеет то, что наши дети слишком много времени употребляют на занятия как потому, что у нас мало учебников и уроки они должны писать, так и потому, что предметов слишком много.
Я. Обер-Прокурор разумел также и недостаток движения. Я говорил ему, что летом ученики почти все свободное время проводят в саду, играют в лапту, в кегли.
Владыка. Эти игры дают хорошее движение; есть-ли искусные игроки в кегли, которые могли бы сбивать среднюю кеглю?
Я. Есть. Но что до зимнего времени, то, правда, что у них нет движения и, не имея в предмете игр, учебники неохотно выходят на прогулки.
Владыка. Да отчего бы и зимою в кегли не играть? Можно размести довольное пространство, облить его водою для твердости и играть.
Я. До сих пор не приходило на мысль. Испытаем.
— Еще, высокопреосвященнейший владыка, говорил граф о сокращении числа предметов в семинариях и о бесполезности медицины и проч.
Владыка. Об этом говорил еще, блаженной памяти, преосвященный Никанор. Но и нынче сделать успеютъ ли? Не только Синод, но думаю, что и граф Протасов, не имели в виду вводить эти предметы. А введены они по особому случаю. Некто Львов, бывший в последнее время при тюремном комитете, долго занимавшийся гомеопатией, сделал предложение, которое Государь велел рассмотреть Синоду, — предложение о том, чтобы ввести курс гомеопатического лечения в семинарии с тем, чтобы в Лавре было при Академии центральное училище или класс, и чтобы потом всякого священника снабжать гомеопатической аптекой. Я на это писал, что если учение предполагается серьезное, то в Лавре не место быть училищу; приятно ли будет для богомольцев, пришедших к пр. Сергию, видеть или знать, что в стенах Лавры производится рассечение трупов? Также и о том, что потребуется очень много денег для снабжения аптеками двадцати пяти тысяч священников. Этот проект и оставлен, во потом граф Киселев предложил, чтобы для образования священников по его ведомству была бы особая семинария под его начальством. Эта мысль полюбилась Государю. Что было делать Синоду? Зная, что Государь, приняв благосклонно мысль, старался непременно привести ее в исполнение, и опасаясь неблагоприятных последствий от этой семинарии, из которой стали бы выходить кисельные попы, Синод решился ввести преподавание медицины и сельского хозяйства в Семинарии и таким образом предотвратил появление Семинарии Киселевской. Теперешний министр Шереметев человек хороший, но он в параличе; а кто будет, неизвестно…
Я. Беседуя с графом Путятиным, я слышал от него такое слово. Дела России на Востоке до тех пор не станут на твердую ногу, пока не получат освящения от участия в них Церкви, пока в авангарде европейской цивилизации пашей не выступит священник с крестом и проповедью; для этого необходимо устроить семинарию миссионеров; и надобно спешить этим делом, иначе католики и протестанты пройдут насквозь Китай и Тибет до русских рубежей и даже не остановятся пред рубежами. Так как граф находит, что монашество гораздо успешнее действует, нежели семейные миссионеры, то это будет элементом, который может обновить монашество.
Владыка. Когда покойный архимандрит Макарий жил у меня зиму, еще как отставной ректор, мы с ним об этом деле думали. Зная, что у нашего правительства нельзя выпросить денег, мы придумали просить себе какой-нибудь обеспеченный в средствах и по месту удобный монастырь, в котором и устроить бы миссионерское заведение из людей, обрекающих себя монашеству, под руководством опытного человека. Если бы это состоялось, то нет сомнения, что архимандрит Макарий устроил бы это заведение так, что оно и доселе прочно держалось бы. Он и без всяких средств устроил миссию Алтайскую так, что она и до сих пор существует с пользою. Ее начальник, протоиерей Ландышев, был взят о. Макарием из учеников Нижегородской Семинарии, кажется, низшего отделения; о. Макарий образовал его при себе и умел возбудить любовь к делу. Но тогда это предложение не понравилось Императору, который вначале имел предупреждение (предубеждение?) против монашества.
Я. Теперь, кажется, не существует этого предупреждения.
Владыка. Трудно найти людей и способы. Если сделать кого из ректоров или инспекторов, он и станет долбить, что долбил в семинарии, и дело останется без души… Впрочем, людей можно бы найти. А что время действовать — это верно. Но мы страшно равнодушны к делу. Преосвященный Григорий сказал ректору петербургской академии, что хорошо бы профессорам академии помещать такие статьи в «Христианском Чтении», которые при положительном характере служили бы ответом на выходки католиков, как статьи Гагарина и проч. Никто не вызвался, а поручили студентам. В этом видно и неуважение к начальству, и равнодушие к делу. Этот упадок духа заметен и в тамошнем духовенстве. У них какое-то философское христианство, в котором едва слышится имя Христа Спасителя. О жизни их свидетельствует то, что между священниками завелся гастроном, к которому Яков Иванович Ростовцев ездит на обеды полакомиться, и еще привозит гостей. Покойный митрополит Никанор оставил по себе приятную память; но он, царство ему небесное! — действовал добродушно, и не было сильного правления.
Я. Теперь петербургское духовенство чувствует пастырскую руку преосвященного Григория. Мне сказывал ректор казанской семинарии, что зашел он однажды в Казанский собор во время обедни. В алтаре весь причт переконфузился, и ключарь Сидонский, подойдя, спросил его прямо, не от владыки ли он прислан для наблюдения, и уверял, что они во всем стараются соблюсти чип.
Владыка. Да вот хотя бы ключарь Сидонский. Знаешь ли, что за человек? Он был петербургской академии бакалавр. На публичном испытании обер-свящ. Кушневский, заметив неправомыслие, вступил с ним в состязание. Я на экзамене не присутствовал. Мне сказали и представили его уроки. Прочитав уроки, я дал мнение, что лучше его отпустить из академии. Он определился в Казанский собор, издал свое Введение и приобрел расположение светских. Так как все это передано подробно митрополиту Серафиму; то пока митрополит Серафим здравствовал, Синодский, по крайней мере, не был отличаем, а вот теперь и Синодский вышел в люди.
О логике Карпова владыка сказал, что она писана языком уродливым, темно и запутанно; что прежде, вскоре по приезде из Киева, он был яснее и удовлетворял более. Он добрый человек, религиозный, сведущий, но составил себе форму, в которую хочет привести все понятия. Есть это у многих людей посредственных, Желая дать познаниям своим единство, примышляют форму, но невпопад, и оттого дело не приобретает, а утрачивает.
В понедельник был у меня студент Московской Духовной Академии иеродиакон Григорий (бывший ученик Московской семинарии Воинов)[5], сын московского священника церкви Иоанна Воина под Донским монастырем. Его накануне посвящал владыка и замечательно; владыка, который никогда не ошибается, — сделал такую ошибку, — сказал: «Божественная благодать… (и проч.) пророчествует монаха Григория, благоговейнейшего диакона во пресвитера», на этом слове протодиакон остановил его, и он с минуту подумав, снова сказал: «Пророчествует монаха Григория благоговейнейшего иподиакона во диакона». В Григории много чистоты детской, и душевной красоты. Я подарил ему пояс по серебряной канве шитый или тканый цветами.
Заезжал к преосвященному викарию. Просил совета: профессор Кирьянов был представлен в ноябре 1855 года к Анне 3 степени. Бумага лежала у владыки доселе. Ныне граф просил наградить Кирьянова. Я напомнил об этом владыке, и он начал было писать резолюцию, но я остановил, сказав, что граф изъявил готовность ходатайствовать, если бы он был представлен и к высшему ордену. Владыка, выслушав, велел остановить бумагу, и потом сдал эту бумагу с резолюцией, в которой не упоминает к какому ордену представить.
— Поезжайте[6] ко владыке и скажите спокойно: я не знаю, как писать представление о Кирьянове.
— Как не знаешь?
— -Не знаю, к какому ордену представить.
— Да там сказано.
— В представлении-то сказано, а в резолюции не видно.
— Пиши, как в представлении.
— «Я думал было, что вам благоугодно к высшему ордену представить его», а сами в глаза и смотрите, что говорят глаза: если спокойны — продолжайте, а если не спокойны, не усиливайтесь.
Удивительно знает владыку и прекрасно пользуется этим к общей пользе и к чести самого владыки.
Вечером в понедельник и во вторник был у владыки. В понедельник вручил ему книгу Русский Вестник, указал на рассказ Пояркова, в котором раскрываются злоупотребления светского начальства, особенно в делах раскола; но предупредил, что статья грязная, во всей наготе раскрывающая разврат раскольничьих женских скитов. Владыка заметил, что на днях читал статью о Пушкине. Сочинитель решает вопрос, нужно ли искать пользы в поэзии, говорит в одном месте, что нужно, что поэзия должна иметь нравственное влияние, а потом эта мысль затемняется и выходить в статье без всякого духа.
Во вторник под вечер был я у владыки спросить, не позволит ли кому из нас, инспектору пли мне, служить на следующий день на Пятницком кладбище, так как сам он уже решил, что служить будет не там, а дома.
— Пусть о. инспектор помолится, а ты возьми у меня поручение. Завтра нет у тебя класса?
— Есть.
— В какие часы?
— С восьми до десяти.
— Следовательно нельзя.
— Я перемениться могу классами.
— Как же?
— Возьму класс в пятницу.
— Неудобно.
— Удобно будет, владыко святой.
— Хорошо, так возьми пожалуйста мое поручение. Ты знаешь гражданского губернатора и где он живет?
— Не знаю, но узнать о жительстве легко.
— Он живет в своем доме, на Собачье Площадке; сегодня приезжал я к нему в 10 часов, но уже не застал его дома, поэтому тебе надобно поехать к нему завтра часу в девятом. Скажи ему, что я был у него, и чтобы засвидетельствовать ему почтение, и чтобы обратиться к нему с просьбою. В Консистории есть столоначальник Органов. В сорок пятом году он кончил курс в Петербургской Духовной Академии со степенью кандидата, с сорок девятого служит в Консистории и мог бы получить место секретаря, но не получил и не получит, потому что на это место я никогда не решусь определить родственника, а он со мною в некотором родстве: поэтому я прошу переместить его на должность секретаря в Сиротском Суде, которая теперь вакантна. Если он обратит внимание на просьбу, то вот и записка о нем и если велит, то он явится к нему. После обеда завтра известишь меня.
Я рассудил послать к гражданскому губернатору с вечера вопрос, в котором часу утра может он при пять меня? Он назначил 11. Ровно в 11 я и был у него. Он уже догадался по вчерашнему приезду владыки (который недавно пред тем посещал его), что у него есть дело и хотел сегодня же к нему ехать, во моим предъизвещением был предварен и нарочно остался утром дома, с 10 часов уже ожидал меня. Сказал, что на это место уже представлен чиновник дней 10 назад; но что на днях освободится и не одно место, так как он решил продолжать начатое его предшественником освобождение присутственных мест от злоупотреблений, и он очень будет рад чем-нибудь послужить его высокопреосвященству и завтра явится к нему изъявить лично эту готовность.
В вечерню ездил ко владыке. Он служил литургию, панихиду, очень малый взял отдых, слушал доклады, занимался долго приемом, готовился читать весь канон и только взял у меня бумаги и выслушал мой доклад о посещении губернатора.
1857 г. Марта 22 дня. Сегодня приобщал я нового монаха. Он почти постоянно в моих келиях. Он утешает меня. Давно замечаю я его постничество. Я уверен, что, имей он более опытного настоятеля или старца, из него вышел бы монах, огонь не потух бы; но теперь он как по углям ходит: видно, что ему дорого сокровище; хочется его уберечь, а кругом тати. Спаси’ его, Господи! Испросил у владыки благословение представить его в иеродиаконы и сегодня же подписал бумагу. Это легче было подписывать, нежели дело об удалении другого из монастыря по собственной просьбе.
Марта 24 дня. Встретился на подворье и пригласил, к себе о. архимандрита Гурия, начальника Пекинской миссии. Видно хорошо и легко дышать в Петербурге, что человек едет в Китай как на родину. Хорошо же и пользуются у нас специальными людьми. Он уже лет 10 (?) прожил в Китае, много потрудился, стал ученым искусным синологом, возвратился в Петербург. Его сделали начальником духовного уездного училища, и когда он изъявил согласие принять начальство над Китайской миссией, то архимандрит Нектарий и архимандрит Кирилл даже усовещивали его отложить намерение, укоряли, что оставил ученую дорогу; прости им, Господи, согрешение! Магистр богословия, старший их по летам и по службе, замечательный специалист, человек умный, опытный, энергичный, изволь предпочесть эту грязную яму, именуемую духовным уездным училищем, чему же? положению, которое его выравнивает со всеми послами, которое вручает ему всю дипломатию русскую в великой Империи и притом в такую великую эпоху. Он просил Синод и департамент, чтобы дали ему духовную инструкцию и не получил; только директор Азиатского Департамента Ковалевский сказал, что он благословил бы обеими руками на прозелитизм, если бы имел право благословлять. У него переведена обедня на китайский язык; но служить обещал по-славянски, по-славянски в Пекине, для сотни албазинцев, которые не понимают ни одного славянского звука!.. «Нынче хоть содержание увеличено, а то судили за продажу казенной земли, а не спросили, было ли мне что есть: откармливали уток. и их продавали, тем существовала миссия», а наш владыка удивляется, что миссия не пользовалась в Китае уважением. Время же там опасное. Что выйдет? Англичане, может быть, успеют смирить Китайцев и помириться с ними. Они предложили им услуги подавить мятеж. В Китае 400 миллионов жителей, из того числа 200 миллионов женщин, сто миллионов положить на старых, на малых, на больных и дрянных, остается сто миллионов бодрого народонаселения трудолюбивого, способного покорного. В пять лет из них выйдет 200 или даже 500 тысяч стройного грозного войска…
Марта 25 дня. Виделся с о. Гурием в Литовском Кадетском Корпусе. Он сего же дня и уехал. С ним послал перламутровый образок грату Путятину, с которым велено Гурию как можно скорее соединиться.
Марта 25 дня. Заезжал к протоиерею Никитской, на Басманной, церкви П.П. Платонову. Он потчевал чаем и вспоминал о временах митрополита Платона. Он был утвержден в платониках митрополитом, и приготовлены были им и товарищами речи для произнесения при представлении, но митрополит по болезни не принял. В те времена не обходилось в семинариях почти никакого празднества, без театральных пьес, играли Смерть Ролло или иное что из Коцебу и под. Играли и при митрополите на Корбухе. Тогда месяц май весь проходил в рекреациях, иногда на целую неделю, и все от старших и до младших гуляли по-своему каждый. Случилось, что Платон был извещен; приехал. Дверь у ректора заперта, достучались, отворили, ректор был уже очень хорош. Платон намылил ему голову, пошел искать инспектора. Тот успел бежать и спрятался в дровах. Митрополит нашел его и там, хотел зайти к третьему монаху, но, проходя мимо окон его келии, заметил, что он сидит и, подперши голову руками, читает Виргилия и потому прошел мимо и после говорил, что в семинарии одного только и видел трезвого и занимающегося делом. Между тем этот трезвый был пьянее других: когда узнал о прибытии митрополита для розысков, то обрел в себе силы доползти до стола, не далее, развернул книгу и, употреби усилие, сел и кое-как просидел, пока прошла гроза.
Преосвященный Иосиф Литовский привлек бывших униатских иереев к одежде греческой, объявив, что позволит носить рясу и бороду только тем, кто подаст прошение и окажется достойным.
Я слышал на днях, что назначение преосвященного Филофея в Тверь воздвигло сильную ненависть на обер-прокурора, так как обер-священнику желалось сюда преосвященного Феодотия, который уже и писал прощание к пастве Симбирской; преосвященный Филофей уже собрался на днях выехать в Петербург. Дворянство костромское, которому вначале казался он угрюмым, нелюдимым, прислало ему в Тверь складень с изображением всех святых костромских; он серебряный и весить, как говорила вчера у матушки графиня Толстая, фунтов 6 или 7 серебра. Отменный выбор присутствующих на нынешний год иерархов: Афанасий Казанский, Иннокентий Алеутский и Филофей.
Марта 29 дня. От возмущения я очень расстроился: желчь бросилась в желудок. Трудный доклад, сильное нравственное напряжение — довершили. Я пробыл дома в чтении.
Марта 30 дня. Еще я слушал раннюю обедню, как получил обычным порядком вызов на подворье. Думая, что по делам, я встревожился. С трудом, но поехал, едва кончилась обедня. Владыка начал словами: «поздравляю с новорожденным Великим Князем Сергием Александровичем. Садись. Сколько у тебя классов в неделю?..
— Два,
— Много ли употребляешь времени на приготовление?
— Немного, так как теперь уже повторение.
— Вот моя такая судьба: что по множеству дел забуду, о том никто мне не напомнит. Это обстоятельство было ожиданное и надо бы заранее приготовить проповедь, но я забыл. Не напишешь ли ты краткую, страницы в три.
— Слушаю, постараюсь. Когда прикажете представить?
— Завтра вечером, как хочешь поздно.
— Меня новость предмета несколько затрудняет; можно ли взять какую-нибудь нравственную тему?
Можно, чадородие есть дар Божий: впрочем, я тебя стеснять не хочу.
В заключение владыка сказал: «дал им Бог веру к пр. Сергию!»
Вчера желчным словом оскорбил я матушку. Вечером она прислала узнать о здоровье. Я отвечал письмом и просил прощения и благословения. Теперь от владыки прямо к пей и застал в постели. С ее благословением приступил я к делу. Поучение из текста Возвеселихся о рекших мне в дом Господень пойдем; написал поучение часу к третьему. После обеда переписал и доставил владыке после всенощной.
— Я дал тебе время до завтрашнего позднего вечера.
— Я хотел поспешить, чтобы, если проповедь худа, но годится, то успеть бы ее переправить, а если не годится, то другой успел за меня написать.
— Садись.
Владыка сначала читал сам, потом сказав: «не разбираю», велел мне читать. Поправил заключение и отдал, сказав: «хорошо, спасибо, будь готов».
Затем, держа в руке письмо очень краткое от А.Н. Муравьева заказ; «не расшифруешь ли»? Таких каракуль еще никогда не производила рука А.Н., едва могли мы с владыкой разобрать, что он с восторгом облобызает благословенную руку владыки в субботу. Точно нужно прийти в восторг, чтобы ставить вместо букв такие каракули.
Мая 2 дня. Ночь провел худо. Вл. Ив, прописал лекарство, но я сказал слуге: до июня у меня денег не будет. Вот 71 коп. Возьми и купи лекарство, если оно не дороже.
— А икра и вино по приказанию доктора?
— Это отменяется, ибо без денег приобрести нельзя.
Мая 3 дня. Князь Воронцов вчера привез манифест и рескрипты нашему владыке и генерал-губернатору. Об нем владыка отозвался: «Он похож на своего родителя, такой легкий и приятный в обращении». — Сегодня праздновали. Владыка служил чрез силу, поэтому ему сослужил преосвященный викарий. Когда владыка пришел в Чудовские свои покои, на нем лица не было. Возвратясь домой, он сел обедать и во все время стола перед ним стоял секретарь и докладывал дела (просьбы, обобранные утром у просителей), а владыка давал резолюции. Однако ж любезно говорил с Феодотием, возвращающимся на епархию. Он то же хотел отправиться по железной дороге в четверг, по болезнь задержала; проповедь, вопреки ожиданий, говорил я. По окончании владыка сказал; «благодарю».
Мая 5 дня. Вчера заезжал ко мне А. Н. Муравьев. Он вчера из Петербурга, говорит, что подал записку Императрице о худом порядке церковного управления и обер-прокурору изобразил, в чем его власть должна состоять. «Я сказал ему, говорит А, Ы.: Ваш предшественник наворовал серебряных и золотых сосудов, а вы ими пользуетесь. Следовало бы возвратить по принадлежности».
Обедню в нашей церкви слушал гражданский губернатор и зашел ко мне с просьбою передать владыке, что Органов, о котором владыка просил его, может подать просьбу, и место останется за ним, а место Органова передать одному из чиновников губернаторских. Перед вечернею я был у владыки. Он согласился исполнить просьбу губернатора и велел мне побывать у него с ответом. «Скажи ему, что по болезням и делам я не мог и не могу быть у него. Я в странном положении. В день Преполовения я занемог и потому не был ц служении. В Брестском корпусе или в Межевом я прислонился к деревянной спинке кресел, затаилась простуда, которая через неделю обнаружилась жестокою болью, боль распространилась от спины на голову, сделался насморк, и горло осипло. Между тем приехал генерал-адъютант с рескриптом ко мне от Государя. Я послал преосвященного викария к Закревскому спросить, не отложить ли празднование до субботы: может мы оба поправимся (он тоже нездоров), я и манифеста не получил. Он говорит, что нельзя отложить, потому что генерал-адъютант должен вернуться в Петербург с донесением в воскресенье (оказалось, что генерал-адъютант в воскресенье отсюда поехал), а манифест прислал свой с тем, чтобы после возвратить. Между тем я манифест при указе получил из Синода, и откладывать нельзя. Я не мог даже утром решить, буду ли служить и служил чрез силу, хотел было и поучение говорить; но отчасти разболелась к копцу обедни голова, отчасти не хотел, чтобы пропал твой труд. После этого другое затруднение для меня: в рескрипте сказано, что они, будучи в Лавре, дали обет назвать, если родится сын Сергием, и желают, чтоб я помолился у гроба пр. Сергия. Мне следовало бы ехать в Лавру, но не было сил. Теперь я чувствую себя получше; но дорога при этой погоде может расстроить. Завтра, однако ж надобно ехать. Ветхи мы стали».
— Высокопреосвященнейший Владыко! Я слышал от доктора Рахманова, что и лекарств вам не нужно было бы, и здоровье ваше было бы в исправности, если бы вы немного облегчали себя от дел и пользовались ежедневно прогулкой в экипаже.
— Я знаю, что это было бы полезно. Мне служение приносит пользу между прочим и потому, что я в движении, и кров принимает правильное обращение.
— Не скрою, преосвященнейший Владыко, мы ропщем на вас за то, что вы не даете себе отдыха.
— Да возможно ли это? Едва успеваю управляться с епархиальными делами, а кроме их присылают много из Синода, которые в десять раз труднее. Вот и теперь, сказать между нами, самое трудное и щекотливое дело. Члены Синода говорили между собой о необходимости нового перевода Нового Завета на русский язык. С этой мыслью они в прошлом году приехали в Москву и сообщали ее мне, а в Синоде преосвященный Иннокентий Херсонский сделал об этом деле предложение. Все единодушно согласились, а было заседание столь полное, что такое едва когда бывало. Под регламентом Духовным подписалось 11 человек, из них только четыре архиерея, а нынче было восемь архиереев и два протопресвитера. Мне поручено составить проект определения, в котором изложить бы побудившие причины и коснуться истории этого дела. Я и это сделал, но заседания Синода в Москве уже прекратились, и мнение мое пошло в Петербург. Между тем граф Александр Петрович достал мнение об этом Киевского митрополита и показал Государю, который велел внести его в Синод, но прежде показать мне. Мне и прислали, и сердятся, что я долго не отвечаю. А легко ли мне? Иное дело, если бы мнение предварительно было мне показано, то и уладилось бы все домашним образом, как всегда бывало, а теперь, во-первых, должен я рассмотреть мнение, писанное на десяти листах, и обстоятельно обсудить его. Киевский митрополит прежде был одинакового со мною мнения, даже когда хотели было сделать неподвижным перевод славянский, то я с ним входил по этому предмету в сношение, и он в легких замечаниях дал мне предостережение, за которое я благодарен ему. Я имею от него три письма, в которых он одобряет дело перевода. Теперь он говорит иное. Я поставлен в необходимость или отступиться от своего мнения, или опровергнуть мнение преосвященного Киевского, и наше разногласие внесено будет в Синод. Такое разногласие в иерархии соблазнительно для народа. Об этом узнают. Затем, если мое мнение, в кото ром выражен голос Синода, будет уважено, то митрополиту Киевскому будет неприятность, а если его мнение предпочтено будет общему голосу Синода, то поставлено будет вверх дном соборное управление Церковью. Притом мне не хотелось бы ссориться с Киевским митрополитом. Я всегда уважал его. В некоторых частных мнениях мы не сходились, но вообще всегда были в добром согласии; в последнее время пребывания нашего в Петербурге нас старались разъединить и удивлялись, что не могут. Митрополит Серафим точно выставлял его противником перевода, но кажется без его ведома. Когда приехал я в Синод в 1827 году, преосвященный Серафим сказал мне: если вы будете предлагать перевод Св. Писания, я и преосвященный Филарет выйдем из Синода. Я отвечал: перевод Св. Писания я почитаю полезным; но не дойду до такого безрассудства, чтобы лишать Церковь вашей службы. Митрополит Серафим участвовал в деле перевода, в его комнатах были некоторые заседания комитета, а потом по разным наущениям и чтобы был предлог свергнуть князя Голицына, он переменил мнение. Почему преосвященный Киевский так рассуждал, не знаю.
Я сказал: вероятно, если бы он был здесь, рассуждал бы иначе,
В это время доложили о приходе эконома (вероятно, относительно распоряжений об отъезде в Лавру) и я принял благословение и удалился.
1857 года сентября 15 дня. Истекшая неделя прошла довольно правильно по внешнему порядку. «Приучите меня вставать в пять часов», сказал я своим келейным слугам и, ровно в пять часов, отворяется дверь моей кельи будильником, которого приближение я слышу уже самопробужденный. Свет, внесенной им свечи, озаряет прежде всего костяное распятие, стоящее посреди комнаты на письменном столе; оно напоминает мне Спасителево слово: всякий день бери свой крест и последуй Мне. Монах избавлен от туалета светских людей: сапози на нозе, полукафтан, пояс усмен о чреслех, и готов на целый день. Полтора часа употребляются на предварительные дневные работы. В половине седьмого раздается удар тонкий и звонкий нашего колокола. „Архангельский глас вопием Ти, Чистая: радуйся Благодатная, Господ с Тобою”, вот слова, которые, по наставлению старцев, привыкли уста мои посылать в ответ на призыв колокольный. Час с небольшим у истребляем мы ежедневно на служение ранней обедни. В короткие дни случается и по возвращении из церкви сидеть при свечах, пока пью свой стакан чая, пополам с молоком, или лимонаду. С девятого до третьего все время отдано деловому письму и деловым разговорам, и хоть дела далеко не оканчиваются к этому времени, но повинуясь звонку, который сзывает учеников к обеду, и я бросаю дела и также звонком даю знать слугам, что пора и мне за трапезу. Хотя надо бы заниматься и после обеда; но горький опыт заставляет предостерегать себя от утомления, и потому послеобеденное время отдаю чтению, лежа на диване, осмотру семинарии в разных отношениях, выездам к знакомым, а в настоящие дни посещениям больной матушки. Около десяти часов я дома и в постели: немного читаю и гашу свечу. Сквозь штору брезжит свет от фонаря и на ее поле смутно обозначается крест, что на письменном столе. „О пречестный и (животворящий кресте Господень, помогай ми!“ — невольно восклицает обремененная грехами душа в страхе от сна временного перейти в неготовности к успению, может быть, на долгие веки.
Душа моя ноет только от мысли о близком конце матушки. Вчера она сказала мне и брату: «Дайте я вас благословлю образом, как благословила Липеньку и Таненьку». Ей подали образ: она хотела встать с постели; но не могла; спустила ноги на пол и несколько раз осеняя меня образом Радости Всех Скорбящих Божией Матери, повторяла желание, чтобы был я избавлен от всякие болезни и скорби. Конечно, душа ее давала самое обширное значение этой молитве. После меня брат опустился пред нею на колена, и его благословила она, призывая милость Божию на все пути его жизни. Вдвоем с братом мы едва подняли ее на постель и смеялись над собою, что два «витязя», как назвала нас маменька, не стоят одной Наталии Пантелеевны. Эта усердная и сердобольная женщина гостит у матушки, чтобы оказывать ей услуги, целые ночи проводит без сна, претерпевает тягость добровольных обязанностей самоотверженно. Меня утешило слово матушки; с глазами, светящимися довольным и благоговейным чувством, она сказала: «Я не тягощусь болезнью: может быть Бог это вменит мне за что-нибудь».
— О чем вы думаете? спрашиваю я,
— Обо всем; припоминаю давно прошедшее, нет ли чего сказать духовнику: болезнь дана на покаяние.
Живость характера, не имея пищи, обнаруживается только словами нетерпения, когда внутренняя вода начинает душить к дурной погоде или в ночное время. Редко можно видеть такое энергическое обращение к Богу в благодарной молитве, какое в ней я замечал: она благодарила Бога за Его милости, «которые, говорила она, все — все подал мне, не взирая на все мое недостоинство». Но тут же материнская любовь полагала на ее уста вопрос: «Не переведут ли меня из Москвы».
Когда я обнадеживал, что, судя по настоящим слухам, я остаюсь на своем месте, она крестилась и увещевала меня ничего не желать. «Вот наша жизнь чем кончается, говорила она, указывая на себя: не ищи ничего; я знаю, что ты не честолюбив и доволен своим положением, Бог тебя не оставит! Если тебя возьмут — это будет смерть моя». Она говорила это сидя на кровати с ногами уложенными на кресло, а я стоял на коленах склонившись на ее руки, в которых уже заметно разлилась вода. Сегодня перед обеднею я заехал к ней: все у обедни, она сидит в креслах, обратясь к киоту с иконами. Голова наклонена. Я остановился, она подняла глаза: «Я спала теперь, и ночь прошла спокойно. Я все сидя сплю». — Брат предлагал остаться с нею, ибо она боится, чтобы не пришли гости, которые могут ее утомить. Но она велела ему идти к обедне. Благословила нас, и мы уехали в Заиконоспасский монастырь. Я служил по благости Божией. Было свежо в церкви; но перед приобщением Св. Таин я почувствовал нервную дурноту с приступом жара к голове. Это трижды повторялось сегодня конечно от утомления, ибо неизбежно было ехать на обед в Данилов монастырь, где владыка освящал (малым освящением) церковь, в которой покоится благоверный князь. Баронесса Розен — обновительница этого храма. Гостей было много и мирских, и духовных; обед отличный. Я был и в храме: иконостас — сплошной гладкий золотой щит, и в нем отдельно одна от другой врезаны иконы в резных рамах, верхушки очерчены византийски.
Сентября 16 дня. А. Н. Муравьев в восхищении от Угреши и ее игумена: он слушал там литургию в день Воздвижения. Он говорит, что, по словам его брата М.Н., раскол умножается, что негде лба перекрестить: церквей нет. Деревянных строить не дозволяют, о каменных только ведется переписка. Слышно, что епископы Полтавский и Екатеринославский просят себе покоя. Министр Иностранных Дел просил, чтобы в миссию в Иерусалим назначен был Порфирий — отказали, — Кирилл — отказали; теперь он помимо Синода просит Государя о назначении Кирилла: Министр Иностранных Дел начинает ставить архиереев.
Сентября 17 дня. После доклада владыка спросил меня: «В котором году окончил ты академический курс?»
— В 1842 году.
— «А инспектор?»
— В 1844, — ответил я, привыкнув к тому, что меня сопоставляют с инспектором академии.
— Владыка пристально на меня посмотрел, я понял и поправился сказав:
— В 1850 году.
— А Синодальный ризничий?
— В 1850 же.
Стало быть, думаю я, вопрос о ректорстве в Вифанскую семинарию еще не решен, а вопросом обо мне владыка маскировал вопросы о двух других учителях.
Сентября 18 дня. Вчера вечером прибыл ко мне из Оптиной пустыни о. иеромонах Ювеналий, назначенный в миссию в Иерусалим.
Сентября 19 дня. Часу в 11-м мы завтракали с о. Ювеналием и спутником его, когда приехал о. Савва с подворья Троицкого. Он рассказал мне по секрету, что владыка делал ему предложение взять место ректора Вифанской семинарии и много его уговаривал, представляя то, что в последнее время и мы между собою говорили, что архиереем из ризничих не сделают, а спустя время да махнут во Владимир или Кострому, так и знаешь. Владыка выразил эту мысль изящно и говорил много с великою откровенностью. О. Ювеналий отправился в Петербург на утреннем поезде. Он представлялся владыке. Когда он сказал владыке о назначении о. Кирилла в начальники миссии, то владыка вопросительно заметил: «так это уже решено?» Мне кажется, смысл этого замечания такой: вот времена: член Синода и кто же — митрополит Московский Филарет — получает сведения о делах церковных от монаха Оптиной пустыни. Владыка еще сказал: «время опущено, во время первой войны я просил передать Государю, чтобы истребовали у Султана ключи; мне обещали; но дело не сделалось. Хорошо, если Бог поможет сохранить, что есть».
Я трепетал сряду несколько дней об одном деле: сапожница просила с Коломенского училища денег, которые ей давно заплачены, и представляла документы, которые не имеют никакого значения. Просьба подана владыке еще в 1855 г. и сдана в наше Семинарское Правление. Тогда решение наше не было доведено до владыки, как несомненное и маловажное, а документы потом затеряны, и кажется мною. Она подает нынче другую просьбу, в которой она уже называется безграмотной, забыв, что первая просьба с подписью писана от ее имени одною рукою и суммою в девяти рублях ошибается. Владыка требует справки, что сделано по первой просьбе. Я признался, что виноват вдвойне.
— Вот видишь, я бы должен был обратить жалобу в Консисторию, и она бы стала вас спрашивать. Но я сделал вам доверие, а вы вот как повели дело.
Я повинился.
Через несколько времени, читая: «а если она в Синод захочет подать жалобу, где ты возьмешь ее расписки?»
— Я заплачу деньги.
— Не надо было себя до этого доводить.
Опять читает, я объясняю некоторые пункты и говорю: «мне больно, что я допустил оплошность, а за деньгами я не постою».
— Ничего, сказал успокоительно владыка: беды никакой нет. И дал резолюцию: «Оставить без уважения, по причинам представленным Семинарским Правлением, также и потому, что просьба подана не на гербовой бумаге и что в одной пишет сама, а в другой называет себя безграмотной — что дает повод подозревать в подлоге».
Матушке вчера и сегодня было очень худо. Но после всенощной утомись уснула, и когда ее вымазали прованским маслом и уложили в постель, я прочитал все молитвы на сон. Она чувствовала себя свежее и объявила, что завтра приобщиться желает, в день св. Димитрия Ростовского особороваться. Она мне это в сюрприз, а я же с духовником ее стакнулся.
Сентября 20 дня. Благоволил Господь, что матушка приобщилась Св. Таин и успокоилась, а 21 числа мы соборовали ее. Это началось в исходе 10-го, а она с 6 часов уселась, бедная, в кресло, в спальне перед дверью в залу. Я просил прощения, что нераспорядительностью своею утомил ее. Она всех нас детей звала к себе и просила прощения. Я был уже в ризах, но пал ниц пред ней и просил у нее прощения в непокорности и грубости. «От тебя я вижу одно утешение, отвечала матушка: благослови меня, с этим благословением я далеко пойду». С трудом выговорила она эти слова и залилась слезами. Вечером перед всенощной я навестил ее и принес ей ваты от Иверской, как третьего дня искусственный розан с серебряными листиками с иконы Владимирской. Я рад, что это успели мы сделать.
Сентября 22 дня. Маменька худо провела ночь; но меня испрашивала, где я был. Я рассказал ей, что служил в Заиконоспасском монастыре, что певчие пели прекрасно по столповому напеву, что заезжал к о. Савве, к Шеру, которого хотел поздравить: вчера он был именинник. Она рассказывала, но так, что едва мог я понять, как ее поднимают с постели, сажают на кресло мягкое против киота с образами, как потом перевозят ее в креслах этих с колесками в залу и пересаживают на диван. Вначале лицо ее было серьезно, а потом она улыбалась, называла кресла с колесами своею колесницею; надев на охладевающие руки большие пуховые перчатки, говорила: «Я как кот в сапогах», хвалилась своей подушечкой-думкой, раздавала нам щедро леденцы. Я старался не говорить ей ничего серьезного, ничего мирского, чтобы не утруждать ума уже изнемогшего, и не вызывать мирских воспоминаний. Изредка напоминал ей что-нибудь духовное, чтобы подкрепить душу, которая вся обращена к болезни, ибо маменька говорить, что и по четкам молится только когда здорова, т.е. когда не слишком чувствует страдания.
Сентября 23 дня. Сорока лет от рождения и в день двенадцатилетия со дня пострижения моего лишился я родительницы: сегодня (в понедельник) в третьем часу по полуночи она скончалась. Приими дух ее, Господи Иисусе!
Скончалась в день зачатия Предтечи, погребена в день Пр. Сергия. Скончалась в день моего пострижения, а девятый день в день моего посвящения в пресвитера.
Октябрь. В девятый день и 20-й день совершал соборне литургию и панихиду на Пятницком кладбище. Поминовенная трапеза в 9 день была у сестер, а в 20-й день у меня.
Октября 4 дня. Выло наречение о. Евгения, а 6 посвящение в Успенском соборе. Посвящение совершено преосвященными: Филаретом митрополитом Московским, Евгением, А. бывшим Ярославским, Алексием Тульским, Никанором фиваидским. Особенно замечательна речь владыки пред вручением жезла, и сама по себе и по декламации. Эту декламацию можно назвать образцовою для православных церковных ораторов: царская средина между холодностью лютеран и жаром католиков римских. Движения смелые, но совершенно спокойные и необыкновенно грациозные, полные величия, кротости, простоты. Он говорил с амвона, у подножия которого остановился ставленник, он говорил опираясь на посох и несколько наклонясь над ним. Сребристо-сиреневый цвет мантии бросал особенный отлив на. исхудалое прозрачное лицо великого старца. Я налюбовался им. Обед был великолепнейший для нового архиерея. Обедали кроме хозяина, четыре архиерея, все архимандриты, игумены, члены Консистории, обер-прокурор, генерал-адъютант Шилов, генералы Чеодаев, Беринг, попечитель Учебного Округа, т.е. Ковалевский, Сушков, Новиков, Муравьев и еще несколько со звездами и без них. В зале певчие исполняли превосходно разные пьесы духовного содержания.
Все эти господа были со мною весьма любезны. Весь стол проговорил я с Сушковым и Новиковым, а перед столом подсел ко мне Евг. Н. Ковалевский и изъявил желание быть у меня на едине вечером. Обер-прокурора я предупредил, чтобы не ездил в понедельник, ибо нам должно ехать к новому архиерею.
Новому архиерею владыка после наречения прислал в подарок полное архиерейское облачение. Был у нас в семинарии обер-прокурор — исправил дурное впечатление произведенное здесь его предместником.
Октября 17 дня. По обещанию я приехал в 10 часов утра на подворье, чтобы проводить А. Н. на станцию железной дороги. Он вчера обедал и провел вечер у владыки, а сегодня слушал у него обедню и беседовал на прощанье. На вопрос владыки: не нужно ли доставить его на станцию, он сказал, что за ним заедет ректор семинарии. Владыка, узнав, что я уже на подворье (а я был у эконома), потребовал меня. Когда я вошел, владыка уже вышел в экзаменную вслед за Андреем Николаевичем. Лицо его было серьезно. Благословляя меня, он сказал: «проводите Андрея Николаевича». Таким образом я стал называть себя приставом А. Н. На станции железной дороги нашло человек до 14-ти съехавшихся проводить его. Из духовных мы с игуменом Старо-Иерусалимского подворья, сенатор Мясоедов с женою, генерал Рейхель, полковник Врасский, жандармский полковник с женою, и, нечаянно брат мой. А.Н. представил мне Мясоедовых. Я им рассказал, что А.Н. в ватной шинели и холодных калошах. Мясоедова отвечала: «Он с кого-нибудь стянет», и тотчас же озабочено сказала: «А где же Рейхель? Он взялся доставить ему наши пирожки». Муж ее сказал: «Все мы любим его и слушаемся его, а за что: за то, что он счастлив».
Муравьев говорили, что печален взгляд владыки на будущее и передала, его слова: «Когда смотрю я на малолетних детей, не могу оставаться равнодушным от мысли о том, что должны будут они бедные вытерпеть в свою пору», — и при этих словах заплакал, говорит А. Николаевич.
Октября 19 дня. Был у преосвященного викария, встретился там с Д.В. Разумовским и познакомил преосвященного с задушевной мыслью этого образованного священника об устроении в Москве библиотеки для духовенства и просил взять это предприятие под свое покровительство. Преосвященный, одобрив эту мысль, сказал, что у него давно возник вопрос о том, почему бы не издать собрания воскресных и другого рода проповедей из проповедей Московского духовенства?
Октября 20 дня. Служил в семинарии. Объяснение с братом по поводу того, что он во время панихиды подошел к панихидному столику и сам взял себе свечку, не дождавшись, пока подадут. Трогательный урок сознательности и смирения дал он мне.
Октября 23 дня. Я сидел за столом у родных, когда обычная повестка «с получением сего» заставила выскочить из-за стола и бежать на подворье. У владыки были посетители. В ожидании чреды, уговаривал домочадцев владыки, чтобы каждый по своей части записывал, что слышит от владыки. Тут я видел его нитяные перчатки, шапочки, белую бархатную камилавку. «Сделана была к коронации, а теперь уже другая, и уже спрашивал: что ты не хочешь сшить мне камилавку. Клобуки моем, ленты выворачиваем, меняем при каждом пятнышке». Мих. Дм. сорок три года при Московских архипастырях.
Владыка позвал меня в гостиную и принял, переходя через нее из кабинета в долгую к секретарю тюремного комитета. «Приближается время, в которое может быть захотите нарядить меня на служение в семинарскую церковь. Но на следующей неделе мне кажется нельзя будет. Звали в Саввин монастырь освящать церковь: на прошлой неделе был болен преосвященный, на нынешней я нездоров, но может быть в следующее воскресенье уеду из Москвы, а там не знаю, что будет: то если вы уволите меня, я буду очень рад, а если не уволите, то как же быть?»
— Нет, не уволим, Высокопреосвященнейший владыко, — сказал я кланяясь земно, а нельзя ли упредить?
— Как же упредить?
— Завтра.
— Ну пожалуй, я завтра отслужу.
— Нижайше благодарим, Высокопреосвященнейший Владыко, но проповедь не будет еще готова.
— Что это они? Одна проповедь в году: не могут приготовить. Ну без проповеди.
— Мы очень счастливы изъявленным вами желанием, сказал я, тронутый вниманием владыки.
Благодаря добрым помощникам успели распорядиться всем. О. инспектор занялся подробностями богослужебными, староста наслал в церковь множество работай ков, которые за ночь оправили церковь, брат распоряжался приглашением гостей; о. эконом — столом гостей и учеников. Все было в порядке, как будто продолжительные сделаны были приготовления. Владыка был в белом облачении, поднесенном ему при освящении церкви у Алексия Митрополита в Рогожской, и в светло-зеленой легкой митре, поднесенной баронессой Розен при освящении церкви в Даниловском монастыре. Заниматься со владыкою в гостиной и слушать его было кому: С.П. Шипов, М.Я. Рюмин, О.А. Маслов граф В. Толстой с семейством, граф И.Е. Комаровский, А. Иванов, С.М. и М.М. Сухотины, Арсеньев, присланный попечителем Шер и проч., Ек. А. Кологривова, графиня А.Е. Толстая, графиня Е.М. Толстая, Е.Ф. Полевая, Галаган, староста, мой брат и сестры. Из духовных внешних — о. архимандрит Савва, о. протоиерей Хитров, Якутский, смотритель Заиконоспасского училища, казначей монастыря. Закуска на 50 и более человек, и обед человек на 20 были очень удовлетворительны. Закуска даже отличная. Отслушав вечерню (отдание праздника св. Николая), мы с о. инспектором отправились ко владыке. «Семинария, сказал я, приносит Вашему Высокопреосвященству нижайшее благодарение за неожиданно устроенный праздник».
— Слава Богу, было в порядке. Не было душно, народу было меньше, и дверь можно было чаще затворять. Кто читал часы?
— Ученик среднего отделения Воздвиженский.
— А молитвы после приобщения?
— Он же.
— Молитвы он читал хорошо, а часы слишком поспешно, особенно трисвятое: не успеешь крестного знамения сделать. Он не понимает, что читает слово Божие. Да диакон ваш рычит, нагло и несносно. На сугубой ектении я послал сказать ему, чтобы образумился. У него голос хорош, но не умеет управлять им. Если он не исправится, я пошлю его к Архангельскому диакону учиться. Прочее все было хорошо.
— Вы изволили мне заметить о звездице.
— Это тоже его несмотрение: надобно только выправить ножки и не будет колебаться. Звездица хороша, а это от лености.
Я хотел было оправдывать диакона, но заметил, что не вовремя.
Октября 29 дня. Во вторник вечером, когда, весьма утомленный, я лежал на диване у родных, собираясь начать всенощную службу, обычная записка вызвала меня ко владыке. У него сидел в долгой комнате преосвященный викарий и докладывал.
Владыка сказал мне: «Еще в понедельник получил я письмо, в котором преосвященный митрополит Новгородский уведомляет меня, что твой инспектор назначен в ректоры Вифанской семинарии. Скажи ему, чтобы собирался, и когда придет указ из Синода, был бы готов к отъезду. Так как на его место вам представлять некого, то я дам предложение Академическому правлению, а пока кому поручить его должность?
— Или его помощнику, священнику Озерову, или старшему из священников — Преображенскому.
— Поручи старшему: это же ненадолго.
На другой день я просил у владыки разрешения на разные вопросы, между прочим, чтобы священнику Алексинскому дать место библиотекаря, дабы его упрочить в семинарии, как наставника, имеющего доброе и сильное слияние на учеников. Владыка не вдруг согласился, так как священник живет вне семинарии: «мне понадобится книга когда-нибудь вечером», сказал владыка, а я подумал: это случилось в 4 года раза три или четыре. О самом священнике он сказал: «направление у него доброе, но сила ума не велика: подает он проповеди такие запутанные, что не знаю, как пропустить».
Я привел было с собою инспектора, но оставил его за дверью и сказал владыке, что он желал бы принести благодарение, но не знает, когда сие благовременнее.
— Успеет, когда придет предписание, а теперь пусть сбирается.
Владыка наш печальник вселенский. Преосвященный Камчатский приехав в Петербург, помещен на бывшем Угличском (?) подворье, но ему негде, не с кем, не в чем служить. Дали наконец двух иеромонахов, но облачения не дали, а самому мантию такую дали, что когда надел он ее в день наречения о. Игнатия, то покраснел от стыда. Об этом он писал к своему протоиерею кафедрального Якутского собора Хитрову, который здесь в Богоявленском монастыре занимается изданием Нового Завета на Якутском языке. Протоиерей показал письмо владыке. Владыка тотчас послал преосвященному Иннокентию ризницу и хорошую мантию.
Ноября 1 дня. Совершилось сорокоденствие по кончине матушки. Матери поручают детей при начале учения свв. бессребренникам. Сегодня память свв. бессребренников Косьмы и Дамиана. Под их кров передает нас матушка да вразумить науке жить о Христе. Много опустил я, что должен был сделать для матушки относительно ее земного спокойствия внешнего и душевного, и не могу перестать укорять себя; да не воспомянет мне Господь! Многого не сделал, что мог сделать для спасения ее при жизни и по смерти: да не вменит мне Бог мой! По крайней мере, утешаюсь, что Господь благословил моему ничтожеству служить божественную литургию во все 40 дней. Каждое утро родные приходили в семинарскую церковь к ранней обедне заупокойной, после которой совершал я и панихиду. Вечером в доме родных обыкновенно совершал я всенощное заупокойное. В 20 й день приобщались на кладбище сестры Олимпиада и Татиана Васильевны, а в 40-й Екатерина Васильевна, в субботу прошлой недели в семинарской церкви приобщался брат.
С утра снежит. Насыпь могильная обмерзла. Господи! избавь и огня и хлада душу рабы Твоея, дай ей жизнь присноблаженную! Есть потери земные, которые в начале поражают, потом забываются; есть потери духовные, которые в начале тупо чувствуются, а потом все глубже и глубже вонзаются в сердце скорбью. Такова потеря матери! Душа рвется к ней! Но увы! увы! Напрасно. О! Если бы заслужить единение во Христе! Подаждь, Господи!
Ноября 13 дня. Вчера вечером у меня были родные и о. Савва. Он с известием от владыки. Ездил он к нему за благословением совершить служение в день св. Филиппа в церкви, что при ризнице. Получил разрешение и затем получил поручение заняться переводом одной греческой рукописи. Затем, наконец, владыка сказал: «Я дам тебе отчет в моих словах. Я хотел представить тебя в ректоры Вифанской семинарии; посоветовавшись представил двоих вас, и инспектора поставил на первом месте. При этом я изъяснил Синоду, что хотя и желал бы иметь тебя ректором, но ты можешь еще с пользою пробыть некоторое время на занимаемом тобою месте, что, однако, я на тебя рассчитываю в будущем. Если даст Бог жизни, сделаю это в непродолжительном времени. Поэтому спокойно занимайся пока своим делом, но старайся не расширять, а округлять дела твои».
О. Савва отвечал: Ваше Высокопреосвященство, мне все равно — где служить, лишь быть бы под вашим покровительством. Сколько есть сил, я готов трудиться со всем усердием.
— Я в этом уверен, сказал владыка.
Проводы о. Игнатия, инспектора, назначенного в ректоры Вифанской семинарии.
Назначение это было неожиданно: владыка вызывал о. Савву, чтобы уговорить его к принятию этой должности, преосвященный Алексий был уверен, что и дело об этом пошло в Петербург; но когда все стали поздравлять нового Вифанского авву, явились признаки иного оборота дела: преосвященный Евгений стал говорить нам: «кого-нибудь из вас возьмут»; потом слышим, что представлены двое: Игнатий и Савва; у меня обер-прокурор дважды справлялся о том, внук ли владыке наш инспектор; о. Игнатий ничего не знал до тех пор; это верно, но слышал как и все; ему на первый раз не хотелось; он видел сон в тот самый день, как утвержден Синодом, что он в облачении и новой своей митре, что о. Савва предлагает ему помазаться миром, что он приподнял митру, помазал себе и в таком обилии, что миро потекло на облачение, и он взял мира на лжицу и выпил. Он много замечательных снов видит. — 5-го дано от владыки предложение, и 7-го он уехал. Я был им вполне доволен. Он был степенен, кроток, благоразумен, исполнителен и где нужно распорядителен. В четыре года, между нами не было крупного разговора. Когда я готов был разгорячиться, он меня обезоруживал спокойствием, и все шло мирно и приятно. Что он действовал в такт с общим требованием, это доказали и ученики и наставники. Ученики приглашали его в классы свои, произносили речи и подносили на память о себе подарки: высшее отделение поднесло ему евангелие, одно из средних крест напрестольный, другое — крест наперсный, нижние отделения поднесли четки из топазов. Наставники сделали обед. За тостом о. Феодосий, от лица всех, сказал речь, очень милую; затем протоиерей Беляев сказал приветствие мне, где слишком много приписал мне, будто я и соединяю и одушевляю общество, и действуя без деспотизма, достигаю блистательных результатов и проч. Я встал через минуту и сказал: «Сколь ни мало я чувствую себя достойным этой чести, которая мне приписана И.В. от имени всего благороднейшего общества моих сослуживцев; но я не смею пререкать: согласно общему суду, я готов признать за собой то, что мне приписано: но если я все это имел, то всем этим я вам обязан, все это ваше: общество образует человека».
— Но и общество соединяется, оживляется, направляется человеком, было мне возражено, и множество голосов повторили тоже, и упомянули имя о. Игнатия. Я сказал: «На ваши благожелания отвечаю желанием, чтобы в свою очередь каждый из вас был поставлена, в такое положение, которое дало бы ему минуты подобные тем, которые так приятно переживает о. архимандрит Игнатий».
Мне ответствовали: если о. архимандрит Игнатий имеет эти минуты, то и он и общество этим вам обязаны и проч. В заключение я поднял бокал за здоровье учащихся, которые умели почувствовать достоинства наставника, и пожелал, чтобы они всегда и во всем были достойны своих наставников.
На следующее утро в 10 часов ученики и наставники собрались в церковь, я ввел за собой о. Игнатия. облачился и соборне отслужил молебен напутственный с многолетием владыке. В моих комнатах был ь приготовлен завтрак и заздравный бокал. В образной моей мы простились и сели в карету; я, он и о. Савва. В Алексеевском селе мы остановились, вошли в часовню, Верлюковской пустыни принадлежавшую, еще простились, и о. Игнатий в сопровождении профессора Ненарокомова уехал. Мы же, т.е. я с о. Саввой и старшие наставники: иереи Алексинский, Преображенский, протоиерей Кирьянов, учитель Шавров пошли обратно, но под ногами был сырой втоптанный в грязь снежок. На Пятницком мы с о. Саввою отпели литию и отправились к матери о. Игнатия. Она горюет. В помощи его она не нуждается, а близость сношений с сыном дороже для нее его возвышения.
В субботу я был на погребении Шереметевой. Служил преосвященный викарий. Служение его безыскусственно, не величаво, не грациозно, но сердечно, смиренно, с отчетливым хотя и не громким произношением каждого возгласа, с глубокими поклонами даже диаконам при каждении. Верно по благословению митрополита читают у него только один третий час и титулы за великим входом поминает он единожды, как сам владыка.
В воскресенье, после обедни, из Заиконоспасского монастыря проехал к Шиповым, Шевыреву. Шиповой не нравится, что обедня рано, что колокол громок, что вечерня во время ее обеда. Я сказал ей: «Можно бы было вечерню отнести к 7 часам, если бы вы дали подписку быть ежедневно у вечерни». Ее высокопревосходительство изволила понять, что говорит не дело. Удивительно, как при таком уме не могут сходить с предрассудков светского воспитания хотя бы из приличия. Был у Рюмина, графини Толстой, князей Дадиан и не застал дома. Дадианы. тотчас приехали ко мне, вечером князь, утром княгиня с дочерью и тоже мирские предрассудки: «Зачем сестра ушла в монастырь, да еще и в Серпухов. Я пошла бы, если бы у меня Бог отнял мужа, детей и все», и не заметила, что это не идет к сестре, девице, которой Бог не давал мужа и детей, а был у нее фрейлинский шифр и фрейлинское платье. Шифр она отдала на украшение образа, а платье передала в Угрешский монастырь на ризы.
Происшествие с Рязанским архиереем было так. После обедни он зашел в кельи игуменьи. Иеродиакон Варлаам был тут же. Он велел было ему через протопопа и архимандрита удалиться, но тот сказал, что имеет дело до преосвященного. После чая подошел, поклонился в землю, принял благословение и ударил его по ланите. Владыка спокойно перекрестился, призвав имя Иисуса. Он был величав в эту минуту. Варлаам говорит, что хотел сделать это в храме, но опасался возмутить народ; он ничего не говорит о причине поступка. Государь велел произвести строжайшее исследование; из Москвы послан Даниловский архимандрит Иаков.
