<span class=bg_bpub_book_author>Тынянов Ю.Н.</span><br>Кюхля

Тынянов Ю.Н.
Кюхля

(2 голоса5.0 из 5)

Оглавление
След. глава

Виля

I

Виль­гельм кон­чил с отли­чием пансион.

Он при­е­хал домой из Верро изрядно вытя­нув­шийся, ходил по парку, читал Шил­лера и мол­чал зага­дочно. Усти­нья Яко­влевна видела, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вался быстро и, когда никого кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к глазам.

Усти­нья Яко­влевна неза­метно для самой себя под­кла­ды­вала потом ему за обе­дом кусок получше.

Виль­гельм был уже боль­шой, ему шел четыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влевна чув­ство­вала, что нужно с ним что-то сделать.

Собрался совет.

При­е­хал к ней в Пав­ловск моло­дой кузен Аль­брехт, затя­ну­тый в гвар­дей­ские лосины, при­была тетка Брейт­копф, и был при­гла­шен малень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Нико­лаи. Ста­ри­чок был совсем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. Кроме того, он был сла­стена и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньерки леде­нец. Это очень раз­вле­кало его, и он с тру­дом мог сосре­до­то­читься. Впро­чем, он вел себя с боль­шим досто­ин­ством и только изредка путал имена и события.

– Куда опре­де­лить Виль­гельма? – Усти­нья Яко­влевна с неко­то­рым стра­хом смот­рела на совет.

– Виль­гельма? – пере­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ливо. – Это Виль­гельма опре­де­лить? – и поню­хал флакончик.

– Да, Виль­гельма, – ска­зала с тос­кою Усти­нья Яковлевна.

Все мол­чали.

– В воен­ную службу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон необы­чайно твердо. – Виль­гельма в воен­ную службу.

Аль­брехт чуть-чуть сощу­рился и сказал:

– Но у Виль­гельма, кажется, нет рас­по­ло­же­ния к воен­ной службе.

Усти­нье Яко­влевне почу­ди­лось, что кузен гово­рит немного свысока.

– Воен­ная служба для моло­дых людей – это все, – веско ска­зал барон, – хотя я сам нико­гда не был воен­ным… Его надо зачис­лить в корпус.

Он достал бон­бо­ньерку и засо­сал леденчик.

В это время Устинька-Малень­кая вбе­жала к Виль­гельму. (И мать и дочь носили оди­на­ко­вые имена. Тетка Брейт­копф назы­вала мать Justine, а дочку Устинькой-Маленькой.)

– Виля, – ска­зала она, блед­нея, – иди послу­шай, там о тебе говорят.

Виля посмот­рел на нее рас­се­янно. Он уже два дня шеп­тался с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тем­ным углам. Днем он много писал что-то в тет­радку, был мол­ча­лив и таинствен.

– Обо мне?

– Да, – зашеп­тала Устинька, широко рас­крыв глаза, – они хотят тебя отдать на войну или в корпус.

Виля вско­чил.

– Ты зна­ешь навер­ное? – спро­сил он шепотом.

– Я только что слы­шала, как барон ска­зал, что тебя нужно отпра­вить на воен­ную службу в корпус.

– Кля­нись, – ска­зал Вильгельм.

– Кля­нусь, – ска­зала неуве­ренно Устинька.

– Хорошо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и реши­тель­ный, – ты можешь идти.

Он опять засел за тет­радку и больше не обра­щал на Устиньку ника­кого внимания.

Совет про­дол­жался.

– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – гово­рила, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влевна, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю, что воен­ная служба ему не подойдет.

– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – Да, стихи – это уже дру­гое дело.

Он помол­чал и доба­вил, глядя на тетку Брейткопф:

– Стихи – это литература.

Тетка Брейт­копф ска­зала мед­ленно и отче­ка­ни­вая каж­дое слово:

– Он дол­жен посту­пить в Лицею.

– Но ведь это, кажется, во Фран­ции – Lycee,[1] – ска­зал барон рассеянно.

– Нет, барон, это в Рос­сии, – с него­до­ва­нием отре­зала тетка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Селе, пол­часа ходьбы отсюда. Это будет бла­го­род­ное заве­де­ние. Justine, верно, даже об этом знает: там должны, кажется, вос­пи­ты­ваться, – и тетка сде­лала тор­же­ству­ю­щий жест в сто­рону барона, – вели­кие князья.

– Пре­красно, – ска­зал барон реши­тельно, – он посту­пает в Lycee.

Усти­нья Яко­влевна подумала:

«Ах, какая пре­крас­ная мысль! Это так близко».

– Хотя, – вспом­нила она, – вели­кие кня­зья там не будут вос­пи­ты­ваться, это раздумали.

– И тем лучше, – неожи­данно ска­зал барон, – тем лучше, не посту­пают и не надо. Виль­гельм посту­пает в Lycee.

– Я буду хло­по­тать у Барк­лаев, – взгля­нула Усти­нья Яко­влевна на тетку Брейт­копф. (Жена Барк­лая де Толли была ее кузина.) – Ее вели­че­ство не нужно слиш­ком часто тре­во­жить. Барк­лаи мне не откажут.

– Ни в каком слу­чае, – ска­зал барон, думая о дру­гом, – они вам не смо­гут отказать.