Преосвященный Игнатий (Брянчанинов) был у владыки два раза, вчера обедал у него и вечером навестил меня, как больного. Он очень поседел, голова совсем белая и с дороги или от изменения впечатлений он показался мне не тем, чем я привык его видеть: вид его усталый и разговор не вяжется.
«Католики производят фанатиков папы, протестанты производят фанатиков протестантизма, русские производят священников, которые смотрят на свое дело как на промысел. Этой холодности вина в рационализме воспитания. Пора успокоить церковь на ее извечном основании, на предании: пусть деяния соборов во всей силе, деяния и писания святых, история Церкви самая подробная будут изучены основательно; пусть мысль «святится и просветится изучением Слова Божия, так чтобы всякий знал наизусть евангелие и псалтирь, чтобы великие истины этих божественных книг ходили за нами, пред нами, над нами, одесную, ошую, озаряли мысль, согревали сердце. Пусть великие деяния Церкви возвеличивают дух, великие образы делателей винограда Божия — Василиев, Златоустов — восстанут перед нами во всей их жизненной силе, красоте и величии. Пусть сердцем почувствуют дети, к чему они готовятся, пусть воспитатели расположат к свободному избранию духовного звания. Пусть как первенцы Божии будут они отделены Богу в раннем возрасте, чистые и непорочные, пусть блюдутся от скверн мира за щитом своих стен и добрых правил, пусть отличаются от него самой наружностью и порядком жизни. И в полукафтанье можно побегать, когда дети знают, что они для здоровья резвятся».
Преосвященный очень легко оставил обитель и Петербург. Царь, обе Царицы, Константин Николаевич с супругою принимали его. Александра Феодоровна подарила ему панагию золотую (с изображением Спасителя) обложенную синими камнями. Он был у меня в ней. Она очень плакала, и Государь прощался со слезами.
Декабрь. В понедельник посетил меня преосвященный Игнатий, и я представил ему о, Савву; много любопытного слышал; много добрых уроков он преподал. Он рад, что расстался с Петербургом. В монастыре приезд высоких особ духовных и светских всегда производил на него мрачное впечатление. Четверть века ездят в монастырь и не научатся троить ничего кроме: когда этот корпус отстроен, над кем этот памятник поставлен. Разговор духовный мог быть поддержан с А.И., М. А-е можно было передавать неизвестное ей. С. составлен из людей неизвестных, которых высматривают, кто из них довольно подл и глуп. Из Петербурга один простер руки ко взяткам, другой погрузился в созерцание орденов и с трепетом нетерпения ждет новых… а дела у секретарей. В самых лучших делание телесных добродетелей, а духовная жизнь неведома до того, что молитвы Иисусовой боятся. Как быть? спрашивал я. После болезни я раздражителен и боюсь оскорбить, всякое объяснение производят в трепетание сердце и в сильное волнение дух. Говорить ли? — «Непременно». — Если вас стесняет наше недостоинство и опасение сделать хуже, то это мысль от врага. Что мы грешны — это дело известное; но диавол хочет, чтобы к другим грехам приложили мы грех нерадения о своей службе, потачку. Боимся раздражения: мы должны знать, мы не бесстрастны, боимся худых последствий от исправления; лучше, худые последствия от исправления зла, нежели худые последствия от небрежности, от попущения зла. При этом нужно приносить покаяние в том, что было страстного привнесено в дело мое и положиться на Бога. Нужно и предварять дело молитвой, чтобы не из себя говорить, а из Бога: тогда трудное становится легким: и говорится и принимается легко и приятно. Кийждо, в неже звание призван, в том да пребывает, продолжал он как бы отвечая на мой вопрос: Бог поставил: посему на этом, а не на другом поприще должен я действовать. Произвольное смиренномудрие не спасает, а губить, а без смиренномудрия нет спасения. Как древнему Израилю заповедано были приносить жертвы только в Иерусалиме; так и духовный Израиль может правильную Богоугодную жертву принести только в сердце смиренном. Мы стеснены; но успокоимся мыслью, что мы в неволе Египетской занимаемся плинфоделанием, пока ни послан будет к нам Моисей.
— Но не должен ли я, — спросил я, — представить на вид начальству то, что я изменился со времени своего назначения, чтобы не было оно в неизвестности на мой счеты когда оно ставило меня таким, а теперь я другой.
— Если хотите, сделайте это, но помолясь хорошенько, и если не будет препятствий — скажите; если же сказать не надо, то Бог воспрепятствует. Советует сильно иметь настольную книгу аввы Варсонофия, которая для начальника тоже, что авва Дорофей для новоначального.
— Преосвященный едет во вторник. Во вторник был у меня Евграф Петрович Ковалевский. Во время его губернаторства в Тобольске процветала миссия о. архимандрита Макария на Алтае. Поэтому я спросил Евграфа Петровича, что может содействовать успеху миссии? Он отвечал: чтобы миссия имела успех, надобно 1) чтобы главный начальник местный, например, губернатор, был в деле миссии горячо заинтересован и оказывал бы всякое содействие, иначе, несмотря на предписания и права миссии, ее задавят самые мелкие начальства; 2) чтобы миссионерами были Макарии, 3) чтобы миссии снабжения были хорошо материальными средствами, иначе бедствующий дикарь какое будет иметь расположение к слушанию того, кто, на его же глазах, ведет жизнь такую же бедственную?
Декабря 6 дня. На празднике в Николин день, старосты церковного не было: ездил к Троице, но все же приготовил ему икону и вручил его сыну. Староста был доволен. Уже третий год я дарю ему иконы иконного письма в сребропозлащенной ризе и теперь у него три: Богоматери, Николая Чудотворца и нынешняя Спасителя и все в один размер и однообразной отделки. Хоть чем-нибудь потешить человека, который пашу церковь просто содержит: до 800 р. с. тратит ежегодно в течение 13 лет и ничего не получает в награду, несмотря на представления. В праздничные и воскресные дни я служу в семинарии и очень доволен. Правило преосвященного Игнатия с Божией помощью прилагаю к делу и удачно. Помолясь начинал говорить, и принимаемо было с благодарностью, но еще далеко не так устроено богослужение, как бы хотелось, однако со стороны смотреть приятно, всем нравится и пение, и благолепие, и чинность, многие в восхищении. В праздник за всенощной и литургией пение шло превосходно. Но ученики архитектурного училища и монастырь дали по неприятному подарку. Ученика, который три недели бегал, хотели выгнать, но владыка склонился на слезы и просьбу его отца: уволил под предлогом болезни. Теперь убежал другой: бегал, возвратился, был наказан, и еще раз убежал и уже пятый день пропадает. Бестолковое распоряжение начальства духовно-учебного: хорошо еще, что владыка их приостановил предложением не увеличивать их числа, пока увидим, что из этих будет. А этих сорванцов уже 20 человек на нашей шее.
В монастыре иеромонах Сергий, за пьянство и проч. отрешенный от должности эконома, множество раз прощенный, ныне 6 декабря, служил раннюю, потом молебен в часовне Никольского греческого монастыря; подучил за это деньги, сделал праздник: созвал мужчин и женщин, все перепились, стали петь и плясать; наконец, по приказанию казначея, гостей он выгнал, но утаил женщину, которая у него найдена казначеем при десяти свидетелях по утру…
Ан. Андр. Иванов, как старый моряк, рассказывал, что были спускаемы водолазы к кораблю Лефорт. Первый едва спустился, как подал знак, чтобы вынимали: испугался чудовищ, которые облепили корабль. Второй спущенный с предосторожностями, попал на самый стеклянный люк кают-компании. И что же: в кают-компании воды нет, только лужица на полу. Людей мертвых много: все они подползли, как мухи, к окнам в надежде воздуха и так задохлись.
Декабря 12 дня. Начал вчера экзамены: сижу от 9 до 12. Вчера был у владыки с докладом об ученике архитектурного училища, который пропал уже с 4-го числа. Владыка встревожился тем, что ему до сих пор не донесено.
— Я должен знать в тот же день, в ту же минуту, — сказал он с движением внутренним, которое выражалось грозным и вместе приятным движением тонких его бровей, которые стали волноваться и сближаться. — — Что за Лаодикийская церковь! Ректора подличают перед мальчишками, производят беспорядки и приводят в затруднение начальство. Поступайте по уставу, — было его последнее слово.
Сколько дел село на меня. Этот маленький плут, которого под устав подвести невозможно. Сергий, на которого велено донести в контору, и мой бедный Булацель, для которого еще ничего не успел сделать.
10 декабря был у меня о. благочинный, а вчера я у него. Он сказал владыке о Сергии: «Велено донести о нем конторе, и по наставлению владыки, в донесении я выразился: нередко нарушает правила трезвости и дозволяет себе принимать в свою келию светских людей более, нежели дозволяется правилами для Московских монастырей».
Декабря 13 дня. Мы донесли владыке об архитекторском ученике.
— Где же мнение семинарского правления?
— Мы доносили.
— Да надо с мнением доносить, — и написал: «Требуется мнение семинарского правления».
— Я не знал, высокопреосвященнейший владыко, что делать.
— Дано ли знать полиции?
— Нет, из ваших слов я заключил, что только вам донести нужно.
— Я сказал: «поступить по закону».
Отпуская нас сказал: простите, что я с вами спорю.
После мы узнали, что вслед за нами будет духовник, владыка говеет.
1858 год, январь. Мы, клирики и люди далекие от средоточия правительственного, встретили Новый год в страдательно-заботливом ожидании за судьбу Киевского престола митрополии. Владыка был глубоко поражен кончиной соепископа-друга. В 8 часов утра скончался Киевский владыка, в 10 часов утра Московский уже знал об этом, и тотчас передал весть в Лавру, где в воскресенье уже и совершена соборная панихида. В этот день владыка наш на подворье служил панихиду и литургию по усопшем. Служил литургию и в сочельник, и в оба служения был сумрачен и растроган. На второй день праздника принимал поздравления духовенства печальный.
Вот его слова, сколько помню: «Благополучно ли встретили праздник?»
— За молитвами вашими благополучно, владыко святый!
— Так я и надеюсь. А я, — продолжал он, печальный и серьезный, сделав шаг вперед к нашей многолюдной толпе, — я ни живу, ни умираю; из сверстников моих никого не осталось. Из студентов I курса Петербургской академии между архиереями осталось двое. Преосвященный митрополит Киевский был старше меня годами, но я был уже членом Синода, когда надобно было подписывать протокол о возведении его в сан епископа. В конце ноября он писал ко мне, выражал свою радость, что принял Государя и Государыню, что утешался, видя их веру, и прибавил, что теперь желал бы сказать: «ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко», что он и исполнил; в субботу по телеграфу известили меня о его кончине. Да подаст Господь Церкви Своей более таких пастырей».
Января 16 дня. О. Парфений пишет письма благодарственные и посылает образа ко Двору без спроса владыки, и хочет на имя наследника послать описание своего пребывания в Петербурге и аудиенцию у Императрицы Марии Александровны. Опасный шаг: Императрица говорила секретно. Двери кабинета, даже двери приемной были заперты во время разговора; Парфений говорил смело, резко отзывался о недобросовестности окружающих трон, Императрица неоднократно плакала, говоря тихо: «Что же делать!» и пр. и эту беседу всем о. Парфений рассказывает, записал и хочет через наместника передать Государыне. Бог весть, что отсюда может произойти, но я не хочу вмешиваться в чужие дела. В 6 часов с о. инспектором и врачом Рахмановым поехали к графине А.Евг. Толстой. Оттуда с инспектором к С.Н. Шипову. В кабинете А. Евграф. сидели мы до 10 часов. Владимир С. Толстой занимал рассказами. Последний умилительный рассказ о княгине Е. Аверк. Воронцовой.
Января 17 дня. Был на экзамене в Екатерининском Институте. Вся Московская знать была тут собрана. Я ехал за владыкой и вошел вслед за ним в исходе одиннадцатого. Пропели протяжно Отче наш и начался экзамен по классу Закона Божия. Вызывает священник скороговоркой и выходят десять учениц. Их костюм не совсем приличен и движения театральны. При таком торжественном собрании они в фартуках и все руки голые; выходят устанавливаются, потом отступают словно в corps de balet. Уроки заучены очень твердо и сказываются со смыслом, который влагается в заученную речь отчасти вследствие хорошей манеры преподавателей, отчасти естественным в женщине чувством. Человек до 50 спрошено по этому предмету. По русской словесности каждой ученице задано было не более одного вопроса, и дело шло о том, в каких образах фантазия представляла простые явления природы и в различных степенях развития умственного. Читала одна ученица о значении литературных произведений, а другая — впечатления по прочтения «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Первое имело серьезный характер, второе идиллический. Гоголь и Пушкин, Пушкин и Гоголь, Гоголь, Пушкин и Лермонтов не сходят с языка. Совестно, казалось бы, занимать торжественное собрание пустяками. Надобно было бы наполнить их душу важными серьезными помыслами, привлечь их расположение к возвышенному и благородному, научить их популярно, легко и приятно излагать об этих предметах свои суждения в письме и в разговоре. Это была бы заслуга. А описание деревенских изб с белыми трубами и казачьей семьи могло иметь место в классе, когда проходили об описательном роде, а не в торжественном собрании. Владыка вдруг встал и ушел, мы за ним; в собрании произошло замешательство, запели было «Коль славен», но он уже был на лестнице.
Января 19 дня. Было освящение Пятницкой церкви. Владыка был очень доволен. Шляпный торговец Александров, староста церковный, пожертвовал пятьдесят тысяч сер., прихожане дали до восьмидесяти тысяч серебром. Священнику дан (внезапно) набедренник. Владыка был у него и у старосты. Владыка припомнил, что в этом доме, у деда нынешнего священника (по жене), он бывал еще в светском звании. Владыку вели, чтобы было ближе, через заднее крыльцо. Маленький, длинный домик разделен по длине коридором, на обе стороны комнаты. Владыка сказал: «Кто построил вместо дома лабиринт?..»
Владыка сказал, что рисунок иконостаса такой, что посторонние будут говорить, что он сделан за 150 лет. Благодарил старосту и сказал: «Я благодарен вам и утешен вами, прекрасно устроили свою церковь». О просторе алтаря отозвался с похвалой и говорил: «Не надобно, чтобы алтарь был тесен, но нет надобности, чтобы был и слишком просторен, так как по древнему чину алтарь входен только освящеанным». Это замечание на то, что в алтаре были и кроме освященных.
Еще, когда обливали доску престола благовониями, владыка взялся было за розовое масло, но грубый саккеларий — можно сказать — вырвал из его рук это масло в дал другой пузырек, сказав: «Розовое масло напоследок»; но когда на последок подал он это масло владыке, владыка уже не принял пузырька, так и осталось розовое масло.
Николо-Голутвинский священник приглашал меня на погребение профессора Кудрявцева, его шурина. Он был нездоров, уехал за границу; во Флоренции заболела и умерла его жена; по возвращении он заболел чахоткой и умер на 18-е в ночь. Слава Богу, духовные родственники его позаботились о его душе. Он исповедан, приобщен, особорован. Во время соборования повторял: «Верую в Спасителя, Господа Иисуса Христа, пришедшего на землю, за нас пострадавшего, погребенного, воскресшего, вознесшегося на небо». Говорил, что хоть с запада привез болезнь, но западный воздух не заразил его, и он остался верным Церкви. Из университетских никого не было при его кончине, а это жаль.
Января 20 дня. В 5 часов вечером был вынос тела профессора Кудрявцева, а 21-го отпевание его тела в университетской церкви. Вечернее погребальное шествие с факелами и большим собором духовенства по бойким улицам города возбудило общественное внимание. Весь университет сопровождал покойного, и отрадно было видеть общее сочувствие людей, связанных совершенно свободно, силой мысли. Жаль одного: дух образования университетского слишком уклонился от стези веры; самомнение, гордость укрываются за словами: гуманность и тому под. и возрастают со дня на день, Страшно, как западный ветер губит паши нравы и верования, которыми крепка была Россия. В храме на отпевании был попечитель граф Строганов, генерал Цеммерн (Николай Вас.) и многие другие. Служили мы в пятером, в белой ризнице, с хором Чудовских певчих. Я провожал до Верлюковской часовни, разогрелся и в холодной карете едва не получил простуды. Как опустили гроб в глубокую могилу, так поспешил я домой, опасаясь речей и выходов. В гостинице кладбищенской был завтрак на 200 человек; студенты денег отцовских не жалели, всякий день был украшаем гроб свежими цветами, и по дороге сыпали цветы. Моя карета прежде всех оставила кладбище. Обед был для родных и близких ему из профессоров в квартире, которую занимал Кудрявцев. Я много говорил с Соловьевым и Ешевским; они западники. Ешевский в восторге от о. Феодора (Ешевский из Казани). Но это каково? Он говорит: «Я сообщил одному казанскому священнику о том, что преосвященного Григория перевели в Петербург». Что же он? Первое его слово: «Наши татары отдохнут». Т.е. пастырь заботится о распространении веры, а это Ешевскому острый нож.
Января 22 дня. Был с о. Саввой у иерея Пятницкого, осматривали его церковь. Правое слово владыки, что вершка нет без резьбы и усердия. Но что за шкапчики между окон, что за футляры на столпах —дичь! Решительно нет стиля, к которому можно было все это отнести. Старание художников препобеждать трудности показывает упадок искусства. Когда священник показывал мне храм, вот что меня заняло: московский иерей, магистр, расхаживает по церкви, входит в алтарь, отдергивает завесу, как бы забыв, что на нем одно неопоясанное полукафтанье и больше ничего. Какое уважение к святыне храма внушает он дьячкам примером своим?
Января 23 дня. Вчера и сегодня был я у владыки. Он очень милостив и благодушен. Я застал его в долгой комнате. Сидит в полукафтанье черного цвета с белой креповой опояской. Поговорив о деле и решив вопросы, мило, как-то дружественно: «Садись, садись. слушай», — и стал читать из большой тетради о том, что дух. ученики подавлены уроками, особенно на праздники, и потому ходят в церковь с неудовольствием, холодно и неспособны потом жить в церкви. «Правда ли это?»
Я отвечал, что неправда, что еще в учениках сохраняется дух церковности, несмотря на сильное влияние враждебного церкви мирского начала, и что уроки нисколько не препятствуют им ходить в церковь и молиться за богослужением, тем более что уроки не изнурительны, а на длинные ваканционные времена и вовсе не назначаются.
Владыка заметил, что суждение это тем страннее, что пишет это духовное лицо. «Кто бы ты думал?»
— Не знаю.
— Митрополит Григорий.
— В Петербурге это может быть и так.
— Да, светский дух там сильно действует.
Собрались у меня Н.П. Гиляров, князь А.П. Ширинский-Шихматов, В.С. Толстой. Говорили об общем вопросе, о расколе, о железных дорогах, о евреях. Мысль та о евреях, чтобы уничтожить еврейские школы, открыть им все светские училища, дав им раввинов учить их ремеслам, и всякому, кто приобретет сведения и одобрен будет — давать права и дозволять жить, где захочет. Теперь же два миллиона на таком пространстве давят население и пьют из него кровь, сами оставаясь в нищете. Распустить их в этом состоянии нельзя: не повредят они Москве, но повредят Верее, Можайску и проч.
Гиляров, чтобы быть у меня, пожертвовал случаем слушать чтение молоканских песен. Молокане распространяются по Владимирской, по Самарской епархии. Песни их очень литературны и направлены против духовенства.
Преосвященному Иннокентию я представлялся утром. Его лицо не так уже крепко, но он еще весьма крепок вообще. Он помнит сестру мою. Говорил об о. Мисаиле (Озерове). Он сгубил ревностью силы свои и живет в числе братства в Иркутской епархии, а Нил считает его за сумасшедшего, потому что он греет на огне руки во время литургии.
Января 25 дня. Служу преосвященному Иннокентию каретой и чтобы она не запоздала, велел ехать к о. Савве. Ходил в Успенский собор, приложился к мощам и с о. Саввой прогуливался по Кремлевскому садику на Житном бывшем дворе. Он сообщил мне тайну о себе. Не передам ее и тетради, а тайна временная: о если бы эго известие было справедливо!
Января 27 дня. Вчера был на освящении храма на Александрийском подворье. Купец Каулин отделал запущенный храм. Церковь называлась Никола-Подкопай. Главный алтарь во имя иконы Казанской. Иконостас высокий, в древнем стиле и красивый, богатства меньше нежели в Пятницкой церкви, а вкуса больше; иконопись греческая. Митрополит освящал и служил со своим архимандритом, а преосвященный Никанор со своим. Поминали Святейший Синод, блаженнейшего Иерофея, преосвященного Филарета, преосвященного Никанора. Служение шло около 31/2 часов. Владыка посетил и преосвященного Никанора и Каулина. У преосвященного дом каменный двухэтажный, высокий, хотя и не большой. Вверху его помещение, внизу — архимандрита и канцелярии. Все прилично, хотя и не богато. У Каулина в зале стены и потолки кричат, так пестроты и позолоты много, гостинная обитая штофом. Сам он молодой человек, лет 35, в немецком черном сюртучке, но с бородкой и в русской прическе. Чрезвычайно хорошо, что не бритый. Станиславский крестик в петлице служит ему наградою за шелководство. Владыка сказал ему, что он вошел в труд апостольский. Как апостол ходил по церквам македонским и греческим сбирать подаяние для бедной церкви иерусалимской, так он теперь оказал помощь нуждающейся церкви Александрийской.
О крестьянах в разговоре с Черепахиным, к которому владыка был очень ласков, он сказал: «Крестьянам худых помещиков будет лучше, а крестьянам хороших помещиков будет хуже». Обед был, роскошный. Какой день!
Января 28 дня. Довольно долго сидел я у Ст. А-ча. Он признавался, что счастьем жизни обязан тому, что принят в братство в.к. (вольных каменщиков?) и говорил о внутренней церкви. Я молчал, чтобы понапрасну не раздражать старика, но больно было слушать. Церковь они как бы признают недостаточною, если ищут, кроме нее, какой-то внутренней, как будто может быт церковь внутренняя или наружная, как будто в понятии церковь не заключается неотменной мысли о внутреннем и внешнем ее значении, как о чем-то совершенно едином.
У князя В.М. Голицына был перед обедом с братом, а вечером с о. Саввой. Много здравых мыслей, сведений и едкого слова у князя. Люблю его слушать. Любопытно было бы, если б кто вел журнал всему, что говорится в обществе о нынешнем вопросе[7]. Все в напряжении, недоумении и внутреннем волнении. Дай Бог сил Царю.
Января 29 дня. В Чудове узнал, что преосвященный Иннокентий был у меня сегодня. Он только что возвратился. Я представился ему с благодарностью за посещение. Он посадил меня подле себя на диван. «Я имею к вам слово, — сказал он: — вы когда-то просились в миссию. Вот вам случай: согласитесь быть моим викарием в Ситхе, с тем чтобы приготовиться занять мое место. Мне даны два викария: один в Ситху, другой в Якутск, Якутское викариатство откроется года через два или три, когда мне можно будет перейти на Амур. В Якутск я вас и не пригласил бы: там ничего нет особенного. Но Ситхинское викариатство совершенно ознакомит с характером деятельности».
— Не поздно ли, высокопреосвященнейший владыко: мне сорок лет.
— Это лета зрелости.
— Холера оставила в организме моем глубокие следы: разстройство желудка, нерв, сердцебиение и проч.
— Море поправит вас.
— Мне уже поздно учиться новым языкам.
— И нет надобности, а зимою от скуки займетесь каким-нибудь по избранию.
— По смерти матушки я отдал себя в волю моего благодетеля и архипастыря.
— Я уже говорил с ним.
— Мудрено отношение к компании…
— Очень просто; теперь же начальник компании человек прекрасный, хотя и лютеранин. Лет пять, которые вы там пробудете, и он будет там же.
— Повиноваться для монаха легко, а избирать трудно.
— Вы и сами не захотели бы на такой подвиг назначить человека без согласия.
— Вы мне предлагаете апостольский подвиг и высокий сан, когда я готов отказаться от занимаемого и скрыться в келью.
— Ваша должность хлопотливее.
— Знаю, что там служение не подъяческое, а пастырское, но велико бремя.
— Да, труда много, но я вам все главное открыл, путь дела вам известен, помолитесь и решитесь.
В это время сделался легкий шум в передней: доложили о приезде владыки митрополита.
Я удалился и со мной ректор рязанский о. Макарий, археолог. Владыка долго сидел, пока мы угощались блинами у Капитона Ивановича (Невоструева). Я гулял по Кремлевскому садику с о. Саввой, говорили об этом, и греховную душу мою открывал я пред ним в великий этот день. Два раза был в Чудове, молился у святителя, молился у Иверской, служил всенощную.
Января 30 дня. По приглашению брат явился ко мне за минуту до обедни, я объявил ему о предложении преосвященного и просил его молитв. За обедней были Задонские. Уже в 11 час. вечера Ел. А. прислала письмо: она вспомнила, что 30 день память ее маленького Ипполита и спрашивала будет ли у нас обедня иногда. Она нарочно отложила поездку. После обедни вся семья была у меня. Е.А. говорила: «В то время, как вы приобщались, я молилась за вас: не знаю почему, ни дети, ни усопшие, ни путешествия не были у меня в памяти и в сердце на это время, а только вы, и с любовью же молилась я за вас».
Я отвечал: «Нечаянно еще раз увиделся я с вами и Бог прислал вас молиться со мной потому, что сегодня мне особенно нужна ваша молитва. Может быть я напишу вам почему. Оставьте адрес». Я сказал старушке, как тяжело было мне думать, что она в Москве еще два дня, и я уже не увижу ее. Как в 1856 году она уехала прямо от обедни из семинарии (сама Е.А. лежала больная в карете), так и нынче в день отъезда молились мы вместе.
Мне прислано приглашение от владыки на обед к 2 часам. Я думал: уж не станет ли говорить. Но нет. Собраны были преосвященный Иннокентий, преосвященный викарий, о. архимандрит Паисий, о. архимандрит Платон, я и Ал.В. Горский. Последним пришел Горский. Владыка встал с дивана, обошел стол, развернул лист бумаги, вынул из него крест Св. Анны второй степени и надел на шею А. В-чу. Тот смешался, хотел сделать крест, поклониться, стал на одно колено, покраснел краснее ленты. Приехал Закревский. Владыка встретил его в зале, посадил на диван, а тот и сел, допустив митрополита и двух архиереев сидеть по бокам на креслах. Говорил, что слишком много пьют вина. До опьянения. Трудно положить меру. По зимнему времени больше пищи, больше жажды. Говорили о рыбе (мороженных судаках), от которых ежегодно два, три человека умирают. О коммунизме Кокорева насчет способов выкупа крестьян. Закревский очень сильно осуждал двух генерал-адъютантов, участвовавших на обеде; говорил, что в Волоколамском уезде мужики говорят, что купцы Кокорев, Солдатенков и Алексеев выкупили крестьян у бедных помещиков, гак как у царя денег нет. За столом говорили о переменах для наших заведений: чтобы жили отдельно, носили полукафтаны и проч.; что у раскольников был собор, на коем положено, что курить табак позволяется ради тесных времен.
Я отстоял у него вечерню и уехал, но в шестом часу опять был у него. Мне хотелось в день трех святителей кончить дело свое. «Душа моя опять сильно возмущена, высокопреосвященнейший владыко: высокопреосвященнейший Иннокентий был у меня два раза, не заставал меня, я явился к нему и поражен был неожиданным предложением быть его викарием в Ситхе».
— Что же вы скажете на это предложение?
— Мне так хорошо при вас, что я ничего лучшего не желаю, но я весь в вашей воле. Делайте со мною, что вам угодно.
— Я думаю, что вы найдете препятствие в своем здоровье. Кажется, вы не пришли после болезни в то состояние, в каком до нее находились.
— Болезнь оставила глубокие следы в организме: мой желудок слаб и капризен.
— А там надо вам будет переменить питание и довольствоваться пищей грубой и для вас необыкновенною.
— Кроме того мои нервы расстроены, и сердцебиение такое, что я никогда не могу спать на левом боку, а если упорствую, то делается лом.
— Это также нельзя оставить без замечания. Но что же вы сказали преосвященному?
— Эти обстоятельства и другие возражения я ему представил, но он их опровергал; тогда я сказал ему, что я совершенно поверг себя в волю моего благодетеля и архипастыря, и из нее не выйду: что он решить обо мне, то пусть и будет.
— Я расположен удержать вас (я приклонился); но преосвященному я не сделал решительного отказа: мне нередко говорили, зачем не удерживаю у себя викариев, я отвечал, что не хочу брать судьбу их на свою совесть. Меня завтра не станет, обстоятельства изменятся, и кто знает, что будет. Поэтому, зачем буду я у подчиненного отнимать случай занять высшее служение и случай быть на нем полезным?
— Двенадцатилетнее монашествование мое показало мне, что легче повиноваться, нежели делать избрание.
— Вы делаете это не по своеволию, а по предложению и ненадобно в этом случае закрывать от себя трудностей; что было по силам прежде, то превышает силы теперь. Было время, что мне угрожали назначением в Тифлис и спрашивали: поеду ли я? Я отвечал: поехал же я в Москву, следовательно поеду и в Тифлис; но если б теперь меня пригласили в Петербург для присутствования в Синоде, я воспротивился бы этому назначению, хотя стараюсь исполнять без сопротивления все, что на меня возлагают.
— Я боюсь только, чтобы не подвергнуть себя упреку в противлении воле Божией.
— Не надобно этого опасаться: вы не приняли решения на себя, а обратились к людям, с которыми вы находитесь в законных отношениях церковных. Когда же требуется решение?
— Я не знаю.
— Кажется нескоро, пройдет около года пока он да что-нибудь решится. Ему сказать можно, чтобы, когда придет время, он не писал бы прямо в Синод, а написал сначала сюда. В данное время можно будет обстоятельнее обсудить дело и решиться.
Я поклонился до земли, благодаря владыку, а он, благословляя сказал: «Да устроит Господь, что Сам найдет ко благу».
На другой день я приглашен был к князю Сергею Михайловичу, на обед. Кроме его неизменных сотрапезников, были преосвященный Иннокентий и П.А. Новиков.
— Рекомендую, преосвященный, это самый дурной человек, — сказал князь, когда я вошел!
— Таких-то нам и надобно, — отвечал преосвященный Иннокентий.
— Я понял, что против меня заговор.
После роскошного стола долго сидели мы в любимой мною пунцовой комнате, под зеленью целой рощи благовонных растений, при трепетном огне камина. Преосвященный рассказывал об Амуре. На вопрос мой: убеждено ли правительство в пользе поселений на Амуре, он спросил меня: кого вы разумеете под словом правительство, и тогда я скажу вам.
— Государь, министерство.
— Государь убежден. При покойном Императоре проект Н.Н. Муравьева о поселениях на Амуре был рассматриваем в Комитете, между членами которого был и Муравьев. Все решили, чтобы снести поселения и оставить мысль о занятии Амура. Но Муравьев не согласился и подал отдельное мнение. Государь прочитал и назначил новый Комитет, в котором принял участие и Государь Наследник. Когда он и Ростовцев взяли сторону Муравьева, тогда и другие за ними последовали. Вот на чем держится дело заселения Амура. При деятельности Муравьева оно идет быстро. Селений множество, климат прекрасный, земля богатая, воды много, через пять лет нельзя будет узнать Амура. Китайцы нас не тревожат. По трактату эти земли оставались нейтральными и кто хотел занять их, должен был снестись с договаривавшеюся державою. Но Китайцы более ста лет собирают дань с кочевников по всему пространству, никого не спросись; поэтому смотрят и на нас спокойно. Приехал к нашим Китайский офицер, с деревянными шариками на шапке и спросил: «что вы делаете?»
— Строим дома.
— «Зачем? «
— Будем в них жить.
— «Долго ли?»
— Долго.
— «Сколько вас?»
— Триста семей.
Через несколько времени офицер возвратился с ответом будто бы от богдыхана.
— «Богдыхан наш позволяет жить здесь 300 семей, но не более».
Но формализм Китайского правительства таков, что хотя бы это народонаселение в 10, 100 раз увеличилось, Китайцы останутся равнодушны, лишь бы в списке значилось 300 семей. Надобно знать Китайцев вблизи, чтобы судить о делах наших в том крае. От нашего незнания, конечно, можем испортить дело. Вот послание графа Путятина, как будто не имели перед глазами примера — графа Головнина. Почему не приняли Головнина, потому же не могли принять Путятина. У Китайцев есть десять тысяч церемоний, а между ними нет церемоний для принятия знатного посла от великой державы, Путятин сдал свой лист и удалился на Манилу. Его путешествие принесло, по крайней мере, ту пользу, что он ознакомился и помирился с Амуром. Первое путешествие привело его к печальным результатам. Он плыл вверх по реке на шестисильном пароходе с рубкой для людей, с баркасом за кормою. Пароход сидел четыре фута в воде и надо было тащить его бичевою. Месяца три этого несносного плавания сделали на него мрачное впечатление и он отозвался об Амуре не выгодно: и река мелка и климат дурен; а потом разубедился, и река стала судоходна, и климат лучше всех полос Европейской России, что и правда. Муравьев все сделает из Амура; но только Муравьев: он ездит со скоростью курьера, живет просто, как солдат, не знает покоя ни днем, ни ночью. Когда я говорил о его деятельности Императрице Марии Александровне, она заметила: если б здесь побольше таких. Англичане нам не опасны; они заняты собою, заняты Индией, они ждут процветания пашей колонии, чтобы воспользоваться выгодами торговли. Но, конечно, сегодня оставим мы Амур; завтра Американцы займут его. Между тем этот пункт важен по влиянию на Манджурию. Тут проповедь может идти успешно: у манджуров более суеверных преданий, нежели систематического вероучения. Но готовиться нам должно к особой борьбе. Пока, наша проповедь будет двигаться с севера, Английская будет подвигаться с юга и мы с ними, наконец, сойдемся. Об этой проповеди надо подумать. Поэтому и хочется мне, чтобы мой преемник сначала пожил в Ситхе, ознакомился с миссионерским делом, и тогда уже пришел на Амур: от трудной жизни перешел к менее трудной, с поприща уже устроенного к неустроенному. Но приготовлять миссионеров, заводить училища миссионерские — это бесполезно. Надобно, чтобы миссионер не был глуп и невежда, надобно, чтобы он был ревностен, богобоязнен, братолюбив, а учить этому надобно во всякой семинарии; если не все семинарии таковы, значит они не исполняют своего назначения, должно их исправить и на первый раз на одну или две обратить особое внимание. Я писал записку об образовании духовенства, и еще буду писать, я пишу резко, ибо пишу не проект, а записку для соображений: она в Синоде. Дайте нам людей, а мы сделаем из них миссионеров. Что до училища вроде римской пропаганды, у нас, при теперешнем порядке вещей, не может быть и помышления о подобном заведении.
Новиков говорил о преподавании вследствие разговора, который он имел в тоже утро с владыкою митрополитом. Остаться при прежних образцах нельзя; из новых труден выбор, и учители большей частью сами увлечены новой литературой.
Часов около семи было, когда преосвященный поднялся. Князь водил его в храм свой домовый, и я узнал от князя, что он освящен митрополитом Филофеем. Лет около 20 сделанный Шером иконостас великолепен. Это диво изящества. Мы приложились к мастиковой иконе Влахернской Божией Матери. Преосвященный и князь расстались с чувством. Князь, когда пил за здоровье преосвященного, припомнил, что в последнее свидание они говорили: где будем через десять лет, а вот через 17 видимся в том же городе, в том же доме. Увидимся ли когда и где — Бог знает. Князь не сказал об этом с той решительностью, с какой митрополит наш: «Мы больше не увидимся». Когда преосвященный и Новиков уехали, князь удержал меня, провел через все свои залы в алую комнату и говорил мне о миссии: «Оба владыки об этом думают и это делает вам честь, но здоровье ваше не помешает ли?» Я говорил с князем откровенно. Главное из препятствий в моих болезнях. Загородная жизнь в вашем соседстве и купанье меня довольно восстановили, но осенью удары, которые должен был выдержать, сокрушили меня снова, и я не просился, но думаю просить владыку, чтобы меня уволил опять за город и на будущее лето.
— Я буду ходатаем, уполномочьте меня. Я передам владыке ваши слова, и как вам угодно.
— Другое препятствие в том, что родные мои неустроены. Я получаю около трех тысяч серебром при всем готовом и потому могу оказать родным значительное пособие, а там викарий получит не более одной тысячи и едва в состоянии содержать себя. Если бы я был обеспечен относительно родных, тогда другое дело.
— Но брат ваш может получить хорошее место, вот родные и обеспечены. Это не главное, главное в здоровье.
— Скажу вам, ваше сиятельство, что при всем этом мне приятно бы ехать в миссию, если бы служил я не у нашего владыки. У него мне так хорошо, и его так люблю я, что мысль расстаться с ним навсегда — самая тяжелая мысль.
Князь опять обратил внимание на здоровье и вызвался ходатайствовать обо мне.
Мы расстались. Вечер докончил я у Ханыковых. Много говорили в кабинете сына о вольнодумстве университета и решали возражения.
В субботу докладывал дела владыке. Он сказывал между прочим, что преосвященный Григорий представил большой проект о преобразовании духовно-учебных заведений. Я передал разговор с князем. Владыка сказал: «Верно он просил князя убеждать вас».
У доктора Кудрявцева был, чтобы поздравить с ангелом безмездно трудящегося врача-профессора. Дал жене его совет не отлагать говение, указав на опыт. В прошлом году она не говела, а в нынешнем чуть не умерла и каково было бы ей умереть, почти два года не приступив к Тайнам.
Был у о, Саввы и с ним прошелся к преосвященному. С о. Саввой говорил, что с князем и владыкой говорено. Заключили тем, что он назначит трех кандидатов и меня в их числе. Я говорил ему также, что я горю желанием служить на этом поприще пока силы не совсем истощились; но препятствия очевидны.
— Погодите же, время терпит. Если вы в течение времени до получения здесь моего письма получите новое назначение — оставайтесь: видно судьба вам купаться в чернилах. Если нет, то приезжайте к нам и без промедления.
Преосвященный не любить здешнего порядка вещей и говорит: «Подшутил ч… над нами. Мы долго ничего не замечали и вдруг увидели, что архиереи стали подъячими, а подъячие архиереями. На такое извращение порядка. не могло быть распоряжения Божия, а было попущение».
В воскресенье служил в монастыре и поспешил на молебен. Владыка в Чудове служил с преосвященным Иннокентием. Иннокентий очень благообразен в архиерейском облачении. При его высоком росте благоговейное и приятное лицо внушает сочувствие. Его лицо принадлежит к числу тех, кои изменяются молитвою. На закуске у владыки я раскланялся и простился с преосвященным. У меня сорвалось с языка: «До свидания».
Тут узнал от о. Саввы, что и ему сделано такое же предложение. Он обратился к владыке; но он отрекся от него, сказав, что не его ведомства, что от Св. Синода зависит он. Сказал он о трудности служения, упомянул обо мне. «Ректор семинарии при поступлении в монашество имел ревность к миссионерскому служению, но теперь ему препятствует здоровье. Впрочем, — прибавил он, — надобно хорошенько поговорить с преосвященным Иннокентием, который притом не вдруг на это решится, а когда решится и мы узнаем, будет виднее».
Пост встречен обычно. После вечерни в воскресенье, я, в мантии, читал вместо отпуста: «Владыко многомилостиве» и давал братии и народу целовать св. крест. Из церкви на Троицкое подворье. Там после вечерни владыка выходит боковыми дверями из алтаря, знаменуется крестом у местных икон и преподает благословение братии и всякому желающему. Великое множество народа приходит и приезжает за этим благословением. Едва можем пройти по лестнице в прихожую, чтобы ожидать владыку, который из церкви выходит к нам в залу, обыкновенно, в черной рясе и панагии без украшений, по постному. Нынче выйди к нам сказал: «Простите мне грехи мои и немощи, — а отпуская; — да дарует Господь спасительный пост. Прошу себе молитв ваших». Преосвященный викарий перед выходом владыки прошел через залу, мы встали, но он и не взглянул на нас, не по гордости, а боясь, что станем подходить под благословение. Его благословения мы не получили. Не застали преосвященного дома. В понедельник чистый много посетителей перебывало, к крайнему недовольствию моему, но что делать, и владыка принимает по нужде: в понедельник призывал Кирьянова и надел ему орден Станислава в петлицу. Во вторник уехал преосвященный Иннокентий и мои гости: из семинарии о. Макарий, рязанский ректор, из монастыря А.В. Горский. Во вторник перед вечерней приехал я на двое суток в монастырь и наслаждаюсь тишиной. Сквозь зубцы городской стены мелькает передо мной на площади жизнь городская. И в оба дня я нарочно подходил к окну перед самым благовестом к повечерию и видел, как через площадь ехал владыка в Чудов ради чтения великого канона. Медленно катилась его четвероместная карета и, играя, бежала шестерня сильных вороных коней. Развевались по ветру воротники знакомых синих ливрей. Белелось стекло каретное белизной клобука, но сидящего не видать на этом расстоянии и за стеклом. «Молитвами св. владыки нашего Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас», и по молитвам Церкви помилуй его. Здесь в монастыре, в келиях моих, все так нарядно, парадно, празднично и вместе тихо, пустынно! В один ряд пять прекрасно меблированных комнат с отворенными дверями, с раздвинутыми портьерами, с паркетными полами, и я занимаюсь в кабинете весь на виду и при этой изящной, модной обстановке мне еще более нравится мой полукафтан из самой грубой шерстяной ткани, опоясанный ремнем, но чистый и стройный. Такова должна бы быть и внутренняя жизнь монаха: проста до грубости, смягчаемой чистотой и стройностью. Хотел было многое сделать, но нет времени: от 6 до 8 у заутрени, от 12 до 2 у часов или от 11 до половины второго у обедни преждеосвященной, от 4 до 6 за повечерием. Братия утешили меня, поют Господи помилуй, аллилуиа по столповому. За мефимонами народу великое множество. Я вхожу со встречей, в мантии и с посохом, передо мной и за мной диаконы в облачении; но несмотря на это, едва продираюсь до царских врат; тут только, взойдя на солею, где на налое лежит для меня триодь, я чувствую себя на свободе. Во время всей службы тишина, поддерживаемая, кроме действительного, замечательного усердия предстоящих, и тем еще, что я не ограничиваясь прочтением великого канона, читаю сам великое повечерие. Все прекрасно, но душа не удовлетворена; когда есть ей воля изливаться пред Богом, она сонлива, а тут при чтении торжественном этого по истине великого канона и хотела бы она излиться и в слезах, и преклонении колен, и в воздыханиях, но приличие удерживает, а вместе с тем нередко и умиление пропадает, ибо выражения, ему свойственные, его поддерживают, а пропало оно — душа без пищи: но Господь из камени источил воду в пустыне людям, и мне, и через меня рабом Своим, может дать потребное. Я стараюсь громче, отчетливее, выразительнее читать, чтобы не даром пришли усердствующие и чтобы их молитвы и мне вменились, а и в монастырь и в семинарию стекается народ в великом множестве, двора, уставлена, экипажами. Сердце мое радуется: не все при театрах и увеселительных собраниях, съезды; вот там оскудели, а при храмах Божиих увеличились. Там чаще, здесь реже, но здесь действенное: хоть одна мысль из множества св. мыслей рассеянных в каноне, в псалтире, хоть одна западет в душу, через память, и надежда не потеряна, когда-нибудь прозябает, зацветет, облагоухает, напитает, обновит человека. Пошли нам, Господи, слово Твое и истину Твою.
Февраля 7 дня. Так сподобил меня Бог окончить исповедью и приобщением Св. Таин начало постного подвига. Пост-праздник монахов, говорят; это праздник всякой души христианской, если можно было при этом упразднить себя от сует житейских. Это я испытал в три дня тихого уединения в келиях своего монастыря, хотя и стоит он на самой бойкой улице. Вчера приехал в семинарию, прочитал канон с повечерием и опять в обитель. Сегодня у о. Саввы говорили о миссии. По слову преосвященного Иннокентия, викарию в Ситхе почти нечего делать. 8 зимних месяцев ничем не занят; в 4 летних — плавает по островам, служит, говорит с миссионерами. Чтобы не уронить значение священников, он не должен входить в непосредственные сношения с жителями, не должен сам миссионерствовать. Даже, чтобы слово его сохраняло вес, должен и проповедь редко говорит, но кстати и сильно. Его дело распределять миссионеров, следить за их действиями и жизнью, принимать от них донесения и препровождать отчеты о деле миссий, о делах административных и хозяйственных к епархиальному преосвященному. Семинарии не будет — переведется в Якутск, там остается народное училище от компании. В нем и духовенство будет воспитывать детей. Это мало будет приготовлять для Амура, Для Амура есть уже готовый человек; о. архимандрит Гурий хинолог, Манжурист, начальник миссии, до сих пор живущий в Иркутске по неблагоприятным для миссии нашей обстоятельствам в Пекине. Владыка не отдавал преосвященному ни меня ни о. Савву. Решились на том, что он представит троих: меня, Савву и Петра.
Субботу великую песнь церковная называет преблагословенной; субботу первой недели я по справедливости назову благословенной; сколько слез умиления, сколько отпущений и освящений, сколько обетов и примирений с Господом! Мы служили большим собором в лучших ризах, причастников было до 150.
В неделю Православия раннюю служил я соборне в церкви Ремесленной Богадельни, участвовал в обряде Православия и рад был, что стою на правой стороне и мне виден протодиакон Александр Антоныч на его возвышении, с которого он возглашает и клятву и благословение, как с высоты Гевала и Гаризина. Его одушевление, умная интонация, переходы тонов составляют из этого чтения нечто истинно артистическое. Особенно же хорошо его «анафема». Затем всю обедню стоял я в Чудове, в алтаре и на свободе любовался владыкой. На нем было облачение недавно поднесенное ему на освящении церкви в Алексеевском монастыре, все светло-сиреневой волнистой материи широко шитое золотом, оно очень полно, скроено стройно и имеет вид блистательный; алмазы архиерейских украшений, креста и панагии на нем очень хороши. Зеленая митра с жемчугом довершает наряд. Сожалею я, что нет дагеротипа, который отпечатлел бы мне каждое движение, каждый оборот его тела, действие рук: так все благородно, грациозно, аттически — изящно и в то же время запечатлено духовностью. На лице его видно отпечатление каждой мысли священнослужения, лицо его отражает их в себе, как чистая вода отражает в себе мимоидущие облака. Особенно хорош он на своем горнем престоле и стоя и восседая. Это царь, духовно воцарившийся, наследник царствия Христова, величественный и смиренный в одно и то же время. Как разборчив он и в обычном одеянии; когда сняли с него ризы, я увидел его в черном полукафтанье волнистой толковой ткани, в черном бархатном цветами шитом поясе, и надели на него черную же атласную рясу; все до малости по приличию времени.
Напряжение душевное и телесное в первую неделю повлекло ослабление духовных сил и сон. Едва я справился к среде, чтобы служить, был в Чудове. Владыка говорил проповедь из текста: повинуйтесь наставникам вашим и подражайте вере их, и тема: вере святых всегда подражать можно и должно. Страшно утомленный благословением народа, он вошел в Чудовские келии; но едва сел на диван, уже оправился, разъяснился, и заговорил и даже смеялся.
Февраля 16 дня. В бытность о. Парфения в Петербурге духовник Их Величеств сказал ему, что матрос гвардейского экипажа осужден за упорное раскольничество пройти сквозь строй и на каторгу. «Не жестоко ли, — возразил о. Парфений, — нельзя ли с ним поговорить?» О. Бажанов доложил Константину Николаевичу, этот Государю, и решили отправить его на увещание в монастырь. В ночь на чистый понедельник пришел к о. Парфению указ, которым вменялось ему в обязанность увещевать этого раскольника и через каждые два месяца доносить о ходе увещаний. Через два дня привезли и раскольника: парень высокий, лет 25, с лицом изнуренным, мрачным, молчаливый. О. Парфений заметил, что он устал с дороги, велел ему отдохнуть, и сказал одно: «Ну, брат Памфил, ты привык жить под караулом, а я тебя стеречь не буду: ты не убежишь?»
— Куда, батюшко, убежать; не убегу.
Два раза призывал его к себе о, Парфений; увидел, что он мало и знаком с раскольничьим лжеучением; на вопрос, как он вошел в раскол, матрос отвечал, что грамоте выучился самоучкой, читал разные книги, наслышался о расколе, о том, что нынче в церквах не по старым книгам и худо совершают богослужение, что церковь не истинная и отказался говеть в прошлом году. За это стали меня бить, я ожесточился, и уже не хотел брить бороду. Меня посадили в крепость, где я высидел семь месяцев и никто меня не навестил.
О. Парфений объяснил ему о книгах так называемых старых и убедил его поговеть.
— «Хорошо, батюшко, но я бы на третьей неделе, и то мало времени останется поговеть».
— Пожалуй, отвечал — о. Парфений, и на третьей, — но только меня, может статься, дома не будет, а теперь братия вся говеет, я дома, и трапезы-то не поставляется, а как до сих пор тебе кроме воды и хлеба ничего не давали, то это тебе и пост; службы здесь так длинны, что недели-то тебе и не выдержать». Памфил согласился, попросил книжки; о. Парфений дал ему. «Ответы» Никифора (Феотоки), но тот скоро возвратил ему книжку, сказав, что ничего не понимает, и просил Псалтирь. Эту книгу он читает день и ночь. В пятницу стал просить, чтобы о. Парфений его исповедал, тот отозвался, что никого на дух не принимает, но Памфил настаивал, говоря, что хочет хорошенько выисповедаться, потому что лет с 18, как пошел в солдаты, почти что не исповедался, все кое-как, по скору. О. Парфений согласился и с великим умилением Памфил исповедался и приобщился Св. Таин.
— Каким же крестом молиться будешь теперь?
— Каким прикажешь, батюшко?
Вообще он кроток, послушлив, трудолюбив, его утомляет продолжительное служение, и он просит работы.
О. Парфений уже писал об этом духовнику.
О. Парфений был у меня 13 числа, но возвращении из уезда Богородского, куда он был командирован по раскольничьим делам. Он нашел там место для монастыря, так» как министр Муравьев предполагает, что лучшим против раскола оружием будет построение монастырей общежительных в центрах раскольничьих поселений. В другом селении, которое почиталось чисто раскольничьим, он нашел не мало право славных, готовых построить церковь. Они чрезвычайно богаты: фабрикуют. «Обращаемся, — говорят они, — в раскол потому, что церкви своей нет, и по необходимости посещаем раскольничьи часовни».
Святейший Синод вменяет нам в обязанность усилить нравственный надзор и сообщить практический характер преподаванию духовнонравствепных предметов. Академическое правление передает нам это распоряжение и требует «о последующем донести». Я спрашиваю владыку: «как надобно понимать выражение практический характер «.
— Это значит научит ученика употреблять свои сведения. Например говоришь о таинстве евхаристии, о его важности, спасительности: спроси ученика: как долито думать о человеке уклоняющемся от участия в этом таинстве, как действовать на обращение такого человека. Эта мысль о практическом преподавании принадлежит преосвященному Григорию, но она не уяснена в указе. Хороший наставник может этим способом сделать много доброго.
— Я спрашиваю: — как отвечать Академии?
— Так и отвечай, что наставникам означенных предметов вменено в обязанность сообразоваться с предписанием, и ректор примет на себя надзор за исполнением.
Должно ли объяснить Академии, что выражение практический характер преподавания мы толкуем в этом, а не ином смысле?
— Зачем? Не тебе учить Академию, Академия должна тебя учить и тебе объяснять. Тебе предписано некоторые предметы преподавать практически, ты и донеси, что означенные предметы велено преподавать практически».
— При этом владыка засмеялся.
15 февраля Московское духовенство избирало и избрало себе членов комитетов для обсуждения вопроса об улучшении быта крестьян. Влад. Серг. Толстой говорит: «В 1825 году, в собрании дворян стою я у колоны и смотрю: за столом Елинского уезда сидит предводитель уездный С. П. Фон-Визин, подле князь А. О. Меньшиков, от той же колонны и в 1858 году тот же вид: за столом Елинского уезда сидит предводитель уездный С. П. Фон-Визин, подле князь А. С. Меньшиков. Фон-Визин с тех пор не оставлял своего предводительского стула, а князь А. С. какой широкий круг высокого полета сделал в это время, чтобы, наконец, возвратиться к тому же Елинскому столу.
Проехали на днях архимандриты ректоры отцы (имя не разобрано) и Порфирий. Первый из Риги едет в ректоры Саратовские. Несколько лет назад ориенталист Берестин сказывал мне: киргизы самые плохие магометане, дружны с русскими и склонны принять и наши нравы, и нашу веру. Но местное начальство, по духу веротерпимости, построило для них в степи мечети прекрасные, даже великолепные, выписало из Самарканда ученых мулл; это средство было так успешно, что в короткое время киргизы обратились в фанатических мусульман, прониклись духом вражды и презрения к гяурам. Начальство видит, что дело плохо; требует у Синода миссионеров. Синод отнесся циркулярным предписанием к епархиальным архиереям; эти были рады случаю сбыть негоднейших из священников. Прибыли эти плача достойные миссионеры в военные местечки, из которых должны были выходить да действие в окрестности, и тотчас обнаружилось пред начальством что это за гуси. Их отдали под надзор, и всем запрещено было давать миссионерам вино. Они не унывали, при первом случае, выходили за крепосцу и в соседних кочевьях напивались мертвецки кумысом. Киргизы привозили их, перебросив миссионера через седло, к крепосцам их и, вызывая русских, говорили: приберите своего «миссу» (т. е. миссионера). Так теперь о. (имя не разобрано) вызвали из Риги, где он был полезен, в Саратов, как человека, способного противодействовать римским католикам. Сами сделали мишень и стреляют в нее, сами создали препятствие и напрягают силы разрушить его. Не спросись Синода, устроили в Саратове новую римскую епархию и римскую семинарию, а теперь испугались римского влияния и стараются ему противодействовать.
О. Порфирий предназначается в Константинополь. Человек служил 22 года, ему 47 лет от роду, он не знает ни новых языков, ни новогреческого, никогда себя не готовил к этому делу, был очень доволен своим положением. Он говорит: я не стану противоречить, но если спросить — доволен ли, скажу откровенно: недоволен.
Почему бы каждому начальнику церкви при миссии не дать помощника, которого он готовил бы на свое место или на место однородное?
Точно также, почему бы давно не дать экзарху викария, которого он приготовил бы исподволь к занятию экзаршества?
Февраля 19 дня. В праздник «восшествия на престол» служил я со владыкой, служили еще Андрониковский, Лужецкий, Златоустовский. Владыка сказал слово: не своих си кийждо смотряйте, но кийждо и искреннего, тонкий урок давая сословиям на дело улучшения быта крестьян. Что это за безпредельная разница: эта тонкость, глубина и гибкость мысли, и изящество слова у святителя Московского, и это топорное слово и грубость воззрений владыки Петербургского, хотя и этот пастырь достопочтенный. Преосвященный Григорий в слове на день Богоявления позволил себе доказывать, что Иисус Христос не был ни самолюбец, ни лицемер, ни фанатик. Дозволивший себе этот оборот богословствующей мысли, при этих слабых доказательствах, ученик семинарии подвергся бы наказанию.
В воскресенье служил со владыкой в Шереметевской больнице. Употребив ловкость, я успел ускользнуть из церкви прямо после обедни и избавился таким образом от длинной церемонии чаепития в зале собрания, раздачи награды невестам в огромной главной зале и наконец от обеда. Мне не правится характер этого торжества. Девическая стыдливость оскорбляется этой публичностью. В присутствии многих сот зрителей на возвышении в форменной одежде собраны эти бедные невесты, их имена выкликаются, они подзываются к преосвященному, и все собрание делается свидетелем их чувств, обнаруженных в радостной улыбке или померкшем взоре, смотря по тому, какой жребий выпал на их долю. Хорошо в ней то, что совершается эта лотерея с призыванием имени Божия, после литургии и панихиды об учредителях доброго дела, и вынимаются некоторые жребии рукой самого владыки, который, при этом сказать, очень счастлив: билеты в 1000 р. 800 р. (ассигнациями) очень часто попадают в его руку.
Во вторник был с докладом у владыки; обыкновенно дело о приеме учеников на казенное содержание владыка отдавал преосвященному Алексию, нынче он решил его сам. Спросил, скольким отказано и получив в ответ, что из 77 отказано 46, спросил, по какой причине; узнав, что по недостатку средств, тотчас не рассматривая подписал. Это высокий знак доверия, и мне всегда становится в подобных случаях и страшно, ибо ответственность падает на меня всецело, и приятно, ибо не от невнимательности к делу, а именно в знак доверия делает это владыка, который до мелочи внимателен ко всякому делу и обладает способностью открывать ошибки там, где вовсе их не ожидаешь. Об отказе 45 человекам он спрашивал с видимым соболезнованием, с нежным участием: бедность трогает его глубоко; через день я застал его с бумагой в руках: это была просьба причетника о казенном пособии для обучающегося сына, которому в начале года в пособии было отказано в Семинарии. Владыка, указывая на просьбу, говорит мне: «Справься в деле об определении казенных ученикам пособий; просит причетник, у него кроме сына четыре дочери и еще отец престарелый на содержании, он будет доволен и половинным». Я видел, чего хотелось владыке, по меня поразило это, можно сказать, смиренное предложение, как бы ходатайство, тогда как он может приказать.
Я представил ему нового наставника из наших на класс французского языка. Он спросил, говорит ли он по-французски. Был мне неожиданно этот вопрос, ибо кто же из духовных говорит по-французски?
— Нет, — отвечал я.
— Да надобно же, наконец, чтобы у нас говорили: стыдно, перед каждым иностранцем должны молчать. Добейтесь, чтобы хоть кто-нибудь говорил. Садитесь-ка: преосвященный Филофей и Андрей Николаевич прислали мне выговор (владыка с печалью сказал это) за то, что я рекомендовал Синоду для миссии Константинопольской ректора Костромской семинарии, который не знает языков. Я о незнании его языков не знал; да и пусть они найдут духовного с живым знанием языков. Я отвечал: этот человек вполне благонадежен, а языкам он выучился бы, может быть; ему же поздно привыкать к трудному его положению».
Владыкины на это слова были: «Он человек благонадежный; языкам обучаться может быть действительно поздно, а в подобных трудных обстоятельствах пожилой человек лучше найдется».
Когда через день был я у владыки, он сказал мне: «Слышал ли ты, будто преосвященный Григорий поручил инспектору Академии читать догматическое богословие, а ректора от преподавательской должности отставил?»
Я отвечал: «Я слышал так, что о. Феофан дал две лекции и отказался, что подало повод студентам сказать: никогда не было у нас такого драгоценного наставника: за две лекции третное жалованье. При этом я прибавил: лучше бы ему и не начинать.
Владыка ответил: да, — он два раза приучиваем был к Академии и все невпопад, так сделали ректором. Неспособный к профессорской должности, вряд будет он способен и к управлению. Вот что было со мной. Я вызван был в Петербург в Академию, но вместо Академии поставили меня инспектором в семинарию; таким образом дан был толчок на первом шагу. Семинария была оскорблена тем, что ее лишили звания Академии; воспитанники были не в порядке. Перед тем временем было фискальное управление. Инспектор из полицейских, неученый, сделан был архимандритом, завел наушничество, доносы, лучших отличал ленточками в петлицу, и проч., в городе ученики опирались на знакомство и дозволяли себе вольности. Я обратился к ректору. Он был из вдовых священников, покойный преосвященный Анатолий. Говорю ему: я в трудном положении, помогите мне. Он мне отвечал: ничего не опасайтесь: вас в классе прилежно слушают; так послушают и как инспектора. И благодарение Богу: год был я на этой должности и никакой неприятности.
Помню, что при моем вступлении в ректорскую должность владыка говорил мне: «Овладей в классе своим предметом и ты всем овладеешь».
В среду после обеда я ездил навестить сестру Ек. Вас.; она расстроилась нервами жестоко; но сегодня (28 февраля) она дежурит. У нее чрезвычайно хорошо: ее квартира — одна большая комната с перегородками: светлая часть ей, а полусветлая — для передней и девичьей. В светлой — угол внутренний отделенный ширмой — ее спальня. Там на угольном шкапике перед золотым крестом серебро лампады, и ее неугасаемый огонек в красном стекле, красивенькая железная кровать, столик, стул английский, коврик из крашенной овчины, — все так просто, чисто, со вкусом, равно как и приемная, где всего замечательнее этажерка с отборными книгами на пяти языках, ей доступных. Сестра говорит: «у меня неугасимая лампада, ибо на дом христианина я смотрю как на церковь, в некотором роде».
Я прибавил: «Огонь неугасимый в комнате пред иконами должен изображать неугасимое горение сердца пред Богом. По крайней мере должно напоминать об этом».
Отовсюду просьбы: похлопочите о месте цензора для такого то, похлопочите, чтобы дали мне орден, к которому представлен, пришлите доктора: у меня жена после родов в опасности (и идут в письме подробности болезни); напишите в Петербург в Синод кому-нибудь, там будет слушаться дело о признании моих прав на законное и княжеское происхождение; постарайтесь, чтобы Яше дозволили учиться верховой езде в жандармском манеже и проч. и проч…. ничего: мне нравится это разнообразие отношений, только бы но вредило оно делу службы.
1858 года апреля 1 дня. Вторник недели апостола Фомы. Благословен Христос Бог наш умерый и воскресый нашего ради спасения. Всю благость свою излил на меня, всю — сколько могло вместиться в малый сосуд души моей, а сосуд беспрестанно колеблемый и потому никогда в полную свою меру не вмещающий воду благодати. С пятка шестой недели находился я ежедневно в священнослужении, и во все дни, кроме великого пятка, приносил безкровную жертву. Сегодня в первый раз был только слушателем божественной литургии, которую совершал о. Петр, в новопожалованном набедреннике. В 10 часов утра ездил я с о. протоиереем Нечаевым смотреть на Полянке дом Боева, не пригоден ли для помещения Донского училища. Здание Донского монастыря, в котором помещается училище, крайне плохо и неудобно. Чтобы сделать его сносным нужна переделка, стоящая примерно тысяч тридцать серебром. Я предложил владыке купить дом в Москве. Он согласился. Это будет удобнее и дешевле: дом Боева построен на барскую руку: большая земля, сад, службы каменные, а дом деревянный. Эта деревянность заставила меня призадуматься.
Я навестил протоиерея Лебедевского: он переводит агрикультурную статью для зятя; в гостиной его висит на отдушнике рубашка. Древние и новые литературы он знает, но в опрятности ему отказано. Уговаривал его отсоветовать Булацелям заграницей воспитывать детей, этих чудно одаренных способностями малюток. Заезжал и к Булацелю, где попробовал каймак; отсюда проехал к священнику Пятницкому. Сидел у болезненного одра его бедной жены. Горько смотреть на мужа. Я давал ей пить молоко с ложки, чтобы чем-нибудь утешить и больную, и мужа, преданных мне людей.
Апреля 4 дня. На днях скончавшаяся богачка Макарова оставила завещание, которым все состояние определяет на богоугодные дела и преимущественно на восстановление упраздненного Ивановского монастыря. Я слышал, что до двух и даже более двух миллионов, ассигнаций назначено на устроение монастыря с общежительством в 50 сестер. Отпевание ее тела совершалось, как нарочно, в церкви упраздненного же Новинского монастыря и, когда, выйдя из благолепного храма остановился я на обрыве горы, служившей ему подножием, и обозрел окрестность, то, признаюсь, удивился, почему не другой какой либо из монастырей Московских упразднен, а именно тот, который на крайней черте города и на таком великолепном месте поставлен? Одно только худо, что на юру сильный ветер, и, боюсь, чтобы владыка за самоотвержение не поплатился простудой. По окончании литургии и отпевания в теплой церкви, он не переменил облачения и вышел на площадку открытого крыльца для литии. Впрочем, сегодня (а погребение было вчера) он, слава Господу, здоров. Бог видимо подкрепляет его Своей благодатью. Вот, вам богослужебная деятельность его во дни поста и Пасхи, сколько мне известно. Все воскресные дни священнослужения или в Чудове или в других храмах, например, в Шереметевской богадельне, где кроме обедни панихида и раздача наград по жребию невестам, Преждеосвященные литургии совершаются на подворье и о них я не знаю. Но знаю, что совершены им литургии в субботу первой седмицы с приобщением множества народа, 12, 18 и 19 февраля, первое и последнее с молебствиями и проповедями, 1 марта на кладбище с панихидой по его матушке, — в великий четверток и в великую субботу. Кроме того в первые четыре дня великого поста читал сам канон великий в Чудове, и на пятой неделе повторил на всенощной в крестовой церкви, читал акафист, читал на часах евангелие, в понедельник великий совершено в патриаршем доме молебствие при начале мироварения, — в великий четверг: облачившись в Успенском соборе, ходил крестным ходом в патриарший дом за миром, на литургии совершал мироосвящение, а вечером, в душной домовой своей церкви читал 12 евангелий и в 11 часу вечера требовал секретаря для занятия делами. В пятницу в Чудове служил вечерню, а дома всенощную. В светлый день три раза приезжал с Троицкого подворья в Успенский собор, который был особенно многолюден, христосовался с народом, который изъявил много усердия, приятного для духа архипастыря, посмял его облачение, сбил поцелуями митру его на сторону, истерзал его бедное тело, чуть совсем не отдавил и не переломал ему ноги. В Благовещение служба в Чудове с проповедью, в субботу там же с раздачей артоса, которая час или полтора продолжается. — Это лишь малая часть трудов, которая при том считается у владыки отдохновением от трудов. В делах же письменных каждое из ведомств видит его участие только в своем кругу и изумляется его деятельности: мы изумляемся, академия изумляется, все изумляются, кто вразумляется? — Не знаю!
Графа Ал. Петровича почти не видал; он говорил мне, что Путятин пишет об успехах Римско-Католических миссионеров; но что этой замечательной повести нельзя напечатать, чтобы не произнести тем приговора на себя. Очень жаль и напрасно.
Апреля 4 дня. Был у графа Толстого. Он дал мне на прочтение письмо графа Путятина из Гон-Конга, 2/14 ноября 1857 г. Делаю краткое извлечение.
«В г. Шанхае, со времени открытия его для иностранцев, в 1843 году основано Римско-Католическое епископство с семинарией, школами и проч. В то же время там водворилось не малое число англиканских и американских проповедников, принадлежащих разных наименований протестантским сектам. Сии последние несмотря на огромные денежные пособия, высылаемые из их государств, по словам живущих там англичан и американцев, не успевают в своем предприятии и не видно, чтобы китайцы, выходящие из заведенных ими школ, чем-либо превосходили в нравственном отношении своих собратий, тогда как по свидетельствам тех же протестантов католические миссионеры бесспорно приобретают большое число, по-видимому, искренно преданных вере христиан, нередко жертвующих временными своими выгодами для вечных. Протестантские миссионеры, принадлежащие осьми сектам, в числе 33 человек живут в Шанхае со своими семействами совершенно на европейский лад, между тем, как католические, приняв одежду и обычаи туземцев и странствуя повсюду под их прикрытием имеют гораздо больше средств распространять свое учение в народе. Вот некоторые статистические данные нынешнего состояния христианства кианскитской области к 30 июня 1857 г. Христиан состояло 74.297, Совершеннолетних крестившихся и приготовлявшихся ко крещению 2.464. На годовую исповедь явилось 52.105, сверх того исповедовавшихся в другие времена 50.925 итого 103.040. Годично причащавшихся было 43.629, кроме того, приступавших к сему таинству по побуждению благочестия 50.925 итого 94.554. Посещений больных и елеосвящений совершено 1.224, Браков совершенных миссионерами 760. Проповедей было произнесено 6.661, катехизаторских поучений 2.048 итого 8.709.
Учебные заведения заключаются в одной семинарии: для философии и богословия 28 чел., в 1-й коллегии Зикове 82 чел., в 3-х высших училищах 52 чел. (живущих в них воспитанников).
В 275 школах, рассеянных по области для приходящих в оные мальчиков в числе 3.105.
В двух высших женских училищах 55 (с живущими в них ученицами).
В 89 девичьих областных школах с приходящими ученицами 1.260.
В одной больнице содержится средним числом 20 больных.
Относительно новорожденных детей между язычниками приняты меры, известные у католиков под названием L’oeuvre de la St. Enfance, и состоящие в крещении языческих детей, находящихся в смертной опасности, в собирании покинутых, во вскормлении и воспитании их в духе христианства. Трудно добираться до больных детей язычников для крещения их, однако же им удалось в продолжение года окрестить 10.915 человек. В то же время они собрали 2.767 покинутых детей, которые вместе с пережившими языческими детьми прежних лет в числе 2000, составляют всего 4767. Из этого числа содержится на счет L’oeuvre de la St. Enfance в заведении в Зикове 190 мальчиков, обучающихся книгопечатанию, скульптуре, столярному, башмачному и портновскому ремеслам, 12 отборных мальчиков воспитываются в коллегии Зикове наравне с детьми лучших христианских семейств. Два сиротских девичьих заведения содержать 90 воспитанниц; христианскими семействами разобрано на свое попечение 663 и сверх того содержится в христианских семействах с платой 3.182 ребенка. На эти издержки по здешним ценам потребно ежегодно до 100 франков или 25 р. с. на каждого ребенка, следовательно 3000 стоят Шанхайской миссии 75.000 р. с. В прошедшую зиму их собралось до 4000, и китайские христиане пожертвовали для сего слишком 50.000 р. с.
Семинария Тонкашу возле Шанхая и коллегия Зикове отстоящая от города часа на дна пути содержатся в самом удовлетворительном состоянии. Они основаны на положении монастырских училищ, в которых воспитанники бывают в церкви 2 раза, во время утренних и вечерних кратких служб, остальное время разделено между занятиями и рекреациями, в которых младших воспитанников нисколько не стесняют и дозволяют игры и другие невинные забавы в большом саду. Дети все имеют здоровый вид и кажутся счастливыми. Миссионеры особенно стараются не вводить между ними ничего иноземного и — удерживать в правах и обычаях все то, что только не противно христианству.
Если принять в соображение, что подобные устройства (т.е. подобные устройству епархии Шанхайской), хотя несколько в меньших размерах, разбросаны по большей половине областей Китайской империи, то должно прийти к тому заключению, что ревность католических миссионеров в духовных завоеваниях для распространения царства Христова велика, и усилия не остаются бесплодными. Напротив, прозелитизм протестантов, при огромных денежных пособиях из Европы и Америки, достигает слабых результатов. Самая успешная их миссия находится в Амое, где, по последнему отчету, имелось до 400 человек обращенных в христианство. Проповедники их кажутся призванными для распространения начальных христианских понятий между грубым язычеством и таким приготовлениям оказывают услугу, возводя своих неофитов на первую ступень лестницы, по которой уже ведут их другие к более возвышенным и таинственным началам веры».
Докладывал о доме для Донского училища. Владыка не поставил ему в вину деревянность. «Через десять лет он вам придется в ничем: ведь нанимая дом для училища заплатите по 2000 р. в год. Возьми с собой более практичного человека и пуст он осмотрит». Докладывал об инспекторском месте в Донском училище. Сказал я, что рекомендует ректор мне помощника, инспекторского, уже восемь лет служившего; а меня просил о перемещении своем в Москву учитель Дмитровского училища иеромонах Климент, которого я знаю, как ученика, но не знаю, как учителя и иеромонаха.
— Кто старше?
— Климент.
— Для иеромонаха, что за стать служить у протопопа? Представь своего, а Климент найдет себе дорогу: лучше можно сделать его на Перерву, когда место откроется.
Видно, что владыка был очень утомлен, я уже просил докончить доклад в другой раз, но он продолжал слушать и входить в подробности, хотя заметно желалось ему отдыха. Доложили о преосвященном. Он сказал мне при этом: «Вчера устал, завтра надо будет уставать и сегодня ни на четверть часа не имел отдыха». Те же слова, повторил он и преосвященному викарию. Жалко до слез было смотреть на него.
Мазурина, душеприказчица Макаровой, не отходившая от покойной во время ее предсмертной болезни, жалуется на священника (духовника) Ф. В. Флоринского. Ему не нравилось, что ту часто приобщают и молятся: «Уж слишком вы замолились: молились, молились, да и еще молиться». Не вдруг согласился совершить елеосвящение, и едва согласился прочитать отходную, а после отходной не хотел благословить иначе, как из-за комода.
— Я испугаю.
— Да вы видели, что она не боится смерти, спокойно прощается и готовится.
Он, как бы в досаде стал уверять, что не умрет же.
А между тем преумный и предобрый человек.
Апреля 5 дня. Был у осиротелых Зерчаниновых. — Не находим утешения.
— Неужели вы крепче людей Церкви апостольской, а и те по Стефане сотворили великий плач. Вам утешение — семья, которую оставил вам покойный, и утешение — память о нем: жиль как достойно иерею и умер как христианин. Последний выход был в церковь для служения литургии в среду первой недели, потом соборовался, неоднократно приобщался, умер в свой церковный праздник, в пяток великий за полчаса до колокола к вечерне, погребен в день Благовещения во вторник Пасхи. С семьей его на пасхальной неделе в первый раз я увиделся при отпевании и, подавая вдове свечу погребальную, я сказал: Христос воскресе и редко случалось мне с таким чувством сладостным произносить это приветствие.
Апреля 7 дня. Служил в монастыре вчера и очень отрадно. При мне два иерея, два диакона, двое стихарных — все в белом; певчие поют прекрасно. Устав вполне соблюден. Каждый знает свое дело в точности. Все, что можно пожелать архимандриту, а как прибавить к этому алую митру тысячи в полторы серебром, так и выходит великолепие, а если когда пошлет Бог умиления слезу, то вот и рай в земном доме Отца Небесного.
Апреля 11 дня. Был сегодня на экзамене во втором кадетском корпусе. Прежняя нелепая программа и по-прежнему хорошие ответы. Наш о. инспектор удивлялся неловкости, мешковатости кадет: «Хуже семинаристов». По моему мнению оттого, что солдатство прежнее снято с них и ничем не заменено.
Я сказал священнику у него на дому: «Если бы светские люди образованные принимали к себе муфтия, то, конечно, не подали бы свинины, чтобы не оскорбить гостя: здесь же кроме того, что заставляют преосвященного викария преподавать благословение кадетам на мясоястие в постный день, приглашают его к столу, за которым для всех, кроме духовных, скоромные блюда». Священник был очень доволен, когда, я сказал ему: «Живо помню, как в академии, на окончательном экзамене, вы отвечали пред владыкой по догматике и на его вопрос: откуда ты? — вы ответили, но слишком тихо: сын Пушкинского священника. Владыка приказал вам повторить эти слова и потом сказал: что же ты так невнятно отвечаешь? Что за преступление, что ты сын Пушкинского священника? Я очень рад, что сын Пушкинского священника, хорошо отвечает на экзамене. — В.Н. Лермонтов был чрезвычайно любезен со мной. С.И. Озеров сказал, обнимаясь со мной: «Вы, кажется, сердитесь на меня, что я к вам не езжу: и расстояние и заботы не пускают».
Апреля 13 дня. В воскресенье после службы в монастыре. где делать замечания мне уже легко, я пробыл дома до вечера. Часу в шестом приехал ко мне М.Д. Никольский в слезах. Вчера после разговора с В.И. Рахмановым[8] я призывал его и советовал не откладывать елеосвящение больной. Теперь, с вестью о безнадежности больной, он приехал ко мне и вместе с просьбой принять участие в елеосвящении. Как тяжело и неловко говорить о том, что должно быть в случае смерти больного! Мое мнение, что В. И. Романовскому, по смерти жены, один исход — монашество. Я думал было сказать больной, чтобы она сама предложила ему это; но нашел ее не в том положении. Она окружена многолюдством и притом, хотя сознание полное, но силы слабы, она не может преследовать мысль в ее развитии: думает и говорит как-то отрывочно. Бедный муж! Он бросается на колени пред ее постелью, плачет, вопиет ко Господу, жалуется, что выплакал слезы, и вдруг начинает смешной анекдот: из состояния тоски, он перешел в состояние отчаяния. Больная — женщина редкая, а в своем сословии, едва не единственная по добродетелям, спокойна, тверда, о смерти говорит без всякого смущения, по преданности в волю Божию. Она мало говорить, но ясно и как-то самоуверенно, если так можно выразиться. Во время елеосвящения потребовала, чтобы ее перевернули лицом к нам, чтобы дали в руки свечу, хотя ей было очень мучительно. Всегда миниатюрная, она страшна сухощавостью своей, умное и приятное лицо ее, покрытое болезненным румянцем, как лицо двенадцатилетней девочки. Она говорила, что евангелия она хорошо слышала, но за прочими чтениями не могла следить умом. Мы слышали только звуки: прости меня, Господи, грешницу, скверную и проч. Когда, я прощался, она стала было называть меня именем доктора, но когда заметили ей меня, она поправилась, благодарила, просила прощения; когда уже я был у дверей комнаты, она — обернутая к стене, продолжала отрывочно говорить со мной и последние ее слова — громкие, раздельные, решительные как приговор были: «Вы служили превосходно!» Не были ли это последние слова ее ко мне в здешней жизни? За нее не страшно, страшно за мужа, — доброго, даровитого, но легкого характером человека. Случилось в посту: я видел сон: она и матушка моя, обе смертельно больные в одной комнате, и я готовлю их к елеосвящению.
Апреля 18 дня. В Московском праздновании дня рождения Государя Императора самым лучшим его украшением было слово владыки. Тема: Употребление дара слова; применение к обстоятельствам: злоречием нельзя искоренить зла. Злоречие зло само по себе, а злое суждение о зле увеличивает сумму зла. Добром, а не злом должно привлекать к добру, отвращать от зла. Грязной водой нельзя вымыть грязной одежды. Устне праведные принесем в дар новорожденному, помня, что в благословении праведных созиждется град, усты же нечестивых раскопается. Слово это — так богословски, литературно, философски и политически написано, что, конечно, станет в ряду образцовых. Врачуя современную болезнь, оно сохранит свою силу на все времена. Архипастырь наш все юнеет духом, по взгляд на пальцы его правой руки внушает опасения: да сохранит вас Господь! В них ревматизм, они, эти тонкие, стройные пальцы его маленькой аристократической руки, наливаются, твердеют, краснеют. Господи! исцели его! После обедни в Чудове на закуске они» был очень приятен. Говорил, что пора бы ему перестать говорить проповеди, что митрополит Платон перестал говорить 73 лет. Что и нынче занятый делами он не хотел бы готовить проповеди, но князь С. М. был у него в воскресенье, сказал, что приедет слушать проповедь, другие говорят, что надобно произнести, поэтому и решился. В эти дни царские он одевается великолепно. Ризница коронационная, мантия с жемчужными оплечьями, бриллианты не только на панагии, но и на Андреевском орле, который показывается на груди его только в самые большие царские дни, на клобуке длинный топкий из чудных алмазов крест: блеском они переполнены, не сверкают уже, а льют из себя свет. Синяя ряса на коричневом кафтане, опоясанном цветами шитым поясом; четки из крупных белоснежных камней в роскошной золотой оправе. «Будете ли кушать у графа» — спросил его Чегодаев.
— Это должность, — отвечал владыка.
Сегодня после обеда был у владыки. Мазурина была у него с завещанием Макаровой.
Не охотно утвердил владыка учителем 1-го приходского класса второразрядного ученика.
Я сказал: «Не знаю своевольно ли я поступил, дозволив инспектору, по примеру его предшественника, явиться ему на молебен».
— Может, если хочет. Пусть присматривается к людям. Меньше дичиться будет.
Апреля 19 дня. Был на экзамене в институте межевом, который из простого училища возведен был умными и ловкими мерами до блистательного состояния генерал-майором Николаем Павловичем Смецким, которого знавал я штабс-капитаном 1-го кадетского корпуса в Петербурге. Теперь другой директор, полковник, с виду юноша. Протоиерей М. Гр. Богданов учитель знаменитый в Москве. Он не стеснен программой, и потому ученики его знают науку, а не выдержки из науки; впрочем, странен порядок экзамена: ученик выбирает три билета из трех наук и последовательно отвечает; нехорошо, что законоучитель вызывает сам помногу и перед вами толпится народ.
29-е апреля 1858 года останется днем достопамятным для меня — это день погребения Софии Петровны Романовской, или лучше это день торжества православной идеи отношений между пастырем и пасомыми. Вы читаете между сочинениями Григория Назианзена, Григория Нисского и проч. надгробные слова членам их семейств и изумлены этими чудными отношениями. Они говорят о добродетелях усопших, о подробностях их семейных отношений, как о чем-то для всякого известном. Вы постигаете, что жизнь этих семейств текла как бы на каком-то возвышении, перед очами всего общества, была светильником, утехою, назиданием, и вам становится понятным это сильное влияние пастырей и успех христианства во времена по внешности неблагоприятные для Церкви; вас это трогает, умиляет, вы жалеете, что не видно того же в Церкви современной. Утешьтесь, мы сегодня были свидетелями, что связь пастыря с паствой в Православной Церкви не порвана, что священник не простое официальное лицо для своего прихода, что он отец и друг для своих детей духовных, что его печали и радости — печали и радости целого прихода; что если ведет он жизнь непостыдную, что если он отворил и сердце и дом для прихода, и приход отворит ему сердце и оцепит его пастырские и семейные добродетели, и любя его полюбит и учение его. «Смотри, — сказал я в Церкви плачущему мужу, — и сличи, много ли пришло сюда по участию и много ли без участия, и утешься». Действительно эти 22 священника при двух архипастырях, совершавшие отпевание — по какому приказу пришли сюда? — По чувству родства или дружбы, по чувству уважения и любви. Этот обширный храм до того наполнился народом, что едва возможно мне было пробираться с кадилом во время пения: Благословен еси Господи — по чьему приказу наполнился, и какое подложное чувство могло вызвать слезы и сетование на такое множество лиц, и наконец, на глаза, как заметил я, полицейского сержанта, который верно духовный сын о. Василия и знал покойную. А это прощание прихода с женою пастыря? Где увидите что-либо подобное? Думаю, что добрых полчаса оно продолжалось. Решительно вся Церковь от людей высшего общества до мещан и мещанок и далее, — подходили с благоговением ко гробу, чтобы дать усопшей последнее целование. И какое это целование, горячее лобзание любви и горькой разлуки на всю земную жизнь; каждый и каждая целовали усопшую в чело или очи, в лицо, в уста, и потом целовали руку; обыкновенно давали не меньше двух лобзаний, целовали как живую. Сколько слез упало в итог счастливый гроб! Конечно — это чистое чело светилось светом христианской мысли, эти очи лили много слез молитвы и сострадательности, на этом младенчески приятном лице всегда готова была улыбка привета и сочувствия ближнему, эти уста произносили много спасительных слов в увещание, в ободрение, в утешение тем, кто нуждался в утешении, в ободрении, в увещании; эта малая длань простиралась так искренно — дружелюбно тому, кто достойно искал этой дружбы, так деликатно — милостиво к тем, кто нуждался в ее щедрости, Но можно ли и подумать, что будут свободно любить и чествовать человека без достоинств? Мы стараемся с одной стороны этим примером лишь то доказать, что христианские добродетели не только пастыря, по и членов его семейства близки сердцу прихожан, что ими он может приобрести себе и сильное общественное влияние, и любовь и молитвы, и почесть и благосостояние, С другой, что христианские добродетели в священнике и в семье скорее найдут себе сочувствие, скорее приобретут силу действовать на сердца, нежели добродетели светского лица, как бы ни был он поставлен. Будь в пастыре и не такое широкое, любящее сердце, как в о. Василии, будь и столь высоки добродетели супруги иерея, как добродетели покойной, — будут признаны и достоинство пастырского сердца и добродетели его семейства. Тайна этого в духе Церкви православной вообще и в такте Русского народа в особенности. Этого нет ни в католичестве, ни в протестантстве. В католичестве — но исключительности закона о безбрачии духовенства, в протестантстве оттого, что характер Церкви убит, ибо там и Церкви нет. Ив. Ник. Александровский сказал слово преаккуратное, теплое, безыскусственно назидательное. Он говорил о высоких добродетелях покойной, упомянул прекрасную черту — незадолго до смерти она озаботилась в самых нежных выражениях дать прощение тем, кого могла считать ближайшим виновником ее болезни смертной. Преданность мужу безпредельная, благочестие самое ревностное, кротость, целомудрие, тайная милостыня, соединение женственной мягкости с мужественной серьезностью в характере, в воззрениях, в действиях, в самом тоне речи — все это в женщине, которая, оставшись круглой сиротой, вышла замуж, почти ребенком, 16 лет, и сохранила до смерти какую-то неуловимую детскую наивность, успела воспитать себя в добре, укрепить его за собой и безнамеренно упрочить за собой эту репутацию необыкновенной женщины в промежуток каких-нибудь десяти лет от брака до кончины. Я не люблю смотреть на мертвых, не по боязни, не по отвращению, а потому, что больно видеть, как безжалостно искажает смерть богозданное жилище бессмертного духа человеческого, храм живущего в христианине Духа Святого; но когда взор нечаянно упал на лицо покойной, и я остановил его на верхней части лица, которой и признаки тления не коснулись, то с почтением созерцал на нем, мраморно-бледном, спокойном, с крепко закрытыми глазами, тихий, мирный сон и не добычу смерти, а торжество над смертью, которое отлетевшая душа отразила на оживленном ею теле, и которое не скоро еще может стереть рука пресмыкающейся смерти. Мир тебе во веки, единая от блаженных жен, верных учениц Господа Иисуса!
Апреля 21 дня. В Александровском кадетском корпусе дело по классу Закона Божия идет основательнее, нежели в других корпусах. Программа та же, да сноровка у наставника другая. Владыка спросил: «Что необходимее в крещении, погружение или слова установленные?» Еще: говорит ли Писание, что диавол принимает участие в наших грехопадениях, и др. в том же роде.
Хотел было я просить преосвященного викария, чтобы В.И.Романовскому посоветовал идти в монахи, по преосвященный не принял по болезни. 20-го утром очень плохо чувствовал себя и сегодня на экзамене сидел с трудом.
1858 года апреля 25 дня. Я беспокоился, долго не получая назначения к служению со владыкой в церкви Воспитательного Дома. Уж не говорил ли князь С.М. владыке, чтобы уволить меня на лето, и не рассердился ли владыка на то, что будто бы употребляю я светских людей в ходатаи за себя пред ним? Но опасения рассеялись: к вечеру сторож Успенского собора пришел сказать о назначении.
Собрание в Воспитательном Доме было самое блестящее. Перед обедней я показывал о. Савве, который также был в служении, портретную галерею, служащую переходом от церкви в залу обедов и других торжественных собраний. Указал ему на портрет преосвященного Амвросия убиенного, как первого попечителя Воспитательного Дома, по благословению которого он основался; лицо благообразное, умное, бледное с обилием темных волос на голове и бороде; портрет во весь рост в сидящем положении. В половине одиннадцатого приехал владыка. Два с половиной часа продолжалось служение. Хорошо, что воспитанницы присутствуют при архиерейском служении, что запечатлевает в их памяти образ великого архипастыря. Из них некоторые может быть через 60 и 70 лет будут рассказывать о нем и им в ответ скажут: «Счастливица, Филарета видела!» Но худой для них пример в этом вельможестве: болтают без умолку. Еще странный обычай введен у детей падать на колени пока читают имена царской фамилии: дай Бог, чтобы внушена была им любовь к царскому дому; но это кажется пустое лицедейство, вроде отдания почести. Владыка идет из церкви в мантии, которую снимает при входе в комнату с портретом князя С.М. Здесь подают чай. Она набита знатью. Все на ногах. На диване владыка и Закревский. На боковом диване я с о. Саввой, ко мне подсел князь Сергей Михайлович; жаловался на усталость «под этими латами», говорил он указывая на облитый золотом кафтан. Потом возник у него с князем Трубецким прежаркий спор о портрете: зачем не на месте поставлен, будто бы ему дан излишний почет, зачем около него драпри и проч. Митрополит мирил их говоря: что на почетном месте портрет Императрицы, ибо там и икона. Кончили, чтобы сделать как приказывает владыка. «Нет, — сказал владыка, — здесь мой голос только совещательный!» — Слово здесь было очень значительно. От обеда князь, извинившись, уехал; владыка сказал было: «Нельзя ли и мне уйти», — но все стали просить, и он остался. За хозяина был князь Ник. Ив. Трубецкой по правую его руку: владыка, С.И. Шипов, я, о. Савва, Рамзай и так далее, по левую граф Закревский и проч. Из Петербурга С.П. ничего нового не привез, Со мной какой-то господин в красном сенаторском полукафтане говорил много об Испании, о востоке. Во многом писание непонятно для не бывших в Палестине. Это и моя мысль. В Испании духовенство сильная опора монархии, за одно с пародом; но оно стесняет умственное развитие народа. Херес скупают в Англию и там смешав с водкой, рассылают повсюду. Есть сорт вина, который в большом количестве идет в Россию для церковного употребления. «Как духовное лицо, вы, может быть, не согласитесь со мной, но я думаю, что схоластика произвела много вреда: от нее вражды, войны». Видя куда идет речь, я прекратил разговор; но это не помешало сенатору чокнуться со мной. Этих чеканьев было много, многие издали поднимали мне рюмки, и, едва омакивая губу в вино, я таки около полубокала выпил ответствуя на тосты. Общий тост был один — за Императрицу. В половине третьего часа все окончилось.
В воскресенье вечер провел у Романовского. Он неутешим! Я служил у него панихиду. Он был этим тронут, а я утешен. Так уже третье воскресенье сряду молимся мы в доме Василия Ивановича о Софии Петровне! Сего числа скончался протоиерей Другов.
1858 года мая 1 дня. На окраине Москвы, между Крестовским въездом и Лазаревским кладбищем, среди пустырей, на зеленом холме стоит уединенно красная небольшая церковь, куда к храмовой иконе св. муч. Трифона стекается вся Москва. Усердным людям припало желание поставить придел во имя св. Филарета Милостивого. Я совершил сегодня литургию и заложение престола и храма.
Первая церковь обновленная моим старанием была во имя пр. Сергия — в Знаменском монастыре. Первая церковь, которой я положил и основание в честь ангела нашего архипастыря…
Погода сегодня исправилась после дождливых дней. Владыка уехал в Лавру 27 апреля, после обедни в 81/2 час. утра и велел эконому присылать к нему бумаги только до Троицына дня.
1858 года октября 1 дня. В монастыре нашел я гостя: новый Одесский епископ. Он служил у нас литургию. Я внушил ему, что должно архиерею принимать все почести без жеманства, как относящиеся к сану, а не как к лицу. А.Н. Муравьев много серьезного говорил ему о месте предстоящего ему служения и привел слова своего брата М.Н.-ча: «От добрых людей свет погибает». Втроем мы обедали. Обед состоял из ухи, холодной рыбы, соуса, жаренного, компота, фруктов. Потом был у X. — у своих, у всенощной в семинарии.
Октября 2 дня. В Чудове совершали благодарственное молебствие по случаю крещения Константина Константиновича. Служил молебен (в 10 часов перед обедней) владыка (в мантии) с преосвященным викарием, а литургию преосвященный викарий. Владыка стоял литургию. В его келиях закуска. Подозвал меня и спросил: что делает твой гость преосвященный?
— Не знаю.
— Выл ли в соборах?
— Не знаю.
Этот вопрос повторен протоиереям и все трое отозвались — не был.
Сегодня был в классе. Но заставил читать, расспрашивал Владимирского о Париже; был в монастыре и у владыки, которым принят был необыкновенно милостиво. Спрашивал о преосвященном. Странно: он говорит мне, что имеет некоторые вещи передать преосвященному Димитрию от Синода. Например, о том, что консистория у него распущена. Это и вероятно, судя по делам его в Туле.
Но хорошо ли преосвященному Григорию, если бы к нему прислали викария с замечаниями. Можно было послать с ним запечатанное письмо — не более.
Вот отрывки связно шедшего разговора.
Я. Выли у нас слухи, что хотят разделить Россию на округи.
Митрополит. Что же говорят об этом?
Я. Одни хвалят, другие нет.
Митрополит. Почему нет?
Я. Опасаются, что не достанет людей.
Митрополит. То у нас и беда, что не поймут своих отношений и перепутают дела.
Я. Опасно, что обратят в формальность отношения отеческие.
Митрополит. Не отеческие, а старшего брата к младшему. Предостережения, наставления, замечания частным, дружелюбным образом. Окружные были бы полезны в случаях подобных следующему. Сказать между нами. Обер-прокурор говорит, что доходят слухи о преосвященном нынешнем Рязанском (Смарагде), что он притязателен. Зачем же его перевели? Он обобрал одну епархию, оберет и другую. Надеялись, что откажется, а и не отказался. Он писал об этом ко мне с досадой и сказывал, что он все устроил по своему духу, а теперь перемена, и если так, то лучше пойдет он на беспокойный покой. Я не знал всего и мало еще верил, и отвечал, что не надобно быть нетерпеливым; что перемещение благовидно из третьеклассной во второклассную епархию, что служил на одном месте, может служить и на другом. Может быть это письмо виной было, что он остался. Между тем я хотел удостовериться и спрашивал преосвященного Антония: правда ли, что о нем говорят, правда ли, например, что он завел постоялый двор для духовенства, и получил ответ утвердительный. А кажется, быв Вифанским ректором, был человек порядочный, а на месте ректора академии ревностный, и преосвященный Иннокентий считал его гонителем своим: у преосвященного Иннокентия строги были мысли……..[9].
Я сказал владыке, что по его благословению говорил с врачом, должно ли мне, по состоянию здоровья, искать устранения себе от семинарской службы, и что врач советует только оставить должность наставника. Владыка вошел в рассуждение и поручил мне устроить это дело. Князь С.М. Голицын присылал узнать о здоровье и просил приехать.
1858 года октября 6 дня. Проводил Ив. Ив. Ореуса на железную дорогу. В непродолжительное свое пребывание в Москве он посещал меня почти ежедневно. Часов в 7 вечера по пустым моим комнатам звонко раздается звук его шпор и бряцание сабли. Ему подают чай, а я ложусь дремать и, этим себя освежив, весь вечер очень бодро беседую о том, что попадет на язык. В беседе этой приятно, что он деликатен в обнаружении мнений и выслушивает охотно мнения противные. Любовь его к благочестивой жизни замечательна. Чтение духовных книг, богомолье, соблюдение церковного устава, уединение — это его почтенные черты. Но много ли в гвардии таких капитанов, в Русском дворянстве таких двадцатисемилетних сенаторских сынков?
1858 года октября 8 дня. В 8 часов служил панихиду при гробе т.с. Бухарина. Утром был у меня в монастыре чиновник, который от имени государственного контролера, женатого на дочери Бухарина, пригласил меня принять участие в погребении; «Так как генерал много наслышан о вас в Петербурге и Москве, и извиняется, что не может сам у вас быть за недосугом крайним». Там был и Сергей Павлович. Он хорошо знаком с Н.А. Анненковым. Анненков говорил со мной о духовенстве и не очень согласен, чтобы расширить дверь для выхода наших учеников в светское звание по-прежнему; говорил о погоде, о комете, о соотношении между кометой и температурой. Сбор винограда всегда бывает отличный в годы комет, и вино у любителей называется вином кометы; о мыший народа, будто есть соотношение между кометой и политическими событиями. «Я видел, — сказал государственный контролер, — комету в 1811 году, когда быль ребенком; видел комету на юге в 1853 году мечеобразную, видел и нынче, и если после нее будет война, я не стану говорить, что комета есть вестник большой войны, а стану говорить, что видел три кометы вслед за которыми были войны».
— Какую же войну ожидать?
— Турецкую. Турция разлагается видимо: ни правосудия, ни финансов, никаких нравственных основ, султан — молодой человек, но уже с головой склоненной набок от пьянства и разврата.
— Как жаль, что слова Императора Николая были так недружелюбно поняты, — сказал я.
— Жаль и то, — отвечал он, — что Император Николай не был нисколько готов к войне. Он сознавался в этом мне, отправляя меня генерал-губернатором в Новороссийский край.
Октября 9 дня. Владыка спросил меня: какие предметы и хорошо ли читает инспектор, каков он как инспектор, и сказал по секрету, что имеет его в виду для должности инспектора Петербургской академии.
Преосвященному викарию говорю я о том, что владыка изъявил согласие на увольнение меня от должности профессора.
— Преосвященный отвечал: погодите, погодите дней десять.
— Я улыбнулся: я уже и то думаю погодить.
— Разве вы знаете?
— У владыки не может быть секретом для вас то, что мне объявлено.
— Я знаю.
— А что владыка имеет в виду инспектора нашего для места в Петербурге.
— Да, это так; а о вас он ничего не говорил?
— Ничего.
— Погодите же немного.
Я не стал расспрашивать. Заезжал к Муравьеву, который вчера был у меня после обеда у владыки, не застал дома и оставил такую записку карандашом:
«От восхода до заката
«Здесь пуста бывает хата!
«Где ж хозяин? — Он исчез
«Или в поле, или в лес».
1858 года ноября 3 дня. В воскресенье и понедельник я провел лучшую часть вечера у владыки. В понедельник он начал со слов: «Андрей Николаевич бранит меня за вас, говорит, что я вас обидел, не сделав вас викарием», и так далее шло дело обо мне. В понедельник с разговора о службе перешел к суждению о нынешнем времени и отсюда к предсказаниям о франции. В 44 или 45 году читал он в календаре французском статью о старинном предсказании (и то же по другой редакции — письменно) (кажется он называл автора Олеариуса), в которой говорится о падении Наполеонов, затем: «Будет король народный, сначала малосильный, но потом усилится и захватит в руки сынов брутовых; но незаконно восхитивший власть, он лишится власти, и восторжествуют сыны брутов: “лайте, лайте псы, скоро придет укротитель”. Пройдет сто лет, и бурбоны все обратятся в частных людей». О Пруссии есть также предсказание аббата, жившего в Бравденбургии, в монастыре своем. Он говорит, что будет курфирст, который соединит три области в одно и будет силен, что будет потом государь, который сначала почти всего лишится, а потом станет сильнее своих предшественников, и что потом -скипетр перейдет к последнему в роде. Я спрашивал, что думать об этих предсказаниях.
— «Благочестивым могло быть открыто. А иногда и в сосуды не столь чистые вливается ведение будущего, отчего и бывает, что одно точно и ясно, а другое смутно и лживо. Мир духовный гораздо обширнее внешнего и мудрено нам судить о нем».
Говорил также о Сен-Жермене и Калиостро и о предсказании падения французской монархии.
Во вторник, после служения, я обедал у Ильиных и имел утешение сказать Николаю Петровичу: я докладывал владыке о вашем пожертвовании (Ильин по жене пожертвовал голубое с серебром и золотом облачение на трех священников и двух диаконов), он благодарит вас, и велел нам совершать по супруге вашей годовое поминовение. Я рассказал владыке и обстоятельства ее кончины, как она страдала, как она шесть лет жила с большой язвой в легких, как она, заболев в последний раз, обнаруживала терпение и веру, как усердно все вы с ней молились, как в последние дни, по свидетельству доктора, она жила уже не естественными силами, а верой; как она часто прибегала к таинствам исповеди, причащения, елеосвящения; особенно его тронул рассказ о ее кончине: в три часа ночи она перестала говорить, но сознание не прекращалось. Муж предложил ей приобщиться, она дала знать, что желает. Послали карету, чтобы священник по отслужении ранней обедни приехал с дарами. В продолжительном ожидании муж изъявлял нетерпение: она дала ему знать подойти и легким качанием головы укорила его за нетерпеливость. Принесли Св. Дары. Священник усомнился преподать их, она сделала знак, что может и желает принять; для удостоверения священника дали ей чайную ложку воды, и тогда ей были преподаны Св. Тайны. После этого прошло ли 6 минуть, как она и скончалась. — (Отец ее мужа, больной старец, пораженный этим известием, скончался через день и, по разрешении начальственном, обоих погребали в один день). Глубоко, всей силой мощной натуры, скорбит Николай Петрович. Но юмор не оставляет его. За столом, сидя против него, я поражен был его прекрасным профилем, когда он что-то энергически говорил своему соседу, и сказал инспектору: «Полюбуйтесь профилем Николая Петровича».
— Это именно я и делаю в настоящую минуту.
1858 года ноября 6 дня. Вчера был в классе без приготовления, без утомления, возражал ученикам много и думаю — не без пользы. Попробую пока есть силы. Затем уже откажусь, а то страшно. В афонских теремках у о. Филарета был с о. Саввой на минутку.
Навестил двух 85-летних старцев князя С.Мих. и А.Ф. Реброва, и у обоих сидел часа по полтора, так что к шести мог, по условию, быть у Слезкиных, где и пробыл поболее двух часов. У обоих старцев бессонница, и я советовал обоим призывать к себе людей, способных к чтению и письму, заниматься чтением или диктовать историю своей жизни; у того и другого жизнь полна событий. Ребров сказал, что не привык слушать, засыпаю.
— Ходите.
— Меня не занимает ни политика, ни история, люблю одну псалтирь. (Это слова человека, которого недавно занимало все живое по всем отраслям жизни и знания).
— Присоедините ко псалтири все прочее в библии и пусть читают вам от первой страницы Бытия до последней Апокалипсиса.
От князя С. Мих. слышал: его отец служил при Петре III и Екатерине и был в любви и силе до смерти.
Сергей Мих. сделан офицером осьми лет, старший брат 91/2, пятнадцати был капитаном гвардии, не видев гвардейского солдата. В 20 вступил на службу ко двору за год кончины Екатерины. Во время Павла состоял при наследнике, от которого слышал: «я не знаю, что через час будет со много». При смерти Императора Павла был за границей. Императрица Мария полюбила его и рекомендовала Государю при смерти. Мих. Ник. сказал ему нынче: «Батюшка при смерти поручил нам любить и уважать вас».
Вечером я познакомился с о. Епифанием. Римский католик, польский дворянин, студент Киевского университета, потом кандидат, едва ли не магистр, инспектор раввинского училища, православный, Московской духовной академии студент, магистр богословия, наставник Вифанской семинарии, иеромонах, инспектор и через 18 месяцев монашества и 9 инспекторства архимандрит и инспектор С.-Петербургской академии. Физиономия польская, прошел огонь и воду: надеются, что хорош будет во инспекторстве.
В воскресенье служил в монастыре. Обедали у меня: оо. Савва, Никодим, Варлаам, Максим, А. В. Горский к концу стола приехали о. Епифаний и о. Виктор. Епифаний посвящен у Рождества, на Стрелке; владыка от старосты посадил его в карету и обедать пригласил с собою. О. Епифиний приехал извиниться, так как я приглашал его. На нем был изумрудный крест нашего монастыря. Крест этот употреблялся при посвящении в архимандрита: Игнатия, Саввы, Порфирия, Никодима, Пимена и ныне Епифания.
Вечером была А.В. (фамилия не разобрана) от митрополита. Говорит: митрополит всегда выходит к ней с очками, зная, что принесет что-нибудь для прочтения; еще говорит: вы жестоко поступаете с гр. А.Е. из-за того, что она жена обер-прокурора, вы обращаетесь с ней с пренебрежением, между тем как она исполнена самого полного уважения к вам.
Ноября 12 дня. Вчера мог сделать два добрых дела и не сделал.
Сегодня же утром был я в Петровском. Отдал визит о. Епифанию, который сегодня в Петербурге; но не застал его дома.
Я полагал в о. Епифании найти человека пожилого, ловкого как поляка, но степенного; между тем нашел в нем человека с смеющимся лицом шляхтича, с манерами, которые А. Н. Муравьев называет «неглиже с отвагой» и что всего горше, уже привились к нему плоские вафанаиловские шуточки. Говоря, что он очень затруднялся порядком архиерейского служения, он между прочим пошутил: «Да, я стал в тупик, когда надо было владыку в голову целовать; ну прилично ли старичка в голову целовать; только детей в голову целуют». Он не замечает в этом глумления над знаменательным действием лобзания иконы на митре архиерея. Впрочем, он человек значительных достоинств. Владыка отзывался о нем, как о честном и благородном человеке, и даст Бог Вифанская короста отвалится от действия Петербургского воздуха.
1858 года ноября 13 дня. Нынче заговелся я двумя чашками чая со сливками у князя Сергея Михайловича, у которого провел около двух часов вечера. Он вчера приобщался. Ему сегодня очень худо, та же бессонница и удушье. Однако он сам вышел из маленькой синей комнаты в кабинет и был очень разговорчив. От него услышал я, что митрополита Платон (а за ним Августин) был очень мужиковат и груб, особенно под старость. Митрополит Платов сказал, что из всех его учеников остались ему благодарны Самуил и Серафим.
— А Августин, спросил граф Остерман, друг Платона?
— Августин — это птица в клетке: пока в клетке хорошо, а выпусти на волю — глаза выцарапает. Впрочем, он уважал Августина и сказал ему однажды: трудись, будешь на моем месте. — Августин же повторил вслух, что не его, а Михаила сделают митрополитом Московским, сказал: поздравляю, у вас архипастырем будет поп. Перед смертью же называл уже Серафима своим преемником и говорил, что Серафиму по его достоинствам следовало быть прежде его владыкой в Москве. Серафим впрочем, не был к нему расположен. Наш владыка свидетельствует, что нашел дела преосвященного Августина в отличном порядке,
1858 года ноября 17 дня. В 6 часов поехал к Н.А. Кашинцову, который три раза был у меня. Там народу было не мало. Им хотелось за карты, и мы с о. Саввой поспешили уехать, чтобы не мешать. Тут был Г. Чаев. Он неимущий человек; управлял имением князя Л.М. Г-на и получал жалованья полторы тысячи серебром. Видя, что князь не чисто поступает по отношению к брату, он осторожно ему заметил, но без пользы; тогда под предлогом болезни он отказался от должности. Отец его был вольтерьянец и сына напитал тем же духом. Благочестивая мать приехала с сыном в Ростов и просила гробового увещевать его. Юноша изъявил сомнение на счет мощей, и требовал прикоснуться и осязать их. Монах отрицался, наконец повел его в храм, запер за собою двери храма, в слезах припал к святителю Димитрию с молитвой, и отворил наконец дску, сказав торжественно: «Осязай». Тот подошел наклонился, но с трепетом отступил, сказав: «Верую, батюшко, верую», и залился слезами. Этот человек, когда делили небольшое имение его отца, отказался от 80 душ, чтобы ему дали в наследие икону Спаса родовую и чудотворную. «С ней, — говорит, — я никогда не знал нужды». Наружность у него светская и не являет особого смирения.
1858 года ноября 19 дня. Обедал у меня о. Пимен. Я дал ему знать, что 21-го назначено посвящение епископа. Он приехал в Москву, на Троицкое подворье, велел доложить владыке, что просит благословения присутствовать при посвящении. Владыка ответил келейнику: «Хорошо, — но потом вернул его, — Да какой это день?» «Введение во храм». — «Ему должно служить в монастыре». — Таким образом последовал отказ. Келейники сильно за о. Пимена стоят; не смели настаивать и выдумку свою: «Он де, отслужив раннюю, приедет», — оставили из опасения, ибо владыка во весь день и накануне, по выражению одного из них, шипел. С о. Пименом и о. Саввой мы пили чай у графини А. М. Толстой.
Ноября 20 дня. О. Пимен у меня ночевал. В 101/2 я поехал в Кремль. В секретарской толпился народ, и архимандриты облекались в мантии. В присутствии уже собрались все архиереи. Меня представили Черногорскому Никанору: высокий мужчина тридцати четырех лет. Евгений, епископ Ярославский, благословляя меня сказал: «слышу о ваших подвигах в семинарии; но говорят будто да ведь Москва чего не скажет». — Ровно в 11 говор умолк, в присутствие вошел саккеларий в епитрахили, за ним владыка, поддерживаемый иподиаконами в стихарях. Он стал на орлец перед образом, облекся в мантию, епитрахиль, полуомофор, рукава стянул поручами, к панагии присоединил наперсный крест и сел на свое кресло. За ним и архиереи в мантиях заняли свои места, ниже всех сел Черногорский. После него только члены конторы: Новоспасский и протопресвитер. Я и Богоявленский, взяв благословение у владыки, пошли приглашать ставленника, который сидел пока в канцелярской. Поклонившись иконе я сказал: «Высокопреподобнейший отец архимандрит Порфирий! Собор преосвященнейших архиереев глашает тя». Поклонившись ему, мы пошли обратно, он за вами. По входе в присутствие он стал посреди нас у нижнего конца стола присутственного. Поклонился иконам и присутствующим и стал принимать благословение. Сначала у владыки, потом, обойдя нижний конец стола, у архиепископа Евгения, обратно обошел нижний конец стола — у Симбирского и т. д. до последнего, и тогда стал на своем месте. Секретарь в кратких словах изъявил ему волю Государя и Синода возвести его в сан епископа. Избранный отвечал краткими словами, в которых значительнее других: «Благодарю, приемлю и нимало вопреки глаголю» . Тогда члены собора встали. Владыка положил начало, и они запели слабыми голосами: Царю Небесный, Трисвятое, Отче наш, Благословен еси Христе… Потом владыка стал читать ектению: миром Господу помолимся, а члены пели Господи помилуй. Затем протодиакон многолетствовал Царскому Дому, Синоду со владыкой, всему освященному собору и нареченному, который немедленно начинает речь. В ней он много обращался ко владыке и делал признание своей немощи. Владыка ответил ему кратко; смысл ответа такой: ты признал свою немощь, да восполнить ее Господь благодатью Всесвятого Духа Своего. Затем отпуск с крестом и окроплением нареченного св. водою, и опять благословение от всех членов.
В выборе подносных икон (их взято рублей на 200), в примеривании одежд и облачений на нареченного прошло у меня время до половины пятого. Перед самой всенощной посетил меня о. Викторин, из инспекторов Петербургской академии назначенный ректором в Кострому, высокий ростом и очень развязный и разговорчивый, блондин. Я выходил на литию и величание.
1858 года ноября 21 дня. Литургию служил у Владимирской и прямо в Чудов к 91/2 час. С половины девятого служение продолжилось до половины первого. При вручении жезла владыка сказывал речь, в которой проведена мысль о необходимости более тесного общения младших епископов со старейшими. Замечательно, что при посвящении подле владыки были два Евгения, а подле них два Никанора. Обед (часа в три начавшийся) был великолепен. Стол накрыт был в большой зале покоем, освещен люстрами и канделябрами; сервиз, прислуга, обилие и изысканность блюд отменно хороши. Гости большей частью духовенство. Подле владыки справа сидел Черногорец или как гость или потому, что владыке уже сделался известен его сан архиепископа, за ним Евгений Симбирский, далее виновник праздника и фпваидский (экс-Ярославского не было). Я сидел подле фиваидского и начинал собой ряд архимандритов (Новоспасский очутился где-то среди протопопов). Затем сидели игумены, протоиереи. Подле владыки слева сидел граф Закревский в полукафтанье финском, Шипов — в Семеновском, за ним — в генерал-адъютантской форме Николай Николаевич Муравьев, (который очень постарел, и черты потеряли грубую резкость), далее Чеадаев, князь Трубецкой (Ник. Ив.) Бахметьев, Новиков, Перфильев, Мясоедов, князь Щербатов (губернатор), вице-губернатор, правитель канцелярии, Г.Г. Корнилов и несколько иных. На белом клобуке владыки и на царском портрете у графа бриллианты великолепно переливали свою чистую воду. Певчие в соседней зале пели усладительно во все время стола. Протодиакон провозгласил многолетие Царю, Царскому Дому (первый тост), Синоду, владыке, новопосвященному, и всему освященному собору (второй тост), Синклиту, военачальникам, градоначальникам и всему христолюбивому воинству и всем православным христианам (третий). Это пение, это многолетие и за креслом владыки фигура его иеродиакона келейного вместо камер-юнкера — давали празднику оттенок церковный. Ко мне подходила вся эта светская знать с протянутыми руками и приятными словами, Бахметьев даже поздравил меня с тем, что я отказался от архиерейства. Эта мысль была и в Петербурге. Вечером в тот же день, часу в осьмом я получаю записку от владыки:
«Если бы, отец ректор, вы могли побывать у меня теперь на полчаса: то удовлетворили бы потребности. Но если неудобно, не принуждайте себя. Ф.М. Московский».
Надо было разобрать письмо Муравьева, присланное с Черногорским. В нем говорилось, что прежний владыка ставил за одной литургией по 20 священников и диаконов, в отроческом возрасте лет по 10 от роду, заставлял их прежде обвенчаться; достигнув возраста, они вступали в свои обязанности. В письме этом А. Н. молчание владыки приписывает тому, что владыка рассердился на него, что он замечал ему насчет избрания в викарии Порфирия, а не меня. Члены Синода говорили ему: мы исполнили его волю, а он слагает вину на нас. — Владыка при этом стал извиняться тем же, чем и прежде, я его успокаивал, указывая на достоинство избранного.
Много говорилось об Уфимских делах.
1858 года ноября 23 дня. Служил с владыкой на освящении храма в Екатерининском институте. Церковь длинная, и шествие владыки в мантии с сопровождающим духовенством от западных врат к алтарю среди двух рядов воспитанниц было, думаю, великолепно. Ради их просьбы владыка совершил рукоположение во иерея, а священнику, служившему 25 лет диаконом в институте, дал набедренник. Он говорил, что освящение этой церкви совершал он за 23 года.
Ноября 25 дня. Делал собрание для прочтения лучших сочинений ученических. Среднего отделения Гиляров особенно оригинален: многое знание дало особенный оттенок его речи.
1858 года ноября 26 дня. Посетил именинника (?) и утром и вечером ненадолго. Об университетских беспорядках силен шум. Говорится о Преображенском знаменщике, сосланном на 10 лет в каторгу за неоказание чести офицеру своего полка. Справедливы ли слухи не знаю, а слышно о беспорядках в Литовском кадетском корпусе, в Межевом, в артиллерийском училище, где дошло будто бы до ножей, висящих у артиллеристов при поясе, стягивающем полукафтан. Избави нас Господи.
Сегодня погребали (о. инспектор) диакона Фивейского, умершего в Екатерининской больнице. Не кончив курса, он вышел во диакона в Можайск; овдовел, определился в семинарию для слушания богословского курса, жил у нас четыре года, служил в храме, на экзамене отвечал очень хорошо, получил степень студента, держал было в академию, потом согласился поступить в братство на Угрешу, но заболел, пошел в больницу и умер. Спаси, Господи, душу его! — Боюсь, чтобы еще не было покойника. В семинарской больнице опасно болен крупом мальчик из Заиконоспасского училища, Иван Добронравов, прекрасное умное дитя. Страшно смотреть на его страдания.
1858 года ноября 27 дня. Ездил прощаться к преосвященному Евгению. Его не было дома, его преемник сидел окруженный дамами. «Ну, думаю, если преосвященному, при начале его служения открывается перспектива ежедневных утренних бесед с московскими барынями, то подумает же он, бедный: когда дела-то делать? Эти знатные госпожи собрались улаживать отъезд преосвященного: одна говорит поедете, пока установится дорога; займите же мой дом в Нижнем, другая: возьмите же почтальона и т.д.
Часа в четыре был у владыки.
— Что делает твой гость?
— Утром служил литургию на Саввинском подворье, а вечер думает посвятить на приготовление завтрашнего доклада.
— Он на первом докладе показался мне пристрастным. В селе Всехсвятском была свадьба, ваш семинарист стал на клирос. Пьяный дьячок начал его гнать, тот не пошел, вышло дело. Дьячка я отрешил, как непокорного священнику, а о семинаристе положил написать в семинарию, но преосвященный этого мнения не положил, потому де что как мне против о. ректора.
— Напрасно преосвященнейший сомневался. Этим бы нимало не оскорбились: порядок делопроизводства требует.
— Я знаю, что не оскорбились бы. Это нынешняя манера: все прикрывать. Я несколько раз говорил Синоду, что надо очищать духовенство, и настаивал на своем мнении, когда присутствуя в Синоде мог лично защищать свои дела, а потом пошло иначе. Диакон на Глинищах подвергся запрещению, подал жалобу на Ал. Петр. Святославского, на консисторию, на меня. Дело в Синоде решено не в его пользу. Он сказал, что представлены ложные справки; я послал самые дела; убедились. Но диакон на Синод подал просьбу Государю. Отнеслись ко мне. Я говорю: мы могли быть снисходительны, когда дело нас касалось, а теперь надо защищать Синод: приговорили к лишению сана. Синод велел оставить его лишь по-прежнему в запрещении. Диакон, по счастью, сам пожелал оставить духовный сан. Такова слабость управления. При общем ослаблении одному трудно быть справедливым, по необходимости надобно действовать слабее. Но из запрещенных, низведенных в причетнические должности, священников никогда не выходит исправных священников: битая посуда непрочна. Надо быть внимательным; не должно раздражать раздраженных; можно в деле не обратить внимания на мелкие обстоятельства, когда чрез раскрытие их ничего нельзя достигнуть, но зачем потворствовать, а между тем и архиереи потворствуют. Преосвященный митрополит Амвросий был таков. В старой Невской академии был инспектор Израиль, архимандрит из полицейских, который чрез наушничество испортил всю академию. Ему протежировал преосвященный митрополит, но наконец должен был удалить и сделал его архимандритом первоклассного Свияжского монастыря в Казани. Однажды был я у митрополита. Он показывает письмо преосвященного Амвросия Казанского, впоследствии Тверского. В письме Амвросий пишет, что нет сладу с о. Израилем; что он, как член консистории, переселился в Казань и так отдался светскому обществу, что даже присутствует на свадебных балах.
Преосвященный говорит мне:
— Кажется здесь вина преувеличена.
— Не уменьшена ли, — отвечаю я. — Преосвященный вам предан и знает отношения ваши к архимандриту: он вернее многое скрыл или смягчил.
— Когда в 1824 году запретили мой катехизис за то, что с разрешения Синода тексты и символ в нем переведены были по-русски, так как катехизис назначался для употребления во всех заведениях, где со славянским языком незнакомы, я писал к митрополиту Серафиму, говоря, что я был исполнитель воли Синода, ничего без него не делал, и нападая на меня делают общий соблазн. Он меня успокаивал и отвечал: вас не любят за строгость, но уважают за справедливость. Ну — что не любят, как быть: лишь была бы справедливость.
Я напомнил ему о нашем маленьком страдальце и от его имени просил, чтобы владыка послал ему благословение.
Владыка расспросил о его состоянии и о том, как его пользуют. Я отвечал: что ему то лучше, то хуже, и что когда от рвотных или не знаю отчего присоединяются спазмы в желудке, то он страдает ужасно, а лечат его тем, что растравили горло, дают рвотное, ставят горчицу и пиявки. Владыка был тронут: пошел, вынес образ явления Матери Божией преподобному Сергию: «Скажи ему, чтобы молился о здравии, а впрочем во всем положился на Бога».
Я тотчас поехал в больницу. Бедняжка несколько раз поцеловал икону. «Вот, отъезжая я принес тебе икону св. Алексия, и сказал, что он и друга своего пр. Сергия призовет к молитве за тебя: вот и пришел Пр. Сергий. Рад ли ты?»
— Очень.
Я обедал у князя Валериана Михайловича и от пяти до девяти провел у него в приятной беседе. Был там и о. Савва. Князь с семейством соблюдает посты, и ревнует о православии, хотя и своеобразно судит о многих предметах.
В эти дни я привык, возвращаясь в семинарию, ехать прямо в больницу. Слаба надежда на исцеление.
— Мне похуже!
— Спать хочется?
— Хочется.
Я простился с милым дитятей.
1858 года ноября 28 дня. На ранней литургии, по заведенному поминали о здравии болящих князя Сергия и отрока Николая, а в конце обедни на литии о новопреставленных уже помянут был и отрок Иоанн.
Утром виделся я с преосвященным Порфирием, так как владыка приказал передать ему о деле касающемся семинарии. Он очень доволен моим гостеприимством. «Меня здесь успокаивают более, нежели своего, ухаживают, смотрят в глаза, чтобы сделать угодное. Здешнее помещение гораздо лучше Саввинского, чисто, светло, просторно. Ваша прислуга ловкая, услужливая, догадливая; ваши лошади, как львы. Я не знаю, как и благодарить вас».
Вечером посетил я князя Сергия Михайловича. Ему дают усыпительное и ему легче; но я заметил, что руки у него пухнут. Говорили о том, что мода переходить в римское католичество прошла; а некогда была в силе. Фрейлина Воронцова недовольна была духовником и сказала об этом Головиной, которая вместе с дочерью была тайная католичка.
— «Наш духовник преумный, приезжай», — и Воронцова исповедалась у римского патера. Тот ее спрашивает, за которой обедней будет она приобщаться.
— Я буду в дворце.
— Как во дворце? Вы уже присоединились чрез таинство исповеди к нашей церкви. И — вот — она католичка. Двоедушие Головиных дошло до того, что они приобщались с отцом во дворце, а потом у себя по римскому обряду.
1858 года ноября 29 дня. Вот и в келии моей, как называю комнату, в которой занимаюсь и сплю, утверждена пред иконами лампада. Пошли мне, Господи, свет Твой и истину Твою! Сегодня после ранней я пошел в больницу: малютка лежит в голубом шелковом халатце, подле розовый глазетовый гробик. Отцу его я отдал просфору: ежедневно отдавал ее малютке, сегодня — его отцу, Я надел ризы, окадил и окропил св. водой и гробик, и мертвеца. Его переложили со стола во гроб. Я отслужил панихиду, рассказал родным о его последних днях. Они благодарят меня, как благодетеля, а я только исполняю потребность души. Когда видишь такое милое и чистое существо, страдающее и молящееся, то право нельзя не молиться за него, не сострадать ему, не делаться лучше любя его. Мне кажется, что когда показываются слезы на моих ресницах, то это ими я оплакиваю себя: зачем я не на его месте, не в его летах и так чисто не отлетаю от земли? Но воля Господня прекраснее всего.
1858 года декабря 8 дня. В пятницу утром графиня А.Е. присылает мне письмо с отрезком от письма ее мужа. Одна строка в этом письме (2 декабря) была виной обращения ее ко мне. В самом обязательном французском письме, она просит меня дать ответ самый искренний: желаю ли я. Но я не спешу ответом и что могу сказать: ни возвышения, ни понижения, т.е. ни архиерейства, ни удаления в монастырь, ни пребывания in statu quo я не могу пожелать, ибо не знаю, что родит находяй день, и когда мы говорим: мир и утверждение, иногда внезапно приходит всегубительство. Она сделала посредницей Анну Борисовну, но и та слышит от меня эти самые мысли и более ничего. Особенно опасаюсь, чтобы из моих слов не было выведено дело о моем возвышении, и тогда я навек буду страдать от мысли, что обязан им светским людям, да еще и женщинам. Избави Господи. Завтра скажу, если найду случай, владыке, и пусть совершится воля Божия. Едва ли решат без него, и тогда видно будет, что делать: если дано будет место избранию, то ужели Господь не укажет духу моему, что мне на пользу. Я не достоин благодати, но многие за меня молятся, и их молитва меня проведет сквозь огонь и воду и даст мне обрести покой в Господе Иисусе.
Во вторник утром был у владыки и сказал ему: в прошлую пятницу графиня Анна Георгиевна сделала мне сообщение, которое, может быть, желала она покрыть тайной, но и в таком случае я лучше хочу нарушить тайну, нежели правильность отношений моих к вашему высокопреосвященству, как моему архипастырю и благодетелю. Графиня прислала ко мне прелюбезное письмо и при нем отрезок от письма к ней графа, ее супруга. Граф пишет (только на французском языке), что он сделает все возможное, чтобы содействовать моему возвышению в самое скорое время. Графиня требует от меня ответа и неоднократно повторяет свое требование, но я ничего не отвечал.
— Да, это мне несколько известно. Когда я писал, что ты не желаешь быть вызванным на чреду, то граф отвечал, что отдумали вызывать тебя именно по той причине. Кажется имеют в виду опять предложить тебе место викария у преосвященного Иннокентия. Но мне кажется, что в здоровье твоем ты найдешь препятствие.
— Как вашему высокопреосвященству известно, некогда я желал миссионерского поприща, и 18 лет назад я просил преосвященного Иннокентия принять меня. Тогда я был молод, здоров, не отвык от моря; в продолжений 18 лет он мог узнать меня, и если бы я оказался вовсе неспособен, возвратить меня в Россию, если малоспособен — оставить меня в числе простых миссионеров; если же способен, то он мог приготовить во мне себе преемника или ближайшего помощника. А теперь в моих уже летах при моем расстроенном здоровье должен я дело совершенно неизвестное начинать с азбуки и при том в сане архиерея.
— Это правда.
— Но что отвечать мне на вопрос, я не знаю: я ничего не ищу, и, состоя под вашим покровительством, я доволен своим настоящим положением; хотя не знаю, что родит находяй день и хоть знаю изменчивость всего земного.
— Странно это. Граф заботится о тебе, ну и знал бы это про себя, а то что за манера возбуждать в людях желание возвышения?
— Смею уверить ваше высокопреосвященство, что слова графа не возбудят во мне никаких желаний.
— Я полагаю, что граф не считает себя правым в этом деле. Когда в сентябре месяце я рассуждал с ним о новом викарии, то имел в виду другого кандидата, сомневаясь в твоем здоровье. Но потом я писал о тебе, но, чего никогда со мной небывало, назначили не дождавшись моего письма. Тогда граф извинялся предо мной. Может быть он почитает себя неправым пред тобой и хочет загладить свою вину.
— Должно ли же мне отвечать на письмо, так как графиня, по причине болезни, не может видеться со мной?
— Во избежание новых вопросов лучше отвечать, тем более что при личном свидании, это будет затруднительнее.
— Что я напишу?
— Напиши, что настоящим положением я доволен, притязаний никаких не имею и во всем предаю себя в волю Божию.
Я помолился у Владимирской и тотчас отвечал графине кратким письмом, в котором отзыв мой состоял из слов, сказанных владыкой, с той разницей, что слова «в волю Божию» я заменил так: «в волю Главы Церкви Христа Бога нашего».
О. Пимен говорит, что если рассчитываете по-человечески, то скажите графине прямо, что уже если граф хочет сделать мне доброе, то пусть постарается доставить епархию внутри России, а если, как говорите вы, что совесть запрещает вам такой путь, то и держите себя прямо пред Богом. Любовь к родным, привязанность ко владыке, привычка к здешним местам, здоровье — все надобно оставить в стороне. Может быть люди ищут избавиться от вас, а Бог ищет себе человека по сердцу своему. Вы стоите на такой точке, что вам неизбежно определить свое положение чрез откровенное объяснение, если вы не хотите избрать ни первого, ни последнего пути, и тогда может быть вам придется идти в большой монастырь, где от вас потребуют и графы, и графини монашества, а не пребывания как от прочих, и там и ответ, и скорби пастырские. А видимо к чему идет: два у них дворянина: одного закинули на Кавказ[10], а другого хотят еще подальше, в Ситху.
В субботу 13 декабря А. Б. была у Владимирской, где было нынче особенно многолюдно, где перед молебном я сказал слово против неудержимого движения нашего века вперед и вперед, имея в виду то, как это дурно действует в частности на тех и других сынов века. А. Б. посетила меня в монастыре и там вручила письмо к ней от графини.
Это было следствием моего письма к ней, которое я читал митрополиту, и в котором я выразился так, повторяя почти буквально слова митрополита: настоящим положением своим я доволен, притязаний никаких не имею и во всем предаю себя воле Главы Церкви Христа Бога нашего.
Признаюсь, что как ни уважаю я графиню, мне, монаху, легче было бы что-нибудь потерять чрез нее, нежели что-нибудь чрез нее приобрести.
В прошлую неделю владыка говел и в субботу служил сам и приобщал свиту человек до 80-ти.
В субботу, 20 декабря, на открытом испытании присутствовал владыка и пробыл полтора часа, от 91/2 до 11, а от 11 до 2 экзаменовал преосвященный викарий: делал постоянно и настойчиво возражения, замечания и наставления, которые очень не правились наставникам, и на закуске у меня мне стоило труда успокаивать их пли лучше переменять разговор. При представлении нашем с инспектором ко владыке, владыка спросил: «Что же, завтра у вас что ли служить?» И на мои вопросы отвечал распоряжением: «Править службу св. Петру Митрополиту, взять из Успенского собора протодиакона и ризницу употребить прежнюю, а новую крещатую устранить под тем предлогом, что только две ризы, а прежняя состоит из четырех риз одинаковых». Владыка не любит видеть крещатые материи на облачениях архиерейских. 21-го служил владыка, и служба шла с редким благополучием: ничто не возмутило владыку. Был ставленник, может быть для того, чтобы показать ученикам поставление и высшему обществу, которое приглашения наши принимает с удовольствием, хотя приглашение ограничивается билетами. Владыка заходил ко мне, но Сергея Павловича Шипова не было, и он скоро уехал. В три часа мы приносили благодарение и тут я выпросился к Троице. — Слова; «очень много церемоний», — не знаю к чему относились.
1859 года январь. Тайное желание мое служить в день Рождества со владыкою исполнилось. К удивлению и радости я назначен был в Чудов. Владыка, простудившись при осмотре в Успенском соборе работ по устроению способов нагревания собора, недомогал и в день праздника до 8 часов утра не знал, будет ли в состоянии выехать из дому; однако в определенную минуту нетерпеливые наши взоры увидали его входящим в Чудовской соборный храм. Была заметна болезненность на бледном исхудалом лице его. В легком движении легкой морщинки между прекрасных его бровей выражалось страданье тела, одолеваемое великим духом. Богатое цветное платье, бриллианты делали поразительный контраст с болезненным выражением его лица. Но в продолжении богослужения страдание забыто для глубоких созерцаний и умиления. Молитву на молебне он читал громко и внятно с обыкновенною силою выражения. Имел терпение принимать наши поздравления в Чудовских своих келиях, но тут же сказал, что на завтра он будет взаперти. Однако же все приезжали расписаться в качестве поздравителей.
1859 года февраля 1 дня. С профессором Б., по приказанию владыки, имел объяснение и очень горячее; я не выдержал; на его резкое слово об о. Савве я вышел из себя, так что во всем теле сделалось трясение, и я не мог говорить, пока не успокоился; но беседа окончилась очень мирно.
Февраля 3 дня. Служение у Владимирской. Был у владыки митрополита.
— Что говорит профессор?
— Он просит прощения и говорит, что медленность произошла от нездоровья и от того, что не знал, что нужна поспешность, и потому занимался сколько позволяет здоровье.
— Так он хочет продолжать?
— Желает, если вашему высокопреосвященству будет благоугодно.
— Надо же мне иметь объяснение.
— Я сказал, что владыке это неприятно.
— Я должен буду спросить, что сделано каждым членом?
Февраля 5 дня. Анне Георгиевне Толстой я послал утром образ Спасителя при письме, а сам свез просфору. Она дразнила Анну Б. секретом; но сказала, что Анна Б. будет скакать до потолка, и княгиня Дадиан, и князь Валериан; но что она откроет секрет только мне. Она мне его и открыла. «Муж мой пишет, что вас назначат викарием сюда, а здешнего переместят».
Февраля 7 дня. В девять утра с Г. Шором отправились ко владыке. Принял нас в долгой комнате. «Вы делаете нам одолжение», — сказал ему владыка, приглашая нас сесть на приготовленные стулья.
Вот главные моменты разговора. Владыка спросил: в каком отношении нынешний французский язык находится к французскому языку XVII века?
— Нынешний хуже, потому что загроможден словами иностранными. Он обогащается, но чуждыми силами; самую орфографию, как трудную для простого народа, стараются упростить, пытаются писать как выговаривают, но без успеха.
— Правописание указывает на происхождение слов, так как французский язык растет на корне латинского. Впрочем, в то же время стараемся мы преподавать язык параллельно со всеми языками, изученными и изучаемыми.
— Со всеми — много, по с ближайшими и первоначальными: например, в наших заведениях — с латинским. Я в школе не изучал французского языка, а потом с помощью латинского скоро научился читать французские книги. Но как вы думаете, почему французский язык, производный от латинского, не имеет падежей?
— Упорство академиков не хочет признать в нем падежей, а лучший грамматик начала нынешнего века Марк признает падежи.
— Как так?
— Да, например, слова, кончающиеся на -al- имеют во множественном -aux-.
— Это. значит, что есть слова, терпящие изменения при переходе из единственного числа во множественное, а все же по падежам остаются без перемены и в обоих числах падежи обозначаются предлогами. Я об этом так думаю. Варвары, нашедшие на римский мир, нашли полезным ознакомиться с языком туземным; прислушивались к . латинскому языку; схватив основные звуки слов, не могли усвоить себе его трудной конструкции: слышали, например, слово homo и употребляли его без трудных его изменений по падежам hominis, homini, и говорили: hom или om.
Владыка очень тщательно благословил нас обоих.
Февраля 9 дня. Вскоре по возвращении моем от богослужения, которое по неизреченной Божией милости совершил, приехала ко мне от обедни на Троицком подворье баронесса Розен. Старушка рассказывала мне о кончине князя Сергея Михайловича, последовавшей 7 числа в 7 часов вечера. Вчера же у себя на подворье владыка совершал литургию и панихиду, во время которой заметны были слезы на глазах его. Князь приобщался в домовой церкви, велел вести себя к образам и сказал: «я сегодня умру».
Февраля 11 дня. Бывало в среды навещал я князя, обедал у него; это был день для духовных, как день постный. Сегодня в его же доме был я участником в трапезе, но в трапезе таинственной Господней, ради души покойного совершенной. Вчера я был за панихидой, которую совершал преосвященный викарий. Тут предложено мне совершить на утро литургию. О. Савва взялся совершить ее в четверг. Мы ездили вместе ко владыке за благословением.
— Я послал сказать тебе об этом: ты был близок к князю: тебе приличию почтить его память: служи.
Тут же взял я благословение и на служение в воскресенье, во Влахернском.
В 8 часов вечера, во вторник, я служил панихиду. Князь Валериан Михайлович, хранитель традиций, называет недостатком в распоряжении, что не остановлены часы на минуте смерти и проч. Князь Трубецкой о встрече тела во Влахернском говорит: «По силе завещания не звать никого из духовенства, звать не стану никого во Влахернское. Вас я приглашаю, но не как духовное лицо, а как друга князя. Если устроит что́ владыка, пусть! Но я и не желал бы никого кроме вас».
В среду в 101/2 служил литургию соборне и потом панихиду. Вечером всенощную св. Алексию и панихиду служил я там же. В день св. Алексия владыка служил в Чудове (и молебен после малой вечерни накануне). После обедни в келиях.
— «Кто из оо. архимандритов хочет служить со мной завтра? Ну ты служи, — продолжал, указывая на меня, — ты был к князю ближе, и ты», — обращаясь к Чудовскому наместнику. Вечером слушал заупокойную всенощную и служил панихиду при гробе князя. За всеми панихидами съезд был большой, особенно по утрам. 13-го утром мы ожидали владыку в церкви Воспитательного Дома. В 10 часов приехал владыка с выноса тела из дома. Кафедра поставлена была за катафалком. Принесли гроб в конце чтения апостола. Слово говорил протоиерей Терновский. На отпевании были с владыкой два архиерея: Евгений и викарий, почти все архимандриты и множество иереев. Гроб еще со вторника закрыт: перед закрытием тело полито елеем и положена разрешительная грамота, по прочтении ее архиереем. Когда гроб вынесли из дверей Воспитательного Дома и сойдя с наружной лестницы остановились, была лития, совершенная владыкою, который оставался на верхней площадке наружной лестницы. Народу было множество: вид отличный. По завещанию князя, его тело положили во гроб в партикулярном платье, на крышке не было шляпы и шпаги, орденов не выставляли и не несли; не было ни в церкви, ни над колесницей балдахина. Гроб до заставы несен был на руках. Жаль, что были тут факельщики и траурная карета. Духовенство было не по зову, а по усердию. Шли от дома князя до Воспитательного и отсюда до церкви Николая (оставлено место), преосвященный викарий; оттуда до заставы — преосвященный Никанор, архимандриты, иереи. Народу видимо-не видимо. Никогда при крестных ходах столько не бывает. Москва провожала своего любимого, уважаемого последнего русского барина. Сергей Михайлович всегда въезжал по веснам в село свое с двумя иконами, которые ставил в церковь на лето, а на зиму увозил в городскую церковь: это образ Спаса Нерукотворенного и Божией Матери Влахернской. Так и теперь: в карете два священника в облачении везли эти иконы перед гробом, ради икон вынесены хоругви и святой крест напрестольный. Встреча была у ворот. Пропели тропари Спасителю и Божией Матери, затем лития. День был морозный, ясный, вечереющее солнце как-то тихо, печально, меланхолично озаряло картину этого шествия черных риз по белому снегу. Среди церкви на приготовленном месте поставлен гроб, пропета лития, потом гроб поднят и при пении Святый Боже перенесен к могиле у окна левого придела во имя пр. Сергия. У церковных дверей нас встретил с кадилом о. архимандрит Евстафий и сказал литию, бывшую посреди церкви. При опущении гроба в могилу я действовал. В 61/2 я уже был в семинарии.
1869 иода марта 6 дня. Необыкновенно приятно подействовал на меня и вероятно на многих новый оборот в газетном извещении о приобщении императорской фамилии. Обыкновенно писали: Их Величества и проч. изволили приобщаться св. Таин. Многие, а я в особенности, выражали свое неудовольствие на это неприличие и помнится, я говорил об этом владыке. Нынче к крайнему утешению читаю: Их Величества и проч. сподобились приобщения Св. Таин. Значит доходят до державных наши голоса, и они благодушно внемлют тому, что справедливо. Вот выбить бы из употребления еще выражения: «с гордостью смотрю, горжусь вами» и проч. Если бы кто доведя, до сведения, то разумеется эти слова были бы истреблены. Слова эти более простые слова, а с ними многое соединяется.
Раскольникам дозволены часовни. Они говорят: вот истинная-то — наша церковь, и врата адовы не одолеют ей. Священник, в несколько лет обративший более 30 человек Преображенских раскольников, нынче едва одну раскольницу успел обратить.
Марта 18 дня. И здесь и у Ключарева я получил похвалу за певчих. Оттуда на Угрешу. Там вчера схоронили Александрова (Павла Матвеевича). Надобно было навестить скорбных. Сидел с о. архимандритом до полуночи, написал вроде некролога покойного, в три часа пошел к заутрене, продолжавшейся до 6 час., докончил письмо и после чая отправился в Москву; в 11 часов был у владыки и сказал об Угреше.
— Каково там богослужение?
— Превосходно. Утреня шла три часа, а как будто час один.
— Слава Богу. Ты был на возвратном пути, и как накануне из Москвы прямо к обедне, без отдыха.
— Точно так.
— Ну, слава Богу.
В пятницу 20-го числа я служил с владыкой на Пятницком по его матушке. Преумилительное служение. Случилось, что амвон искривился, сдвинутый народом. Владыка, придя к священнику, сказал: «Что ты мину что ли под меня подвел, да не удалось». — Тот что-то сказал в извинение. «А подсвечник за престолом стоит на стороне, и никто не видит. Сонный ты!» — Потом обратил внимание на кисейные завесы у икон и осуждал как ненужную роскошь: «Свет отнимает, а от лучей солнечных не защищает. Законы Божеские и Государевы не исполняем, а прихоть, как господин, нам предписывает свои законы, и никто не смеет возразить и отступить от этих предписаний».
Марта 23 дня. Возвратившись из монастыря, где провел день с полудня до шестого часа, нашел письмо из Петербурга от В. Н. Карпова, которого я поздравлял с чином действительного статского советника; он благодарит и продолжает:
«Позвольте и мне взаимно поздравить вас с назначением в сан епископа и на степень викария Московской епархии. Может быть я со своим поздравлением уже опоздал; но до моего слуха это дошло только вчера от одного из присутствующих Св. Синода»…
Господи, помилуй и волю Твою святую, а не человеческую, только соверши над рабом Твоим убогим!
У всенощной народу была полна церковь. Чтение великого канона с трипеснцем и блаженными продолжал я два часа. По обычаю царские врата отверсты, книга на налое, налой на солей, я в мантии, двое в стихарях освещают чтение. На трипеснце припев: слава Тебе Боже наш, слава Тебе особенно умилителен. —
Боже, что за канон, и как было мне кстати прочитать его после этого известия. По прочтении я подходил к иконе Спаса и Богоматери повергая пред ними судьбу свою. Анна Б., княгиня Д.А. Голицына, Д.П. Шипов заходили на самое короткое время. Всенощная шла три часа. Я приходил в напряжение, по не устал. Ни один из священников наших не пришел к службе.
Мне доставлены были кроме литургии два наслаждения.
1) Я прочитал пред обедней проповедь владыки на день Благовещения о смущении. Давненько не были в руках моих его слова и речи. Что это за диво глубины мысли с изяществом изложения! Нет, думаю, высоты, до которой в будущем не доросли бы эти украшающие и утешающие нас произведения пера Московского Филарета.
2) Был за его столом. Это не только честь — это эстетическое наслаждение смотреть на владыку нашего, слушать его, — неужели может быть в свете что-нибудь прекраснее этого наслаждения? Его круглая, медленно, но свободно льющаяся речь, в которую облечена или глубокая, или оригинальная мысль, его изящество движений, всех приемов и всего обращения, самой одежды его и его легкого изящно сложенного тела, его глаза, в которых столько силы, ума, жизни — все это займет вас на несколько часов. Богатство обеда, выбор блюд, порядок, чинность — это все стоит внимания.
Обедали преосвященный викарий, архимандриты: Паисий, Вениамин, Леонид, протопресвитер и Снегирев.
Митрополит говорил о политике Австрии, об Остромировом евангелии, об откупах и монетной системе.
Марта 26 дня. При докладе Его Высокопреосвященству я благодарил за приглашение к трапезе: «Я тебя должен благодарить, что молишься за мою мать», — печально сказал владыка. Я выпрашивал у чего для семинарии то и другое, и между прочим уравнение наших наставников окладом жалованья с Петербургскими. Велел представить записку. Уже после правила пришел о. инспектор и с ним беседовали любезнее. Жалко, что читать и работать некогда.
В пятницу служить не благословил мне Бог, а слушал литургию на Троицком подворье. Пели: «Да исправится…» прекрасно. Я стоял в ризнице и ушел за ширмы на то время, как владыка проходил для поклонения св. Тайнам. Это делает он за преждеосвященной литургией во время перенесения Даров с жертвенника на престол. Как совершит поклонение, так и возвратится в свои келии, откуда служба слышна.
1859 года апреля 20 дня. Во втором часу получил указ о назначении меня во епископа Дмитровского. «Быть первому, а в прочем быть по сему». Резолюция Императора на докладе Синода, представившем ему трех кандидатов, последовала 4 апреля.
Ныне не благословил мне Господь совершить литургии, но я был на кладбище и у владыки. По случаю оставался без пищи до 3 часов, следовательно получил извещение в посте и под благословениями, как уповал[11].
1860 года января 1 дня. В день новолетия гражданского и ангела своего св. Василия Великого Высокопреосвященнейший совершал божественную литургию в Успенском соборе в белом облачении и малиновой митре с ладом. Вечером принимал мой доклад, продолжавшийся около четырех часов. Тотчас по приходе моем стал спрашивать о ноге моей. «Нельзя ли взять вам на несколько дней совершенный покой и ногу при вести, если нужно, в горизонтальное положение. Воскресенье можно не служить и до вторника, кроме малого движения по комнате, оставаться в покое. У меня подобная боль вот здесь, — он показал на левое бедро, — и если я немного успокоив ногу опять привожу ее в движение, то боль возобновляется, а если отлежусь, так что она совсем пройдет, то и не возобновляется до времени».
У вдовы, проживающей у отца-дьячка, найдены украденные ей вещи; и он, и она приговорена, между прочим, к исключению из духовного звания. Владыка велел разобрать, действительно ли отец не знал о том, что посторонние открыли в его доме.
О тверских дворянах говорит: «Они обращались к губернатору, тот должен был сказать; остановите на 4 дня выборы и обратитесь к министру, представив ему закон, по которому Высочайшее повеление не может быть отменено ничьим распоряжением, и просите дозволить говорить дворянам о вопросе, ибо они постановить решительно ничего сами собою не могут, а мнение представлено будет в тот же комитет. Если не получено дозволения, то не должно дозволить себе действий противоправительственных».
В разговоре я сожалел, что владыка не пишет своей автобиографии. Владыка сказал: все истории, кроме библейской, неверны, ибо часто изъясняются события совсем не своими действительными причинами. И в автобиографиях человек часто не знает сам, почему он так, а не иначе поступил и освещает себя ложным светом. Для меня уже прошло время. Мне некогда и притом я многое забыл; в Петербурге я начинал писать о том, что казалось более примечательно; но опасно об этих вещах и писать. А правда, что в моих руках бывали ключи от важных событий, а некоторые обстоятельства так и остались загадками. Перед двенадцатым годом правительство утратило доверие, Государя звали глухим тетеревом, императрицу Марию коровницей, и некоторые — пока Наполеон был вдали — ждали его, как освободителя. Тогда некто Леонид, мой товарищ по Троицкой Лавре, бывший потом под руководством преосвященного Феофилакта наставником словесности, сказывал мне: «будет тайное ополчение, и преосвященный Феофилакт пойдет в тайное ополчение». Что за тайное ополчение — это и до сих пор осталось загадкой. Но вот я хорошо другое знаю. Например, постепенность обращения Императора Александра к вере. Он получил совершенно философское образование и чужд был вере. Товарищ его детства князь А.Н. Голицын тоже не имел ее. Когда Император назначил его обер-прокурором, он сказал: «Какой я обер-прокурор Синода? Вы знаете, что я не имею никакой веры». — Ну полно, шалун, остепенишься. — «Когда же, — говорил после Голицын, — я увидел, что члены Синода делами занимаются серьезно и не как ремеслом, а с убеждением; то мало-по-малу и сам стал серьезнее, почтительнее относиться к делам веры и Церкви; когда через год или два спросил себя, «верую ли я», то увидел, что верую, как веровал в детстве, наученный бабушкою, хотя иностранное и придворное общество так удалило меня от веры, что из всех уроков бабушки остался один: перекреститься, ложась в постель». — Голицын и гофмейстер Кошелев старались как-нибудь направить Государя и дали прочитать на французском книгу, где философским путем доказана необходимость христианства и объяснены главные его догматы, хотя ни догматы его, ни оно само не названы по имени. Эта книга произвела на Государя впечатление, но все еще в историческое христианство он не веровал. Когда пришел двенадцатый год, тут он стал молиться. На дорогу ему, когда ехал в Финляндию на свидание с наследником принцем Шведским, Голицын успел дать в руки Новый Завет. По тогдашним там дорогам надо было ехать в дрожках: Государь и читал дорогой послания апостола Павла, которые нравились своим учением; его, как имеющего направление философское, они пленили. Да неужели вы прежде в церкви ничего не слыхали? — «Да в церкви, во-первых, диаконы орут так, что ничего нельзя разобрать, а во-вторых, я туг на ухо». — С тех пор принято было им за правило читать главу из Ветхого, из Нового Завета и из Апокалипсиса ежедневно, так что Апокалипсис прочитывался чаще[12].
4 января. «Особенная надобность побуждает меня просить ваше преосвященство, не можете ли быть у меня сегодня в начале 10 часа».
Генв. 4 1859 г.[13].
Эта записка получена в исходе девятого. Я велел начинать часы, но ожидать — не начинать литургии до моего возвращения, и явился на подворье, как только что кончилась там литургия. У владыки глаза были несколько опухлые, с трудом смотрели на свет, и лицо как-то измято. Я сказал:
— У вас глаза болят.
— Есть немного.
— Вы сидите против света, а надобно иметь свет с боку.
— Да как тут быть здоровым глазам? Вчера я писал весь вечер до 11 часов, а сегодня опять писал до обедни. Заботимся мы об устройстве дел на Востоке, а у самих все распадается. Извините, что призвал вас несвоевременно. Будучи в Синоде, я имел преимущество никогда не занимать первого места и таким образом всегда имел кем поверять свои соображения. Здесь этого преимущества я не имею. Выслушайте меня. Я начну дело издалека, чтобы могли яснее попять дело. В 1838 году был здесь Государь и узнал, что в одно время с ним был в театре незадолго пред тем лишенный сана ризничий Донского монастыря. Я был тогда в Петербурге; Государь послал замечание викарию. Князь С. Мих. сказал ему потом, что монастырь не подлежит епархиальному ведомству. Возникло дело о способах, как затруднить оставление священного сапа. В Синоде сделано постановление. Духовник подал особое мнение, слишком снисходительное. Государь согласился с мнением Синода и присовокупил свое правило, чтобы священник 10, а диакон 6 лет не мог избрать себе никакого звания. Это было в 1839 году. Ныне духовник вошел с предложением о пересмотре этого определения и о смягчении его. Преосвященный Григорий объявил себя против этого мнения. Архиереи молчали. Бажанов спорил. Преосвященный написал записку Синоду, в которой сначала доказывает, что вовсе не должно допускать добровольного снятия сана, а потом называет резолюцию Императора Николая о 10 и 6-летнем сроке решением самого Бога, и следовательно признает справедливым допущение лишать сана по желанию. При этом митрополит о деле 1839 г. отзывается в резких выражениях, говоря, что Синод не умел сделать своего дела, а дело самое называет стыдным (эту записку владыка читал мне, потом читал мне свое возражение). Я получил его письмо в субботу, и только вчера вечером мог заняться им. Преосвященный скучает неразборчивостью моей руки, если бы стал писать тщательнее, то потребовалось целых суток, а вечером писать — я едва вижу. Я написал в виде записки; по так, чтобы и переписывающий не мог попять, с кем я сражаюсь. Владыка прочел и записку. В записке начинается признанием, что церковные законы не представляют определенного на сей случай правила; что правила, на которые преосвященный Григорий ссылается, 4 Вс. С. 7 и Кир. Ал. сюда не относятся. Что человек, сознающий свою немощь, не худо делает, объявляя о сем и подвергая себя одной участи с виновными, которых по суду лишают сана, и лучше его лишить сана, нежели удерживать его и довести его до того, что надобно будет лишить его сана по вине его; что безбрачное состояние не всем вместимо, что регламент уклонил русскую церковь от древнего правила, к которому и нельзя будет вскоре возвратиться, о поставлении во священника не ранее 30 лет, и потому 20-летний, вступая в брак и делаясь диаконом, не имеет возможности так испытать себя, как испытал бы себя человек до 30-летнего возраста. Что благоговейнейший иерей никогда не решится на. снятие с себя сана и всегда самой мысли страшиться будет, а неблагонадежные, если будут оставлять свой сан, то этим только освобождаться будет духовенство от худых и ненужных ему членов. Что по сему лишать сана тех, которые по вдовству желают вступить в супружество, должно; но, во-первых, надо увещевать их, а во-вторых, как они изменили присяге, данной пред вступлением в сан, то надобно положить некоторые ограничения в правах, чтобы они не пользовались в обществе правами одинаковыми с теми, которые присяге не изменили. Потом еще читал своеручную приписку нескольких пунктов, в которых говорит, что решение Синодальное 1839 г. несправедливо называет стыдным и укоряет Синод в неумении делать дело. Осуждением Синода подрывается доверие к Синоду; и если эта записка митрополита Григория займет место в актах Синода — сие называет бедственным, бедственным называет и то, если это резкое разноречие взойдет до Государя, и тот дело передаст в комитет министров, ибо суд светский в делах церковных станет выше суда соборного.
Владыка спрашивает: посылать ли это?
— Непременно и потому, что преосвященный Григорий вас вызывает, и потому, что обстоятельства важны и опасны.
— Но вот приписка, в которой он говорит, что вчера почувствовал онемение в руке. Не подействовала ли на него эта борьба. Мой ответ еще более его затруднит и отказаться ото всего, что он наделал будет нелегко. Как-то ему пройдет?
— Тяжелое впечатление правды, не сходной с его убеждениями, можно будет облегчить пояснительными словами и мягким тоном письма.
— Я с того и начну, что кланяюсь ему до земли и прошу прощения в своей откровенности.
— В таком случае послать необходимо.
При этом владыка сказал, что уже говорил преосвященному Григорию, что можно говорить сильно, но не должно говорить резко, и в частных и служебных сношениях, и в живом слове и в письменном он не перестает быть резким, и неосторожен в поступках. Сердится на архиереев, что они его оставили, но в настоящем случае их молчание было знаком почтительности: они не могли по совести поддерживать его мнение и не спорили, а молчали. Ему не должно было письменно рассуждать о таком вопросе, а созвать к себе архиереев и откровенно поговорить.
Внутренне одобрил я владыку за то, что он отказался от служения в Успенском соборе в день Богоявления, а потом слышу, что служил 5 числа в Богоявленском монастыре и простудился, так что призывал доктора. Впрочем, в день Богоявления с 12-го часа до восьмого занимался с о. ректором академии исправлением перевода Нового Завета и прочитал в это время две главы.
Я вижу над архиереями особенный Промысл Божий[14].
Митрополит Гавриил был человек умный, но не развитой и для занятий серьезных неприготовленный: его книга о Церкви и таинствах не показывает в нем учености, хотя в то время первенствующий член Синода не имел столько занятий, как ныне, и мог уделять время на ученый труд; но он был отлично-практический человек. Странное было в нем сочетание: он любил монашество и сам был хороший монах. На Валааме, особенно на Коневце, он устроил монашество назидательное из ничего; но в то же время он был философ: 3 или 4 проповеди были изданы: это философские афоризмы. Но этот философский дух и был особенно пригоден для того времени. Императрица (Екатерина II) имела тоже философское направление, и вот почему он имел на нее влияние, она призывала его на совет в важных случаях и посвятила ему перевод М…. В….[15], сделанный во время плавания по Волге. Он просидел над нею сутки: одни говорят, что она не очнулась, а другие, что он воспользовался минутой возвращения сознания и приобщил ее.
По вступлении на престол Павла нужен был инок деятельный. У Государя был характер живой и сильная воля; при нем нужна была живость и находчивость: иногда указ требовал исполнения быстрого, но и изворотливости, чтобы не скомпрометировать правительство и подвергнуть себя гневу. На это был способен Амвросий. Он не имел сильных дарований, но был человек практический и живой. Митрополит Гавриил отъехал на лето в Новгород. За ним стал Амвросий: Государь в это время его узнал короче прежнего. Гавриил по возвращении заметил холодность Государя, отпросился на жительство в Новгород, и место его заступил Амвросий. И Павлово время для церковного управления было самое спокойное. Был один только случай с Вологодским архиереем, угодливо решенное дело об открытии мощей пр. Феодосия Тотемского, которое вообще поспешно было ведено. Но при новом Государе Амвросий оказался неудовлетворительным. Тут преобразования, которым он не сочувствовал, и всегда был один со своим голосом, хотя в его зале собирался комитет. Как Сперанский думал дать устройство училищам немецкое и как многое в проектах было оскорбительное для религиозных убеждений митрополита, то и трудно было ему сочувствовать; впрочем, он оказал большую услугу Церкви тем, что твердо сидел на своем месте. В то время стал подписываться Феофилакт, человек с светским направлением. Он подделывался к Голицыну, Сперанскому и старался дать себе значение; его клиент иеромонах Леонид говорил: смотрите, какую преосвященный Феофилакт имеет легкую походку — это потому, что учился хорошо ходить. Когда куда едет, он узнает заранее, с кем встретится там и обдумает, что с кем говорить, даже читает книги о тех предметах, о которых в известном обществе принято будет начать разговор. Поэтому очень нравился его…[16] старались всячески раздражать митрополита, тот видел это, по говорил: не сам я поставил себя на это место; не сам и сниму себя с этого места. Мало-помалу Феофилакта узнали, проводили его сначала для обозрения пострадавших от неприятеля епархий, а потом и в Рязань, и Император не любивший его стал современен уважать его. (Способности его преемника Михаила были выше). И нынешний митрополит действует с пользою, ибо действует искренно. Другой не сделал бы то, что он делает, не сказал бы, что он скажет, и надобно, чтобы он остался. Книга его о расколе совершенно удовлетворила требованиям. Жаль только, что он менее надлежащего обращает внимания на дела Синода, погруженный в дела ученые, не любит принимать, и доступ к нему труден. Человек не стоящий доверия секретарь им овладел. Но избави Бог, если он сойдет со своего места.
Простудившись в неделю Православия, владыка был болен, лежал, но теперь лучше. Поручил мне молиться за раба Божия К. В…[17], т.е. министра иностранных дел.
Мир тебе брате![18]. Уже близ полуночи, и мысль об утрени заставляла спешить ко сну; но хочется в великий день Благовещения Пр. Богородицы благовестит тебе неожиданную радость для Церкви русской от радостотворца ее великого владыки нашего. 25 марта 1860 года будет памятно в истории церковной. Сегодня владыка Московский владычественно возвратил иерархию православную к древнему порядку, соборами вселенскими утвержденному, от времен апостольских идущему, на твердом камни веры евангельской почивающему. Я знал, что это должно совершиться, но крепко держал тайну, с трепетом ожидая совершения. Я знал, что на Благовещеньев день пойдет великая новизна, или точнее обновление древнего, но не отверзал уст, даже не расспрашивал. Вчера покров с тайны снят; но я продолжал молчание. Сегодня вечером спрашиваю владыку: легко ли чувствовал себя в служении. «Это будет видно мне завтра. В заамвонной молитве стал слабеть, а служил довольно легко, проповеди не было, только посвящение».
— Осмелюсь спросить: какое это посвящение?
Владыка, с улыбкой и каким-то мягко решительным тоном, отвечал.
— Горского во диаконы посвятил.
Я перекрестился с поклоном пред образом, и поклонился владыке, и сказал.
— Возвращением к древнему порядку вы влили новую жизненную струю в иерархию. Века будут вам благодарны, и нынешний день днем историческим будет.
— Не знаю, что Бог даст, — скромно сказал владыка.
— Ваша решимость оплодотворится молитвой вашей и свв. Алексия и Сергия.
Как это меня утешает, брате, что это совершено, узел рассечен, и совершено это владыкой нашим, и жребий пал Горскому быть первым девственным иереем. Какой день, какие имена!
Полночь пробила.
Вчера[19] в день Благовещения из улыбающихся уст самого Ангела Церкви нашей принял я радостную весть для меня как и для всех чад православных, торжественную весть в простых этих словах: «Горского во диаконы посвятил». Ныне, едва воздав утреннюю хвалу Воскресшему Лазарю, поспешаю к вам, боголюбезнейший отец священнодиакон Александр, со словом сердечного приветствия. Как епископ (аще и последнейший и окаяннейший грешник) возношу моление мое о вас к Архиерею Вечному, да будет ваш пример светом и добрым семенем для будущей св. нашей Церкви, да будет в вас благословенно имя Господне; как человек от души вас почитающий и любящий крепко-объятно лобызаю вас, как ученик, но всегда вам признательный, почтительно кланяюсь вам, от полноты сердечной преклоняюсь, вменяю в особенную честь войти своим участием в чистейшую радость учителя своего. Если бы я знал, в какой час дня вы не вне дома своего или келии своей, то навестил бы вас непременно, ибо и вчера только обедные условия удержали меня от поездки в Чудов. Да будет свят и полон благодати единственный сей полный день диаконского служения вашего. Простите и помолитесь за молящегося о ниспослании вам новой благодати высшего служения.
Леонид Е. Д.
Саввинское подворье.
Марта 26 дна 1860 г.
1859 года 25 декабря. Хотя и не имел счастья совершить литургию в сочельник Рождественский, но утешен был тем, что исполнил обряд Успенского собора — многолетствие: примрак вечереющего дня в вековом соборе, народ, молитвами сретающий праздник, все действует на душу благотворно. Не мог во бдении провести ночь: раньше полночи заснул и в начале шестого поднялся все еще с головной нервной болью, от утомления, а быть может и от погоды: ветер с страшными порывами, вьюга, и едва морозит. В исходе девятого начал литургию не без опасения, ибо с Троицкого подворья не было вести, сам ли владыка служит в Успенском соборе. Нога моя уже мало беспокоит меня, если ее не натрудить. Я разнарядился: владычье подаренье — кафтан, обновленный в прошлогодний праздник Рождества, опоясал золотым поясом, опутал руку аметистовыми с золотом четками, коричневая ряса шла к цвету кафтана и панагия золотая с алмазами и яхонтами, о которой и владыка сказал, держа ее в руке и узнав что подарок графини Анны Егоровны: «Хорош подарок». В служении и в праздник люблю благолепие, как в домашнем быту простоту. Собор был полон. Меня утешило слово преосвященного Евгения, который сказал, что ежедневно поминает преосвященных: Евгения, Порфирия, Леонида, е которыми связан участием в их рукоположении. Почетный караул у николаевского дворца ожидает фельдмаршала.
Перед всенощной был у меня архимандрит Серафим из Тамбова: едет в Петербург принять хиротонию во епископа Чигиринского, а после всенощной А.Б. Нейдгард. Проповедь владыки на Рождество заключила мой день тихий, мирный, за который Тебе, Господи, благодарение.
26. Совершил и литургию и благодарственный молебен Господу, даровавшему драгоценную для церкви жизнь нашему архипастырю[20]. Между посетителями был профессор Соловьев. «Я рад, что на вас пал жребий, а не славянофил какой избран в наставники к наследнику,» — Славянофилом был и я в свое студенческое время, но между учеными нет славянофилов; в пауке славянофильство невозможно. Ему бывает пора, как и колебанию в вере и проч. Я был с месяц протестантом, по если бы долее, то не выдержал бы; бессонные ночи, неестественное напряжение души, которая чувствует, что как скоро разорван узел православия, то потеряна вера: как в вязанье спущена петля, за нею другая, и все вязанье погибло.
Жалуется, что цензоров отставляют за пропуск статей с «личностями», а молчат, когда подрываются основы религиозные, государственные и общественные. Если что и скажет кто в их защиту, — — тотчас закричат: это донос.
Вьюга страшная: говорят по улицам нет проезда. Но я один, и мне тихо, отрадно, только Бога благодарить
Владыка принимал и выезжал к Барятинскому, который посетил его вчера вечером.
Маколей — любимец мой — умер в декабре.
Несмотря на погоду, у всенощной было много народу: святые вечера как-то проводятся?
Я воспоминаю: на 2 день праздника был у родителей моих большой обед. Вечер этот проводили по-русски: цели подблюдные песни и играли в фанты. Доселе раздаются в ушах моих мелодические звуки пения моей родной и крестной матерей.
28. Собирал старост для объяснения им дела о пособии 225 (церквам?) Могилевской епархии. Предложение принято охотно: вызываются чего не достанет в ризницах, то пожертвовать от себя. Посетил кн. Дадиан, Сумкова, гр. Толстую, гр. Закревского, Временем праздничным не привык располагать: оно как-то теряется.
30. Пробыл дома. Меня посетил пр. Евгений. Его жизнь как полная река наконец затеривающаяся в песках.
31. Кашинцов (Н.А.) привез мне много журнальных листов, бесчестящих церковь и ругающихся над Писанием. Вот чем оканчивается для меня 1859 год.
1860 г. Новый год обыкновенно приходит ко мне вовремя сна. Умилительную литургию Василия Великого я совершал в крестовой церкви, поспешая в Успенский собор. Ее слушали гр. Арс. Андреевич (Закревский) и И.С. Храповицкий. Гр. любит разговор о Финляндии; оба они оказывают мне много расположения. После литургии были у владыки. Кашинцов говорит пр. Евгению: я премного виноват, что у В.В-ства не был до сих пор. — Старец с тонкой улыбкой отвечает: «Нет, должно быть я виноват в чем-нибудь, что не изволили удостоить меня своим посещением». В исходе пятого поехал я к владыке с докладом, а возвратился в начале десятого. Владыка развивал ту мысль, что, при благоразумии, можно жить среди тех обстоятельств, которыми окружены архиереи. Через преобладание светской власти существенное все можно отстоять; только бы не раздражать мелочами, несвоевременным и резким образом действования. Я сказал на прощанье: «Сегодня свойственно мне поблагодарить В.В. за то, что в течение 10 лет терпите меня в числе начальственных лиц Московской епархии». — Почему? — «Сегодня исполнилось 10 лет, как я произведен вами в архимандрита». Очень внимательно расспрашивал и милостиво давал советы беречь ногу до вторника.
2. Письма с Кавказа и из Тулы от преосвященных.
3. Служил дома. Между посетителями был И.К. Цеймерн. Он был при представлении Шамиля Государю. На бале Государь спросил его: «Позволяет ли его закон присутствие в таком собрании». Шамиль с гордой осанкой отвечал: «Я сам религия, я сам — сам закон: я имам». У Н.К. успокоительный взгляд на современные обстоятельства, что теперь так редко. Гражданский губернатор напротив прямо говорит: что положение правительства самое щекотливое, трудное. Аббат Питра прощался со мной: примечательный человек. Я расспрашивал его об устройстве католической-римской церкви. Был и Угрешский.
4. Чтобы приучить себя к открытому холодному воздуху, я выходил в течение трех дней по вечерам в том самом одеянии, в каком должен буду из Успенского собора идти на Москву-реку в день Богоявления, т.е. на полукафтанье холодное надевал другое на собольем меху, с муфтою для рук. Но отвычка так велика, что вначале и в этом было холодно. Иду, встречается человек, в темноте не вижу лица его. Он снимает шапку с приветствием: «Здравствуйте батюшка», — и проходит. Кто бы это был — приветливый человек? Уже пора было в комнату, ибо около получаса ходил. Вхожу, у лампы в гостиной стоит и разбирает рисунки Livre d’or (палестинские виды) возлюбленный Сергей Михайлович Сухотин. Разговор был о холодности к молитве и о средствах освободиться от сего. Приехал о. Савва, сообщивший между прочим, что у инспектора академии о. Порфирия на новый год открылось сильное течение крови из горла. Человек делал, вопреки советам, более нежели сколько дозволяли силы, следовательно более нежели сколько Бог требует, и это погрешительно, ибо ничем нельзя было сего оправдать, никакою потребностью. Бог сподобил меня читать все трипеснцы и каноны на повечерии в предпразднественные дни Рождества и Богоявления.
5. Служил литургию дома: шла 2 часа, посидел с графом Закревским и около половины второго поехал в Кремль, в начале четвертого (31/4) возвратился. Мое облачение было сиреневое, у прочих парчовое. Народу полон собор.
6. В кабинете и в спальне холодно и случается, хотя и не часто, что я просыпаюсь среди ночи от того, что все тело охладевает. Тогда я произвожу трение, укутываюсь и засыпаю, но не скоро. Так было и сегодня. Слышу соборный колокол (это было в час), а сам думаю, что-то будет со мной в благовесть к обедне, тем более, что и желудок начал было беспокойствовать. Но верно помянул меня владыка: я совершил литургию в Успенском соборе и водоосвящение на реке благополучно. Было около градусов 6 или 7 и снег с ветерком. Нас несколько заносило; однако же ради праздника я не пожалел облачения, в котором служил литургию: белого глазета с золотым омофором и драгоценной митры. На архиерея смотрит несколько тысяч народа, покрывающего и лед реки, и оба ее берега, и Кремлевскую гору, и притом приведет ли Бог впредь совершить сей обряд в Москве первопрестольной? — Хотя и страшится малодушное сердце мысли оставить Москву и с ней владыку и родных, а надобно готовить себя, смотря на беспрерывную смену викариев. И в соборе я всегда поминаю — дерзая о Господе: преосвященнейшего Филарета, митрополита Московского и Коломенского, а на реке воспоминал в более полном титуле: и господина нашего и проч. Мне всегда казалось странным, что и на реке его не поминают, где ставропигиального причта какой-нибудь десяток, а епархиального целые сотни. Когда входили под башню, с нее, с высоты ее раздавались выстрелы. Лишь сверкнет огонек, многие из клира приседают. Меня это удивляло. Эти звуки и пороховой дымок мне как-то родственны, и вспомнил я то время, когда на корабле спал между 46 ф. пушек во время пальбы и, посмотрев на себя теперь, подивился Божию устроению. Мягкость погоды, соболий полукафтан, бумага писчая около ног сделали напрасными опасения холода. Было только очень холодно рукам, когда, погрузив крест в воду, надобно было держать его над водой пока пропоется тропарь, чтобы с начатием того же тропаря во 2-й и в 3-й раз погружать Животворящий Крест. Только немного стало к вечеру колоть горло, которое болело всю осень, почему и запрещено мне было говорить на воздухе, а сегодня при ветре и громогласно довелось читать немало. У меня в церкви, слышу, были сегодня гр. Закревский и Шипов. Последний присылал вечером спросить о здоровье. В 2 часа поехал я к брату, причем отдал визит его директору. У брата обедали со мной три ректора семинарий Московской, Вифанской, Киевской. Больно было смотреть на слепнущую старушку Нат. Ник., которая так усердно ходила за больною матушкою моею.
7. Опять было служение в Успенском соборе. Люблю, когда царские дни совпадают со средними церковными праздниками, и есть повод служить и притом в Успенском соборе. После литургии был в Знаменском монастыре, осматривал боярский дом Феодора Никитича Романова. В бытность Знаменским архимандритом (1851–1854) я думал иногда, что надобно обратить внимание царской семьи на место, принадлежавшее боярскому роду, от которого царствующая династия ведет свое происхождение и говорил: «Сделаю, что царская фамилия узнает Знаменский монастырь, но лишь тогда, как я перестану быть Знаменским настоятелем, чтобы не сказали, что делаю это по честолюбию». Довести до двора мысль мою было не трудно. Впрочем, по выходе из Знаменского монастыря я ничего не сделал в этом отношении. Но когда услышал о намерении Государя восстановить дом Романовых, то подумал: не мое ли слово, часто повторявшееся, возымело свое действие? — Спасибо царю за восстановление. Петр В. так отрезал новую Россию от старой Руси, что восстановить быт наших предков почти нет возможности до сих пор, и всякая более или менее удачная попытка похвальна. Настоящая попытка весьма удачна. Желательно бы, чтобы более дышало жизнью в этих палатах; они более похожи на выставку, нежели на жилые покои. Полнее других меблирована спальня. Рабочая палата без рабочего стола немыслима. Вид из этой палаты на Замоскворечье великолепен. Как изящна была бы меблировка и архитектура архиерейских комнат, если бы уметь к нынешнему требованию приличия и удобства привить характер русской старины. Отрадно было войти в храм, в котором служил в продолжении 3 лет и не бывал с тех пор, как перешел с архимандрии Знаменной на. Заиконоспасскую. У о. настоятеля пил чай и со мной о. Новоспасский и о. Савва с ректором, проезжающим из Риги в Астрахань. У него расспрашивал о Риге, которую посетил в 1835 году, в чине юнкера 14 флотского экипажа, когда на 2 фрегатах Мария и Венус гардемарины и несколько юнкеров делали путешествие по портам Балтики и финского залива. Курьезная вещь: латыши, принявшие православие, обязаны платить дань в пользу лютеранских пасторов пока земля, на которой они поселены, принадлежит помещикам лютеранам…
В начале 2-го я возвратился домой. Меня ожидали в гостиной Новоиерусалимский архимандрит и человек в орденах, в одежде моряка: «Александр Андреевич, — воскликнул я, и мы были в объятиях друг друга: — со свадьбы моей сестры мы не видались с вами». Гость мой был рад, что я узнал его. Александр Андреевич Озеров был лейтенант морского корпуса, когда я был мальчиком; во время юнкерства моего он взят ко двору в воспитатели Константину Николаевичу, тогда он женился на богатой невесте из купеческого дома Шевелкиных, вопреки желанию Имп. Александры Феодоровны, но жена его с тех пор и доселе больна и живет за границей, а детей нет. От двора он отошел опять в морской корпус, ибо человеку, под палубой привыкшему жить, не ловко было в дворцовых залах; он поселился потом в Тверском имении своем, был шесть лет губернским предводителем дворянства и теперь опять в деревне. Вспомянули о былом и расстались в надежде видеться, когда будет он в Москве на обратном пути из Тулы, где у него также имение свое и жены.
После занятий делами по приготовлению доклада, в 6 часу, вышел прогуляться по двору и, встретив послушника, велел ему принести от дворника лопату и стал отгребать снег от стены дома, огражденной палисадником под окнами моих келий. Это движение очень освежительно. Вечером побеседовал с ректорами Вифанским, потом академическим. Что знал, передал им, особенно последнему о состоянии церковных дел и просил о. Сергия разработать статью о браке лиц иерархических, и советовал, по духу времени и требованию истины, говорить откровенно: с одной стороны доказать, что брачное состояние несовместно с подвигом епископства, с другой, что брачное состояние не обязательно для низших степеней клира, и что епископство может быть доступно для лиц белого духовенства в том случае, когда они не обязаны браком и соглашаются вести жизнь подобомонашескую в том смысле, чтобы в доме их, при них, не было места жительству лицам женского пола ниже сестры, ниже дочери, ниже матери; а от вступающих в иереи и дьяконы лиц безбрачных требовать, по крайней мере, чтобы они соблюдали в этом отношении правила соборов, т.е. чтобы дозволено было сожительствовать матери, сестре, тетке, и не далее.
29. Много примечательного случилось в это время; но писать когда поленюсь, а более недосуг… Явились новые Московские духовные журналы: Православное обозрение и Душеполезное чтение… Нога моя продолжает болеть, хотя служить и выезжать не препятствует.
Вчера приехал и у меня остановился преосвященный Серафим, еп. Чягиринский, и еще надо в Москву ожидать преосвященных Агафангела Вятского, Иринея Екатеринбургского, Израиля Винницкого.
Пр. Серафим уехал в Киев вечером 3 февраля. Ему 48 лет, а Израилю 58 (он одновременен по академии Исидору, Нилу, Афанасию, Ельпидифору; он и Исидор окончили курс под № 2). Пр. Серафим хотя моложе, но гораздо почтеннее его и даровитый человек, хотя в проекте его, говорят, много странного о преобразовании семинарий. Об об.-прокуроре говорит не иначе, как «его сиятельство»; а Израиль вздумал расцеловываться с владыкой.
Об австрийцах говорил: все мы союзники остались победителями, и австрийцев до 15 т. попалось в плен; при Труа Наполеон обошел наш левый фланг; Шверценберг говорил: надо отступить; Александр отвечал: как хотите, но моя армия и короля Прусского пойдут вперед. Во Франкфурте, в собрании венценосцев Александр Благословенный был истинно Царь царей.
Вечером я был в Донском монастыре, чтобы испросить на пост благословение у пр. Евгения. От него заезжал к издателю Душеполезного чтения свящ. Ключареву и у него провел вечер. На короткое время видел его полумертвую жену. Говорили о семинарском преобразовании: кажется вместо преобразований снять бы безобразные излишки с семинарского курса: сельское хозяйство, медицину, Прав. Исп. Петра Могилы и т.п. Потом я говорил, что убеждаю студентов идти во священники в села; он дал прекрасную мысль: чтобы это было полезно, надобно послуживших в городе хороших священников назначать с хорошим содержанием в благочинные сельские — это будут в роде хорепископов.
8 числа был у меня, но не застал меня, редкий, драгоценный гость: владыка. Я, чтобы воспользоваться утром ясным, выехал и навестил гр. Комаровского, Храповицкого. Вечером я был у владыки, чтобы выразить сожаление. Потом были у меня все три брата Сухотины; и о. Парфений. Он только лишь из Петербурга, выпросил себе денег, утвари и место (подле Думы Спб.) для часовни в пользу монастыря. Обедал у наследника, у Александры Петровны, был у Царицы, у Константина Николаевича, более 2 часов сидел в их домашней беседе, говоря с ними с полной откровенностью: вас везде любят, потому что братья Прав. Царя; на вас с надеждой смотрят восточные народы, потому что золотая цепь веры связывает их с Россией и с ее Государем. Ни кавказские горцы, ни поляки так не вредят России, как раскольники: они ненавидят Церковь и точно также правительство.
Говоря о Петре В., я сказал: «Петр любил государство, а не Россию. Он не преобразовал народ, а формы отношений, и на скорую руку сколотил ящик, действительно по тем временам необходимый, чтобы сберечь целость России».
9. И опять сподобил нас Бог услышать молитву Ефрема, и делала постные поклоны моя больная. Басманный благочинный просит уволить его от должности члена консистории. Владыка избирает Загорского (?). При этом сказал: «Во все время у меня было только два дельных члена: Владимирский и (другого имя я забыл)». Был ризничий с докладом, что чуть не сгорела синодальная библиотека. Пришло ко владыке письмо от студентов академии, чтобы переменили врача, без подписей.
Выйдя из кареты у своего крыльца, я захотел еще несколько минут подышать воздухом, ходил взад и вперед, любуясь звездами и рассчитывая, как бы в течение 6 недель поста прочитать Ветхий Завет.
1861 года. По восточному вопросу владыке посылают из Синода только те дела, которые министр иностранных дел особенно просит сообщить митрополиту Московскому. Все те бумаги стараются не доводить до него, которые служат особенно для обвинения Греков и оправдания Болгар. От этого происходили неоднократно важные недоразумения. Так и теперь узнано, что епископ Иларион говорил посланнику: если призовете патриарха к себе, то я готов пасть ему в ноги, просить прошения и благословения; но в патриархию не пойду: меня схватят и заточат на Афон. Епископа Парфения (воспитался в России) объявили изменником за то, что из России получены славянские книги и облачение будто бы от Императрицы, и допрашивали в Царьграде. Примечательно то, что нас считают недоброжелателями и те, и другие: и Болгаре, и Греки.
О благочинном ……… было ко владыке безыменное письмо, и оно удостоверяет его в недостоинстве благочинного, давно замеченного.
— Я не могу примириться с безыменными доносами, против которых еще Троян говорил: они недостойны нашего времени.
12 (февраля?)[21]). Владыка с вечера служил молебен с акафистом, а сегодня литургию в Чудове. Человек семь духовных приглашены были к столу. «Праздник епархиальный: надобно бы пригласить большее число; но я не могу рассчитывать вперед на свое здоровье, а меньшему, в случае, легче отказать».
За обедом, услышал от меня, что княгиня Воронцова дарит преосвященному Алексию дом в Симферополе; он сказал, что княгиня располагает жизнью и достоянием, как древние благочестивые вдовицы.
— О преосвященном Алексии: «Ему трудно теперь, но сделает, чего другой не сделал бы».
Рассказывал, что́ о Палмерстоне говорится в газете Панч и потом заметил, что Велингтон, сер Роберт Пиль и Гизо были последние честные министры.
После обеда: «Домашняя беседа» опять и жестоко нападает на архимандрита Феодора. Слов его почти не приводит, но если он сказал, что если бы не читал он Шелинга, Фихте и Гегеля, то и не знал бы, что страдания Христовы доставили для мыслящего человека, то и немудрено, что на него нападают. А такую глупость сказать он в состоянии. Он доказывал же, что ничего не нужно для обращений раскольников кроме любви; он толковал же апокалипсис». Перешли к толкованиям апокалипсиса. «Апокалипсис толковал Андрей Критский, потом Ньютон, — это краткие нравственного содержания заметки и толкования тут нет нисколько; г-жа Гион — это опять не толкование, а отражение апокалипсических сказаний в ее душе, и исторические события превращены в иносказания. Апокалипсис толковать нельзя, пока не исполнились его пророчества. Те черты, которые относятся ко времени теперь уже прошедшему, могут быть до некоторой степени изъяснены: например, белый конь победа христианства над язычеством, рыжий — мученичество, бледный — указывает на голод, который во 2 и 3 веке неоднократно ужасно свирепствовал, может быть и дым из кладезя изображает гордость римского первосвященника; но и это все объясняется лишь отчасти; по сложности самых событий, многое тогда только озарится настоящим светом, когда придет конец. Придет антихрист, и будут ясны подробные события на него указующие. Например: Пасха преобразовала искупление, это разумели ветхозаветные пророки и может быть многие праведные, но что значило повеление: кость не сокрушится от него, кости агнца, которые потом, когда агнец съеден, будут сожжены — этого никто и за два дня до события объяснить не мог. А когда одному распятому и другому перебили голени, а Иисусу Христу не перебили, тогда ясна стала и эта черта прообраза, по которой Он не участвовал в этого рода страдании с распятыми с ним. Так и в других случаях. Архимандрит Феодор Россию разумеет под образом жены, бежавшей в пустыню, и много на этом построяет, и говорит, что я ему подал мысль; действительно в одной проповеди я, не толкуя апокалипсиса, делаю применения двух крыл к русскому войску…; но и когда я показал ему неосновательность его начал, он продолжал настаивать на своем».
О раскольниках: «На них надобно действовать разнообразно, а одной любви не поймут они: нужны и пример, и убеждение, и сила духа. Они люди жесткие, самый вид большей частью свирепый, дикий: их учение основано на начале отчуждения, нетерпимости, ненависти; они таковы даже между собой, их связует корысть и общность интересов. В Богородском уезде есть примеры, что они неприятных им людей били и отдавали их в солдаты. Появились — это уже давно — жидовствующие; возникали жалобы, что их не отдают в рекруты, когда за ними очередь, а вместо них отдают православных; едва успел я поправить это дело указав на него князю Д.В. Голицыну. Православные же никогда того не сделают с раскольниками: я, по крайней мере, не слыхал».
Владыка говорит, что очень устал, от народа впрочем, а не от служения. Он вышел к нам уже переодетым, праздничный наряд заменил черным шерстяным платьем, скрасив его только костяной в золоте панагией и белым клобуком. Я возвратился домой перед вечерней.
Владыка читал мне примечательное письмо М. Н-ского.
— Преосвященного Евсевия Могилевского думают употребить в качестве попечителя миссионерской академии.
Борьба Аскоченского с архимандритом Феодором и оправдывающим о. Феодора Православным обозрением отозвалась на владыке. Толстой написал ему о журнале письмо как бы в предостережение; владыка хочет здешнему отделению цензуры указать на допущенные ошибки и копию с предложения послать Толстому. Владыка говорит: может выйти то, что Толстой предложит Синоду обратить внимание на журнал, его подвергнут лаврской цензуре и задавят. Что решит Синод — никак нельзя сказать. При Протасове боялись, что Синодальные типографии подорвут издания житий Святых частными лицами; Никанор еще был архиепископом. Чтобы угодить Протасову, он сделал предложение, Синод принял, и Московской цензуре сделано предписание не одобрять жизнь св. Николая, потому что там сказано: дано золота три свертка, в Четьи-Минеи три мешца. И две-три подобные приисканы причины.
Государь прислал рескрипт владыке благодарственный за составление Манифеста[22], «который утвердил я, говорит Император, почти без изменения». Государь выражает удовольствие, что народ услышит знакомый и дорогой для него голос знаменитого архипастыря, и хвалит его опытность в делах государственных.
Февраля 19 дня. Крестьяне слушали чтение положений спокойно и когда чтец объявил, что все кончено, то они, понурив головы, разошлись в мертвом молчании. Становые в восторге. Когда крестьяне, не видя свободы, спросили станового: кто же теперь над ними, тот с торжеством отвечал: «Мы», и уже по нескольку раз требовались подводы; но повинность отбывалась деньгами. Несколько крестьян просили новых усадьб желая разделиться; помещик готов был удовлетворить их; но пришла воля и он отказал им в усадьбах, не зная, вправе ли он дать им.
— «Что же это, батюшка, сказали они: с этаким распорядком нам и свету не видеть».
Февраля 26 дня. Вчера обедали у владыки. Князь С.Н. Урусов передает отзыв Васильчикова о духовной академии Киевской. «Доложите Государю, что если бы в университете было также мирно и порядочно, как в академии, то я бы спал спокойно».
В Киеве многие желают возвратиться к тем временам беспорядка, когда причетники с псалтирью за плечами, ходили от прихода в приход наниматься в причетники. Этот беспорядок, по замечанию владыки, проистек из тех приходов, где священники были вместе и помещики: они не хотели вступать в церковные отношения с людьми свободными и крестьян своих делали причетниками.
В Могилеве жидов 27.000, поляков 7.000 и православных 3.000. Семинария там в отличном положении. Киевский протоиерей Скворцов показывал старую рясу, пожалованную ему владыкой. Владыка говорит: из 1-го академического курса 8 архиепископов, а из второго он помнит особенно Скворцова. Сегодня у Е.В. Шереметевой В.П. Горчаков рассказывал подробности темных событий в доме графа Орлова-Давыдова. У С.П. Шипова генерал-лейтенант Пестель говорил о Крыме. Воронцов был в административном отношении чистый инддеферентист. Вместо того, чтобы сближать татар с русскими, он отделил их совершенно и дал им верх над русскими. 6000 ушло в Турцию вслед за Турецкой армией по фанатизму. После этого свитский генерал сказал татарам, что таких негодяев, как они, Государь не хочет иметь на своей земле: они со слезами выселялись, за бесценок продавая имущество. Около 200.000 татар эмигрировали. С Воронцовым надо было действовать особенно. Именно: через частную переписку, в которой можно было между прочим говорить вскользь о делах и достигать своих целей.
П.Н. Батюшков застал меня за столом. Просил оставить у него письмо владыки ко мне о нем, П.Н-че, и предложил проект письма от Императрицы ко владыке для просмотра, в благодарность за пожертвование 20.000 р. с. приглашенными им купцами на построение церкви в Гельсингфорсе. Фиалковский, варшавский, 20 минут говорил Государю речь на польском языке при закладке моста, и с этих пор поляки подняли головы. М.А. решительно не бывает у Е., за что немцы бранят М.А.
20.000 р. с. на построение православного храма в Гельсингфорсе владыка силою своею авторитета собрал тотчас, пригласив к этому чрез Четверикова троих купцов. Императрице будет это очень приятно. Владыка писал в защиту Сергиевского и косвенно о. Феодора две записки. В первой он не находит ереси, а бестолковость в суждениях о. Феодора и защищает, где можно, Сергиевского и особенно Московскую цензуру и журнал академический; во второй защищает Сергиевского от нападений Аскоченского и сам жестоко и метко нападает на цензуру Петербургскую. С.П. Шипов пишет в записке, что заседать архиереям в Совете Государственном неудобно. Если они будут участвовать в прениях, то или из уважения к их сану члены светские не будут говорить, или столкновение архиереев с светскими людьми в прениях будет оскорблять их сан и унижать его.
Сегодня пишут в Московском вестнике, что в Варшаве были вспышки; убито несколько поляков и 5 наших солдат.
Мая 1 дня. В отсутствие мое посетил меня владыка. В 5 часов я был у него и благодарю, он ответил: «не я виноват, что не застал вас дома». Я сказал, где был. Он улыбнулся. Я долго безмолвно присутствовал при занятии его с о. Саввою и протоиереем Горским чтением перевода XII главы послания к Евреям. Потом он вывел меня в другую комнату и объявил, что в Казани на Страстной студенты университета и академии служили панихиду по убиенным мятежникам, и Щапов говорил речь. Кого послать на следствие?
— Архимандрита Иакова.
— Да, больше некого.
Владыка говорил, что в малолетстве, в Коломне, после Рождества, в училище, товарищ, сидя на столе, рассказывал, а мы, окружив его слушали. Стол расшатался; сидевший потерял равновесие и ударился о мою ногу: я упал и потерял сознание, нога была вывихнута, ее вправили; но я ее застудил, она стала пухнуть; призвали врача, тот исправил; но долго ходить должен был с осторожностью: нога подвертывалась.
Обер-прокурор рассказывал владыке: министр просвещения в отчете своем сказал, что университет не воспитательное заведение, за нравственность студентов университет не отвечает. Сюда сходятся все желающие получить высшее образование, и но окончании курса удостаиваются ученой степени, которой соответствуют их познания, но с которой право на чин не должно быть соединено. Государю уже много наговорено о направлении наших университетов и потому гр. Строганов, гр. Панин, князь Долгоруков назначены членами комиссии для обревизования этого отчета. После двукратных строгих, потом строжайших вопросов от комиссии министр подал просьбу об увольнении, и Государь согласился, но с тем, чтобы он повременил, пока найден будет преемник. Муханов заранее отказался. Предлагают: с каждого студента брать по 200 р. с. и подчинить строгой дисциплине.
Бибиков был в Великую Пятницу с докладом и после доклада в первый раз услышал о своей отставке. Причина не ясна: одни говорят, что вследствие разговора Императора се Тимашевым, другие вследствие найденных после Хрущова (бумаг?), из коих часть сожжена, часть взята его отцом.
Когда Т. ушел, владыка сказал: у гр. А. II. свой особенный взгляд.
Я заметил: когда он жаловался на всеобщий недостаток в здравом смысле и удивлялся, как все глупо действуют, то мне пришла на память басня Крылова: «Зеркало и Обезьяна».
Мая 8 дня. Сегодня в 7 часов утра владыка уехал я а Перерву, чтобы, испытав свои силы, решить, может ли он ехать в Лавру для приема царской фамилии.
В субботу (6-го) гр. Т. (граф Толстой?) был у меня и очень вооружался на то, что Православное Обозрение представляет все переводные статьи.
Сегодня от 9 до 11 торжественное служение архиерейское в семинарской церкви — первое по выбытии моем из семинарии. Потом два завтрака: у о. ректора и у старосты; далее час и двадцать минут быстрой езды на Перерву. Был час пополудни, когда я входил в храм приложиться к иконе Святителя. Владыке я поднес просфору от семинарской литургии. Он принял просфору и пошел отдыхать. Мы с Андреем Николаевичем отправились в сад. Едва обошли его, как посол от владыки, за ним другой; подходим: владыка, на балконе и ожидает нас. Он необыкновенно утомлен переездом и служением, говорит, что ночь провел хорошо, а утро худо. Вчера он писал об архимандрите Порфирии и что-то много, как видно из его слов. Обед был великолепный: приглашены были два. архимандрита, игумен, смотритель и учителя с иеродиаконом. С архимандритом Евстафием я пил чай на балконе у игумена. В половине пятого владыка выехал в Москву, я за ним. Но от сосновой рощи проехав деревню Печатники, я вышел и в сопутствии о. Евстафия шел до Дубровок, то есть, почти до Москвы. Был седьмой в начале, когда я возвратился в. город.
1861 мая 16[23]. 1) Началом неудовольствий Н.Н. на владыку — сам владыка почитает проповедь свою на текст: Царь уповает на Господа, в которой, упомянув о некоторых добрых чертах царя, доказывающих его упование на Бога, он стал говорить о самонадеянности. Когда перечитывал это слово, то некоторые места, особенно то, где говорится о самонадеянности Навуходоносора, так явно наказанной, подумал, что могут быть сделаны некоторые сближения; однако же слово произнес без сомнений. Вскоре князь А.Н. Голицын вытребовал его для Государя, который, прочитав надписал карандашом: «ничего сомнительного не нахожу». Как бы то ни было, это подействовало так, что Государь впоследствии говаривал: «зачем он про меня говорит?» т.е. в словах на императорские дни. Князь Дм. Вл. Голицын говорил владыке: «за чем вы пишете о пороках, которым он подвержен, именно о самонадеянности? «
2) Но до того еще времени нередко случалось, что от Бенкендорфа присылаемы были разные жандармские доносы, как, напр., о том, что в Дмитровском уезде (в каком приходе и кто именно не упомянуто) какая-то женщина жаловалась, что не может часто приобщаться, потому что священник вино жалеет; на эти доносы владыка посылал свои оправдания или замечания и прямо говорил, что по таким неопределенным сведениям не может быть произведено никакого исследования, и злоупотребление, если оно есть, остается в своей силе, и справедливое обвинение не будет отличено от клеветы. Государь написал карандашом на одном из них: пора знать, что это сообщается для сведения и соображения.
3) Князь Д.В. Голицын сказал однажды Государю, что М.М. имеет такие соображения, что его можно с пользою ввести в Государственный Совет. Государь подумал, что Голицын говорит это по наущению владыки, между тем как о всей этой истории владыке и рассказывал-то уже гораздо позднее князь С.М. Голицын, от которого слыхал и я об этом.
4) Самое же неприятное было для Государя: решительное сопротивление митрополита тому, чтобы Государь Наследник был назван членом Св. Синода. В этом Государю было, согласно мнению митрополита Московского, решительно отказано Синодом. Когда Государь приехал торжественно в Синод и сидел с Наследником между членами, то «мне было — говорит владыка — не легко выносить их взгляд». Государь говорил похвалу митрополиту Серафиму.
К этому конечно надобно присоединить и пятое: отказ освящать Триумфальные ворота.
Еще говорил владыка: «Был в Сарове послушник Иван Павлов; он был внимателен к духовной жизни и, чтобы познакомиться с духовной жизнью Сарова, я принимал его. Но он познакомился с масонами и от простоты уклонился к мудрованиям: даже и молитве по особому способу научен был: ночью садился на кровать и качаясь творил молитву. Кутневич дал ему у себя помещение. Между тем Павский налитографировал свои записки и дал мне некоторые. Чрез митрополита Серафима я добыл остальные. Я нашел между прочим его замечание, что в первом веке не было учения о Божестве Спасителя и другие. Я написал замечания, и Павский был удален; однако Государь послал ко мне спросить: кого на его место. Иван Павлов, узнав об этом, возревновал о Павском; сидит на чердаке у Кутневича и пишет на меня доносы во многих экземплярах: высоко ли пошли они — не знаю; но знаю, что один экземпляр получил ректор академии Поликарп, а мне не сказал; сказал же мне сенатор Озеров. Он привозит свой экземпляр ко мне: «вот что я получил».
— И я то же получил.
— Ужели вы не вступитесь за себя?
— Никогда за себя воевать не стану: пусть как хотят на стороне.
— В пасквиле этом сочинитель, чтобы показаться беспристрастным, приписал мне и добрые свойства, но обвиняет меня в том, что я не терплю ровных[24] и чрезвычайно строг. Чрез несколько лет Ив. Павлов приходит ко мне и говорит: «ну вот хорошо, что ты за себя не вступился».
Владыка сегодня говорил обер-прокурору о том, что он писал в марте месяце к нему и к митрополиту Исидору о Сергии цензоре, имел нужду в ответе и не удостоился получить его. «В этом случае, как нельзя презрительнее обошлись со мною, но я о себе не хлопочу; я уже много перенес на своем веку; но дело требовало ответа, который мог бы вразумить меня, как мне действовать. Я говорю, что эти сведения полезны для истории. Это все потеряно: этого никто не узнает; но какое дело — оправдают ли меня люди, лишь бы Бог помиловал и простил грехи! История редко повествует верно, и важнейших обстоятельств не примечает».
Владыка говорил несколько о катехизисе своем. Перед коронацией он был остановлен, а в это время велено его снова рассмотреть.
(Евгений митрополит спрашивал: почему ад место темное? — Как тексты: по-русски или по-славянски? — Вопросы — чтобы катехизис был самоучитель для дьячков).
Сегодня я узнал, что Сергия архимандрита Высоцкого удаляют.
Сегодня владыка вручил крестик ордена Анны 3-й степени профессору Невоструеву, труднику величайшему по составлению каталога или описания рукописей Синодальной библиотеки.
На меня возложен орден 14 мая.
— Куда бы уехать для прогулки в этот первый майский день — за город или хоть в сад владыки? — думал я лежа после обеда на диване. В четыре часа получаю записку от владыки: требует на подворье. Входит в гостиную с кипой бумаг. Из них вынимает крест и надевает на меня со словами: «Св. Благоверне Княже Владимире, моли Бога о нас». Я поклонился.
— Не трудитесь, сядьте… Дайте мне совет, что сказать. Государь вызвал графа Путятина из Парижа и предлагает ему министерство народного просвещения. Граф отказывался. Государь убеждал его; наконец граф сказал: позвольте мне поехать в Москву и посоветоваться с митрополитом.
Мой ответ имел тот смысл: пожалеть Путятина — посоветовать отказаться, пожалеть Россию — посоветовать принять предложение. Владыка уже уговаривал его; но соглашался в одном: что людей найти трудно; но Бог поможет; благо у Государя сошло слово: «Надобно религиозное образование».
При прощанье я сказал: «Еще раз благодарю вас» за милостивое слово; но и орден я прииму с уважением, какое имел к нему отец мой. Император Александр дорожил ими: давал третью степень генерал-лейтенантам: но мне продешевили его: архимандриту дали вторую степень».
Когда я получил вторую степень анненского ордена, в 1856 году, я поехал от владыки прямо к матушке, а теперь некуда было ехать. Я вышел погулял по саду, но в ватной рясе. 15 мая я служил в соборе, оттуда прямо во владыке с просфорою. Он был в саду.
— Вот вы все трудитесь, а я ленюсь.
— Тело мое — говорил он — так и пьет воздух.
Он был необыкновенно мил, и улыбка его была самая добродушная. Он сказал, зачем я принес просфору на блюде: дайте сюда я снесу домой и это.
Нет, владыко! Я снесу, я снесу, — сказал я ему скоро.
— Ну так и просфору снесите и там кому-нибудь отдайте.
И сегодня он был в саду, когда я приехал.
— Ноги плохо служат: прежде так и просятся ходить, а нынче устают.
— Можно ли удивляться уже потому только, что вы всю зиму сидели неподвижно.
Владыка читал наизусть речь, приготовленную для встречи.
Я заметил, что Государь не своих отпускает рабов.
Владыка по снисхождению принял мое ничтожное замечание.
Мая 19 дня. Третьего дня в половине 11-го ч. вечера, т. Ф. часом ранее назначенного приехал Государь; вчера в час был выход из большого дворца в Успенский собор, в Чудов и чрез Николаевский дворец на развод обычным порядком и порядком действительно хорошим. Между собором, Чудовым и Большим дворцом высокий помост, по которому идти процессии, и народ удовлетворен: все видно, и недаром он томится и теснится несколько часов. Государь, должно быть, умеет владеть собою. Во время речи владыки в дверях собора я стоял подле и смотрел, и на лице его ничего не прочел: оно было совершенно неподвижно.
Сон митрополита Филарета Московского, виденный им в детстве в Коломне
«В детстве я видел сон; мне было лет 8 или 9; но я помню его живо. Дом моих родителей был на краю города, за ним стояли только дома причта. Затем было небольшое открытое пространство и гора, а под горою овраг, в глубине которого протекал ручей, за ручьем берег был низменнее, и там начинались поля. В весеннее время ручей бежал быстро, по местам сажени в две шириною, летом почти пересыхал, и вода сочилась тонкою струей, но в местах изрытых быстриной весенних вод как бы озерки. К этому ручью спускался я, чтобы собирать блестящие камушки. Вот и вижу во сне, что я иду вдоль по руслу ручья, против течения, иду все далее и далее, вижу по местам траву, по местам воду, но также начинаю примечать, что овраг суживается и берега его становятся все выше и круче. Я забочусь, как бы выйти на берег и наконец вижу тропинку; я стал подниматься сначала по тропинке, потом по лестнице. Лестница эта грубой работы; два бревна и на них укреплены дощатые ступени, между которыми виден был внизу висящий большой колокол. Мне страшно было идти по лестнице тем более, что в колокол благовестили. Выйдя на берег я увидел шалаш и в нем нашел 3 или 4 человека. Я просил их указать мне дорогу к моему дому. Они велели мне остаться с ними. Я возражал, что мне надобно идти домой.
— Нет останься.
— Зачем?
— Мы тебя убьем.
— Когда?
— В воскресенье.
С этим я проснулся.
Владыка присовокупил:
— Случалось мне в жизни идти тяжелым путем, случалось и подниматься; но всегда с трудностями и опасностями».
Владыка сказал: Государь и Императрица так меня приняли, что мне надобно теперь умирать.
— В чем же эта особенность приема состояла?
— Во всем и ни в чем особенно. Государь приколол мне медаль, установленную для принимавших участие в деле освобождения крестьян. После обеда у Государя я приглашен был к Государыне, куда вскоре пришел и Государь.
— Я думаю, сказал владыка, что этого не бывает ни при одном европейском дворе: во время стола я доказывал Императрице подлинность евангелия от Марка, т.е. последних 11 стихов, тем, что странно было бы и предположить, что евангелист так отрывочно окончит свое евангелие словом: бояхубося. Невозможно и представить, чтобы писатель, говорящий о пустом гробе, ничего не сказал о воскресении.
Августа 29 дня. Владыка сказывал, что родитель его получал дохода от прихода 90 рублей и на эти деньги не только содержал семью, но и построил дом. В доме было комнат шесть, кроме сеней (и кухни). Частью на чистые деньги, частью, например, железо, гвозди, в долг, и выплачивал по частям после праздников. Приход его был ямской; ямщики засевали поля яровым: пшеницей и овсом. Когда наступит время молотьбы батюшка возьмет у кого-нибудь лошадь и поедет или пошлет: каждый что-нибудь бросит в телегу: кто крупы, кто гороха и т.д. Это была мука сборная и ее было столько, что в праздники мы имели пироги: не очень белые, желтоватые, но вкусные; рыба покупалась так: Ока в 4-х верстах; рыбаки наловят за ночь и к утру привезут в город; в пост Петровский мало кто ел рыбу; батюшка купит четверик рыбы за полтинник. Покрупнее отберут, мелкую высушат. Когда приходил из Лавры, хотелось этой ухи. Когда в настоящем звании приехал, то должен был спросить, отчего рыба ныне хуже. «От того (было ответом), что потребность большая в Москву, и рыбаки держат ее в садках». О чае; до 17 лет провел я в Коломне, и чай у нас только для гостей подавали, да иногда в праздник. Через Коломну возили арбузы и останавливались у нас, чтобы осмотреться. Те, на которых были хоть малые пятна, отделяли; за 5 денег мы имели[25].
8-е число. Служил дома был на молебне в соборе. Владыка в ордене Спасителя 1 степени, который накануне привезен посланником Греческого короля из Петербурга. Обед у владыки. Доклад. «Отдохните неделю, а к следующему воскресенью вас будут звать в Коломну».
2 октября. Вечером я был у владыки. Когда я вручил ему камилавку, которую поручено мне коломенцами передать владыке, как принадлежавшую его отцу: он сказал с большим чувством: ото наследство мне».
Ноября 3 дня. Муравьев говорит владыке, что ему необходимо действовать как патриарху, а владыка говорит, что он есть ничто иное, как епархиальный архиерей. Говорит, когда спросят, и молчит, если не спрашивают. «Правда, сказал владыка, они часто спрашивают о мелочах, а важные дела решают, как попало».
— Вы часто отзывались с уважением о лице и действиях Императора Александра I. Какое место должен он занять в истории?
— Ему вредило, что он был хитер. Сперанский приехал из Сибири, чтобы видеться с Государем, между тем Государь уехал в Лайбах и в ожидании военных действий вызвал туда А. II. Ермолова; военных действий не открылось, но Государь все же принял Ермолова и приглашал его по вечерам пить чай и для беседы. Однажды и говорит Ермолов Государю, что Сперанский просит позволения возвратится в Сибирь, так как в Петербурге все его чуждаются и делать ему нечего.
Государь, узнав, что Ермолов только что познакомился со Сперанским, спросил, почему он не был знаком с ним прежде.
— Потому что он горд.
— Горд? Я этого не знал, а думал, что он только хитер.
Ермолов потом говорит одному знакомому: попался я между двух хитрецов. Кто из них прав, кто виноват — история разберет.
Этот его знакомый сказал потом: история скажет, что дело шло между трех хитрецов. Александр был добродушен, веровал в Иисуса Христа и имел крепкую веру в провидение и промысл Божий. Он сказывал: после Бауцена, кажется, где счастье было не за нас, Австрийцы по родству Императора с Наполеоном, хотели отделиться от союзников, и что же сделали? Предложили союзникам, чтобы главнокомандующим был Шварценберг. Они знали, что Шварценберг глуп, и потому Император Александр отвергнет его и тем даст повод Австрийцам отделиться. Александр пришел к себе, повергся перед иконой и горячо молился, предавая все дело в руки Божии. Утром рано встал, поехал к Шварценбергу и говорит: ваш Государь хочет, чтобы вы были начальником союзной армии… Я приехал принят от вас приказания. Шварценберг растерялся и обещал принять на себя имя начальника с тем только, чтобы Император Александр распоряжался. Так и было. Шварценберг считался начальником, а распоряжался военными действиями Александр.
Когда перед входом во Францию союзников начали было теснить, и они колебались относительно дальнейших движений; то Александр вопреки общего голоса пошел на Париж. В Париже прежде всего он поставил иконостас в посольском доме и говел, исповедался и приобщился. По возвращении он громко исповедал веру свою в божественную помощь. Наполеон, говорил он, делал 10 ошибок, мы ни одною не пользовались; мы делали 10 ошибок Наполеон ни одной не пользовался. Он был добродушен, мер жестоких чуждался и опасался быть несправедливым, и люди, видевшие начало следующего царствования, говорили: теперь будет не то: при Александре мы спокойно спали и вставали. Начало его образования было философское. Князь Голицын и камергер Кошелев хотели обратить его к христианству и дали ему небольшую книжку на французском Ксифолиус, где христианство облечено было в философскую форму. Ему облечение философской понравилось, но далее он не пошел; когда в двенадцатом году ехал он в Финляндию для свидания с Бернадотом, Голицын дал ему Новый Завет на французском. Сидя в своих крытых дрожках (так ехал он, может быть, по причине худых дорог) он читал Завет и особенно остановили на себя его внимание послания апостола Павла. В нравственных наставлениях было много мест подчеркнутых карандашом. С тех пор он стал верующим и молящимся. К митрополиту Амвросию он не оказывал внимания, считая его неспособным, а после войны обращался с ним уважительно. Но светлая эта вера его несколько затмилась в то время, когда он вошел в сношения с Фотием.
— Был ли он действительно дипломатом?
— Да у него и не было министра иностранных дел. Его министры были секретари, которым он диктовал, а иногда он сам и писал.
Ноября 9 дня. На первой странице собственноручной Императора Николая Павловича записки генералу Нейдгарту сказано:
«Не хочу никаких завоеваний и мысль об оных считаю преступной. Хочу упрочения нашего владычества краем, где признаю его крайне шатким и неверным. Стоит взглянуть на карту, чтобы убедиться, что доколь соединяет Россию с Закавказьем один узкий перешеек, местами не шире двух-трех саженей, дотоле мы не можем отвечать за спокойствие и прочность нашего владычества.
Из сего следует, что необходимо покорение враждебного нам Кавказа».
От С.П. Шипова. Дивизия Неверовского стала на левом берегу, принца Мекленбургского на правом; армия у поречья. Барклай послал приказ принцу соединиться с армией, но принц был пьян и в продолжении 4 часов его не могли добудиться. Проспавшись, он тотчас распорядился к походу; но от Неверовского адъютант с запиской, в которой сказано, что на дивизию Наполеон навалил со всей силой, разбил его и идет на Смоленск, который надо спешить занять. Принц занял батареи, продержался против Наполеона до ночи, а к часу ночи все войско подошло. Не будь этого случая армия была бы отрезана от запасов, от Московской дороги и отброшена в леса.
На дороге к Дрездену Блюхер послал графу приказание немедленно двинуться, пройдя верст 35, поставить неприятеля в два огня и поглотить его. Конверт вручен дежурному офицеру (Малиновскому); тот бросил пакет в портфель и пошел с докладом. Доклад окончен, обед окончен, наступает вечер. Штаб-офицер воспоминает об ординарце, ищет пакета, находит его в портфеле, идет с повивной к графу, тот в отчаянии: 6 часов потеряно. Однако пошли: ночь, темнота, дорога дурная, идут, уже полночь, а отошли верст 15, народ изнурен, остановились, привал. Вдруг казак. Что?
— Да у нас на носу француз.
Офицера́ пошли разведать. Действительно француз, и с большой силой.
Вдруг голос по-немецки окликает графа.
Блюхер извещает, что перед ними Наполеон со всей силой, что он (Блюхер) боится, не прошли ли мы далее, не отрезаны ли, и приказывает, как можно тише отступать. Так и сделано.
В разговоре с капитаном Гвардейского экипажа Бок, старым сотоварищем, я сказал: «Евангелие есть твердое основание, и хорошо, что вы стали на это основание, но я убежден, что Господь вас мало-помалу возвратит к простоте веры, и будете находить утешение в том, чтобы быть христианином православным».
Мстислав вчера на первый раз премило написал рассуждение на текст: не во уста входящее сквернит человека, а сегодня я ему предложил по стихам объяснить евангелие о преображении. Он сказал: я сделаю немного сегодня, немного завтра, если успею. Что же: он сегодня был у обедни, после обедни занимался до часу и ушел домой, а в 6 ч. прислал мне толкование свое, переписанное весьма чисто и составленное весьма мило. Но дома неотступно просился в оперу.
Ноября 17 дня. Служил молебен преподобному Никону. Вечером говорил владыке, поддерживая мысль, в прошедший раз проведенную о соборе, что надобно ему, по общему убеждению, сделать нечто такое для истины Христовой, что́ все увидели бы и услышали; говорили об окружной грамоте.
— Да напишите мне проект, а я не знаю, о чем в ней говорить и для чего.
Обещано прислать ко мне прошение на заключение сугубой ектении на всех трех дневных службах.
Декабря 8 дня. Послание от о. Н-ка вследствие разговора со владыкой. Я отвечал; думаю, что не проект грамоты, а материалы для нее могут быть трудом тех, кого вы снисходительно именуете помощниками владыки. Его слово отлично от тысячей и никто не сможет взять в тон его пастырской свирели; но ему могут быть неизвестны некоторые подробности болезней и немощей его овец. Ему могут даже быть представлены на благоусмотрение некоторые врачества, в чаще житейских отношений сокрытые. Посему с благословения архипастыря и с молитвами Лавры Преподобного Сергия можно взяться за указанное скромное делание, а содействование — как не найти в просвещенном Московском духовенстве?
Декабря 11 дня. По поводу прибавления прошения к сугубой ектении стали ходить в народе слухи во всех классах общества; вот они; легко различить, что из какого класса вышло:
1) Видно о погоде стали молиться.
2) Государь заболел.
3) Заговор открыт.
4) Владыка пророчествует, что будет мор и на площади станет владыка молебен служить.
5) Владыка видел сон, что Москва провалится.
6) В Иерусалиме слышен был глас: все погибнете, если не покаетесь.
7) У владыки был Валуев, и владыка, испугавшись, что в такие руки Россия попала, тотчас велел общее моление учредить.
Декабря 12 дня. Владыка писал, что можно допустить в некоторых случаях конференции Государственного Совета с Синодом на равных правах, без нарушения полноты и самобытности каждого, — а Валуев объяснил, что владыка хотя и не склонен, чтобы духовные были членами Государственного Совета, но допускает делегации Синодальных членов в Совет. Владыка, однако, ответил ему: если я не видел пользы от присутствия в Совете некоторых духовных членов, как мог я предложить делегатов (на время отряженных), и требовал, чтобы это письмо было показано Государю.
В Екатерининском институте владыка спросил: «Почему тело Христово имеет силу сообщать нам жизнь вечную?» В ответ говорили, что евхаристия — воспоминание страданий, а страданиями дарована нам жизнь вечная. Владыка не удовлетворился и сам объяснил, что с телом Христовым соединена и душа Его и соприсуще Божество Его.
Смотрите, как Мстислав ответил на этот вопрос, мной ему предложенный: «Христос пребывает во век и тело Его пребывает во век». В этом положении, прямо в священном писании почерпнутом, лежит корень сделанных владыкою объяснений.
Декабря 19 дня. Министр Валуев, чрез генерал-губернатора, спрашивает владыку, какая читается молитва об отвращении предстоящих будто бы России бедствий. Владыка отвечает: «Во времена бедствий, например войны, читается молитва коленопреклонная на этот случай составленная; такой или подобной не читается в Московских церквах, а на литиях в воскресные и праздничные дни читается прошение «О еже благому и человеколюбивому»… Эта молитва читается в моей церкви и также дана мною кафедральному протоиерею и наместнику Чудова монастыря, без моей подписи, чтобы они, если найдут это приличным, употребляли ее. Так это прошение на литии, а не молитва, сочинена не против предстоящих России бедствий, а в Греции, в древнее время; не знать этого прошения и принять его за особую молитву мог только тот, кто никогда не бывает на вечернем или всенощном праздничном служении. Распоряжение это чисто церковное, потому что нам, которые всегда должны молить о грехах своих, особенно прилично молиться о них в нынешнее время, когда книги и газеты наполнены свидетелями грехов мысленных, от коих близок переход и к грехам видимым. Современник, Светоч, литографические листы, где проповедуют открыто и с наглостью мысли противорелигиозные, противонравственные и противоправительственные. В статье, например «Петр Великий» юмористически осмеяна церковь и поругана нравственность и царский род. Что есть в доме нечистоты, это известно всякому; но кто же столько безумен, что нечистоты своего дома вынесет на показ на улицу среди белого дня? Все говорит: чтобы выйти нам из того бедственного положения, в каком находится теперь мысль, зараженная и влекущая в грех, нужна молитва о грехе и что нужна она и не одной Московской пастве».
Владыка говорил: был Александр Иванович Бахметьев, отставной капитан. Когда князь А.Н. Голицын учреждал общество человеколюбивое, он пригласил князя Сергея М. Голицына стать президентом. Когда тот отказывался, то согласились избрать вице-президента, который делал бы все, а князь носил бы звание президента. Князь А.И. уговорил Бахметьева. Тот взялся с условием, чтобы не давали ему наград. Общество приобрело такой авторитет, что ему в дар приносили дома и вотчины. Он было поссорился с князем С.М., но владыкой был примирен. Когда приехал Им. (Император?) в Москву, ему подано было до тридцати тысяч просьб о пособии: составили комитет в нем членами были Димитриев, Бахметьев и с духовной стороны архимандрит Герасим; по окончании всем даны награды: Димитриеву ленты, архимандриту Симоновскому Владимира 2 степени, а Бахметьев сказал, если непременно хотите меня наградить, позвольте мне иметь домовую церковь, а если хотите меня блистательно наградить, дайте мне подвижной антиминс, чтобы я мог иметь церковь и в городе и в деревне. Ему дали. После него все пошло врознь, и великая ошибка, что не удержали вице-президента Н.П. Шипова.
Я просил владыку, чтобы он выезжал прокатываться для освежения сил, и сказал, что на экзамене утром лицо его казалось очень истощенным и было бледно, что вечером теперь лучше. — «Да после обеда всегда бывает лучше. Бывало у митрополита Платона утром лицо сморщенное, а после обеда расправится и станет гладко».
Декабря 24 дня. Четвериков к Батюшкову написал превосходное письмо о прошении, которым добавлена сугубая ектения. А.Н. Муравьев говорил, что болтовню об этом распустили Горюнов и Урусов, новый сенатор. Владыка думает, что Е.В. внушено: от консерваторов не ждать проку, надо вручить вожжи либералам. Рад, что по милости Кп. (?) мог раздать бедным: это радостно для таких дней. Вчера возил ко владыке с его слов составленную резолюцию о расторжении брака; «если Синод утвердит развод, — восторжествует православная законность над формальностью*.
У владыки был я перед всенощной. У него все прибрано: сняты чехлы, разосланы на полу и столе хорошие ковры; все также тихо, в больших комнатах, также тепло, также смотрят в окна запушенные снегом деревья и также чуден великий труженик.
— Говорят о предположенных обер-прокурорах.
— Кто бы ни был назначен, все знают одно, что Церковь от Бога вам поручена, и вы не выдадите ее!
Декабря 31 дня. Н.С. Храповицкий говорит, что тринадцать тысяч моряков распущено; В.С. Толстой, что Императрица Евгения была в русской Парижской церкви, и на ее вопрос, как хор французов пел за литургией, не понимая языка русского, — ответили: так же, как поет он за римской обедней, не разумея латинского. Говорят, что Валуеву все равно что латинский, что раскольничий, что православный архиерей. После всенощной Н.П. Четвериков долго сидел у меня, выжидая гостей и потом говорит: имею свидетельство, что письмо мое произвело благоприятное впечатление, и с этим словом показал мне коробочку и вынул из нее орден Владимира 4-й степени, который от Батюшкова прислан ему с курьером. Это письмо неприятно и вредно для Валуева, но Батюшков взял на себя последствия, представив его ко Двору.
1862 года января 2 дня. Тайный советник Наумов, Киселева Е.А., архимандрит Пимен, о. ректор академии, о. протоиерей Горский навестили меня утром. Вечер от 5 до 10 у владыки. Прочитал перевод послания к Филиппийцам. Я читал из Душеполезного чтения объявление и из Пр. Обозрения выходку против этого журнала, — чтобы предупредить соблазнительное столкновение Московских духовных журналов. И на мое предложение дать знать редакторам, чтобы они полемические статьи показывали владыке, он ответил: «я Сергиевскому скажу, его более надобно останавливать».
Владыка жалуется на боль в оконечности пальцев от холода и советует носить, как сам делает, и в комнате льняные перчатки. Эта боль проходит, если он несколько дней не мочит руку, а тогда болят глаза: одной рукой нельзя их промыть.
Января 14 дня. Во вторник владыка принимал доклад в кабинете, в пятницу в столовой. «Ищу где потеплее. Когда был я ректором подарили мне мелкую овчину, я сделал было подрясок, но тело не выдерживало жара, тогда я велел закрыть мех холстиной и вот мех до сих пор мне служит», — сказал он, показывая на черное атласное полукафтанье, в котором он сидел. «Если поутру, после сна, не пробуду часов двух в этом полукафтанье, то во весь день не согреюсь. Устаю от сиденья, а ходить некогда».
О ссоре журналистов: «я возьму с обоих объяснения, да обоим и сделаю замечание».
Января 24 дня. Я был посредником между Карамзиной и владыкой. Она горит желанием положить основание обществу сестер милосердия на церковных монастырских началах.
Января 27 дня. В субботу я навестил сестру Е.В. и С.В.
После всенощной заходили княгиня С.В. Мещерская и Карамзина, которая была у владыки, и он сказал ей: «Я согласен; но найдите мне зерно, подобное тому, какое нашел я в архимандрите Макарии для дела миссионерского».
Января 28 дня. Вчера Н. П. Гиляров говорил многое прекрасно.
«Магометанство, где ни сходилось с западным европейцем, везде развращало европейца; но в России, где ни приближался магометанизм к русскому народу, везде очищалась нравственность магометан, мало-по-малу прекращалось многоженство».
«Со времен Петра Великого Россия потеряла способность руссифицировать до того, что, например, корелы постепенно руссифицировались, но реформа Петрова застала клочок корелов в Тверской губернии, и этот клочок до сих пор сохраняет весь свой тип. Русские сами отреклись от своего характера и потому утратили привлекательную силу».
«Между русскими и поляками спор домашний, неразрешенный, и поляки нам нравственно вредны. В начале XVII века Россия, встревоженная событиями, которые окружали и сопровождали погашение Рюриковой династии, пробудила в себе чувство династической законности, и вот Польша движется к самому сердцу, неся перед собою этот призрак законности. Теперь пробуждается в России потребность свободы, и Польша поднимается с призраком свободы; хотя эта свобода на истинную свободу также не похожа, как, Гришка расстрига не похож на царя, какого хотела Россия».
«Нужна одна великая душа для спасения общественного дела. Гермоген спрашивал в Кремле: где же русские? В Нижнем Новгороде ему откликнулся Косьма Минин и с князем Пожарским — этой иконной личностью — спас Русскую Землю».
Февраля 6 дня. Во вторник был с докладом у владыки. Слышал, что владыка, будучи из викариев назначен «Тверским», назван почетным и оставлен действительным членом конференции и после рождественских экзаменов в академии сказал, что соборные иеромонахи не исполняют своего назначения. «Хорошо бы при академической церкви иметь ученое братство человек на 10, которые занимались бы учеными трудами на пользу Церкви. Митрополит Михаил одобрил и предложил написать проект. Я обещал, но день за день, а к весне митрополит Михаил скончался». О Гилярове (Н.П.) быль разговор, и владыка хвалил его проект о народных школах и его статью против Чистовича (о Арсении митрополите Ростовском).
Февраля 9 дня. Вчера был у владыки Ахматов; на все сильные представления Толстого о церковных суммах, Государь ответил: все говорят, что это хорошо; об училищах, чтобы не отдавать их в руки университетов — промолчал.
Февраля 13 дня. Принимал многих, и вечер провел у владыки, сначала за переводом, потом за докладом.
Владыка в Чудове читал акафист на вечерне и служил литургию: теперь нездоров; лечится, но занимается иного.
13 и 14 вечера проводил у владыки: приезжал по своим делам, но случилось заняться и по переводу Апокалипсиса, исправлением чего владыка в то время усердно занимался, чтобы митрополит Исидор мог, исполняя свое желание, издать к Пасхе весь Новый Завет в русском переводе. Владыка слишком утомился на празднике св. Алексия, и это так расстроило его здоровье, что он прибег ко врачу. Он принимал нас в малой столовой, где так было жарко, что я принужден был снять незаметно пояс, и тогда, хотя был на мне хитон, платье не прилегающее к телу, но белье начинало мокнуть, и надобно было, по окончании занятий, пробыть с полчаса у секретаря или у эконома, чтобы простыть, как простывают в предбаннике вышедшие из бани, а владыка говорит, что ему только в пору.
Февраля 17 дня. Служил в Чудове: ни одного сановника для почтения памяти родителя Государева.
Февраля 18 дня. Служил дома, после вечерни ездил ко владыке; едва пробрался по лестнице: такое безмерное множество народа собралось для получения его благословения, одни поднимаются, другие спускаются, люди всех возрастов, сословий и состояний, все пришли по искреннему желанию получить благословение на св. пост.
Февраля 26 дня. В заседании тюремного комитета владыка изволил читать свои «соображения» по поводу вопроса Петербургского тюремного комитета о том, нет ли надобности преобразовать комитет. Сначала владыка исторически рассматривает жизнь общества попечительного о тюрьмах, потом вопросы предложенные, и затем сводит к тому общему заключению, что общество, если хочет ожить, должно возвратиться к первоначальному своему устройству. Читал сам и громко. Так жаль, что мало было слушателей: как все перед ним мелко!
Служил с владыкой в Чудове: чин православия, литургия и молебен; употреблено около 4 часов, и владыка имел еще силы принимать нас в Чудовских келиях.
Во вторник был с докладом по обычаю и читал изготовляемую записку в защиту церковного имущества: дельно, мастерски, как всегда и к тому же резко. Владыка говорит: как подумаешь об этих покушениях, то так досадно, что не хочется и приняться за возражение: два раза принимался и оставлял. Между прочим примечательно: когда сделалось известно народу, что свечная сумма должна быть отчисляема в Синод, народ стал изъявлять желание, чтобы в церквах более употреблялось масло, нежели свечей перед иконами.
Марта 1. В четверг виделся с больным С.В. Лепехиным. Владыка и 28 и 1 служил; в Страстном — по поводу лампады, поставленной по желанию великого князя Михаила Николаевича в монастыре пред мощами мученицы Анастасии, и на Пятницком по обычаю, и говорил, что служения ему не повредили. О всеобщем европейском движении говорит: демократический элемент должен подняться и произвести сильное потрясение в обществе; но когда в собирании винограда кровь гроздная дойдет до узд конских и в ней погибнет все, что теперь защищает и воздымает это брожение, а то что есть доброго в обществах европейских пройдет через искушение, тогда оставшиеся людие взыщут Господа, население Европы разредеет и, может быть, наученное опытом, будет на просторе жить и проще, и спокойнее. Переселение цивилизации на Океанию, поглощение ее наплывом восточных варваров не почитает он вероятным. Переселения были и будут, но частные из страны в страну; сражаясь стрелами против стрел, варвары брали верх численностью; а теперь численность мало значит против европейского военного устройства.
4 марта. После вечерни был по делу у владыки: он рад назначению генерала Ахматова в обер-прокуроры; велел завтра представить ему старшее духовенство.
Марта 6 дня. Я представил было ко владыке проект отчета, чего прежде так рано не делал; но он велел подержать его, ибо пока здесь обер-прокурор, ему заниматься этим некогда. Сегодня был у него великий князь Михаил Николаевич часу с десятого утра и просидел долго: ему очень хотелось слышать рассказ владыки о судьбе акта престолонаследия, который им списан и сбережен. Тут я увидел обер-прокурора: наружность приятная, голос идущий в душу и большая ловкость в приеме, лицо мало живое и красивое при голове без волос; с вензелями на погонах и шпагой тяжелой конницы.
Марта 7 дня. По распоряжению владыки ко мне собрались: ректор, инспектор, Даниловский архимандрит, Кафедральный и Всесвятский протоиереи, и в половине второго приехал обер-прокурор; мы говорили о штатах семинарий, о бедности духовенства, о благотворительных приходских обществах и проч. — Потом наедине он мне говорит: «Я недоумеваю: вы из нашего сословия, а говорите, “что от нас зависит, с нашей стороны”».
— Я говорю это в смысле принадлежности своей по особому духовному ведомству.
— Да и хотелось бы, чтобы было меньше замкнутости.
— Да, конечно, но попробуйте — увидите, как это трудно. В духовном сословии так мало привлекательности, что из достойных людей охотников будет немного. Притом покровительствует это начало один только наш владыка.
— Обер-прокурор, говоря о неожиданности назначения, говорит, что решился принять его потому, что настоятельно желал этого Государь и сам владыка! Я сделался ему известным почти ребенком, пользовался всегда его благосклонностью и единственно на него надеюсь: он светильник, для всех нас да сияет долее[26].
1862 г. Декабрь. Высокого именинника нашего, владыку, приезжала поздравить великая княжна Мария Александровна и привезла от себя букет свежих цветов, от августейших родителей Евангелие и Крест для его домовой церкви и литогравированный портрет Государя Императора. Мы, викарии, отслужив каждый у себя, обедали вместе, у меня. Второго числа я служил ради дня воскресного; на повечерии читал каноны, на полиелее акафист пр. Савве; третьего служил литургию и молебен. Со мной служили архимандриты — отцы Игнатий и Пимен. Четвертого были мы с докладом у владыки. Он говорит, в воскресенье очень утомился за литургией и не мог благодарить великую княжну иначе, как письмом: он освящал антиминсы, совершил литургию и молебен. Тяжело прозвучали эти слова: «Тучкова Е.И. умирает от боли, а я умру от богомолья: не догадаются пощадить меня от поездки в Лавру».
Игуменья серпуховская прилетела в Москву в страхе: недовольная ей монахиня посягает на жизнь ее. Дело Вознесенского монастыря передано пр. Савве для окончательной редакции. Пятого занимался с Мстиславом. Его дело плохо: С.С. Волков говорит: «Когда горит чужая хижина, мы бежим тушить ее; когда горит душа, ужели ее не спасти?» Из религиозных воззрений он заключает, что в голове его — каша, и опасен он в деле, к которому приставлен; С. С-чу известно все, что я знаю по секрету. Шестого, отслужив дома, я поспел в собор к херувимской: служил преосвященный Антоний. Мы выходили на молебен.
7. Был в Николаевом приюте; служил молебен благодарный, так как исполнилось 25 лет со дня учреждения совета приютов. От Крогинского (?) капитала средства общества возросли до 300 тыс. руб. и из одной школы умножилось до 14. Были собраны все попечительницы, воспитанницы всех приютов, более 300; купец Лепешкин дал обед и украсил помещение. Я говорил Т.А. Саввиной, что едва ли императрица будет 7 числа, ибо 6-го для нее трудно. Но дня не переменили; Государыня обещалась; однако, чувствуя усталость, прислала вместо себя графиню Протасову. Некоторые великолепные дамы ели постное. Заботились пригласить священников — учителей школ, а кажется для них и стульев не достало на завтраке, и завтракали они или нет, не знаю. 5-го наследник был у владыки, а сегодня владыка у него. «Умножает свои сведения, особенно о России; весной собирается путешествовать; говорил где каким путем, где что надеется увидеть примечательное». Киевский генерал-губернатор Н.Н. Анненков, Коцебу в Одессу и кажется великий князь Михаил Николаевич в Тифлис наместником.
О комитете об улучшении быта духовенства говорит владыка: «Обнародовано, что гора мучится родами». «Как вы изволили найти наследника? — Подумал, — Он умножает сведения, … особенно о России».
В субботу были у меня А.М. Бажанов, Саввина, В.С. Толстой. День роздан был им. Беседа Б. и Т. очень занимательна. Время всенощной провел в занятиях с Мстиславом. Новый камергер С.М. Сухотин, новопожалованным ключом отпер дверь без доклада. Всенощную служил я уже утром. Мстислав дома прочитал вечерню, чтобы утром поспеть к шестопсалмию.
В воскресенье 9-го служил дома, а после обеда был у родных. 10-го служил по Слепцове и присных моих: верую, что жертва бескровная и соборная молитва за них пред великими праздниками — помощь и им и нам. По совершении мной входа, я выслушал доклад: владыка прислал секретаря консистории распорядиться представить старшее духовенство обер-прокурору. Я вспыхнул и отказался дать распоряжение, пока продолжается служба. В 12 часов оба викария с духовенством ездили в Николаевский дворец. Обер-прокурор не принял; но едва успел я возвратиться, как он сам приехал ко мне; извинился тем, что не хотел беспокоить меня лезть на верхний этаж, и просил, чтобы вперед духовенство не беспокоилось ездить к нему с официальным приветствием. Верно Муравьев (А.Н.) сказал ему об этом. Спасибо. Чем обер-прокурор будет скромнее, тем менее встретит антипатий к себе и тем легче доверие заслужит. Во вторник доклад окончился в 61/2. Санная езда чудная: я отправился к графине Анне Георгиевне. Мне легче оказывать почтение почтенной старушке теперь, когда муж ее уже перестал быть обер-прокурором. От нее проехал к Шереметевым: это теплый уголок. 80-летняя Е.В. дышит благословениями. Собрались ее родные. Я говорил много, особенно о владыке. В четверг поздравил владыку с окончанием говения и по его приказанию читал записку его о богодельном доме на Яму (?) для императрицы. Был на экзамене в Елисаветинском, а в четверг утром в Александровском, а вечером у Кналь. В Елисаветинском начальница графиня Зотова повела отлично: ученицы и платье, и белье для себя шьют сами; священника называет она другом. У него родился сын; для новорожденного руками воспитанниц приготовлено все белье и представлено императрице. Отличными успехами по Закону Божию это заведение славится повсюду. Но хорошо бы начальницам всех казенных заведений за выкройкой платья пойти к госпоже Кналь. Образцовый пансион. Был еще у Ст. Алексеевича и слушал чтение Таинственной Капли[27]. В пятницу доклад. У меня обедали преосвященный Савва и накануне прибывший о. Иоанн, наместник Лавры Киевской; едет в Петербург для посвящения. В субботу вечером был у владыки. Он нездоров и в Лавру не поедет. Записка Иоанна о епископстве — листов в 30. Удивительно: пишет, как человек высокого мнения о епископстве и монашестве, а жизнью, говорят, иное являет. Теперь, как он говорит, время борьбы, и он верно хочет показать себя, как деятеля эпохи. Поочистив, надо видеть это в печати. — Все академии получили эту задачу.
17. О. Иоанн уехал, а я был в Екатерининском институте. В институте прием был достойный архиерейского сана. В швейцарской был я встречен духовенством и экономом; при входе в залу встретила меня князь Лобанов Ростовский также начальница со своими дамами; начатый экзамен для меня прерван; принц Ольденбургский выступил в средину зала для приема меня. Хор пропел «Отче наш», «ис-полла-эти-деспота»; принц предложил мне первое место и просил докончить начатый экзамен по математике, так как я несколько минут запоздал и вызов на математику уже сделан. После экзамена я свидетельствовал принцу о благоуспешности преподавания и о доброй помощи со стороны начальства. Проводы были такие же, как и встреча.
18. Их Величества прислали, чтобы владыка не беспокоился для них ездить в Лавру, и сами посетили его в исходе второго часа. Владыка говорит о них: «Добре зело». — Но милости не мешают ему правильно смотреть на дела. Опровергая тех, которые говорят, что до сих пор правительство по отношению к церкви действовало злонамеренно, он говорит: «Нет, оно просто само не знало, что делало, ходило ощупью, без цели, без плана». По случаю объявления о комитете для улучшения быта духовенства, он заметил: «Обнародовано, что гора мучится родами». Кстати: М. Новгородский пишет, что белое духовенство внушает светским членам комитета начать ниспровержение иерархического порядка, которым тяготится демократическая молодежь в рясах.
19. Их Величества, между прочим, посетили 1-ю женскую гимназию, а 20 утром уехали.
22. Собрался на экзамен, но владыка прислал за мной и дал мне проект о свечной продаже и мнение о нем комитета, составленного владыкой, чтобы, прочитав, передал я его преосвященному Савве. Я прямо поехал в Петровский монастырь и просидел у преосвященного до 3 часов: вместе читали. Мнение превосходно изложено, проект низложен, разбит во всех пунктах. Мысль дикая: везде уничтожаются ненавистные монополии и — сделать монополию в церкви; духовенству запрещается торговать: а проект делает священников купцами; лучшие члены духовенства оттянуты в торговые и ревизионные комитеты; служба по этим комитетам поставлена de jure наравне, а de facto выше консисторской; духовный суд унижен перед торговым предприятием. За торговлю и таможенный надзор дают кресты, назначенные за проповедь «словом и житием». — В воскресенье литургию служил в соборе, а вечером был у владыки с проектом. Мы тут же его подписали с одобрением. У владыки были ректоры — академии и Вифанской семинарии. Я ездил к сестре Е.В. с подворья. Был страшный ветер, а экипажем моим были сани с кибиткой. У владыки жарко; голова под клобуком была в испарине, а в той же холодной камилавке я поехал. Мне надуло в лицо и в голову страшно, но лечиться боялся, ибо предстояли праздники.
25. Литургию служил дома; пил чай со Мстиславом и Сергием Павловичем Ш.; но не разговлялся, ибо разговеться стараюсь у владыки. С владыкой выходили мы на молебен; — были в Чудове; все по обычаю. Накануне протоиерей Горский получил митру, в соборе был поставлен выше 3-е классных архимандритов. У меня были брат и Т.В. Посетил умирающего М.М. Нарышкина. Вечером за всенощной и 26 за литургией народу было много. Я принимал; но до пятницы не выезжал. Меня, между прочим, посетили преосвященный Можайский и ректор Вифанский, к. П.И. Трубецкой, П.Д. Лужин, Н.Н. Муравьев Карский, добрый умом и духом. Его заботит состояние Церкви. В среду я приятно провел вечер с С.М. Сухотиным и М.Л. Боде, который ратует за православие и держит посты. В пятницу 28 доклад окончился в 10-м. Простуда от выезда усилилась. В пятницу я служил с Угрешским архимандритом ради дня рождения Мстислава. Ему подарил «слова и речи» владыки все три части.
Благослови Господи. 1863 г. Января 1. (Вторник). Владыка в ночь почувствовал простуду и отказался от служения: в соборе служил преосвященный Можайский, а я дома. Я подарил Мстиславу «Странствие и путешествие о. Парфения», и он уже прочитал более 20 страниц, сидя у меня. Его очень заняло простое и живое описание. После вечерни собрал я дела и поехал ко владыке. — Он писал к Государю, поздравлял с праздником и получил рескрипт. Государь желает ему жизни и здоровья для счастья отечества и подписывается: «искренно вас любящий». — Читал исполненную остроумия критику на письмо А. Порфирия против Синайской библии. Урусов прервал нас. Мы вышли. Он блеснул пред нами своей звездой и стал передавать владыке от Государя и Государыни поздравление с праздником.
Второго числа посетил меня адмирал Михаил Николаевич Лермонтов, которому много я обязав при определении моем во флотскую службу в 1834 году, когда он был вице-директором инспекторского департамента морского министерства. Дежурный генерал Колзаков считался начальником, а всем владел Лермонтов, пользовавшийся огромным доверием у князя Меньшикова. Михаил Николаевич постарел, конечно, но мало изменился. Я не видал с Петербурга. После того он был главным командиром и военным губернатором в Гельсингфорсе. «Исполнилось, говорил он, 50-тилетие моей службы; я произведен в адмиралы; обедал у Государя. Это было 22 декабря, а в феврале отставлен с 1600 р. содержания. Велел мне Бог дожить до бесполезной и бесприютной старости». Он очень желал принять благословение у владыки. «В 15 году мы возвратились из похода. В Северной Пчеле я прочитал посвящение «Записок на книгу Бытия». Я восхитился и подумал: кто умел написать такое посвящение, способен написать и книгу превосходную, и я прочитал эту книгу. Я был воспитанник университета, молод, пламенен. Меня обуздала, остепенила, укрепила в вере, дала мне правила эта прекрасная книга. Поэтому я почитаю себя воспитанником ее автора». — Я воспомянул старое; он был до слез растроган. Я дал ему образ пр. Сергия. Он на коленях принял его. Михаилом Николаевичем многие во флоте были недовольны? Если и справедливо, то несчастия его примирили с ним недовольных. В Костроме моряки давали ему обед. Он говорил, что есть в Галерной гавани отставные офицеры и чиновники морского ведомства, которые на взморье (чтобы не платить в Думу) колют лед и развозят по Петербургу. Священник 1 кадетского корпуса рассказывал гнусную историю, случившуюся в 1 корпусе: два кадета — один православный, другой лютеранин — спорили об иконах; лютеранин в пылу спора наругался над иконой св. Николая. Третье лицо, кадет же, Ашенбреннер, дерзкий, которого давно надобно было удалить, был укоряем директором, как поджигатель спора и, после объяснения с генералом в его кабинете, стал хвалиться, будто он ударил генерала. Священник предсказывал генералу, что он пострадает за ложную свою гуманность. Офицеры, набранные, а не избранные, не имели ни у него, ни у кадет авторитета. «Призывайте офицеров чаще, говорите с ними». — «Благодарю: довольно мне воспитывать кадет, а то еще и офицеров».
В это время были у меня Н.В. Исаков и князь Урусов; но им отказали. Бедный Ломов с новым Владимирским крестом за 35-ти-летнюю службу. — «Кавалерию свою прикрою халатом и поработаю около дома-то». — Гр. Закревский сказывал, что он был сделан генерал-адъютантом 27 лет, а генерал-адъютантов было всего 7 человек, в том числе и Константин Павлович. Нынче до 78 генерал-адъютантов, до 80 свитских и более ста флигель-адъютантов. — Франция разделена на военные округи под начальством маршалов без всякой гражданской власти. Вечером были брат с Т. В-вной, Дм. Ал-ч. Говорят, что пьянство на улицах нестерпимое. Несколько человек, сложившись, покупают полведра и тут же у кабака, на улице, выпьют. Эти дни вся Россия пьяна. Но понатешатся, пропьют деньжонки и усмирятся.
3. Долго беседовал я с Аносинской игуменьей. Говорит, что девочка 11 лет допытывается: да есть ли Бог? Да как Он на небеси и на земли? и проч. Дух пытливости и неверия всепроницающ. Общежительные монастыри хранят устав, церковь, веру. Народ невежествен, но ищет веры. Церковь или, точнее, просвещение христианское чрез церковь приближается к народу; на перерез идет светское просвещение. Если мы сойтись (?) успеем прежде, нежели светское просвещение подоспеет, хорошо; а не то плохо будет, если, к тому, народ не поймет, куда его ведут.
Был старец любезный — арбатский протоиерей, нарядный такой: в синей рясе с Владимирским крестом на новой широкой лепте. Священник П-ский, 3-го корпуса, говорит, что о Михаиле Николаевиче сожалеют, что корпуса уже близки к уничтожению. Я решился послать ко Владыке при докладной записке по обозрению епархии и докладную памятную о лицах, заслуживающих награды. Книга Завалишина «О Западной Сибири» превосходна. Сибирь вижу я как сквозь стекло.
Третьего числа вышел 1 № «Московских Ведомостей» редакции Каткова. Катков — отличный публицист и человек довольно благонамеренный. Что газета будет хороша, то несомненно; но газета, став полнее и занимательнее, обязана умещаться в один лист. С этой целью и лист страшно вырос, и шрифт стал мельче до того, что некоторых рубрик почти нельзя читать без опасения испортить зрение.
4. Помолясь, поехал в путь: на Троицкое с докладом. В половине 10 возвратился. Тишендорф занимает умы. Владыка с удивлением и умилением говорил о смирении М.Н. Лермонтова. — «Он называет себя воспитанником вашим!» — сказал я. «Он что-то стал говорить мне, — отвечал Владыка, — но я отклонил разговор». — Это подало повод просить Владыку о новом издании «Записок на книгу Бытия». Владыка сказал, что нужны некоторые дополнения в опровержение геологических доводов противников, а геология такая наука, которая не устоялась. Говорил, что издание не его дело. Мы предлагали, чтобы академия этим занялась. При этом он сказал, что русский перевод книги Бытия, помещенный во втором издании, надо поместить и в новом, чтобы читающему не ходит в две книги. Тут узнали мы, что перевод этот сделан Владыкой и ранее всех других переводов. «В библейском издании перевод Павского. Мне приносили его для просмотра уже в корректурных листах; кое-что я указал, иное оставил. Может быть по самолюбию, но я перевод Павского своему не предпочел».
5. Видел я наконец и прославленную больную. Княгиня 4 года в расслаблении, красива, молода, жива чрезвычайно. Постель покрыта диким шелком, и сама она в диком, только малиновая накидка на голове. Но на первый раз в лице ее что-то отталкивающее. Впрочем, приятно, что она на слова мои: «Благодарение Богу за все», отвечала: «Нет, благодарить не могу, а успокаиваю себя тем, что есть еще хуже меня и тем, что многие за меня молятся». — «Просите Бога: Он научит вас, как благодарить». — «Это другое дело». — Князь говорил, что преосвященный Феогност из Тобольска проехал во Псков, не заезжая в Петербург. Это Тобольск сделал его ко всему равнодушным. Зачем же св. Синод не изменил образа действования? Зачем разлучает пастыря с паствой? Пока это будет, будут и люди раздраженные. — «Что делать: члены св. Синода строго наблюдают старшинство епархий. Надобно убеждать их. В наше время архиепископство и епископство ничего не значат. Пустой звук этот только детей может забавлять. Теперь существенно различаются митрополии, прочие — епархии и викариатства».
От Урусова я заехал к брату и сестрам. От них, при повороте на Арбат, вижу четверкой лошадей везут колесницу, на ней гроб. Едут скорым шагом; далее кареты. Это Михаила Михайловича Нарышкина везут. Говорят, около Крымского брода встретилась процессии большая партия арестантов, в цепях идущих в Сибирь. Некогда и он тоже в цепях шел из Москвы туда же. Н. Сем. Храповицкий (тайный советник, бывший петербургский гражданский губернатор), говорил о достойной супруге Михаила Михайловича, рожденной графине Коновницыной. «Муж ушел в Сибирь, и я за ним пойду», — говорила она. — «Не будь ему в тягость, вынесешь ли его жизнь?». Она, чтобы испытать себя, уехала в деревню, сама стряпала, мыла полы, носила воду и после этого испытания отправилась в Сибирь. Мих. Мих. был человек превосходный, благородный, тихий, благочестивый. Склонить его к соборованию не сумели, но он еще раз приобщался.
8. Весь день до вечера сидел дома, готовя доклад. Принял только (фамилия не разобрана), который при великом князе Николае Николаевиче. И он и Лачинова очарованы В.К. Николаем Николаевичем и его супругой. У В.К. постный стол в среду и пятницу, а вел. княгиня говеет каждый пост. Добра делают они пропасть. Владыка, говорил о том, чтобы женский монастырь из Вознесенского монастыря перевели на Бутырки весь, а здания присоединить к Чудову. Я представлял это мельком когда-то, но Владыка отверг. Теперь он убедился, что женскому монастырю на этом месте быть не кстати. Я похвалил эту мысль, но вместе просил и о том, чтобы общину сестер милосердия не выпускал он из виду, иначе она устроится не на церковных началах. Доклад прерван был приходом священника 1 кадетского корпуса. К ним прислан следователь по делу об иконе.
11. Вчера была у меня монахиня Паисия (Боде): на ней лица нет от скорби: съедает ее и игуменью дело о перенесении монастыря. Мы рассуждали, что общине сестер милосердия еще удобнее будет на Бутырках: там бедных больше.
Игуменья Митрофания, эта действует энергически, геройски. Отчет ее лучший из всех, добросовестный и ясный. Владыка говорит о себе, что когда он был лет семи, то ходил с причтом славить и был не без обязанности; например, в пасху читал канон. Только всегда было совестно ходить, зная, что ходишь, для денег. О книге Н.А. Жеребцова Владыка отозвался: «Из этой небольшой книги можно иметь об Англии понятия более, нежели из многих больших сочинений»; рассказал содержание и дал прочитать замечательные места: о разделе земель при Вильгельме, о Церкви, о суде и значении королевской власти и в заключении о том, что в течение последних 20 лет понятия изменились более, нежели прежде изменялись они в течение 200 лет.
12. Об отце Антонии сказал пр. Савва: К о. Антонию пр. Рождественский от имени в. к. Марии Николаевны писал, что так как при ее общине сестер милосердия учреждается отделение для исправления девиц зазорного поведения, то нельзя ли в пользу их поставить сборную кружку при мощах преподобного Сергия. О. Антоний отвечал, что кружки на этот предмет прилично было бы поставить в тех домах, из которых в заведение поступают девицы, а не при мощах преподобного.
Дома после всенощной был со Мстиславом урок из Катихизиса. Какое духовное рассуждение у этого мальчика: он вызвал слезы на глаза мои. Неужели все это должно погибнуть от нелепого воспитания его? Избави Господи!
13. Обедал с о. игуменом и Мстиславом. Читал им вслух 2 проповеди Владыки. Тема одной примечательна: не испытывай правды судеб Божиих, а проси уразумения и силы для исполнения заповедей Божиих: тогда освятит тебя Бог и уразумеешь правду судеб Его. (В церкви св. Варвары сиротского дома). Это то, что я вижу всегда в словах Спасителя: «аще, кто хощет волю Мою творити, разумеет о учении, кое от Бога есть или Аз от Себе глаголю». — Анна Георгиевна читала письмо от мужа, который от 5 до 17 ноября провел в Иерусалиме. Почет ему был необыкновенный; патриарх сопровождал его до Яффы; другое письмо аббата, которого 15 лет назад она знала в Париже, и граф хотел его взять в дом; оказалось, что он неверующий, Его искали заинтересованные судьбой его религиозной жизни; он отвечает на вызов: называет себя не только адептом, но и апостолом рационализма, единственной религии в будущем, и говорит, что если эти идеи им не нравятся, то чтобы они оставили его в покое.
16. Владыка спрашивает нас, как решить вопрос: человек двоебрачный, если первый брак был в язычестве, может ли быть иеромонахом? — Сообразив, что апостол имел дело с христианами, только что выходившими из язычества, где значительная часть была крещением просвещена уже в полном возрасте, я сказал, что не может. Владыка мне заметил, что таким же образом решил и старейший меня архиерей; но основываясь на правиле апостольском, разъяснил, что с крещением только начинается новая жизнь.
В пятницу я обедал у преосвященного можайского с преосвященным Феофилактом, епископом ставропольским. Вечер у владыки. Он в этот день (18-го) совершал литургию: память по отце; был очень разговорчив. Я убеждал преосвященного Савву записывать его рассказы, но тот отказался.
19. У меня обедали преосвященные Феофилакт и Савва, о.о. ректор и Угрешский, С.А. Маслов, родные. С.А-ч, при сей верной оказии, вышел было из себя, и я боялся, чтобы не вышло скандала. Прости меня, Господи; но этого, во многих отношениях достойного человека, обуяла гордость, и диавол им играет. Мужественный старик борется с диаволом теми остатками истины Христовой, которых у него еще не отняли лжемудрствования масонские.
В воскресенье я служил, и со мною Угрешский. Обедал я с обоими пр-ными у Владыки. Владыка был мил чрезвычайно. Говорил самым ученым образом, с еврейскими цитатами о переводе Библии: Синод решил было задать перевод псалтири четырем академиям и 2 архиереям — казанскому и астраханскому. Владыка же говорит, что начать должно с книги Бытия, — порядок естественный и удобный, от легкого к трудному; что переводить должно, имея в виду и еврейский текст, и греческий, и делает дело человек, а не комиссия, не общество. Потом говорилось о других предметах легко, и приятно, и сильно. При следующем свидании, о преосвященном Феофилакте Владыка сказал: «Надо думать, что он будет действовать добродушно, но не сильно».
25. Служил на погребении дочери Д. А-ча. Ее звали Мария, 27 лет, отлично образована, глубоко религиозна, превосходно знала музыку, имела взгляд серьезный и строгий, руководила и учила младших; умерла от чахотки; несколько лет как по обету не вкушала мясного, соборовалась, приобщалась дважды, неоднократно призывала духовника, чтобы до чиста очистить совесть; умерла, дав младшим наставление и по прочтении отходной. Я был словно на свадьбе: подавая свечу Д. А-чу, я сказал: «Это венчальная ее свеча». Так легко видеть смерть при таких залогах на будущее.
Вечером доклад.
26. Обедал с преосвященным Иоанном у преосв. Саввы.
27. После обеда проводил преосв. Иоанна. Он — сердечный человек: есть маленькое сходство с костромским, но гораздо степеннее, осмотрительнее, глубже.
Февраля 3 (Воскресенье). Как проведены были эти три дня нового месяца? 1-го было погребение О. А. Платона: был пр. Савва. А. Платон был по Златоустову и Знаменскому моим благочинным; в дела не ввязывался, начальником себя не выставлял, а если что попрошу наблюсть в отсутствие мое, все исполнит с усердием. Имел ум и рассуждение; но был в слове угловат, отрывист, прям до цинизма и неопрятен. Был шутлив, имел деньги, любил детей. Андроньев пришел при нем в запущение: о. Платон не любил его, сожалея о Данилове. Был до самой смерти духовником Владыки. Вечером были мы у Владыки, до всенощной. Я упоминал уже о мнении Владыки о переводе Библии. Доводы ясны, как день; но что же вышло? Синод отверг его. Обер-прокурор сказал: «Я пропустил протокол, потому что по этому предмету не могу входить в суждение; но вот мнение преосвященнейшего митрополита Московского, с которым я совершенно согласен; это, заявляю я, как сын Церкви». Митрополит Исидор сказал: «И я с этим согласен, но не могу изменить определения Синода». — Владыка заметил: «Какое определение: оно не было подписано членами, оно не касалось судного дела, а административные определения всегда можно изменять. Я этого не ожидал; но вижу, что надобно действовать осторожнее, чтобы не умножать спорных случаев, и беречь голос для дел собственно церковных и вопросов догматических. Видно я надоел Синоду; надобно было бы меня отставить».
На кавказскую епархию назначили Иоанна, но положили его иметь в виду и на Полтаву, если успеют склонить пр. Александра к удалению от дел. Успели, но тогда один из двух протоиереев возразил и преосв. Александр согласился. Обер-прокурор сказал ему: «Вы сами прежде соглашались: неужели вы хотите, чтобы я стал к св. Синоду в те же отношения, как гр. Протасов?» — Уступили.
Обер-Прокурор говорят приятелю своему Маслову, а тот брату моему: «Преосвященный Филарет такой светильник, не будь которого, — надо бросить все дела или бродить впотьмах».
4. Работал до 6 часов; часа два вечера провел у И.П. Шипова. Дом, как дворец, великолепен, а хозяйке бедной что в этом? Она вдруг состарилась совсем: болезнь съедает ее. Говорят, что свящ. Ключарев прекрасно принят в Петербурге и вечера проводит у Тютчевой. Тут видел я сына начальницы царскосельского училища девиц духовного звания. Заметно, что девушки там развиваются умственно, чтобы в уровень быть с мужьями, а сердце то гораздо выше. Дело об общине сестер милосердия при Вознесенском монастыре путается: о. наместник проектирует соединить общину с учреждением А.В. Голицыной на Бутырках. Владыка говорит, что княжна будет сама первым приобретением для общества, как сестра милосердия; но княжне один разве может быть интерес: усилятся средства, которых у нее мало. Я же того мнения, что община должна быть при монастыре и из духа монашества получить свою жизнь. Игумения Паисия, конечно, лучше может руководить, нежели княжна. Владыка обещал дозволить своему хору дать концерт в пользу общества распространения книг. Я предлагаю, чтобы не был концерт монотонен и имел бы характер дельный и занимательный, в программу его включить пьесы латинского церковного пения с соблюдением параллели; напр., наша панихида и реквием, Тебе Бога хвалим и Te Deum laudamus; пение псалмов — наше и латинское; Тебе поем и латинскую песнь при освящении Даров и т.д. Если этот опыт будет благоуспешен, то можно такую параллель провести с пением лютеран, англичан, армян и проч. Чтобы не соблазнить люда, надобно в программе объяснить цель. Павел Алексеич Тучков сказывал, что 2 числа был у него граф Баранов и сообщил, что Англия и Франция требуют энергического подавления бунта, опасаясь, не есть ли это проявление общего движения западных славян; Австрия слаба, может быть разрушена, и на ее развалинах чтоб не образовалось сильное славянское государство, которое естественно будет опираться на Россию и тяготеть к ней. Прусский король предполагает ввести корпус своих войск в наши пределы польские; но Австрия уже успела сделать низость; пропустила одну или более тысяч вооруженных мятежников. 2-я дивизия гренадерского корпуса уже в походе; но младшие офицеры без рубля в кармане и худо одеты, за солдатами же как повезут их тюфяки и байковые одеяла?
5. Папская булла разрешила театральные представления две пятницы сряду, чтобы вознаградить артистов за потерю двух вечеров по случаю наводнения Тибра. — В 1840 г. социалист Оуэн проповедовал (в Англии) гласно: «Если на свете существует сатана, то это — религия, брак и собственность, страшная, чудовищная тройственность, неистощимый источник преступлений и бедствий» (М. Вед. 1863 г. № 28). Вот до каких нелепостей доводить папство и реформация.
Шестого — спал долго от крайней усталости, так как накануне, кроме часов, употребленных на богослужение, посвящено на работу домашнюю часов шесть, да у Владыки, не поднимаясь с места, просидели четыре часа, а уснуть пришлось около полночи.
В среду обедал у меня о. архимандрит; прием продолжался во весь день и вечером много перебывало; Сергей Павлович читал свою записку о Польше. Жеребцов хвалил брата. В школе нечаянная ревизия; опрашивали учеников: единодушно отзывались они с похвалой ему. Но бедный Александр исстрадался. Он огражден от дел формой; но могут ко всему прицепиться, а дела то школы плохи. Всего более мучит его мысль, что его директор может подозревать интригу со стороны брата. Директор же, имея много занятий сторонних, излишне доверял эконому.
Княгиня Елизавета П. Долгорукова говорила, что брат ее граф Орлов-Давыдов в Риме живет очень приятно; но сожалеет, что русские во всех странах Европы приобретают недвижимости. Княгиня Мещерская изъявила надежду, что я посещу ее сестру Карамзину; интересовалась письмом о спиритизме. Есть генерал-адъютант Безобразов, о котором духи лжецы сказали, что его душа была сначала в двоюродном брате Юлия Цезаря, за гордость переселена была в адвоката, а наконец попала в Безобразова; и этой дичи верят. Другой дух, чтобы успокоить свою вдову о потере 8-ми месячного сына, сказал, что его душа посажена в душу живущей еще княгини, чтобы ее очистить, и — дура успокоилась. Был тут С.М. Сухотин, сын начальницы царскосельского училища.
Седьмого. Игуменья Паисия была со своими тревогами. Я успокоил ее тем, что «Владыка не отвергает ни одной мысли прежде обсуждения, а потому вам и кажется будто он против вас и удалился от прежней мысли. Будьте уверены, что возвратится и утвердится на мысли о соединении общины с монастырем. Проект о соединении общины с Голицынской богадельней не удобен. 20 аристократок не захотят подчинить себя какой-нибудь ничего не значащей княжне Голицыной; община должна питаться началами монастырской жизни. Мысль наместника об общине милосердых сестер при Хотькове монастыре великолепна. И монастырь, и вся окрестность преобразятся, и даже не будет ли в этом оплота против раскола?
Был у Карамзиной: у нее было воспаление в горле один день, а три недели после того больна, особенно головными нервами. Она не выходит из спальни и сидит подле кровати, читая жизнь Богородицы и молясь. Она говорит, что Мария Макс… перед свадьбой за 2 дня приобщалась, а когда представляли ее своему жениху, то на ухо сказала ей: «Он прежде всего христианин». Невеста и жених положили между собой, хотя они и разного вероисповедания, читать вместе ежедневно утренние и вечерние молитвы и евангелие.
Как Н.В. ни преисполнена достоинств внешних и внутренних, но думаю, что ее нервные боли с тоской и мнительностью — крест для ее доброго мужа, посредника н нижегородской губернии.
Москва, 15 марта 1864 года. Перед вечерней получаю записку от Владыки. «Вашему преосвященству мир. Не могу ли я видеть вас у себя ныне часу в шестом вечера?»
Ф. М. М.».
Марта 15 дня 1864 г.
Я отвечал:
В шестом часу, по благословению вашего высокопреосвященства, буду иметь утешение явиться.
Приезжаю. У владыки княжна А.Вл. Голицына. Владыка оканчивал разговор передачей слов, как понял, помещиков, призванных в Петербург по крестьянскому делу. Они единодушно постановили такие правила, которые были безобидны для крестьян и оставляли над крестьянами помещичий надзор. Но их мнения не приняли. Правду сказано в стихах: деспот либерализма (sic!). Княжна привела нижегородскую пословицу: «У дворян остались рожки да ножки». Княжна откланялась. Владыка дал мне прочитать известительное послание вселенского патриарха Софрония по случаю вступления его на престол. Престол назван апостольским, русский Синод «священством». — Потом в Синод составленный проект ответа. Патриаршее письмо цветисто и складно, Синодальное бесцветно и пусто. Синод называет себя святейшим, также братом и проч., говорит, что послание патриарха наполнено благожеланий, а все благожелание в одной фразе, называет послание всепрелюбезнейшим. — Владыка написал свой проект — преизящный. Спрашивал меня о выражении: брат и сослужитель. Я не посоветовал. Синод брат, но младший; слова «братская любовь» — достаточны; греки горды, искра несогласий под пеплом, следовательно лучше соблюсти мягкость[28]. — Читал исправленный им отчет за 1863 год и сказал: «Я за мои долги. Если бы устроены были съезды архиереев по округами, то епархиальные архиереи и в этом случае (об отчетах) приехали бы к старейшему посоветоваться. — Владыка, вам надобно положить начало. — Никакие училища не приготовляют людей к мысли и слову как духовные; духовенству не достает только практики. В начале и из лучшего источника течет в колодезь вода мутная. Сделайте. После вас никто не сделает». — «Видите, одно дело за другим! Я устаю иногда так сильно, что в 9 часов принужден лечь». — Владыко: вот придет лето. — «После моей зимы лета не будет». — Я взглянули на него. Владыка повторил: «После моей личной зимы лета не будет». С этими словами он встал и, благословив меня, удалился в свой кабинет. Я только успел сказать: «Да продлится ваша зима долго, долго для нас!»
16. В полночь окончил проект заключения к епархиальному отчету и утром отослал его. Вот его мысль и последние слова. Есть виды светлые; но есть и опасность, что они омрачатся чрез распространение ложных учений и соблазнов. «Посему — говорю я; — при усердной молитве к Богу помощнику и избавителю, надобно искать и желать, чтобы внимание просвещенного православно-христианского правительства обратилось с сочувствием ко всему тому, что в настоящее время, составляет заботу церкви. Не гонения за веру, не унижение свободы мысли здесь имеются в вицу, но тот благосклонный к церкви образ действования, при котором служитель веры мог бы с радостью, а не воздыхая, возделывать духовную ниву, в надежде, что семена веры и благочестия засеваемые не будут насильственно заглушаемы плевелами ложных учений и соблазнов, не только гибельных для душ, но и опасных для жизни государственной, в настоящее время, в нашем отечестве столь сильно возбужденной и напряженной; — тот образ действия, при котором весь православный народ русский понимал бы и чувствовал, что он призывается, говоря словами св. равноапостольного царя Константина, на служение священнейшему закону, чтобы под руководством Высочайшего Существа возращать блаженнейшую веру».
От 1-го по 15 марта был на мне медный параманд старца Серафима Саровского, и я ощущал духовную пользу.
17. Владыка служил в Алексеевском монастыре, но так устал, что, вопреки обычаю, не зашел и к игуменье. Он недоволен здоровьем: боль то в голове, то в желудке, к тому же и погода дождливая, мглистая. В особых сведениях (статья IX епарх. отчета) владыка говорит о движениях в расколе и называет раскол жондом, который если не губит тело, то губит души. Я читал ему несколько страниц из брошюры о состоянии церкви православной в Молдавии. Выслушав о беззаконных и диких поступках Кузы с митрополитом Софронием (его схватили, когда он в храмовой праздник совершал литургию, и отвезли, не щадя старости, болезни, изнурения, в заточение, где и умер), владыка сказал: «То и с вами будет, когда усилится либерализм». — Я служил дома, ради ставленников и завтра служит желаю, что-то Бог даст. — Исаков сказывал: В.К. К-н Н-ч пишет брату Н.Н-чу, что один разбогатевший в Африке итальянец подарил ему 2 львов и орангутанга, которые доставлены в Ливерпуль, и что он, К.Н-ч, дарит их Москов. обществу акклиматизации; но перевезти в Москву не берется. Н.Н-ч думал доставить их на каком-нибудь Балтийском военном судне. Исаков послан быль к Краббе и к. Голицыну, нач. инсп. департамента; но они сказали, что судов в Балтике нет, что 2 дивизии в Сев. Америке и пароход в Средиз. море; но зачем и надолго ли — никто кроме Государя не знает; не знают и великие князья. Экземпляр брошюры (о Молдавии) я отправил к Каткову; он пишет, что займется ей. Вопрос, которого она касается, получает теперь особенный интерес и о нем будет не худо поговорить. Куза гонит православие, но покровительствует католицизму, и справедливо замечает статья, что это делается с целью лишить Россию влияния в княжествах, между тем как католицизм приготовит княжества в добычу Австрии. — Сенатор Лебедев говорил владыке, что открытое, с присяжными судопроизводство, по мнению Савиньи, так нелепо, что потомки удивляться будут, как могла образованная Европа подчиниться такому принципу суда.
По записке от владыки: «Ваше преосвященство прошу посетить мена ныне в шестом часу по полудни», — я был на Троицком (пр. Савва не был: уехал в Симонов). Владыка давал читать особые сведения о расколе и требовал строгого суждения, ибо надобно, чтобы статья не показалась слишком слабой, но и не произвела досады Я нашел, что слишком резкого нет ничего. — Я узнал, что в Пермской епархии было допущено раскольникам венчаться в православном храме без присоединения и без обязательства воспитывать детей в православии. Это сделано по предложению владыки, и владыка дал мнение, опираясь на практику м. Амвросия, который это разрешил в той мысли, что может быть благословение церкви подействует на брачующихся и их детей. Владыка сказывал, что, когда начались слухи о австрийской лжеиерархии, он предлагал, чтобы дали ему второго викария из единоверцев. Пишет: это поздно.
19. Душа моя была весь день в особенном напряжении, которое началось письмом к М. по делам его совести, и поддерживалось и возрастало от бесед о настоящем положении вещей в отечестве. С опытным благочинным (Терновским) законоучителем в заведениях и домах говорено о воспитании. Он заметил, что общество на духовенство смотрит враждебно, как на ненужный балласт, и на закон Божий, как на предмет которым надо занимать детей или из приличия, или для экзамена. Полк. Шванебах умный, просвещенный, твердый человек, подробно представил мне картину военного училища, находящегося под его начальством. Я просил, чтобы он составил статью о своем управлении. К нему поступили 300 юношей, без религии, без правил, без образования, но с самомнением, своевольством с намерением вступить в борьбу с начальством. Он справедливо называет успехом то, что эти юноши доведены до сознания, что они ничего не знают и ничего не значат. Без наказаний (кроме исключения, одной нравственной силой и умным тактом он привел эту банду в порядок и покорность. Сожалею, что нет времени описать его действий. Потом много говорено с Завалишиным о болезнях времени и о лекарстве — личном подвиге во имя веры. Чем больше таких подвижников, тем больше надежды, что кто-нибудь из них сделал все или много.
20. Казалось, вселенский патриарх благонамеренный человек; но что случилось? Новиков говорит ему о примирении с Болгарами. Он отвечает: «Помогите, и я, посоветовавшись, дам вам записку». В записке он предложил: пусть болгарские архиерея (фанариоты) представляют вам кандидатов из болгар; мы будем вписывать их в особую книгу и по мере нужды назначать на места. Это не удовлетворит болгар. Болгары желают смешанного народного собрания подобного греческому. Греки отвергли с презрением. Болгары не доставляют в патриархию церковную дань, патриарху нечем платить жалованье, он употребил строгие меры турецкой полиции. Болгаре взволновались. — Я думаю, что геронтство пустило корни, личный характер патриарха немного значит перед системой еллинизма или лучше грецизма.
Об улучшении быта владыка сказал: в 1829 году я, кн. А.Н. Голицын и Кочубей стали рассуждать об этом предмете. Они хотели положить жалованье, я возразил: жалованья достаточного вы дать не в состоянии, а малое приведет духовенство в худшее положение. Тогда и решили дать вспомогательные оклады беднейшим принтам и на это на первый раз ассигновать полмиллиона. С тех пор это и продолжается. Еще сказано было: обязать помещиков для причта строить дома. Гос. Совет изменил выражение и вместо обязать поставил: предлагать помещикам, чем все дело и испорчено. Теперь владыка предполагает, что можно на первый раз ограничиться улучшением положения бедных приходов и назначением жалованья должностным лицам.
Я говорил как-то, что для уравнения избытка людей в одних епархиях и скудости других можно бы излишних отправлять по желанию в чужие епархии с тем, чтобы проезд и водворение были обеспечены. Владыка сказал: «В давнее время я предлагал, чтобы все казеннокошные ученики обязаны были известное число лет прослужить там, где укажет начальство. Этим способом и число казеннокошных уменьшилось бы и были бы люди к услугам Св. Синода».
21. Экзамен в К. межевом институте очень неутешителен. Заметно, что кадеты изучают предмет настолько, чтобы на экзамене не простоять столбами, благоговения к предмету никакого. — Пишу к М-ву: «Ты все спрашиваешь: что тебе делать? И ничего не делаешь, только близишься к бездне. Мне было 15 и 16 лет, когда пошел против волн, с молитвой и — благодарю Бога: и родители были утешены, и я доныне благополучен, т.е. несравненно благополучнее, нежели бы был на всяком другом пути, ибо не внешнее в жизни важно, а внутреннее, душевное. Между тем я никого не спрашивался, молился, думал и — действовал осторожно, неспешно, но неуклонно, и Бог был мне помощником. Дальнейшее предоставляю в Его святую волю, устремляя мысленное око на слова апостола: единою умрети, потом же суд. Они не надписаны на стене, но когда ложусь в постель, они огненными буквами горят перед мною и во мне».
Узнал, что Н.Н-ч постом не ест и рыбного. Он был очень благолепен сегодня в простом своем наряде: сюртук генерального штаба. Ничего красного кроме лампас и выпушки, и много серебра; эполеты, аксельбант, ремни, на которых шашка его, украшенная алмазами и огромный на шее Георгия 2 ст. крест. Старец видный и скромный. Какое соединение ума и простодушия, тихости и настойчивости. Пишет записки свои я сохранил всю память…
Служил я в Чудове и там пил чай и закусывал по распоряжению владыки. Пока был в силах, все воскресные дни и великий канон владыка на первой недели исправлял в Чудове. А теперь предоставил это своим викариям. Владыка родился при пр. Коломенском Феодосии, которого память чтут в Коломне. Но до него был Савва из малороссов. Сам наказывал причетников на конюшне, под чтение псалма 50, а кто читает спешно, тот также подвергался наказаниям… Елисавета Петровна издала указ, разрешающий ставить во епископа и из русских. — Владыка говорит, что в Чудове не полон был храм, и народа изящно одетого не было. Конечно, никто не ожидал, что в такую погоду (снег и слякоть) владыка решился ехать; но виной, думаю, и запущение Чудова. Более 10 лет тому, как мой Знаменский казначей (ныне игумен Перер. Венедикт) сказал о каком-то беспорядке: это уже хуже и Чудова». Так там и до ныне, если еще не хуже. Пороховщиков (А-др А-дрыч) говорил у владыки, что парад 19 марта произвел убытка тысячи на 100 и множество больных: причины — дурная погода и полная парадная форма — Хвалит церковь домовую митрополита Петербургского; говорит: владыка сам показывал мне ее, поставил меня у западной стены и ушел в алтарь, отворил царские врата и, когда стала спускаться висящая над ними икона, сказали мне: «Что же вы не кричите. Народ, в первый раз увидев это, закричал». — Владыка (когда ушел П-ов) не похвалил митрополита за такое обращение.
Письмо от князя С. Н. Урусова. Князь рекомендует мне делегата Нью-Йорской конвенции пастора Юнга, который на днях должен быть в Москву, и пишет: «Цель его: увидеть Московского митрополита, которого катехизис, переведенный на английский язык Блакмером, сделался, по уверению Юнга, популярной книгой в Америке». Старец, пр. Евгений, был у владыки. Он появляется, чтобы, кажется, научить, какое несчастье слепота. Еще же более в нем видим, что и лучшие люди из архиереев нимало страдают оттого, что вначале не сдружились с монастырским подвигом. Когда приходят обстоятельства, сводящие с престола, бывает им трудно решиться на заключение себя в монастыре. Преосвященный Евгений аккуратно посещает синодальную контору и приезжает на торжественные собрания в соборы и между тем очень стесняется и смущается слепотой. Впрочем, есть и примеры другого рода: пр. Иеремия (бывший Кавказский. Полтавский, Нижегородский) как вошел в монастырь, так в течение годов и не выходил из стен его.
27. Литургию преждеосвященных даров (и поставление во диакона) совершенную мной, смотрел делегат Ньюйоркской конвенции Юнг, а после обедни Юнг был, у меня. Он человек лет 35, не высокий, легкий станом русый, с бородкой, без усов, с веселым взглядом, в однобортном коротком черном сюртуке с стоячим воротникам. По небрежной позе — республиканец, в слове осторожен как англичанин, хотя и говорлив как француз. Его английский язык, при быстром разговоре и проглатывании слов, для отвыкшего моего уха труден. Вот что узнал я от него об американском церковном устройстве. Все вероисповедания ровно покровительствуются, но епископальную церковь можно в некотором смысле назвать государственной или господствующей. Вашингтон и знаменитейшие из президентов к ней принадлежали. Во время революции севера американской духовенство епископальное, верное 39 членами, продолжало молиться за английского короля, который в силу церковной конституции есть глава церкви. Народ вознегодовал, убил соборного священника, удалился от духовенства, от храма, превратился в непасомое стадо. Когда же независимость штатов признана Англией, то, по просьбе американского правительства, парламентским актом разрешено архиепископу Кентерберийскому посвятить для северных штатов троих епископов, не обязывая их к принятию конституции 39 членов. От них пошла американская англиканская иерархии. Долго число епархий ее превышало 8 или 10. И теперь, при быстро возраставшем народонаселении, число их умножилось до 41. Общие важнейшие дела рассматриваются на соборах, бывающих через несколько лет. Собор из двух палат: верхняя, где членами епископы, нижняя, где депутаты духовенства и мирян. В настоящее время духовенству очень хочется ввести порядок древней иерархии, разделить епархии по архиепископиям, сзывать провинциальные соборы что с недавнего времени введено и в Англии, где оба архиепископа Кентерберийский и Йоркский (три епархии) созывают раза по три в год соборы епископов, деканов, богословов и пр., следит за жизнью церкви и делают правительству представления. Американская церковь епископальная, has no connexion witla the state[29]), и 39 членов только что печатаются н ее молитвенниках; она признает 6 таинств и 6 соборов; в настоящее время в ней обнаруживается движение подобное тому какое видно в Англии в high church («Высокая церковь»), со склонением к востоку. Она ищет сблизиться с православием, у нее в учебном употреблении пространный катехизис м. Филарета, начатки христианского учения, книга об обязанностях священника, История Русской церкви Муравьева. Но в чем может состоять сближение это — думаю и для нее самой не очень ясно. Владыка говорит, что мы и не сумеем вести дело. Придется писать, и напишем: Мы Святейший Синод…
28. У А.Н. Бахметевой нашел я заседание общества дешевой продажи полезных книг. Вначале графиня Ланина составила было широкий проект братства со складами книг, училищами и проч., но проект залег в министерстве внутренних дел. Тогда она приписалась во 2-ю гильдию и открывает книжную торговлю. Ей содействуют: дочь ее, кн. Мещерская, А.Н. Бахметева, Е.Ф. Тютчева и Бессонов (славянофил). У Муравьевых с Н. Гр. шел разговор духовный: «Я примечаю всегда, — сказала она, — сильное негодование против соблюдающих пост и из этого одного заключаю, что пост необходим и есть важное церковное учреждение и, как такое, предписано Господом. Чистосердечные протестанты сожалеют об отмене у них постов. Вообще, мир слишком снисходительный к роскоши, лютовству, к порокам, не может терпеть благочестия. Чуть начинает благочестие человека возвышаться над общим уровнем благочестивых действий общества, как насмешки, презрение, ненависть начинают преследовать человека, общество мирское не может дозволить никому из среды своей служить Богу более, нежели сколько принято общим обычаем».
29. Вчера Юнг стоял у меня всенощную, потом вынул из бархатом обложенной трубки грамоты епископов к нашим епископам. Писаны по латыни, на печатях митры и на одной из митр развивается омофор, как на наших печатях. Содержание — желание мира и союза с уважаемой церковью восточной. Юнг в коллегии учит, что Дух Святой исходит по существу от Отца, а от Сына лишь по посланничеству. Духовенство соглашается принять соединение с восточной церковью, символ Никейский без прибавления, отцов церкви — у них переводят и руководствуются ими, таинство елеосвящения непременно примут, так как слова апостола Иакова о нем очень ясны, образами их церкви наполнены (особенно на стеклах окон), но почитания икон не приемлется потому только, что не ознакомлены с пониманием этого догмата в православной Церкви, крестное знамение употребляется в таинстве крещения, которое совершается чрез обливание троекратное во имя Отца и Сына и Св. Духа и через изображение водой знамения креста на челе крещаемого, некоторые священники употребляют его при освящении евхаристии, совершаемой на квасном хлебе и принимаемой всеми под обоими видами, с молитвами (чего в Англии нет), называемыми oblation и invocation. Миропомазание совершается непременно епископом через возложение рук, иногда тотчас после крещения, иногда по прошествии времени, а миро употребляется только при посвящении епископов. Они чувствуют, что из ненависти к Риму отброшено было не только то, что составляет римские нововведения, но и то, что принадлежало к устроению первоначальных времен Церкви, и понемногу возвращаются к древнему чину; но по уважению к англиканской церкви епископалы американские не решаются на общее действие церковное без ее согласия, между тем как английская церковь не имеет законной силы выражать свое мнение синодально; соединение духовенства около архиепископов есть дело частное, а Синода не допускает светская власть. Но склонность епископалов Америки к восточной церкви все возрастает, и им очень желательно ознакомиться с русской церковью, для чего они желают присылать юношей, способных изучить русский язык, и переводить на английский все, что лучшим образом могло бы ознакомить их с православием, взаимно желают, через наши духовные журналы, ознакомлять русских с понятиями своими. Православный катехизис имеет в народе чрезвычайное влияние и двинул народное религиозное чувство к восточной церкви. Имя автора пользуется почтением и любовью. На обеде в Нью-Йорке, данном пастором Юнгом и др. русским с флота иеромонахам, известный своими достоинствами пастор Cuon предложил тост за здравие преосвященнейшего м. Московского и сказал речь, в которой прославлял святость его жизни, просвещенный высокий ум и значение для церкви Божией. Русские пожелали здравия епископу президенту Америки, я общую радость произвела мысль, что под сенью двух иерархов, совершенно ровесников в летах, церкви сближаются к единению.
29. (воскр.). Перед вечерней я читал владыке все, что мной записано об американской церкви. Владыка сказал: «Поэтому судя, их тотчас же можно принять в общение». — Вечерню стоял я в подворской церкви. От 6 часов до 81/2 в его гостиной происходил разговор очень интересный. Собеседниками были: высокий хозяин, оба его викария, ректор семинарии, пастор Юнг, гр. Бобринский и М.М Сухотин как переводчики. Сначала говорили много о 39 членах и Юнг доказывал, что эти члены не заключают в себе аналогии веры, не дополнение к символу, а указание того среднего пути, который полезно было указать при том хаотическом состоянии религиозного сознания, в каком находилось общество в эпоху отложения Англии от Рима, обязательны только для Англии и притом собственно для духовенства, теперь особенно в Америке это остается более как исторический факт, и как 39 чл. непонятны для народа, то в новом предпринимаемом издании латинском для англичан вне Англии этим 39 чл. вовсе не дано будет места. В самых же 39 чл. есть один, который говорит, что обряды могут по времени видоизменяться. Этот член может дать основу для важных изменений. — Лучшие люди убеждены, что символ должен быть восстановлен и filioque выпущено. О иконопочитании он говорить, что в принципе это может быть принято, но не думает, чтобы иконопочитание достигло того развития, как в России. Причина та, что американцы не имеют того воображения и той сердечности, какими отличаются наши, русские. Св. картины у них употребляются. Обычай обращает алтарь к востоку. Святому святых свойственно быть более украшенным, и тут среди украшений видится распятие, картины из Ветхого и Нового Завета, изображения Божией Матери, Апостолов, икона храма, Вознесение и т. д. Иногда церкви посвящаются святым, напр., св. Георгию, Стефану; храмовой праздник знаменуется особенной службой. Юнг сколько свободен в манерах, столько же сдержан в суждениях. Ответствуя на вопросы, он часто прибавляет: «Это у вас канонически не определено», или: «Я не смею говорить от имени церкви», или: «Это мое личное мнение», или: «С этим согласны все с кем я говорил из епископов и лучших людей в духовенстве», или: «Другого мнения я ни от кого не слыхал». Владыка, укалывая на затруднение, какое к сближению церкви американской с русской может поставить церковь английская, сказал, что то же может встретиться и со стороны нашей матери церкви греческой, и даже от Англии можно ожидать более снисхождения, нежели от Греции, где образование революцией 1821 года было убито и не может подняться, где церковные люди и высшее духовенство действуют часто по одному упорству и едва-едва снисходят нам в некоторых случаях, наприм., относительно обливательного крещения. Поэтому есть опасность, что мы, оказывая любовь сестре своей церкви американской, огорчим свою мать церковь греческую. Юнг ответил, что надо надеяться, что наши матери будут милостивы к детям своим. Он говорил о комитете, который образовался в американском духовенстве для этих сношений с востоком, которые через полтора года надеются начать. — «Зачем откладывать, сказал владыка: можно начать теперь же». — Как, отчего? — Владыка говорит: «Пусть лица духовные частным образом знакомятся между собой и узнают взаимно характер церквей. От них эти сведения станут распространяться, и тогда уже легче будет оглашать эти действия к сближению церквей. Юнг хотел бы, чтобы, их литургия была переведена на русский язык и издана Синодом. — Владыка нашел это неудобным, а согласился, что она может быть переведена и помещена в духовном журнале. Потом владыка благословляет, чтобы оттуда были на мое имя присылаемы статьи, которые я могу ему читать. «И нам, — говорит владыка, — надо предоставить право определять, что может быть издано и что не может». Юнг желает, чтобы составлен был список предметов, которых церковь русская желала бы получить объяснения от церкви американской, чтобы: богословы могли заготовлять статьи и эти статьи, печатаясь по выбору в виде прибавления к духовному журналу, составили бы книгу. Владыка согласился, равно как и на то, чтобы подобные же статьи о нашей церкви были посылаемы в Америку. Юнг признается, что при сближении встретится много вопросов, и нельзя обойтись без препятствий, но он полагает, что в основании сближения может быть положено единственность рукоположения, вселенский Никейский символ, литургиарий. Он говорит и повторяет, что духовенство к соединению расположено, преград политических быть не может, а народ по натуре религиозный и здравомыслящий, по принципу свободный, не поддается насилию, но всегда готов склониться к мирному убеждению. Владыка назначил еще собрание в четверг в 6 час. вечера. Светские нашли, что владыка был к пастору очень милостив и любезен. Он вышел к нему в домашнем шерстяном черном одеянии, но в белом клобуке и панагии с образом Пр. Троицы. Я едва не плакал от умиления, когда Юнг говорил о ясности, полноте и православии его катехизиса, лучше которого они ничего не знают, и о действии им произведенном в народе. Когда, в моей карете, разговаривал я с пр. Саввой о проведенном вечере, то сказал между прочим. «Как великому нашему старцу должно быть это утешительно, и вероятно нынешняя вечерняя молитва будет не та, что была вчера и третьего дня. Боже! Боже! За сорок лет, владыка написал этот катехизис в вопросах и ответах для причетников, ищущих посвящения в стихарь. И вот эта книга в России воспитала несколько поколений, переплыла океан и совершает в Америке начало может быть великого религиозного переворота. Начатое в смирении увенчивается славой. Смиряяйся возносится. Господи, благослови!»
30. У Шереметевых оставили обедать: Ек. В-на, Е. С-на и я. Стол без рыбы. Е. В-ае советовал я рассказать все, что знает о гр. Анне Алексеевне Орловой-Чесменской, своей приятельнице, чтобы это записали. Она сказала только: «Графиня была с детства необыкновенно послушна. Я из письма ее вырезала слова в утешение мне сказанные: “скорби — ходатаи рая”, и положила к себе в Евангелие. — Амфилохий и Иннокентий Ростовские положили в ней основания религиозной, духовной жизни, нужна была где-нибудь сильная рука, чтобы начала эти дали плод в практической жизни. Явилась рука Фотия. Грубый, повелительный тон ее поразил и пленил в послушание веры. По словам владыки: если она спаслась, то простотой послушания о Христе. Поэтому, что в Фотии было полезно для души ее, то и принималось ее богоуправляемой душой, а стропкое, непонятное не делало вреда».
Имп. Николай был вежлив рыцарски. Как скоро лицо духовное почтено саном епископским, высшим в церкви; то это лицо, причислялось в сознании императора к высшим государственным сановникам и в самом скором времени оно было украшаемо знаками 1-й степени хотя бы низших орденов и не имело. Это не имело смысла награды за заслуги, а более царского пожалования, царского благоволения, подобно тому, как Государь жалует иностранных принцев, министров и проч., и проч…. Так и у нашего владыки: его викарии через два года, и даже ранее, получали первую степень, хотя бы и не имели некоторых низших орденов.
Апрель (без числа). Мы с пр. Саввой утро провели над извлечением вопросов из сущности 39 членов. Вышло 12 вопросов, которые и представил я перед всенощной владыке. Он сказал: «Не надо вдруг озадачивать их, я извлеку несколько и может быть иначе их выражу».
2. Утром владыка уже прислал составленные им вопросы.
1. Как можно достигнуть того, чтобы известные 39 членов не были препятствием к соединению церквей?
2. Как может быть соглашено учение американской епископальной церкви об исхождении Св. Духа с учением Восточной Церкви?
3. Вполне ли доказана непрерывность апостольского иерархического рукоположения в американской церкви?
4. Достоверное церковное предание признает ли американская церковь вспомогательным руководительным началом для изъяснения Св. Писания и для церковных чиноположений и дисциплины?
5. Какое воззрение американской церкви на учение церкви Восточной о седмиричном числе таинств?
Я тотчас переслал их гр. А. В. Бобринскому для перевода.
В 6 часов мы опять собрались ко владыке и просидели до 10-го. Юнг давал предварительные ответы на вопросы. Сильно настаивает он на то, что не должно из 39 чл. делать гору, это скорее политический, нежели духовный закон. Владыка положил, что это само собой разрушится, когда будут в смысле церкви православной решать другие вопросы. Об исхождении Св. Духа он отозвался, что в этой борьбе you sholl cost us the bouns. — Владыка согласился, что если римляне, при всем старании унизить английскую церковь, не могли до сих пор опровергнуть апостольского происхождения иерархии; то это сильное доказательство законности преемственных рукоположений. О преданиях Юнг говорит в строго православном духе. Седмь таинств будут приняты уже и потому, что в писании говорится о 7 дарах Св. Духа, церковь знает 7 смертных грехов и т.д. Юнг говорит: «Мы веруем по простр. катехизису. Кажется, как с вашей стороны препятствие к единению в 39 членов, так с нашей принятие VII собора совершенно не понятно у нас». Владыка в заключении пожелал мира церкви американской и изъявил уверенность, что церкви, стремящиеся к соединению умом, уже соединены сердцами. Владыка благословил Юнга, который тотчас стал на колени и поцеловал его руку. «Целование церкви американской» — было последнее к пастору слово владыки, но провожал его владыка почти до дверей из зала в переднюю. Юнга обер-прокурор отрекомендовал прежде всего владыке, чтобы знать, как должно вести с ним речь в Петербурге. Поэтому владыка еще вчера отправил к обер-прокурору описание первой своей беседы с Юнгом.
Владыка говорил нам, что рескрипт пр. м. Литовскому, по случаю 25-летия воссоединения унии, писал он, владыка наш, «Мне и с молоду такая судьба. — Я писал речь, которую м. Амвросий говорил в Казанском соборе в 12 году, которая и напечатана в избранных сочинениях». Он же и рескрипт м. Амвросию писал.
3. Перед преждеосвященной литургией посетил меня Юнг для прощания. Он изъявил желание, чтобы на грамоты американских епископов были ответы некоторых старейших архиереев русских, а к викарию, чтобы написали викарии. Желал портрета владыки с собственноручной его надписью для епископа-президента. Мне подарил портреты американских епископов, на что я отвечал подарком своей карточки и своей книги. «Жизнь св. Филиппа». Он настаивает на том, что в настоящее время необходимо устроить русскую церковь православную в Нью-Йорке. Но при этом требует, чтобы обстановка была благолепная, ибо американцы необыкновенно впечатлительны. Священником при этой церкви должен быть человек пожилой, характера твердого, серьезный, ученый, так как его закидают вопросами о различиях между церквами, и очень ловкий в общежитии, обходительный, приличный, ибо американское духовенство принято во все самые высшие сферы общественные, само состоит значительной частью из людей высшего разбора, богатых, образованных высоко, с хорошо развитым даром слова. Таким человеком, по его мнению, мог бы быть пр. Васильев, ученый, дельный и живого нрава, так как американцы составляют нечто среднее между англичанами и французами, и для них нужен человек с живым характером и обращением Васильева. То впечатление, которое произведено будет на первый раз, решить многое в ходе дела соединения. По крайней ненависти к папистам народ отверг почти все, что сохранялось от древней церкви, и поэтому нам, говорит Юнг, ввести эту старину трудно: ее примут за латинство; но через восточную церковь все с удовольствием будет принято. Таким образом дело соединения подвигалось бы тремя путями; литературой и сношениями с Россией, богослужебной практикой Нью-Йорской православной церкви и обращением с русскими священниками. Со своей стороны Юнгом изъявилось большое расположение к принятию православных обрядов, наприм., целования взаимного между священнодействующими и т.п. «Каждение, свечи, поклоны земные — все это должно к нам перейти, но не вдруг, а постепенно». При этом заметил, что лобзание не в употреблении в Северной Америке; что у них в церкви принято слушать евангелие и петь хвалебные песни стоя, молиться на коленах и слушать поучения сидя. Он просил молитв моих делу соединения и стал на колена просить благословения. Я по примеру владыки благословил его. Завтра он в С.-Петербург. Под Каткова был подкоп. Под видом шутки 1 апреля к нему прислали фальшивую депешу о внезапной смерти Наполеона III и движении народном в Париже. Только стал на прежнюю дорогу чести и пользы, как немедленно окружают интриги врагов явных и тайных.
5. Служил с владыкой в Чудове. Он обновил фиолетовое (обычный посту цвет) с желтым аграмантом облачение и большую просфору послал жертвовательнице. Какой во всем такт и приличие: на нем и вся одежда и мантия черного цвета, цветное только шитье кушака и темно-коричневые четки. И так всегда в пост; но в другое время, на выезд, одежда цветная, — Дома одеяние из черной шерсти, а на выезд шелк разных скромных цветов и блистание драгоценных камней, ибо дома он монах, а в служении и среди общества и народа он жених церковный. В келиях занимал нас легким и приятным разговором, чувствуя на себе обязанность хозяина. Я посетил Е.В. Шереметеву, в комнате нее еще больной Е. Сергеевны, Мы говорили с кн. Е.С. Долгоруковой об американском пасторе. О том дома шла беседа с И.В. Сушковым. Я был в 6 ч. у владыки передать ему желания, высказанные Юнгом на прощание.
6. В видах выгоды театров Государь дозволил в Петербурге открыть театры с четверга Пасхи. В.Г. Г-р спрашивает владыку, можно ли и в Москве? Вчера владыка говорит: «Не нахожу правила в канонах. Рассуждений они не послушают; но остерегутся, когда представлено правило». Я не обрел и отписал о сем владыке и притом представил свои соображения. Он изволил ответить. «За рассуждение В. П-ва об охранении праздников (благодарю). Простите, что дал вам труд. Ответ мой уже подписал. Я нашел правило, на которое твердо мог опереться, и присовокупил рассуждения, подобные вашим.
Мир вам «Ф. М. Московский».
Апр. 6 дня 1864 г.
«Не назовете ли мне старшего из американских епископов и его епархию?»
Тотчас послал я записку к графу Бобринскому, у которого сберегался для меня список епископов написавших послания, из коего видно, что епископ-президент не написал, ибо его слово было бы голосом церкви, а пока сношения имеют характер частный, и потому есть грамота только от его викария. Вот имена: Thoomas Shurch Brounellt bishop of Connecticn., presideng bishop of the churgoff Amereica. Написавшие грамоты: Coskry еп. Мичиганский, Lancey Фестивирский, Potter Пенсильванский, Potter Ньюйоркский, Williams викарий Коннектикутский, Стевенс, викарий Пенсильванский.
7. Утром получил я послание от владыки, в котором он излагает причины, почему не пишет к американским епископам и изъявляет желание, чтобы об этом сообщил я Юнгу. Я пригласил гр. Бобринскаго; он обещал быть в 2, а не в 11, как я желал. Нечего делать: я взялся писать письмо. Во 2 часу я написал другое почти под диктовку М. М. Сухотина. Но гр. Бобринский, приехав, подал мысль при письме отправить оригинал владыкина письма ко мне. Владыка согласился, и письмо направлено в Петербург. Дай Боже, чтобы оно пришло во время: это подарок не только Юнгу, во всей церкви американской. Владыка получил известие, которое называет печальным и которому верить не хочется: будто обер-прокурор, без синодального совещания, по докладу Государю Императору устроил назначение Казанского ректора Иоанна викарием в Петербург. При этом владыка припомнил о назначении указом в архиереи покойного Уфимского Августина.
Говорят, что в училище правоведения целый класс на исповеди открылся, что не признает никакой религии. С гостями, собравшимися у меня, мы искали причин такого явления и нашли их в лицемерии начальства и правительства. На веру смотрят у нас они как дело приличия, или как предрассудок массы, или как на политическую пружину, следовательно отношения к ней чисто формальные. Рано или поздно маска должна была упасть. Вот и дождались, чего надо было ожидать.
11. С красной площади идут и едут дети с вербами, коньками и т. п. Как они счастливы, как весело смотреть на них; но заглянешь в будущность этих чистых существ и — что представится? Кто устоит в добре? Не большая ли часть будет испорчена миром и похотью его? Когда произносил я на отпуске на литургии имя четверодневного Лазаря (иже во святых отца нашего Лазаря, епископа Ларнакского), человека в церкви действовавшего в сане святителя уже по возвращении из другого мира, — это произвело на меня потрясающее действие, и с этой минуты день стал мне чем-то новым, Духовным, прекрасным. Особенно за всенощной раздачи ваий, усердие с которым их берут и умилительный напев очень глубоко трогали душу. Все казались одной родной, любимой семьей. Но когда вникал в душу, видел там себя как мертвеца, о котором одно можно было сказать: уже смердит!.. Когда я проходил мимо Е.И. Тучковой я сказал ей: «Если так хороши праздники Божии на земле, каковы же они на небесех? Будем молиться об усопших наших, чтобы не лишил и их Господь участия в лике празднующих непрестанно». — Еще черта о П. А-че. Когда Государь, выслушав его резоны, по которым он отказывался от принятия места наместника в Варшаве, продолжал настаивать и сказал, что даст ему титул и обеспечит в содержании, П. А-ч заметил, что он подкупным никогда не бывал. — Дело все кончилось тем, что Государь в слезах бросился к нему на шею.
12. После вечерни хотелось мне навестить владыку и, как скоро высказал эту мысль, пришло приглашение от владыки. Кто-то предупреждает владыку, через безымянное письмо, что на днях, в Моск. Вед. будет напечатана статья о корыстолюбии духовенства. Владыка поручает мне переговорить об этом с М.Н. Катковым. Из Синода печатным указом, секретно, требуется от епархиальных архиереев мнение: 1) что можно сделать для развития единоверия и как можно бы сектаторов, имеющих свою иерархию, соединить с церковью. 2) не было ли бы полезно возобновить правило, существовавшее в 20-х годах о допущении раскольников сочетаться браком в храме, не требуя от них присоединения к церкви. Владыка о первом говорит: это похоже на то, как если бы подали на стол пирог, разрезали его на части и сказали гостям: кушайте, а гости потребовали развития пирога. Для единоверия сделано все и надо им лишь пользоваться с разумом. О втором он замечает, что было сделано это лишь для Пермской епархии и едва ли полезно распространение в правило того, что было как бы исключением. «Не знаю, что предложить, а если не предложу, то оскорбятся», — заключил владыка.
13. М. Новгородский пишет, что с Юнгом беседовал в присутствии пр. Могилевского, а переводчиками были проф. Осинин и какой-то г. Рюмин. Сведения, какие сообщает, все нам известны, кроме одного, что в собрании американцев по вопросу о соединении из 250 членов только двое подали голос не в пользу соединения. Но престранно: наш владыка ставит себя в подчиненные отношения к М. П-скому по смирению, а тот, и сам того не замечая, действует властительски, без совещания решает: предлагает, чтобы владыка писал к двоим к Е. президенту и Ньюйорскому, а он напишет к прочим шести. Это еще в порядке: хоть честь отдана; но далее, владыка предполагал, чтобы духовные лица между собой переписывались свободно, чтобы писали в Москву, чтобы характер сношений был частный. Но П.В. М-т оставил все дело за собой. Писать будут американцы к нему одному, и он будет руководствовать как перепиской, так и печатанием статей из оной, о совещании нет слова, и все это примет характер официальный, ибо будет пересылаемо через консула нашего: во-первых, владыка, совершивший начало дела, указавший путь к сношениям, оставлен в стороне совершенно; во вторых, дело будет вести один первенствующий член Синода, через консула, между тем как американцы действуют совещательно и разумеется частным образом, ибо их церковь, о чем они говорят с особенным достоинством, has no commotion with the state. За тем м. Новгородский предложил, чтобы сначала написать статью о том, что церковь православная имеет характер апостольский и человеческие мудрования не должны ее касаться, а потом уже писать на 5 вопросов, предложенных владыкой. Но странно: мы говорили, что из постепенного разъяснения спорных предметов постепенно может укрепиться в американцах уважение к авторитету церкви, а пр. Исидор хочет разом грянуть на протестантов авторитетом и тем с первого раза запереть им двери в церковь. Впрочем кажется все это сказано и сделано лишь для того, чтобы хоть что-нибудь от себя сказать и сделать: «хоть худший, да инший», как говорят хохлы. Не приятно и его восхищение, что народы, симпатизирующие взаимно в политическом отношении, хотят и религиозного сближения. Какое нам дело до политики! Друзья или враги они нам в политическом смысле, для настоящего дела это не должно иметь никакого значения. Я высказал владыке свои замечания. Он опечален этим оборотом дела, но сказал только: «Один шьет, а другой порет». При этом я вспомнил его слова: «Во всю мою жизнь только и делали, что мне препятствовали». — Я советовал: с первых шагов поправить дело. Ему и то не нравится, что когда Юнг желал быть представленным членам Синода, то митрополит привез его в Синод, читал в Синоде отписки м. Московского и таким образом дал делу характер официальный…
Главное, зачем призвал меня владыка, было безымянное письмо извещающее, что на днях в Моск. Вед. будет статья о корыстолюбии Московского духовенства. Владыка пожелал, чтобы Катков был об этом предупрежден, и я вызвался с ним увидеться. Владыка велел сказать: «Если надобно, чтобы удары падали на нашу голову, мы с готовностью преклоняем голову, но вопрос: к пользе ли будут удары? По обвинениям общим без имени виновных, даже без указания случаев, распоряжений делать нельзя, ибо циркуляры в этих случаях только оскорбляют общество; что унижение духовенства в глазах народа — цель революционеров». — Владыка пошел ко всенощной, а я поехал домой, написал записку к Каткову и в половине 10 был уже у владыки в кабинете: «Можно бы было и не так заботиться», — сказал он принимая меня. Я доложил ему, что Катков, от которого я прямо к владыке, обещал, если получит статью, тотчас ее переслать, и говорил в благорасположенном духе. Тут я узнал от владыки, что есть проект поповцев. Они желают присоединиться к единоверию на следующих условиях. 1) Чтобы иметь особых епископов таким образом: православные епископы рукоположат епископа единоверцам, потом с этим епископом рукоположат второго, а с сими двумя третьего; эти три будут уже поставлять сами и от них пойдет иерархия единоверческая. 2) По снисхождению надобно нынешних лжеархиереев австрийского происхождения признать. 3) Единоверческая иерархия не будет подчинена Синоду, а своему собору, во главе которого будет иерарх, которого именовать как будет угодно Государю. 4) В делах, требующих высочайшего утверждения, собор или первый иерарх будет непосредственно обращаться к Государю. Я сказал владыке, что и Катков настаивает на необходимости соборов в нашей церкви, но с допущением мирского элемента, а в заключение перевел только что полученное письмо от Юнга. Но владыка думает, что если это дело и примется, то лет 50 протянется: греческая церковь помешает!..
Я возвратился уже в 11 часу.
13. Великий понедельник был как и всегда труден, от 5 до 7 утреня, от 8 до 11/2 часы и литургия, в 4 повечерие, а от 6 утреня оканчивающаяся в девятом.
14. Сегодня полегче немного — ибо было только три службы и часы часом короче.
Десятый час, ночь темная, торжественная тишина и в окрестности, и в келии — ни езды, ни голосов, только стуканье колеса столовых моих часов; я читаю из иннокентиевых «последних дней» о вечернем беседовании Господа пред оставлением храма. Гляжу на распятие и, по благости Божией, занят мыслью о смерти. Всегда при этом в эти дни вечернем чтении священный ужас объемлет душу. — Последняя ночь почивания на престоле в моем крестовом храме Спасителя Бога в пречистых тайнах: я входил в алтарь и при свете перед ними горящей лампады поклонился им и перед ними читал вечерние молитвы и многие возносил молитвы о прокаженной и грешной душе моей! Нельзя довольно выразить ту трепетную радость, когда человек живет под одною кровлею с такою святынею.
18. Служил дома: часа 31/2, продолжалась литургия и была глубоко умилительна. И при облачении, и вместо причастна пели любимые мои ирмосы: Волною морскою и пели стройно. Чтение паремий в эти три дня года: в навечерия Рождества, Богоявления и Пасхи, начинаясь книгой Бытия и переходя от эпохи к эпохе ветхого завета, с удивительной силой влекут воображение, рядом картин ветхого завета, от век в век и новозаветное связуют с ветхозаветным, озаряют мысль о празднике. Это богослужение великой субботы наполняет душу неизъяснимо сладостным покоем. П.М. Хрущев и брат обедали со мной без елея, но с вином по уставу. В 8 часов мы прочитали малое повечерие и начали чтение Деяний. Я прочитал 3 главы, сел послушал чтение иеромонаха и ушел к себе, там я читал, как издавна делаю, послание к колосаям, также правило и в 111/2, уехал в Кремль с П.М. Хрущевым. На галерее Чудова монастыря мы услышали начало всемосковского благовеста. 12 часов добивают на Спасской башне, слышится ясак, затем в то мгновение ударяет царь, и пошел уже говор и спор колоколов над всей Москвой. Владыка стоял уже на горнем месте в мантии, готовясь облачаться, когда я вошел в храм и вслед за сослужащим духовенством подошел к нему. Он улыбнулся; я был безмерно рад, что наконец через 5 лет дал мне Бог опять встречать в Успенском соборе праздник и еще более тому, что Бог дал силы владыке приехать на праздник этот в Кремль. Если бы этого не случилось, он был бы очень печален. Вот опять, как в былые времена пошел он с кадилом около престола при пении «Воскресение Твое Христе Спасе»… И все стало повторяться как бы в зеркале в душе моей былое. Когда шли около собора, ни одна свеча не потухла; но темно было в небе. Владыка сам читал поучение и громко, сам держал для народа крест. Но при начале сугубой ектении велел мне оканчивать, а сам скоро разоблачился и уехал. Через минуту разошелся слух, будто владыка уехал без шубы, не дождавшись слуги. Это всех обеспокоило.
В 63/4 я был в соборе (владыка в Чудове). Надобно ли говорить о торжественности этой литургии и о силе ее действия на душу? У нас кончилась раньше, нежели в Чудове. Там я застал явление Даров с словами: приступите. Все шло обычно. Владыка христосовался и с братией, и с певчими (каждому давая по яйцу), и со всеми нами, угощал чаем и закуской, где мы и разговелись. Я всегда любил разговлятся если не у владыки, то у старшего местного духовного лица, да бывало у матушки. Обычный прием у меня после литургии.
В 31/2 был я в Успенском соборе. Эта вечерня так хороша, что когда, разоблачась, я благословлял народ, подходящий к амвону, душа была так полна, что я под каким-то предлогом вызвал саккелария и сказал: «Тот был на небе, кто был сегодня у вечерни в Успенском соборе».
Второй день Пасхи, пр. Евгений выходил с вами на молебен и читал наизусть евангелие. Оттуда мы проехали прямо ко владыке. Граф. Анна Георг. Толстая убрала его комнаты как сад дорогими благовонными растениями; но он сидит в кабинете. Вчера действительно он уехал без шубы, потому что лакей с шубой стоял у западных дверей собора неведомо с чего, между тем как владыка и приехав вошел в северную дверь и никогда в другие двери не ходит, исключая зимы, когда кроме западных прочие заперты на глухо. Кроме того, владыка говорит, что когда подъехал в Чудов для служения литургии, то заметил, что на ногах нет калош, без которых он и летом не выходил из дому. Простуда, давно кончившаяся, обнаружилась с силой, и он призвал врача. Оленья шуба, теплотой которой он не нахвалится, грела его до полуночи и согрела. Его взор хотя болезнен, но довольно ясен. Вообще он лучше нежели ожидали.
Май (1864 г.) 1. Ездил на доклад к владыке; примечательно: первый мой доклад как викария был 1 мая; 1859; ныне ровно 5 лет. От владыки при нас вышел прот. Ключарев, докладывавший о том, что говорила с ним В. Княгиня. Она была на днях в Лавре, обошла ее заведения, академию, взяла с собой бакалавра Субботина, с ним всю дорогу говорила о расколе, и на другой день, в полдень, призвала его для продолжения той же материи. С ректором академии пр. Горским она уже знакома со светлой субботы. Она беседовала с ним долго о многоразличных предметах. «Духовенство шатко (ей сказано на это, что пример духовенства западного края показал иное, и если бы подобные же испытания прошли по другим частям империи, духовенство явилось бы тем же), не надобно ли дать больше развития богословским наукам в университете, не надо ли всем открыть доступ в духовные академии, или читать публичные лекции богословских наук, не надобно ли усилить проповедание (после вечерни особой службой) и т.д. Прот. Ключареву делала вопрос: не полезны ли белые архиереи, отчего разлад между черным и белым духовенством? Слышно еще, что толкуют о заведении ходячих проповедников при епархиальных архиереях, о конвиктах (общежитиях) для семинаристов. Дошло дело и до меня. Докладывают мне: А.А. Арапов от Великой Княгини. Я перекрестился: неужели, подумал, дошло дело и до меня? Я устранил себя при ее приеме в Успенском соборе; я моряк-солдат, следовательно человек грубый и малоприготовленный, не могу удовлетворить ее просвещенного любознания, я монах, следовательно должен говорить прямо, я по свойству натуры своей если заговорю прямо, то делаюсь резок, а это некстати при дворе. — Действительно: Арапов в шитом кафтане. «Я прямо от в. княгини, она просит ваше п-ство завтра в час». — «Зачем я ей?» — «Желает познакомиться и досказать то, чего, позабыв, не сказала владыке». Между тем, когда об этом говорил я владыке, то от него услышал, что может быть он и сам поедет. — «Зачем же мне-то потом, или она и еще что-нибудь забудет». — П.М. Хрущев говорил мне, что накануне он с ней долго обо мне говорил, но о чем — я не расспрашивал. Умник мой, о. арх. Пимен, слыша, как она беседует, скача от предмета к предмету, сказал: «Хороший покупщик войдя в лавку спросит товар, которые ему нужен, осмотрит его внимательно, сторгуется и возьмет, а кто требует, чтобы ему и то, и другое, и пятое, и десятое показывали, и ко всему приценивается, словно хочет скупить всю лавку, о том опытный продавец тотчас заключает, что этот покупщик, делающий вид, что хочет купить на сотни и тысячи, в самом деле готов купить на пять копеек, или, и ничего не купив, вынырнет из лавки». — Что-то будет со мной говорено: даруй только, Господи, не сказать чего-либо вредного для Церкви! — Ибо не может быть, чтобы слова наши пропадали; нет, они принимаются, частью забываются, частью хранятся в памяти, а большая часть с языка на язык перебегают извращаясь, изменяясь до бесконечности.
2. Сегодня на солнце градусов 13. Утро было прекрасное. В час ровно я подъехал ко дворцу и послал о себе доложить. У подъезда было несколько карет. Лишь вошел я в залу, великая княгиня показалась из дверей гостиной и быстро подошла ко мне. Я передал ей письмо от владыки. От ризничьего взял и вручил ей икону, которая также от митрополита прислана. Она приложилась, и не заметил, что с ней сделала. Мы вошли в гостиную, посреди которой маленький цветник, окна в сад. Идя, мы рекомендовались друг другу и уже говорили о владыке. Сели: она прочитала письмо, сказала: «Как драгоценно для всех здоровье владыки», — и скоро перешла к главному предмету разговора, к конвиктам для училищ духовных. — «Я говорила, чтобы дать сначала стол; а о. Ключарев говорит, что им нужны помещения». — Я сказал на это, что и то, и другое полезно, потому что ученики очень бедны; но что на первый раз надобно сделать опыт в одном, двух, трех местах в самом малом размере (такова мысль владыки). Великая княгиня, с навернувшейся слезой, отозвалась, что она чрезвычайно рада, что находит такое согласие со своей мыслью. Я повторил слова Г. А-ны Цеммерн императору Николаю, что «большие учебные заведения — фабрики воспитания». — «Или полки», — сказала великая княгиня. Где учредить? — Там, где легче избрать людей и иметь над ними надзор. Тогда она выразила желание, чтобы это сделано было в Москве, — и поручила мне доложить об этом владыке. При этом я заметил, что хороший успех этих малых учреждений возбудит в обществе желание подражать доброму примеру. Она пожелала, чтобы к осени ей дан был ответ непосредственно на ее имя. Потом она спрашивала, как образовать народных учительниц? Я сказал ей о сестре моей Ушаковой и передал ее проект, который состоит в следующем. Классные дамы и домашние наставницы рано истощают силы свои в неимоверных трудах своих. Те, которые имеют пенсию или сберегают маленький капитал, оставляют дело еще в цвете лет; но немногие находят покойную жизнь; потому благодетельно было бы, если бы учредилось общество, которое открыло бы дом, в котором такая дама за 100 или 150 руб. в год имела бы небольшую квартиру и стол. Как привыкшие к труду эти дамы могли бы в благодарность приготовлять каждая по нескольку человек. Она говорит, что об этом деле был у нее разговор с Стрекаловой, о которой она с похвалой отзывается, и изъявила надежду, что и это пойдет. Разговор продолжался не краткое время, но все в пределах этих двух вопросов, из коих последний поручает ли она моему рассмотрению — я не понял, и полагаю по сущности дела, что он меня не касается. — Этим и кончилось дело.
4-го был у меня гр. А.А. Закревский и говорил резко о современном порядке вещей. «Молюсь, чтобы не было хуже, — говорит он, — а лучшего не ожидаю». Соглашается с прямодушным сознанием своих сил, что, если бы его послали в Финляндию на время сейма, глупостей финны не наделали бы.
7. Утром был у Н.Н. Муравьева, где встретился с владыкой. Н. Н-ч очень тронут расположением владыки, которому нравится его расположение и суждение, и М-в удивляется, что он поцеловал его в обе щеки на прощанье.
9. Освящение церкви. Я не хотел было остаться обедать, но староста бросился на колени. Оттуда я прямо ко владыке. Владыка прислал мне перед освящением мантию, которую ему поднес храмоздатель. Я употребил ее и не заметил, что у нее на скрижалях кресты: брат поздравил меня с отличием, а я, право, не знаю что делать: носить не смею и спороть не смею, а спросить не сумею. Староста подарил мне той же (сиреневого цвета) материи рясу и кафтан. Его тронуло то, что я не отказался от обеда.
20. Имел утешение вдвойне: в первый раз в день святителя Алексия служил литургию в Чудове и притом с владыкой. — Сквозь серебряные листья, из коих сплетены царские врата, смотрел я из алтаря во храм, как владыка шел со славой и слушал молитву входа. Как он идет медленно, величаво, как молится смиренно, благоговейно, как он во всех движениях грациозен. Все в нем и трогает и восхищает душу. Смотрю и каждое движение руки, поворот лица хотелось бы глубоко врезать в память. От него так и веет торжественностью и благоговением. Словно иным воздухом наполняется храм, иным все духом. Думал: как скоро входит на священнодействие великий первосвятитель Московский. Много духовенства сошлось на поздравление в Чудовские келии.
В этот день я получил письмо от князя Урусова, при котором он препровождает, присланное через азиатский департамент на мое имя, письмо. Распечатываю: от Илариона, епископа Черногорского.
С этим письмом я отправился ко владыке, сначала прогулявшись между парком и Бутырками; вводят в долгую комнату. Владыка в больших креслах; около стола на диванчике прот. Никольский, священник Добров, на стуле — Сергиевский. «Извините, в-ший владыка, я не знал, что у вас собрание». — «И я не знал; садитесь». — Сел я и слушал, слушал чтение Сергиевского до утомления. Что же он читал? Известно, что на пожертвованные владыкой 175 тысяч руб. построен дом для училища бедных сирот девиц духовного звания. Для этого училища от попечительства представлен проект. Пересмотреть его поручено, как выразился владыка, консервативному прот. Никольскому, либеральному свящ. Доброву и прогрессивному, но отчасти и консервативному, Сергиевскому. Эти отцы дают иную цель заведению: воспитание дочерей московских священников, которых предполагается учить музыке, языкам французскому, немецкому, английскому и пр. Я очень скучал, слушая чтение, утешался только замечаниями владыки и кротостью его. Благовест к всенощному бдению прекратил чтение.
21. Уже прочитав канон к причащению, принужден был отказаться от служения литургии. Сиднем просидел я зиму; но два дня за городом ходил по получасу, и от этого ноги и спина разболелись, к тому утомление от слушания чтения проекта и неудовольствие, им посеянное в душе, все меня мучило. Владыка пригласил нас в 5 часов и до 10 просидели мы у него. Он поручил нам обоим прочитать оба проекта втихомолку и дать мнение. Ему хочется, чтобы решение не им было произнесено. Но справедливо заметил пр. Савва, что владыка, как жертвователь, имеет полное право указать решительно цель заведению. У него собрались Н.А. Жеребцов, Н.В. Сушков, кн. М.Ф. Голицын. Говорил более Жеребцов; конечно слова владыки были примечательны; но разговор не вязался потому, что владыка был утомлен трудами дня, спешил сбираться в Лавру и говорил нам: «как заключенный в темницу ищет и не находит средств к освобождению, так я ищу и не нахожу средств вырваться из Москвы». На замечание, что пр. Литовский пишет чисто по-русски, владыка сказал: «У него ум сильный, а потому и язык чистый». — Рассказал о начале воссоединения унии. Когда заявил я желание свящ. Минского, чтобы в благословение послана была икона со св. мощами; то владыка отклонил этот запрос следующим образом: «Когда по воссоединении униатов предложено было перенести из Киева в Полоцк св. мощи благов. Евфросинии Полоцкой, то я представил: Богу приказывать нельзя. Хорошо, если Он проявит благодатную силу Свою в чудесах от св. мощей, — это усилит веру; а если этого не будет, тогда хорошо ли будет? Так и в настоящем случае. Эти дела делаются не по человеческим распоряжениям, а во указанию Божию».
23. Служили литургию с молением о благополучном путешествии владыки; но за нездоровьем он остался на неопределенное время, хотя лошади и были готовы. Впрочем, он был у пр. м. Арсения, в Чудове, и чуть не там ли кушал. М. Киевский приехал в пятницу. Владыка посетил его в субботу утром, в понедельник вечером и сидел часа полтора, в среду после служения в Чудове и сегодня.
24. «Светися, Светися новый Иерусалиме», — громко раздавалось в Успенском соборе при входе моем и напомнило мне и утреню дня Пасхи, совершенную здесь с владыкой, и жалостно было подумать, что скоро конец пасхальным песням, и пламенно молил я Господа, чтобы и на следующий год с владыкой в Успенском соборе встречать мне Пасху! С этой же молитвой отпускал я и св. потир с престола на жертвенник в конце литургии. Жарко, но я не отлагал еще бархатного облачения, полагая, что ярко-малиновый цвет саккоса особенно гармонирует с радостными повторениями «Христос воскресе». У звуков и цветов одни законы: ими одинаково можно выражать разные состояния духа. — Из собора прямо к владыке. Вчера обедал в Чудове; он и не думал, а расположился проститься с киевским, выехал, но от Цветного бульвара воротился и в половине второго отказался от поездки в Лавру. Я подал просфору; говорил со мной владыка очень недолго. Его глаза светлы, но слабость чрезвычайная. От сидячей жизни, неимоверных трудов напор крови на нижнюю часть живота производит боли несносные до того, что даже владыка говорит, что ему тяжело. Обед дома. Заезжал к В. Н. Р…нову и с ним к владыке. Он сидел у его в-ства, а я гулял по саду. Воздух пока очень приятный. Владыка спокойнее, и здоровье немножечко получше.
25. Часу в 10 утра отправился я к пр. Савве, с ним занимался до обеда, у него обедал, с ним съездил на подворье наведаться о здоровье владыки, и привезен им на Саввинское. Вечером были Беклемишевы и брат, да по приглашению о. наместник: Киевский викарий желает знать, выехал ли пр. Арсений и на какие города? Предметом занятий были проекты устава Московского училища для девиц духовного звания. Ко владыке входить не хотели; но Ник. Вас-ч (секретарь) доложил, что мы приехали, спрашиваем его о здоровье владыки. Владыка велел просить. Вошли в кабинет: лежит, для нас привстал. «Зачем беспокоитесь?»
26. А.М. Потапов сделан помощником Н.Н. Муравьева по гражданской части, а по военной Хрулев. Государь не хотел отдавать Потапова, но подумав сказал, что точно в виду имеет только его да. Кауфмана, но Кауфман — немец. Государь, по благодушию, улыбается всему и не хочет видеть, что дела идут худо. Императрица пробудет за границей до ноября. Она не больна, а слаба, и харкает кровью, но не опасно. Наследник очень болен. Всю весну хворал, очень бледен; в борьбе с братом надорвал себя и почувствовал сильную боль в спине, что приписывают ревматизму. Отложили поездку в Царское и советуют на зиму в Италию. Не одобряют выбора Чичерина: говорят, что атеист. Чернышевскому Государь смягчил: вместо 14 лет 7 лет. Когда на площади (куда не на эшафоте, а в карете везли его), ему читали приговор, он слушал презрительно и священнику подошедшему с крестом сказал: «Отойди с твоим И. Хр., Который не умел умереть, не прося помощи, между тем как Сократ выпил чашу с ядом спокойно».
27. Бог сподобил меня служить литургию. Каждое действие в священнослужении, усвоенное пасхальному чинопоследованию, так восторгает и умиляет душу, что день отдания Пасхи всегда отпечатывается в душе скорбью, как бы о скоро пришедшем блаженстве. Что же будет с душой, когда окончательно будет известно, что она лишена блаженства вечного? — Через письмо к Н. В-чу Данилову справлялся о здоровье владыки, который велел сказать: «все в том же положении».
28. Служил в Вознесенском монастыре. После чашки кофе и отведанного пирога я отправился ко владыке, который говорит опять, что лучше нет: «дело, говорит, мастера боится, а мастер не я, а врач, поэтому его оно и боится; но мне кажется, что между прошлогодней и нынешней моей болезнью есть разница, и не знаю понимает ли В. И.[30] мою болезнь; впрочем, ему этого не говорите».
31. Был у владыки и сказал, что В.И. сетует на него за непослушание. С Ахматовым он говорил два часа и так изнемог, что делалось дурно, но пересилил естество волею, и Ахматову показалось, что владыка «так, ничего, хорошо».
Июнь, 7. Был я сподоблен в Успенском соборе совершить в начале 40-цы, чин православия, на страстной вечерню великого пятка, в день Пасхи все три служения и, наконец, служба дня пятидесятого. Скорбно, что все это по оскудению телесных сил владыки, но радостно, что мне выпал жребий. Я употребил облачение князево из золотого глазета: при митре с изящным узором жемчугов и драгоценных каменьев: это великолепно. Подъезжая в 3/4 десятого к собору, я видел, что площадь была покрыта народом; также точно и собор был полон. Мне хотелось обновить подаренное платье и кафтан и рясу из сиреневого цвета. Правда, что кафтан стянутый пестрой гирляндой по золотой канве очень красив, но за то как только облачили меня, я почувствовал, как будто я вошел в реку очень теплой воды, и так продолжалось до конца службы. Дивны чины наших богослужений! Как восторгают, как трогают и смиряют они душу. — В половине второго я шел в карету. У князя Оболенского шел чай.
После повечерия был у владыки. Он совершил литургию, но не вечерню, и говорил, что мало сил, сидит в тесной столовой своей, где как в бане, и работает.
10. В час поехал к сестре в Сокольники и пробыл у нее до трех. Жара смертельная. Дома ожидало меня приглашение ко владыке. Приезжаю. Ведут в сад. Там владыка гуляет с пр. Саввою. Владыка в черном кафтанчике, опоясан черным шитым поясом, в черной шапочке, в руках серенькие четки из шелка и палочка с клюкой. Пригласил в беседку. Дал прочитать его приглашение к старостам не скрывать в пользу местной церкви тех свечных денег, которые нужны на училища духовные. Потом еще что-то и напоил нас чаем. Выл очень весел, любезен, разговорчив. Теперь я спокоен: прежние викарии обедали у владыки каждое воскресенье; иногда пили чай в саду, и преосв. Алексий перед отъездом; наконец слышу, что в Духов день пр. Можайский и арх. Симоновский. Мне очень было больно. За то этот вечер останется незабвенным. От него, дома переодевшись, поехали было к пр. Киевскому, но не попали. Владыка предупредил нас и мы не захотели тревожить их.
12. Собирал благочинных, чтобы передать им воззвание владыки относительно более точного взноса денег свечных на содержание духовных учебных заведений.
16. Был на экзамене в Заиконоспасском училище; очень хорошо, особенно география, преподаваемая инспектором Александром Алексеевичем Невским. Поразительна его неустающая усердная любовь к делу. Ревизор говорил, что никогда еще экзамены не были так хороши. Заезжал в Богоявленский. Митрополит Месопотамский очень жалок: языка не знает и потому сидит дома, к нему жертвователи не идут: очень мне жалок он.
18. Под дождик поехал с о. Пименом в Донской. Сначала были у пр. Евгения, потом на экзамен. Преосвященный говорит на приглашение от имени владыки: «Быть вместо него на экзамене в семинарии и предлагать вопросы! Нет! Я уже не гожусь ни на вопросы, ни на ответы. Левая сторона головы болит. Не есть ли это начало болезней предсмертных? Уже 86 лет стукнет 29 июня. Кн. С. Михаилович, Ермолов и протоиерей Семен Иванович 86 лет скончались». — Эти простые расчеты имеющего перед очами смерть понравились о. Пимену.
21. Проехал ко владыке, который очень дрябл и как-то скорбен от обстоятельств и от болезни. «Болезнь не хочет меня оставить; вчера к вечеру стало хуже», — сказал он и заставил меня читать его записку о раскольниках. Он полагает, что браки раскольников можно записывать в полиции, а рождающихся и умирающих записывать в приходских метриках, при свидетелях, расторгать браки может гражданская палата, но требуя у духовного начальства сведения по канонам церкви: подлежит ли брак разводу? После вечерни занимался в саду, который хорошо пестреет и благоухает. Благодарю Бога за этот уголок.
24. Посетил попечителя учебного округа, от которого узнал, что дело о изменении программы гимназий в Государственном Совете село за спором между классической и нигилистической школой. Д.С. Левшин говорил Государю, что до тех пор не пойдет дело образования, пока не увидим, как общество понимает образование, а для этого надо перестать пряниками кормить, т.е. привилегиями университетского студента в службе. Он рад, что поправляется дух гимназии, что первая гимназия даже просила Иверскую икону поднять перед экзаменами, и ученика, который вздумал посмеяться над этим, тотчас выключили.
30. В начале 6-го был на Троицком подворье, где уже был пр. Савва. Доклад начался чтением записки о расколе. Все превосходно, но особенно хорошо то, что он обнаружил недобросовестность светских влиятельных людей. Он напомнил им, что их обязанность охранять православных, а не содействовать расколу в ущерб православию. Владыка сказал: «Валуев с лжеархиереями раскольников проклянет меня».
Июля 5. Виделся с гр. Бобринским, который говорил, что дворяне к выборам готовят меморандум о гимназиях; «У нас отняли часть достояния и внешние права; но пусть не отнимают прав на воспитание наших детей». Хотят требовать, чтобы основа была классическая, чтобы естеств. науки изгнаны были из гимназий, ибо они, по признанию профессоров естественных наук, дают «пустых не способных к труду студентов».
За минуту до отъезда — письмо из Лавры от владыки: «Оставшиеся знаки отличия для духовенства велите эконому Афанасию принести к вам, а секретарю скажите, чтобы те, которым оные назначены, явились к вам, и вы возложите. Мой путь совершен благополучно; однако я еще между здоровьем и болезнью. Слава Богу о всем. Здравствуйте вы и пр. Савва».
31. Послал письмо в утешение Б.С. Шереметеву. Вчера сказала мне А.В. Киреева: «Мать моя часто говорила: кто может сделать добро ближнему, и не делает, тот вор». — За сообщение такой назидательной сентенции я вспомянул ее на литургии и благодарил в письме, которое пришлось писать.
Доклад принимал владыка в саду, в беседке: там и чай мы пили. На звон колокольчика тотчас явился о. Парфений, где то, за углом, или в кустах скрывавшийся. Владыка был в одном черном кафтане с шитым зеленью пояском и в черной шапочке. Записка о купце Крылове, который усиливается расположить умы в пользу отдельной старообрядческой иерархии. Первых трех иерархов поставят православные епископы, а эти, независимо от Синода, будут управлять, — ставить епископов, собирать соборы и пр… Состав новой паствы: единоверцы и раскольники, поповцы и безпоповцы, также кто хочет из православных. Название раскольник, единоверец нет: все православные. Но две иерархии не сообщаются одна с другой. Говорили о сепаратизме племенном по странам; но вот еще новость: иерархия в иерархии и отсюда деление и восстание междоусобное целого народа; между тем в западном крае целые уезды переходят в руки жидов, которые на ими своих батраков скупают имения; так и имение кн. Сапеги куплено жидом. Какие-то три иерея вдовца из Волыни и Подольска просят владыку, чтобы он устроил разрешение священникам второго брака. О безумие! В Синоде оставлены Платон, Филофей, а Евсевий уволен в епархию.
Август 3. Пр. Тобольский поехал в Омск жаловаться генерал-губернатору на то, что перед его домом катанье с гор устроено: ему в Омске отвели квартиру в доме публичных женщин. —Я постоянно говорю, что для обновления Церкви русской необходимы съезды епископов, под руководством старейшего (с предварительным совещанием каждого епископа со своим духовенством), возвращение училищ к простоте прежних, на классическом элементе основанных, программ; наконец, введение в духовенство (белое и черное по желанию) лиц из образованного и, если можно высокого круга, по не без строгого разбора и испытания. Гр. Толстой (с которым я об этих предметах беседовал) говорит, что настоящий состав архиереев не таков, чтобы можно было ожидать пользы. При этом а. р-го он прямо назвал изменником, о а. М-и отозвался, как о слабодушном, по делу о даровании преимуществ раскольникам, и замечает, что для русской церкви настали времена гонений. Духовенства не бьет только ленивый: один бьет, а прочие поощряют бьющего.
7. Пр. Савва приехал, и я виделся с ним у владыки. Владыка, благодаря милосердого Господа, — здравствует: служил дома и 5 и 6 (посвятил иер. Григория инспектора м. семинарии в архимандриты); Государь уже решил, что 15 числа слушает литургию в Успенском соборе, совершаемую м. московским; но владыка страшится за тягость этого дня. Говорит, что употреблял саккос, который был на нем при коронации, и устал в нем; показывал мне митру белую, глазетную, убранную корольками, спрашивая, можно ли ее употребить. Я сказал утвердительно.
11. Погода холодная, сырая. На докладе владыка читал нам наизусть речь, приготовленную для встречи Государя, и при этом заметил, что в речи упомянет о поляках, чтобы показать, что Москва имеет свое мнение и мнение твердое. Это почел он нужным сделать, ибо в Бельгийской газете напечатано, что Александр II дает Польше самые либеральные учреждения, которые должен был ввести еще в. к. Константин, по поляки его не поняли, а европейские кабинеты раздули мятеж, что народный патриотизм был искусственный, и что в русском пароде нет мнений и желаний, кроме мнений и желаний правительства, что Москва не выше других мест в этом отношении. Владыка был словоохотен и передал презанимательный рассказ Скрыпицы на, который посетил владыку в Лавре.
14. Доклад был, но краткий, ибо в 61/2 владыка стал одеваться ехать к генерал-губернатору просить, чтобы раскольникам не дозволяли особо представляться Государю, как будто они особое сословие или какое привеллигированное общество.
15. В 40 м. десятого владыка прибыл в Успенский собор. Еще не были прочитаны часы, как раздался трезвон и крики народные. Духовенство вышло к южным дверям, когда Государь уже виден был на площади. С ним двое сыновей, взрослые уже молодые люди. Владыка приветствовал Государя речью. Началась литургия. Вот ее особенности, кроме сказанного в служебнике. Митрополит уже не всходил на облачальный амвон. Посоха моего не было, но были митрополичий посох и лампада. Диаконы по окончании ектении делали поклон Государю и поклон митрополиту. Государя на малом входе владыка осенил свечами, не восходя на солею, а народ с солеи. При чтении апостола сидели архиереи, но иереи не садились. По окончании литургии митрополит поднес просфору и икону, представил архиереев и повел царя и великих князей по святыням собора, оттуда в Чудов; Государь, приложись к мощам, ушел в Николаевский дворец, куда предшествовал ему владыка с крестом. Затем владыка с тремя епископами совершил в Чудове благодарный молебен.
16. В 6 ч. был у владыки; он называет вчерашний день исключительным. Он решился все силы употребить для встречи Государя, для этого надобно было облегчить между прочим одежду. Он взял два облачения, употребленные при коронациях Николая Павловича и Александра Николаевича и велел их взвесить; первое оказалось на 21/2 ф. легче, его и решился он употребить. Из него вынуто подкладок еще фунта на 2, и оно употреблено: красное шитое мелким золотом, поношенное, неприглядное, но предпочтена легкость и как бывшее при коронации. Всячески себя облегчая, владыка даже и карманных часов не взял с собой; встал хорошо, но когда уже ехать в собор почувствовал себя худо; через отворенное в карете окно напитался воздухом и ожил. В речи его сказано о мятежных поляках, что спи недостойны чести именоваться врагами. Эти слова помещены по следующему случаю: в Бельгийской газете сказано, что император Александр расположился дать полякам самые либеральные учреждения и ввести их поручил К.Н., но поляки этого не поняли; возникли недоумения, вспыхнул мятеж; теперь водворилось спокойствие, и обещанное будет даровано: либеральная конституция с в. к. К.Н. во главе. Это сделать не трудно, ибо правительство этого желает, а мнения общественного нет в России. Москва не представляет ничего, кроме направления правительства, которому вторит. Правительство было против поляков. Тогда Москва и за ней Россия была против поляков; правительство за поляков, и потому Москва и Россия будет за них же. Чтобы показать, что Москва имеет свое мнение и держится его, владыка употребил эти слова. Владыка крайне опечален известием о Польше. От него я заезжал к Н.В. Сушкову. М.Н. Муравьев, пишет жена его к Дарье Ив. Сушковой, желает учреждения в Вильне монастыря женского и Дарье Ив. поручает искать в Москве монахинь. Я посоветовал, чтобы пр. Иосиф обратился к владыке письмом, и чтобы монастырь устрояем был общежительный. Владыка наш удивлен, что Государь ни сам не посетил, ни к себе ни призвал пр. Иосифа Литовского «после такого рескрипта». Рескрипт великолепный, писан владыкою, и Государь дважды велел перечитать его себе и был очень доволен. Владыка говорит, что, разумеется, он сказал бы Государю о Польше, но вероятно, что с Государем более не увидится. Да и так Государю некогда: ездил в с. Ильинское, ездил по некоторым заведениям, день в лагере, вечер в театре.
17. Владыка призвал меня прежде обеда, говорит о предстоящем молебне, который мне поручает, молебен в Измайлове. И говорит, что к. П.И. Трубецкой полагает невероятным известие о Польше, ибо Государь старается примирить брата с обществом, но такого доверия ему не окажет. Владыка с подробностью занялся распоряжениями к молебну: ризницей, порядком приема, службы и т. д.
18. В первом часу оделся в архиерейский цвет, couleur d’ éyèque: кафтан бледно-сиреневого цвета, опоясал его бисерным поясом с малинными турецкими цветами, покрыл лиловой рясой, руку обвернул аметистовыми четками, украсил грудь, поверх орденских знаков, моей драгоценной бриллиантовой панагией с грушевидными жемчужинами и в этой полной и безукоризненной по придворному приличию одежде ждал минуты, в которую должно выехать, чтобы не опоздать; от меня до с. Измайлова более 10 верст. Покровка усеяна народом. Я приехал скорее, чем ожидал, поэтому сходить успел в церковь Всех Святых, переименованную во имя св. царицы Александры. Не знаю, почему это плоское место облюбовал царь Алексей Михайлович; только теперь, когда употреблено много искусства, оно получило приглядность. До 1837 года главная церковь стояла в запустении, и владыка думал было сюда перевести Алексеевский монастырь. Теперь церковь обновлена в прежнем виде, но с северной и южной стороны она стиснута пристроенными к ней двухэтажными корпусами. Иконостас сохранился древний, многоярусный, ярко-грубовато раскрашенный, но хорошо действует на глаз. Икона Иерусалимской Божией Матери весьма чтима в окресности. В 21/4 я стал облачаться. Раздалось: едет Государь. Мы поспешили выйти, но то была ошибка; однако в алтарь мы уже не возвращались. Многие подходили говорить со мной; кн. Меньшиков, Долгоруков и многие, многие. Толстой сказал между прочим, что в России почтовых дорог на 96 т. верст что много причин к неудовлетворительному состоянию почт, и между прочим и то, что управление путями сообщений есть, а сообщений нет, почтовые тракты таковы только по имени, мостов нигде почти нет. — Левшин сообщил, что Государь удивился, что лекции в университете уже начались, хотя еще не решительно, ибо многие профессоры еще в отпуску; что он сказал Государю, что по неудобству помещения 50 человекам отказано в приеме. Он прямой человек и Государю говорит прямо! В 3 часа раздался колокольный звон и отдаленные крики народа. Мы вышли на паперть, Государь, по въезде на двор, вышел из экипажа и прошел по рядам инвалидов, которых старческий голос приветствовал его обычными словами: «Здравия желаем!» Как только, поднимаясь по довольно высокой открытой лестнице храма, Государь увидел св. крест в руке моей, тотчас снял каску с белыми перьями. Приложившись ко кресту, он спросил о владыке и заметил, что вероятно он ослабел от служения в Успенском соборе. После этих слов он отошел на шаг; поочередно подходили велик. Князья; Александр, Алексий Александровичи, Николай Константинович и князь Евгений Максимович. Обряд обычный: каждый приложится ко кресту, получить на руку несколько капель св. воды (которую держат с правой стороны) и поздоровается с архиереем (рука в руку). С пением «Спаси Господи люди Твоя» взошли мы в церковь. Посредине для меня был разослан ковер и на нем орлец; а для Государя красный бархат у правого столба, но он стал западнее бархата. Я отдал крест и положил начало. В это время Государь сказал мне: «Погодите», но было уже поздно, певчие начали: Царю Небесный! Он обратился к деж. ген.-адъютанту или к военному министру (не разобрал я) и спросил «Вы не сказали»? — Не сказал! — Государь с неудовольствием покачал на него головой и через несколько секунд кем-то сказано мне было, чтобы после отпуста диакон не начинал многолетия, пока не будет прочитан рескрипт. Молебен шел стройно и не спешно. Я опасался охриплости, но, слава Богу, ее не было, и я мог читать Евангелие и молитву очень громко и ясно. В рескрипте Государь хвалит действия Комитета о раненых и вновь назначает его председателем в. к. К-на Н-ча, членами двух прочих братьев и всех начальников округов. За рескриптом прочитан приказ по войскам об этих назначениях. Читал эти бумаги военный министр, обратясь лицом к Государю с средины церкви. По знаку Государя протодиакон придворный сказал многолетие всем членам Царского Дома, потом вечную память благочестив. Государям Императорам: основателю Комитета Александру I и основателю богадельни Николаю I, вечную память воинам, на брани за веру, Царя и отечество живот свой положившим, и многая лета воинству. Приложились ко кресту Государь и в. князья. Государь пожелал, чтобы окроплены были «старики». Пока ходили в алтарь за св. водой, Государь указал членам Комитета приложиться ко кресту. Инвалиды были выстроены около западной стены; я кропил их крестообразно, а Государь шел подле меня или за мной. Из церкви он пригласил меня в палаты больных и слабых; тут я кропил каждого больного особо. При повороте из длинного коридора в палату, Государь, который шел с правой руки, уступив мне ковер, посмотрел на меня и очень весело улыбаясь сказал: «Ведь и вы тоже были военным?» — «И очень утешаюсь этим, Государь». Многих стариков спрашивал государь: чем болен, или где служил, и т.д. Возвращаясь к церкви, выразил удовольствие, что нашлось возможным стольким старикам дать призрение. «Ваше Величество прекрасный праздник празднуете сегодня». — Государь сказал, что надеется ныне же добровольной подпиской покрыть некоторые нужды учреждения. Мы перешли через церковь до южных дверей; тут Государю напомнил Толмачев, что далее обеденная зала. Государь сказал, что он туда и идет, только подождет меня пока разоблачусь, и повторил то же мне. Разоблачиться было недолго, но надо было отмывать руки, запачканные краской от фольги кропила; а при выходе из алтаря меня задержали требующие благословения. Столовая зала была наполнена гостями, Государь меня ожидал, я прочитал молитву и благословил на обе стороны трапезы. Мое место было по правую руку Государя, по левую от меня сидели; в. к. Ал-др А-ч в мундире флигель-адъютанта и к. Евг. М-ч в мундире лейб-уланского полка. По левую руку Государя в белом конногвардейском кафтане — Миркович и вел. к. Алексий А-ч в преображ. и Ник. К-ич, в волынском (с желтыми лацканами). Против Государя сель кн. В.А. Долгоруков. Приглашенных было до 250 человек, генералы и георг. кавалеры. Оба архимандрита сидели после вторых чинов, священники на последнем столе. Ректор семинарии и даниловский, иерей местный и черкизовский. Зала большая: это собственно две залы, разделенные коридором, но в стенах коридоров разделаны симметричные арки, весьма широкие, по стенам портреты государей. Столы были накрыты в отделении на право по выходе из южных дверей церкви вдоль окон покоем. Государь занял место посредине стола спиной к окну. Играла военная музыка; кушанья подавались на несколько блюд, начиная с Государя и с меня. Некоторые блюда были общие, некоторые особые для монахов. Было не шумно, но и не молчаливо, и вообще свободно. Государь начал говорить со мной при начале стола, говорил и с другими, например с Долгоруким, с Толмачевым, но очень немного, со мной же весьма немало. Он начал со следующих слов: «Не правда ли, прекрасная по размерам церковь?» До 1837 г. она была почти в развалинах; по мне она очень понравилась, я просил, чтобы ее возобновить, и Государю пришла тогда мысль устроить при церкви богадельню, и таким образом можно сказать, что я был виновником устроения этой богадельни. Немного погодя, Государь спросил меня, в каком возрасте и при каких обстоятельствах, постепенно и незаметно или в какую-нибудь памятную минуту, пришло ко мне желание посвятить себя монашеской жизни? Я отвечал Государю: «К счастью, В.В., такая минута была, и я могу дать вам отчет. С малых лет я желал быть военным, и мне особенно хотелось, по примеру некоторых товарищей, служить в лейб-уланах. Государь прервал меня: «В которых, в моих уланах?» Этот вопрос затруднил меня, ибо не знаю, который из 2 полков в настоящее время носит имя Его Величества, и отвечал обоюдно, но справедливо, что у меня товарищи были и в том и в другом полку, и продолжал: но батюшка основательно отказал мне в моем желании, так как не имел средств к такому содержанию в коннице, а по юношескому легкомыслию я не согласился служить в пехоте и по совету его приятеля ген. л. Лог. Ив. Голенищева-Кутузова я решился поступить во флот (Государь сказал, что он помнит Кутузова). И в тот день, в который я объявил о своей решимости Кутузову, случилось мне присутствовать при освящении пр. Григорием (впоследствии Митрополитом) храма на Псковском подворье. Не знаю, как это произошло в душе, ибо в церковь я зашел без всякой особенной мысли, но из храма я вынес решимость сделаться монахом. Могло быть, что мысль об опасностях, которым подвергнет меня избираемая служба, живее представила опасности вечной погибели!.. Государь спросил: где же я служил по пострижении, в Троицкой ли академии? Я отвечал, что я служил в Виф. сем-рии, потом в академии помощ. профессора или бакалавром. — «Вы служили вместе с Боком, который при моем сыне?» — В.В., в верные руки отдали дело воспитания его Высочества! — «Да, я давно искал такого человека и очень рад, что нашел его; благородный и прямой характер». — «Из того же выпуска один из ближних ваших слуг: министр Зеленый». — «Бок очень дружен с Зеленым. Зеленый ровесник мне по летам, мы родились в одном году, а вам сколько лет? — «Я родился в 1817». — «Ну вы годом старше». — «Еще Лесовский!» — «Да и Лесовский»! Я был у него на эскадре. Давно не доставлял мне такого удовольствия морской смотр. Самые трудные работы, напр., перемена лафетов и др., производятся у него с необыкновенной легкостью и быстротой». — Ему будет В. В. очень утешительно узнать, если позволите сказать ему, что в такой знаменательный для военных день, вы так милостиво воспоминаете о нем». — Он теперь в отпуску. Я отпустил его в Швейцарию к жене. Вы не знаете что он женился?» — Не знаю. — «Да, с год тому назад, на женщине, которая гораздо старше его. — Брат К. Н-ч исходатайствовал устроение на кораблях походных церквей: это предполагалось еще при Петре В., но предположение это никогда не было приведено в исполнение, и церквей не было, вы помните». — Точно так, был только корабельный образ. — «И потому, — продолжал Государь, — литургии нельзя было совершать». — Я прибавил: «Флот навсегда останется признателен Его Имп. Высочеству за это нововведение». — «А вот, — сказал Государь, указывая головой влево, где сидели вел. Князья Алексей А. и Николай К-ч, — его сын вместе с моим сыном только что возвратились из морского похода; несли службу, стояли на вахте. Но его сына укачивает, ему первую же вахту случилось стоять ночью, при дурной погоде, окончив вахту он сошел вниз и говорит: “Нет, я вижу, что не призван к морской службе”, но брат все еще надеется, что превозможет». — Я сказал Государю, что некогда в. князь К. Н. сказал мне о супруге своей, что море ее не любит, и она всегда страдает на море. — Государь, встав провозгласил тост за благоденствие комитета и за храброе и славное наше войско, и за всех раненых: «Желаю им здоровья!» Когда сели снова, Государь сказал в. к. Ал-дру А-чу: «Скажи князю Меншикову, что я пью за его здоровье». — Князь Меньшиков встал и поклонился. Государь сказал мне: «У князя Меньшикова была необыкновенная рана. Ядро пролетело у него между ног, вырвало по куску мяса из обеих ног, а костей не повредило, и Меньшиков приписывает это худой своей привычке стоять раскорякой», — и Государь при этом раздвинул два пальца правой руки, быстро опустив их, пониже стола, так что другие не видали. «Это припоминает, — сказал я, — другую более удивительную рану: Князя Кутузова-Смоленского». — «Да, в висок навылет», подхватил Государь, указывая пальцем на место раны Кутузова. — Он стал затем рассказывать мне о страшных ранах Граббе 1 и о молодецкой смерти Граббе 2. Я привел ему на память, что и другого кавказского генерала Нейдгарта сын убит в сражении с мятежниками. — «Да, из моих стрелков, они все отлично дрались; капитан моей роты страшно изранен, раной испорчен мозг спинной, и он ужасно страдает; теперь уехал лечиться в Теплиц». — «Государь, Бог не посылает испытаний выше сил. Слепцов просил у Бога, чтобы умереть в битве, но не страдая от ран. Господь исполнил его желание, ибо при живости его характера ему трудно было бы переносить страдания». — Но Государь стал говорить о Слепцове с большим чувством и довольно много, вспоминал, где с ним встретился. «Какой это был славный, благородный, храбрый генерал! Как обожал его полк». — Он с восторгом писал мне, Государь, что его полк удостоился подвести вам коня! — «Да, да!.. А его начальник, генерал Болговский, кончил жизнь на Кавказе уже в чине генерал-лейтенанта, но ни разу не был в Петербурге!.. Вы где знакомы были с Слепцовым?» — «Я учился вместе с ним, и это был лучший мой друг, с которым не прекращались у нас отношения до последних его дней». — О Владыке Государь принимался говорить неоднократно, чрезвычайно сожалел, что его нет сегодня здесь, что силы его слабы, что в нынешний короткий приезд почти не видался с ним. «Был ли он нынче в Лавре и долго ли жил в скиту?» — Я отвечал, что за нездоровьем он должен был отложить поездку до июля и пробыл там менее 4 недель. — «Он говорит, — припомнил Государь, — в Гефсимании тамошний лесной воздух для него полезен». — «Этот воздух до некоторой степени родной для Владыки; в молодых летах он тут проводил лето, ибо Корбуха при м. Платоне служила как дача для учителей и учеников». — «Да при м. Платоне, — повторил Государь. И сказал: — в Гефсиманском скиту схимником есть тоже моряк, но кажется из матросов. Есть моряк и на Валааме». — О Саввинской обители Государь всегда вспоминает с удовольствием и нынче расспрашивал, как устроились келии в ските и освящена ли церковь? — «Какая прекрасная местность, я имею желание опять быть в Саввине». — «Позвольте мне сообщить это братии, чтобы она к обычным молитвам о вас и вашем доме присоединила молитву о том, чтобы желание ваше исполнилось, и ей иметь утешение снова видеть вас». Государь спросил: «Здоров о. Антоний и что он делает?» — «Слава. Богу, здоров и по-прежнему неутомим». — «Скажите ему, что я ему кланяюсь и желаю здоровья».
В промежутках, когда прерывался разговор с Государем, со мной говорил в. к. Александр А-ч: Он начал о Боке. — «Георгий Тим. Бок очень сожалеет, что в эти немногие дни ему никак нельзя было приехать к вам»! — Я отозвался с похвалою о Боке. «Да, — сказал в. к. — прекрасный человек, образованный, благородный, — и кажется прибавил: — дай Бог, чтобы он с нами пожил. Жалко, что мы так мало были в Москве». — «Москва всегда бывает рада видеть Государя и его августейшее семейство, которому она глубоко предана». — «Удивительно как хорошо принимают здесь Государя». — «Я позволю себе заметить пред Вашим Высочеством, что русскому народу и Москве в особенности так свойственна любовь к царям, что было бы не только удивительно, но и ужасно, если бы охладел тот жар, с которым принимают Русские Государя». В. к. сказал что-то о древностях московских. — Я отозвался: «Надобно уйти далеко от Москвы, чтобы удалиться от исторических воспоминаний. Измайлово имеет 200-летнюю историю, но известно ли вам, что подле Измайлова есть село Черкизово, с воспоминания XIV века». — «Нет, я совсем не знаю, я был в селе Преображенском на раскольническом кладбище». — «В Чудове сохранилась собственная записка святителя Алексея: “Черкизово сельцо куплено на мое келейное серебрецо”».
Церковь села Черкизова та самая, в которой служил и молился святитель, и даже сохранилась та комната, в которой стоял он, слушая литургию, когда сам не совершал ее. — «А дом сохранился ли»? — «Нет комната эта, теперь обращенная в алтарь придельной церкви, служила связью с деревянным домом, от которого теперь кроме признаков фундамента ничего не осталось». В. К. спросил меня как я попал во флот, были ли у меня родственники во флоте. — Я повторил и ему, что сказал Государю о причине, которая побудила меня идти во флот, ничего не говоря о монашестве. Услышав, что в отрочестве я мечтал быть уланом, вел. кн. что-то сказал Ев. М-чу и потом обратясь ко мне сказал: «Позвольте представить вам моего двоюродного брата, Евгения М-ча». Князь Романовский встал и поклонился мне, я ответил ему тем же, но в разговор не вступил. — В. к. сказал: «Он с этим полком был нынче в лагере, в Красном Селе». Заметив под Андреевской лентой в. к. орденский крест св. Владимира 4 степени, данный ему за военную службу в. мирное время, я сказал: «Могу свидетельствовать в. в-ву, что общерадостно принято было известие о том, что Государь изволил возложить на вас 4 ст. Владимирского ордена. Мы знали, что Государь желал возвысить этот орден за гражданские заслуги: нельзя было лучше этого сделать, как возложив его на вас: возвышая орден, он возвысил и заслуги, за которые он установлен». — «Да, Государю очень этого хотелось». — «Вы изволили спросить, не было ли у меня родных в морской службе. Прежде меня не было, но я имею сестру, которая с мужем своим плавала по восточному Океану». — Он спросил о муже ее, и сказал, что у него брат и двоюродный брат моряки и что он сам преимущественно любит и уважает морскую службу. В конце стола в. к. спросил меня: «Что прикажете передать Георгию Тим. Боку»? — «Прошу передать ему, что я призываю благословение Божие на его великое и священное дело». — «Непременно передам: ему будет очень приятно, что вы за него молитесь».
Когда, по окончании обеда, встали из-за стола, Государь поклонился мне и пошел, а я стоял, уступая место в, князю, однако он не двигался, предоставляя мне идти за Государем. Проходя мимо генералов, Государь тому-другому сказал по слову, остановился против своего портрета; небольшой, в рост, на котором он изображен в детском возрасте, в казачьем кафтане.
— «Никс, — сказал он Ал-ру А-чу: — никогда не видал я этого портрета». Государь перешел в другую половину залы, не занятую столами. На пути поговорил с майором Федоровым, о котором я успел сказать за обедом Государю. Пока за Государем двигалась толпа, ко мне подошел человек невысокого роста в аннинской ленте и лицом очень знакомым. Только начал он рекомендоваться, как я узнал в нем А.А. Зеленого. Мы разговорились, помянули моего зятя Петра Павловича Ушакова, говорили о сестре, о службе под начальством Трилина на фрегате. Между тем Государь, переходя через залу, заметил нас вместе, улыбнулся и сказал: «Что сошлись, снова ознакомились». — «Очень давнее знакомство», — сказал Зеленый, и Государь пошел далее, достиг до архимандритов, спрашивал их о должностях, давно ли в монашестве, о Владыке и в заключение сказал: «А ваш преосвященный викарий из моряков». — Обойдя и одарив почти каждого своим словом, он, подходя к выходным дверям, раскланялся со всеми. Я все еще стоял с Зеленым и довольно далеко от Государя. Вместе с другими поклонился и я. Заметив это, Государь еще раз подошел ко мне, протянул мне руку, которая уже была в перчатке, я подал ему свою, и он стал очень вежливо просит, чтобы я передал Владыке, как он сожалеет, что не видал его нынче у себя, что он желает здоровья и просит молитв. — Я отвечал, что в точности передам ему эти слова, равно и о том, как милостиво были мы приняты. Государь с приятностью сказал: «Благодарю вас», — поклонился и пошел. От Зеленого я решился выведать, справедлив ли слух о Польше. «Смею положительно сказать, что несправедлив. Одного только человека и знаю, который со всей твердостью стоит против множества. И мужчины, и дамы жужжат ему об этом в уши, падают в обморок в его кабинете; но это ни к чему не служит. Он хочет перед обществом поднять К. Н-ча, но этого он не сделает». — Я выразил министру общую благодарность за то, что он так смело указал Государю на необходимость вызвать М. Н. Муравьева.
— «Это было единственным средством поднять М. Н-ча для общей пользы. Если бы меня послушали и назначили бы в Киев Бибикова, то дела шли бы гораздо лучше и в Юго-Западном крае. Тут нечего с ними (с поляками) церемониться». Я пожелал ему твердости в совете. Он сказал: «Лучше уйду, нежели стану говорить ложь». Государь пошел в бараки инвалидов, а я поехал среди множества экипажей и толпы народа. Я поехал прямо к Владыке; у него сидел пр. Савва и докладывал. Я передал слова Государя и вкратце рассказал, как что было и о чем говорил со мной Государь, — В 7 часов заблаговестили ко всенощной, доклад прекратился. Посидел я у Николая В., потолковал с ним о том, как дурно, что у Владыки никто не побывал из гостей высоких, — чего никогда не бывало. — Только возвратился я домой, переоделся и велел писать депешу телеграфную к о. арх. Антонию (с благос. Владыки) с словами Государя, как доложили: «Полк. Бок». — С распростертыми объятиями встретились мы, и Юрий Тимофеевич сидел у меня почти до 101/2. Три года, как мы не видались, и около трех лет он при дворе. Много говорили мы с ним. Разговор этот очень плодовитый опишу особо. Он сказал мне, что у его воспитанника был флюс, и потому они сидели дома два дня, и сегодня были только в Кремле, а теперь он воспользовался отъездом его в театр и приехал ко мне с дорожным мешком в руке; что накануне вечером Государь зашел к ним в комнату, пил с ними чай, и он, Бок, рассказывал, как мы с ним жили на море и о том, что я уже позабыл, как они приглашали меня читать, декламировать и проч., какой был у меня характер и т.д., что сегодня, возвратясь с обеда Евг. А-ч говорил: «Я познакомился с преосвященнейшим Леонидом», — а А. А-ч: «А я и сидел подле него». Во время нашего разговора раздался народный крик вдали: это Государя провожали от Иверской часовни… Бок едва не опоздал к отбытию царского поезда в 11 часов.
30. Дал Бог служить с Владыкой в Успенском Соборе. Он был в Александровской ленте и в Андреевской с бриллиантовым орлом. Как нарочно, он и оба его викария были в фиолетовых рясах. Он употребляет этот цвет при алой ленте, а под голубой лентой чаще случается видеть его в коричневой. Он принимал нас в Чудове. Владыка, благодарение Богу, чувствовал себя крепким настолько, что и на обед к г. губ. приехал. Собрание, как и всегда, блистательное. Неклюдов представил мне министра юстиции Замятина, а Н.В. Сушков познакомил меня с об. прок. Победоносцевым, который только что сегодня покрыл себя Станиславской лентой.
Министру, который спрашивал меня о морской службе, я имел случай сказать, что и теперь вижу пользу для себя в том что провел в военной службе несколько первых лет службы, что хорошо делает Западная Европа, всех граждан определяя в солдаты, ибо эта служба учит повиновению, которое нужно для того, кому суждено повелевать, и самообладанию, которое нужно для всякого члена общества.
Владыка нынешнюю музыку называет революционной и бешеной, говоря, что в ней отразилось настроение европейского общества. При начале каждой пьесы (на хорах за зеленью скрывались военные музыканты). Владыка приказывал мне разобрать по карте, что играют и чье сочинение, и принимался внимательно слушать, как музыкант от юности.
Государь, сказал Снегирев брату, отозвался о моем служении: «Хорошо он служит: мне нравится». Государь проводит день своего Ангела в семейном кругу в загородном дворце Ольги Николаевны. Толмачев говорит, что старики его больше смотрели на меня, нежели на Государя, говоря, что Государя они в прошлом годе видели, а преосвященного никогда не видали, «Да что бы ему у нас совсем остаться», — прибавили они простодушно. Говорил тоже, что в бараках Государь благодарил и целовал его.
31. Все утро принимал, к 5 часам запиской Владыки оба мы были к нему призваны. Суворов, во все вмешивающийся, желает знать мнение Владыки о проекте. Устройства богадельного дома, на Преображенском кладбище. Владыка говорит, что цель передачи дома в ведение человеколюбивого общества была та, чтобы дом мало-помалу упразднить, а проект дает ему сильную организацию, которая на веки его упрочивает, и М. Новгородский всю эту дичь одобрил. Что делать спрашивает Владыка?
— Протестовать.
— Ни к чему не послужит.
— По крайней мере вы сделаете дело по совести, и когда-нибудь увидят, что не все же архиереи были против истины, говорил хотя один и за истину.
В Новом Иерусалиме судище между братией и настоятелем. Позор!..
Владыка передавал рассказ ген. Г-ра о графе Перовском (Оренб. ген.-губернатор). В 1812 году он ехал с депешей, попал в плен, посажен в церковь Спаса на Бору, брошен в подвал, отправлен во Францию, голодал, спасен казаками. С-н говорил, что члены Синода прогрессивнее светских. Заехал к Каткову сказать, что Государь горою против поляков, что журналы его и газета любимое чтение через вас…
Сентябрь 3. Владыка говорил, что в Париже до 800 тысяч спиритов и пишут новое евангелие, чтобы было еще выше Спасителева: «Вот до какой гордости достиг сатана, и тут ему гибель, как уповаю».
15. Был в с. Рогачеве, чтобы видеть тамошнее женское училище в доме младшего священника Воронцова. Так распространяется добро. С.А. Маслов помог дмитровскому ключарю при определении его на место и условился, чтобы он долг ему деньгами не платил, а завел бы училище, где наставниками были бы он и его жена, что и было выполнено с успехом. Родственник ключаря Воронцов, по совещании с о. Богоявленским, также открыл училище, получившее официальный характер училища 1-го разряда. В нем до 50 учениц, посещают училище непостоянно, больших успехов быть не может, но и то, что есть, уже не худо: знают молитвы, кое-что припомнят из вероучения. Я советовал практически преподавать им знание веры: ленивой указать на слова Апостола: Не трудивыйся ниже да яст; гневливой предложить текс: да не зайдет солнце во гневе вашем и т.д, чтобы, Св. Писание было их училищем, их советником, и тогда храм будет для них прибежищем, и станут они живыми членами Церкви. Я взял с собой экземпляр учебных книг, от министерства государств. имущ. издаваемых. Они способны сбить с толку и толковую головку и, помрачив рассудок людей, сделать их орудием мятежей. Хотят крестьянским детям в тоненьких 4 брошюрах сообщить и азбуку, и естествоведение, и космографию, и молитвы, и загадки, и множество других вещей. Все это изложено или языком непонятным для крестьянина или пошлым.
Октябрь 6 (1864 г.). Доклад был так продолжителен, что Владыка, посмотрев на часы, наконец сказал: «Да ведь это милостивые Государи, с 51/2 часов». Домой возвратился я в три четверти одиннадцатого.
9. Доклад продолжался пять часов.
11. Ставил во иерея к церкви Виленского института девиц духовного звания. Потом были: Кн. Е.П. Долгорукая, Н.В. Сушков. Все очень заняты юбилеем академии; все встревожены свиданием двух императоров; поджогами, безначалием, сепартизмом.
Дровяник говорит: «6 сыновей умерло, и слава Богу. Нонче дети отцов бьют». — «Кто виноват?» — «Не смею сказать: тот, кто все распустил». — Императрица перестала читать Московские Ведомости. Наследник чуть не поссорился с к. Горчаковым, который не хотел допустить мысли о поездке Наследника в Рим. Фон-Визин, вице губ., кормил обедом Фиркса. Все взывают ко Владыке. Он пишет записки и проекты постоянно; но его не слушают, делают наперекор. Изумительна деятельность его: с утра до вечера прием, а вот в пятницу читал нам и чин освящения плащаницы с прекрасной молитвой его пера, и отношение к начальнику палаты Государственных имуществ в защиту сельского законоучителя. Возник вопрос, упоминается ли в церковном уставе о плащанице, тотчас велел принести книгу и справился. Сегодня служил он в Успенском соборе и напутствовал святыню до Лобного места и до Иверской. Я был у Владыки после вечерни; я рад, когда имею повод быть у него вечером воскресного дня: праздник как-то законченнее и светлее. Я говорю Владыке: — «С неожиданным подвигом». — «И этот подвиг, — отвечает он, — и для меня был неожидан: хотел я идти до Лобного места, а потом почувствовал, что могу идти и дальше. Перед литургией я имел время отлежаться и получил силы. Но странно: когда обращаюсь от страны к стране для осенения, то кажется, что упаду». — «Владыка, не надобно все это приписывать возрасту, а также и необыкновенной жизни вашей». — «Какой необыкновенной жизни»? — «В постоянном сидячем труде, без движения и без воздуха». — «Что же мне делать: иного способа нет по множеству дел». — Владыка жаловался на слабеющую память и сказал: «Трудно так жить. Вчера, чтобы сегодня не забыть, я взял и положил лист с молитвой (молитва довольно длинная и прекрасная, составлена Владыкой на освящение плащаницы) поверх других бумаг; но на этот лист попал другой, и я вспомнил об этом на дороге. Тотчас посылаю одного из служителей (Владыка всегда ездит в шорах, на шести вороных конях, с двумя лакеями), чтобы сказал Данилову найти лист и очки, и прислать. Но я не сказал ему, чтобы нанял извозчика, и лист ко времени не поспел, и так молитву я говорил наизусть». — О Владыка! Забыл лист, заключает, что память ослабела, а прочитал наизусть длинную молитву — за это память не похвалил. Владыка сказал, что Спасский, обер-секр., был в Коломне его учителем, позже за взятки отставлен. Хвалил англичан за серьезный ум государственный. Гладстон говорит, что связь между правительством и народом крепнет. — Вечер кончил у родных. Брат сказывал, что финляндские депутаты на сельскохозяйственной выставке ведут дело свое примерно.
12-го Гр. Бобринский говорит, что Аксаков написал: «Государство Российское и Русская земля одно и то же». Цензор вычеркнул эти слова, а редактор напечатал и только того и ждет, чтобы наложили на него штраф; но боятся это сделать, ибо он грозит подать в таком случае жалобу в сенат, чтобы таким образом сенат решил: одно ли и то же Российское государство и Русская земля? — Пожары Симбирские испугали все Поволжье, и общая опасность сближает помещиков и крестьян. — Мы решили, что несколько лиц, желающих заняться переводом статей из Church Journak, станут трудиться в тиши и может быть послужат основою для общества сближения с американскою епископальною церковью. — Долго сидела у меня вечером Н.П. Киреевская, а в 8 часов поехал я к графу Толстому, и просидел до 10.
У Владыки доклад около 5 часов. Я читал дела 4 часа ровно. Владыка начал смеясь: «Прошу прощения у в. и-ства! В вашей резолюции я произвел революцию». Он вспомнил книгу средневековую XI века с пророчеством о па́пах: после нынешнего будет еще десять; теперешнего символ: крест за крестом. В монастыре, где теперь Берлин, тоже в 15 и 16 в. были пророчества о Пруссии, но не сбылись на нынешнем короле: протестантство падет, но не падает. — Как это понимать: мир духовный так устроен, что оттуда сверху к нам все видно, а туда отсюда не видно?
15. Экзамен в Екатерининском Институте. — Хорошо говорят. — К. Лобанов-Ростовский сказал: «Нынче барство исчезает, а чванство усиливается». Это очень верно. Ему императрица сказала: «Старайтесь, чтобы ученицы имели хороший французский выговор». А он ответил: «Постараюсь особенно о том, чтобы они были хорошими русскими женщинами».
16. Владыка говорит: «Одно горе прошло, а другое горе грядет; академический юбилей прошел, наступает семинарский, что прикажете? — Первое горе благополучно прошло; как это? Где делать акт, делать ли обед, какой, где, сколько тостов?»
20. Служил в Чудове. Вечером опять владыка заговорил о юбилее. «Синод в денежных наградах отказывает, желая, чтобы они заменены были другими. Я говорю, что по обстоятельствам некоторые награды заменены быть не могут: например, профессору Беляеву, у которого в семье более 16 человек, и потому прошу, чтобы Св. Синод утвердил награды, а деньги дам я». — «Думаю, владыка, что такого представления со времени учреждения Синода в Синод не поступало», — заметил я.
22. С вечера было дурно голове, и не надеялся служить, однако Бог сподобил. Владыка служил в Казанском соборе. — Я имел время хорошо заняться английским переводом и окончил письмо. Очень раздражил меня сельский иерей. Сам благодарит меня за то, что я указал ему на дурные качества жениха его дочери — буйного, вора и проч., а потом говорит: «Нельзя ли попросить, чтобы его же взять мне в зятья». — Такое бессмыслие и бесчувствие вывело меня из себя, я сказал ему несколько резких слов и поспешил уйти.
27. При Толстом было у меня два иерея. Он удивляется Московским иереям, и мы оба приписали это тому, что есть рука, которая духовенством твердо управляет.
28. От 10 до 3 посетители. Между прочим, к. Волконский, почти молодой человек, пять раз битый параличом; лето и зиму проживает в Вологодском имении, весну и осень при Лавре; он женат и богат, почитает себя учеником Н.А. Жеребцова. Находит подкрепление в вере и особенно чтит пр. Сергия. Генерал Шванебах рассказал: В В. Училище его было между юнкерами 7 поляков, нынче 27, и он стал замечать, что они обособляются. Взяв во внимание, что они остаются без надзора, пока православные у всенощной, он созвал всех иноверцев и сказал: «Православие господствующее вероисповедание, мы с вами иноверцы, но душой и сердцем мы русские, поэтому нам неприлично не знать обрядов православия, и надобно оказывать ему уважение; когда будете офицерами, то должны будете участвовать во всех торжественных молитвенных собраниях православных; наконец порядок и единство действий заведения требуют, чтобы особняков не было. Итак, гг., станемте же ходить в церковь с православными все: и католики, и лютеране, и армяне, и вы, магометанин.
— Но в первом корпусе для католиков есть церковь особая, — возразил кто-то.
— А здесь ее нет, — ответил генерал. — Там католики не ходят в православную, ибо ходят в свою, а здесь католической нет; поэтому все мы, диссиденты, пойдем в православную.
— Ваше ли распоряжение или свыше?
— Я не обязан на это отвечать; но скажу вам, что это самое распоряжение пока мое. Но дело идет не о том, чтобы рассуждать, а о том, чтобы взять вам во внимание: первое, хотите ли жить со мной под одной кровлей или не хотите. Второе, чтобы вы не боялись пропаганды, я вам решительно говорю, что если бы кто из вас изъявил мне желание переменить веру, я выгоню из училища.
В то же время генерал призвал ксендза и сказал ему, что приличие и порядок требуют, чтобы все юнкера без различия исповеданий были у всенощной, и поэтому он просит отца ксендза, чтобы он внушил юнкерам-католикам необходимость с полной готовностью подчиниться этому распоряжению.
Слыша часто польский язык, он укорил поляков за худой выговор и выразил желание, чтобы они чисто говорили по-русски: польский язык не слышится. Ксендзу он сказал, чтобы в классе употребляем был русский язык. Он знает, что ксендз иногда говорит по-польски, но не боится этого. У них принято, что бы к приходу начальника все оставалось в таком виде, как было; противное сему действие заклеймено именем лицемерия; по естественно, что ксендз, говорящий по-польски, при входе в класс начальника, заговорит по-русски. Этим он сам себя будет ронять в глазах юнкеров и, без усилия начальства, потеряет авторитет.
— Что в церкви?
— Ходят все, стоят, как вкопанные, из католиков двое в певчих, магометанин готов креститься,
— Вечером Комитет Тюремного Общества у Владыки: 21/2 часа, Владыка был добр, разговорчив, внимателен, говорил то строго, то любезно. Заседание было оживленное, но мирное.
30. Доклад продолжался 51/2 часов. Владыка говорил что, когда он еще был студентом, перед окончанием курса его приглашали в Коломну во священники к церкви (Воскрес.) Он отвечал: просите у начальства. Ректор отозвался, что я еще слишком молод и меня оставили. Тогда спрашивали меня, как решался я идти в Коломну, когда мог занять место в Москве? Я отвечал: нет Москвы я боюсь: священники здесь такие страшные, недоступные, в бархатных рясах.
Ноябрь 1 (воскр.). В Московской семинарии 50-летний юбилей. Всенощную накануне служил в семинарской церкви пр. Можайский с ректорами академии, обоих семинарий и инспектором. Сегодня в 91/2 началось служение литургии. Совершал владыка с еп. Дмитровским, ректором и инспектором семинарии и 4 священниками из наставников; владыка был в золотом глазете, я в малиновом бархате с омофором из сетки серебряной, архимандриты в ризах, сделанных еще мной, а 4 иерея в серебряных с крестами в голубых кругах (жертва старосты). Проповедь говорил, и очень хорошо, прот. Алексинский. На молебен вышли и пр. Евгений, и пр. Савва, и много иереев. Приложены были прошения, к случаю сему составленные (они и в академии читаны были). В заключение многолетие сказано было Государю и Дому его, Св. Синоду и владыке, первому ректору семинарии в-шему архиеп. Евгению и наставникам и воспитанникам оной. Вечная память: императору Александру I и Николаю I; преосвященнейшим Августину, Парфению, Виталию, наставникам и воспитанникам. Застегивая мантию, владыка подозвал меня и сказал: «С пр. Евгением войдите в комнату, где приготовлен чай, а я поеду к ректору. Когда я собирался ехать, пришли гостинцы из Петербурга». В классе был приготовлен чай и закуска. После мы перешли в богословский класс, обращенный в актовую залу. Кафедра стояла направо от дверей лицом к больнице. Против нее между окон кресло для митрополита и от него по обе стороны полукружием кресла для посетителей. Перед владыкиным креслом стол и на нем, на блюде, икона Спасителя, покрытая пеленой. Вскоре вошел владыка в лиловой рясе, имея, между прочими знаками, и докторский крест. Как только места были заняты, секретарь прочитал указ о дозволении юбилея. Затем проф. Цветков (вместо автора, Беляева, слабого грудью) читал историческую записку и читал долго, но по местам занимательно. Здесь живых не хвалили, кроме владыки, упомянули о деятельности первого ректора и благодарили меня, когда речь шла о храме семинарском и богослужении. Впрочем, по желанию моему имя мое вначале упомянуто не было; но владыка при чтении предварительном сказал, что непременно надобно назвать имя. Вслед за сим владыка при кратком слове вручил ректору св. икону для семинарии. В заключение секретарь прочитал о наградах: ректору коронку на аннинский крест, проф. Алексинскому и Шаврову 2-й ст. Анны, Кедрскому и Скворцову третью степень, но лучшая награда — это врачу В.Н. Рахманову — чин действительного статского советника!.. Беляеву и Писареву даны годовые оклады жалованья. Владыка прошел через столовую и тут упросил пр. Евгения, чтобы он остался обедать и, поручив его мне, сам уехал, по его словам, «прямо в постель». Обед накрыт был в столовой учеников и стоил 1000 р. Сервировка и кушанья были прекрасные, гостей было более 150 человек. Деньги от владыки. Тосты были за Царя и его Дом, за Синод, владыку и пр. Евгения — первого ректора, за благоденствие академии и семинарии и здравие их начальников и т.д. На дальних столах под конец раздавались страшные вскрикивания и ура, так что пр. Евгений спросил наконец: «Что это, за здравие пьяных?..» Кроме этого все было стройно, прилично, приятно.
3. На докладе, который длился 4 часа, я узнал, что утром владыка был в подвиге: служил в Грузинах и освящал прибежище для престарелых иереев, устроенное в доме гр. Толстой, подле ее нового дома. Владыка говорит: «Протоиерей написал проповедь: духовенство прекрасное, потому его должно лучше кормить, а потом ругает духовенство, так как многие погрязают в грязной среде прихожан». Говорит, что Перовские искали развода, Петербургская консистория пропустила; в Синоде владыка остановил по невероятности показаний. Обер-прокурор К. Мещерский стал его просить, говоря: у Перовского жена развратная, но, чтобы спасти дочь, он принимает позор на себя. — «Тогда, — говорит владыка, — я подписал протокол». Монахини из Вильно возвратились; и м-т и М. Н-ч очень довольны и м-т полагает Флавиану сделать игуменией, а Антонию — казначеей. Флавиана действует умно и твердо.
4. В 101/2 приехал из Киева А.Н. Муравьев и по обычаю у меня остановился. Был гр. А.П. Толстой и выражал опасения, что А.П. Ахмадов, по болезни, откажется. Говорит, что владыка наш — последняя плотина: подними ее, воды хлынут, заревут и все потопят, Тем страшнее, что гибельные идеи проникают и в архиереев. А.Н. Муравьев говорит: «Россия цвела, пока жила своей жизнью, а жизнью ее было благочестие при глубоком уважении к Церкви, ее иерархии, ее постановлениям. Когда лишили ее основ, то она и повисла в воздухе».
5. Присутствовал на экзамене в Елисаветинском институте. Здесь наилучшие успехи по Закону Божию. Несколько лет назад спрашиваю владыку: поедет ли туда на экзамен? — «Зачем, — отвечал он, — я знаю, что там хорошо. Священник умеет учить и обращаться. И прежняя и нынешняя начальницы его любят. Государыня осматривала рукоделия учениц. Между прочим, ей было представлено детское белье для ожидаемого на свет дитяти у священника». — После экзамена пил кофе у графини. Она водила меня опять по всем комнатам, чтобы я видел их при свете дня: у нее небольшая зала, довольно большая гостиная, кабинет и спальня, далее может быть детская и людские (тех не видал). Она успокоена за смертью мужа царской милостью. Был в церкви: и архитектура, и отделка, и чистота поразительны. Для домовой церкви лучшего не надо желать. Ученицы пели превосходно. Я обещал им Афонского напева ноты. Грессер (П.А-ч) указал мне, что знамения, миром положенные на стенах, покрыты бронзовыми плоскими крестами, чтобы рабочие их не закрашивали. Внимание лютеранина, которого не видал я в православном.
6. Владыка служил в память родителя своего, протоиерея Михаила; угощал обедом А.Н. М-ва и принимал нас обоих. Побывав у пр. Можайского, с ним возвратился я ко владыке к 8 час. и 41/2 продолжался доклад. «Нужно ли послать образ Каткову?» — «Необходимо», — отвечал я, зная, что об этом владыка решил в уме своем и даже кому-то высказывал. Еще до обеда я чувствовал маленькую боль верхней части живота; к вечеру болезнь усилилась; доклад читать мне было трудно, дыхание было коротко. В 11 часов я велел растереть себе бок.
7. Ночь провел я дурно, однако слушал и утреню, и раннюю литургию; принимал врача. Он нашел простуду мускул в боку; дал мазь и микстуру, чтобы вызвать испарину. Мне было очень тяжело: ни кашлянуть, ни чихнуть, ни говорить, и дышать можно только короткими дышками. Так весь день. После всенощной я послал благословенный хлеб Мих. Н. Каткову.
8. Исповедался, сподобился приобщится Св. Таин; послал Михаилу Никифоровичу просфору и икону пр. Саввы, с надписью на сребропозлащенной рамке: «О Христе возлюбленному Михаилу Никифоровичу усердный его богомолец Леонид, еп. Дм. Москва, 8 ноября 1864 г.». — Пр. Можайский, вместо меня, сослужил владыке в Архангельском соборе и сказал, что икона св. Архистратига Михаила стояла на престоле, и после служения окроплена владыкой, и отослана к Каткову. Когда дали первый духовный концерт, который не понравился к. Ник. Ив. Трубецкому, тогда меня стали обвинять, что я ввел в это владыку. Я говорил, что инициатива не моя; но я убежден, что концерт дело не худое, только надлежит умно обставить дело, и после концерта прямо сказал владыке, что сожалею об одном, что на концерте этом не был. — Теперь Н.В. Сушков выдумал, что я, в качестве политического агитатора, подбил владыку послать Каткову образ, что он сам (Сушков) хлопотал об адресе; но владыке не следовало участвовать в демонстрации. Я убедил его, что тут нет демонстрации, а пастырское благословение к человеку из его паствы, коего достоинства ему известны и любезны, — Катков избран почетным членом Киевского университета.
9. Пока я служил вечерню приехал Катков. Он очень доволен сочувствием многих, но в отчаянии от порядка вещей, и если так продлится, то хочет уйти за границу.
Пр. Савву просил передать владыке, что и Катков, который хвалит движение западных иереев, которые собираются для рассуждения о церковных делах, называет их нашими передовыми борцами, — и Катков удивлен тем, что иереи имеют права собираться, а епископы не имеют. Впрочем, у нас так распорядились делом церковного управления, что ему никогда не восстать, по мнению А.Н. М-ва.
13. На докладе был и Андрей Н-ч. Мы все нападали на владыку, так что он уже замолчал: умоляли его, чтобы устроил областное и соборное управление. «Целые поколения епископов будут на вас сетовать, если этого не сделаете», — сказал я. «Я напишу несколько листов, тем и ограничится». — Пр. Можайский возразил: «Вы оставите идею». — Раскольники хотят соединить, по возможности, все толки и учредить законного происхождения иерархию и вывести ее из- под всякого влияния Церкви и Синода, так что будет в России два православия. Владыка уговорил единоверцев просить, чтобы с них сняли патриархи клятву 1667 года и уже под просьбой много собрано подписей. Народ начинает узнавать, что владыка благословил Каткова образом и этому дается высокое значение.
15. Кн. А. Валент. Шаховский заехал прямо с дороги; он с А.Н. Муравьевым ездил к Троице и сказывает, что там нынче заведены на воскресные и праздничные дни всенощные бдения. Очень это жаль: из человекоугодия древний обычай нарушается.
17. Владыка торжественно праздновал день пр. Никона: накануне выходил на величание; в самый день совершил литургию дома; в 2 часа кормил обедом обоих викариев и А.Н. Муравьева. «Садитесь ближе, потому что будете далеко», — сказал он Муравьеву. Владыка был весел и много говорил.
18. Вечером были мы часа 41/2 на докладе; пр. Савву на следующий день благословил собрать заседание комитета о духовных училищах, а мне велено приходить на другой день.
24. Записка от владыки: «Не посетите ли, ваше преосвященство, меня больного, перед полуднем, не отлагая до вечера? Ф.М.М. ноябр. 24. 1864». Это меня встревожило и, разумеется, я поспешил. Владыка служил дома и 21-го и 22-го, и схватил простуду с болью в голове, ознобом, кашлем и насморком. Он прочитал, сократил, исправил мою записку о проекте трех членов духовенства на счет женского училища на Заборовском подворье. Вечером велел приехать: «Это меня отвлечет от постоянного чтения». Доклад продолжался до 81/2; сидели в кабинете: жар нестерпимый.
Декабрь, 1-го. На литургии как в этот день, так же точно в день своего посвящения, я употребляю омофор, поручи, сулок, жалованные владыкой. На омофоре по моему желанию вышито золотом: «Возложен на в-шего Филарета, м. М. при посвящении его во епископа в С.-Петербурге 5 авг. 1817 года (год моего рождения). К этому я присоединяю золотую мою ризницу и приказываю, чтобы употреблено было все наилучшее, как в великий праздник».
6. Вечером ездил я ко владыке и гр. А. Толстой. Упала со стола книга; я поднял ее, владыка сказал: «Догматическое богословие пр. Черниговского. Я думал, что он гневается, однако нет». — Владыка уже успел просмотреть ее, и вот его отзыв: «Много учености, много мыслей, и в 2-х томах этих содержится конечно не менее, чем в 5 том. Богословия Макариева; но все в этой книге беспорядочно, неосмотрительно, небрежно. Мысли сыплются у него как табак (пр. Черниговский много и неопрятно нюхает). Ветхий и Новый Заветы — это одно тело, а преосвященный думает, что сделал великое дело, показав усилие разделить их резкой чертой. Так, он говорит, будто Бог в Ветхом Завете не называется Духом. Неправда, кроме других многих мест, у пр. Исаии говорит Мессия: Дух Господень на Мне, Его же ради помаза Мя. Говорит Мессия, какой же это дух, посвящающий его на служение, как не Дух Божий и Бог? — «В Ветхом Завете антропоморфическое представление о Боге»; неправда: небо небеси не довлеет Ти, или небо престол Твой, земля подножие ног Твоих. Неужели это антропоморфические выражения? «Ветхий Завет внушает человеку благоговение и страх к Божеству, а не любовь». Неправда: возлюбил, яко услышал еси молитвы моя; возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим и пр. — Указать бы ему на недостатки. — «Надобно написать новую книгу; на каждых четырех страницах их найдешь».
11. Заезжал я к Каткову: «Нельзя не поздравить победителя в день победы», — сказал я, ибо сегодня напечатан устав о средних учебных заведениях с такой основой классицизма, что реальная гимназия не дает права на вступление в университет М.Н-ч в унынии. «Валуев, — говорит он, — соединился с Головиным, и их противодействие таково, что устоять одному человеку невозможно; но что приятно: сердце его скорбями все более и более смягчается: он был религиозен более умом, а теперь и сердцем».
В.И. (Рахманов) был у владыки и приписывает болезнь утомлению от сидячей работы; требовал, чтобы доклад продолжался 1/2 часа, что невозможно. Мы сидели около 3-х. Впрочем владыка более лежал.
17. Поехал я к владыке по делам. Была снежная вьюга, очень сильная, и на высоком и открытом дворе Сухаревского подворья едва могли подвигаться вперед. Менее часа сидел я у владыки, но, когда вышел к подъезду, вьюги не было, и звезды блистали. Он все еще нездоров и принимал в кабинете, где жар нестерпимый для свежего человека. Заезжал к Бахметевым. Она печатает новое издание Житий; по совету моему каждого дня святой, которому служба, будет иметь жизнеописание.
18. После обедни был у владыки с докладом о том, как нашел семинарию. Тут, по словесному моему представлению, дал он распоряжение открыть могилу Александра Н-ча Муравьева, для поставления над его гробом гроба сына его Иоанна. Владыка тронут был моим рассказом о его кончине, От простуды болезнь из ног поднялась к сердцу, расстроила органы сердца, расширила его, и больной, посреди страданий великих, но в полном сознании умер на 35-м году, в день годовщины смерти своего родителя 18 дек. Приобщался он 16-го как и родитель и погребен 21-го, в день похорон отца. Также перед смертью слушал Евангелие, сожалел, что боль не дает сосредоточить мыслей, говорил, что умирать не страшно, но надобно загодя приготовлять себя к смерти, надеялся скоро яснее видеть то, о чем благовествует Евангелие и сожалел, что не поделится впечатлениями с оставшимися; наконец он сказал: «Вот я уже оглох, уложите меня, вот свет в глазах меркнет, вижу только зеленые полосы»…. Через пять минут души уже не было в теле.
21. Вечером был у владыки. Там пр. Можайский дочитывал мнение комитета о проекте устава семинарий: проект дышит идеальным аскетизмом, а комитет демократизмом самым наглым. Владыка сказал: «Я не ожидал этого от Московского духовенства: или исправьте, или я против этого напишу в Синод». Я решился сказать о правде: светское общество далеко не имеет такого предубеждения против монашества, как белое духовенство: оно съело бы всех монахов, если бы могло.
22. Владыка наконец вышел в гостиную, в полушубке который впрочем скоро снял и заменил холодной рясой. Доклад продолжался до десятого часа.
25. Прямо из церкви ко владыке. Он. служил в домовой церкви в навечерие и в самый праздник, утомился, едва отдохнул, не хотел отказать пр. Евгению, а с ним вошел пр. Савва, старшее духовенство и некоторые из светских. Когда, с просфорой в руке входил я ко владыке, до него не беспрепятственно надо было добираться: столько народу толпилось в гостиной. Едва я успел сесть, пр. Евгений стал подыматься; простившись с ним, владыка рад был, что есть с кого начать отпуск, обратился ко мне и сказал: «Извините, не в силах долее». Я простился, а за мной и прочие. В это время доложили о соборянах Успенского собора.
[1] Продолжение описания Университетского юбилея мы не нашли.
[2] Разумеется запечатание алтарей на Рогожском кладбище. — Ред.
[3] Мы не нашли этого продолжения. — Ред.
[4] «Библейская Герменевтика» потом была составлена Н.И. Саввантовым.
[5] Скончался в сане архимандрита Московского Спасо-Андрониева монастыря.
[6] Слова графа.
[7] Вероятно об освобождении крестьян.
[8] Врач при Московской духовной семинарии.
[9] Многоточие в подлиннике.
[10] Конечно, разумеется преосвященный Игнатий Брянчанинов.
[11] Окончания записок за 1859 год не найдено.
[12] Запись, видимо, не окончена.
[13] Читай 1860 г. Леонид Еп. Дм.
[14] Следующая за сим запись, по-видимому, представляет набросок из воспоминаний митрополита Филарета, с его слов записанных здесь преосв. Леонидом.
[15] Рукопись писана карандашом. Разобрать трудно.
[16] Одно слово не разобрано.
[17] Имя не разобрано.
[18] Не видно, к кому обращается автор.
[19] Черновик письма к А.В. Горскому.
[20] 26 декабря — день рождения митрополита Филарета.
[21] К сожалению, в рукописи не помечен месяц. Выше поставлен 1861 год тоже предположительно. Вообще, следующия за сим заметки носят очень спешный характер и часто не все договаривают, о чем идет речь.
[22] Об освобождении крестьян.
[23] Эта запись относится к событиям более раннего времени. Автор наскоро воспроизводит, по-видимому, личные воспоминания Московского первосвятителя.
[24] То есть по уму, как должно.
[25] Одно слово не разобрано.
[26] Дальнейших заметок за 1862 год не найдено.
[27] Поэма Глинки.
[28] Владыка сказал: «Печалит меня этот проект».
[29] То-есть «не имеет связи с государством».
[30] Влад. И. Рахманов.
Комментировать