– А когда ты пере­го­во­ришь с Барк­лаем, – доба­вила тетка, – мы попро­сим барона отвезти Виль­гельма и опре­де­лить его.

Барон сму­тился.

– Куда отвезти? – спро­сил он с недо­уме­нием. – Но Lycee ведь не во Фран­ции. Это в Сар­ском Селе. Зачем отвозить?

– Ах, Бог мой, – ска­зала тетка нетер­пе­ливо, – но их там везут к мини­стру, графу Алек­сею Кирил­ло­вичу. Барон, вы ста­рый друг, и мы наде­емся на вас, вам это удоб­нее у министра.

– Я сде­лаю все, реши­тельно все, – ска­зал барон. – Я сам отвезу его в Lycee.

– Спа­сибо, доро­гой Иоан­ни­кий Федорович.

Усти­нья Яко­влевна под­несла пла­ток к глазам.

Барон тоже про­сле­зился и раз­вол­но­вался необычайно.

– Надо его отвезти в Lycee. Пусть его соби­рают, и я его повезу в Lycee.

Слово Lycee его заворожило.

– Доро­гой барон, – ска­зала тетка, – его надо раньше пред­ста­вить мини­стру. Я сама при­везу к вам Виль­гельма, и вы поедете с ним.

Барон начи­нал ей казаться инсти­тут­кой. Тетка Брейт­копф была maman Ека­те­ри­нин­ского института.

Барон встал, посмот­рел с тос­кой на тетку Брейт­копф и поклонился:

– Я, поверьте, буду ждать вас с нетерпением.

– Доро­гой барон, вы сего­дня ночу­ете у нас, – ска­зала Усти­нья Яко­влевна, и голос ее задрожал.

Тетка при­от­крыла дверь и позвала:

– Виль­гельм!

Виль­гельм вошел, смотря на всех стран­ным взглядом.

– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ственно ска­зала тетка Брейт­копф. – Мы решили сей­час, что ты посту­пишь в Лицею. Эта Лицея откры­ва­ется совсем неда­леко – в Сар­ском Селе. Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. Там у тебя будут товарищи.

Виль­гельм стоял как вкопанный.

– Барон Иоан­ни­кий Федо­ро­вич был так добр, что согла­сился сам отвезти тебя к министру.

Барон пере­стал сосать леде­нец и с инте­ре­сом посмот­рел на тетку.

Тогда Виль­гельм, не говоря ни слова, дви­нулся вон из комнаты.

– Что это с ним? – изу­ми­лась тетка.

– Он рас­строен, бед­ный маль­чик, – вздох­нула Усти­нья Яковлевна.

Виль­гельм не был рас­строен. Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был назна­чен побег в город Верро. В городе Верро ждала его Мин­хен, дочка его почтен­ного тамош­него настав­ника. Ей было всего две­на­дцать лет. Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что похи­тит ее из отчего дома и тайно с ней обвен­ча­ется. Сенька будет его сопро­вож­дать, а потом, когда они поже­нятся, все втроем будут жить в какой-нибудь хижине, вроде швей­цар­ского домика, соби­рать каж­дый день цветы и зем­ля­нику и будут счастливы.

Ночью Сенька тихо сту­чит в Вилино окно.

Все готово.

Виль­гельм берет свою тет­радку, кла­дет в кар­ман два сухаря, оде­ва­ется. Окно не затво­рено с вечера – нарочно. Он осто­рожно обхо­дит кро­вать малень­кого Мишки, брата, и лезет в окно.

В саду ока­зы­ва­ется жутко, хотя ночь светлая.

Они тихо идут за угол дома – там они пере­ле­зут через забор. Перед тем как уйти из отчего дома, Виль­гельм ста­но­вится на колени и целует землю. Он читал об этом где-то у Карам­зина. Ему ста­но­вится горько, и он про­гла­ты­вает слезу. Сенька тер­пе­ливо ждет.

Они про­хо­дят еще два шага и натал­ки­ва­ются на рас­кры­тое окно.

У окна сидит барон в шлаф­роке и ноч­ном кол­паке и рав­но­душно смот­рит на Вильгельма.

Виль­гельм засты­вает на месте. Сенька исче­зает за деревом.

– Доб­рый вечер. Bon soir, Guillaume, – гово­рит барон снис­хо­ди­тельно, без осо­бого интереса.

– Доб­рый вечер, – отве­чает Виль­гельм, задыхаясь.

– Очень хоро­шая погода – совсем Вене­ция, – гово­рит барон, взды­хая. Он нюхает фла­кон­чик. – Такая погода в мае бывает, гово­рят, только в висо­кос­ный год.

Он смот­рит на Виль­гельма и добав­ляет задумчиво:

– Хотя теперь не висо­кос­ный год. Как твои успехи? – спра­ши­вает он потом с любопытством.

– Бла­го­дарю вас, – отве­чает Виль­гельм, – из немец­кого хорошо, из фран­цуз­ского тоже.

– Неужели? – спра­ши­вает изум­ленно барон.

– Из латин­ского тоже, – гово­рит Виль­гельм, теряя почву под ногами.

– А, это дру­гое дело, – барон успокаивается.

Рядом рас­кры­ва­ется окно и пока­зы­ва­ется удив­лен­ная Усти­нья Яко­влевна в ноч­ном чепце.

– Доб­рый вечер, Усти­нья Яко­влевна, – веж­ливо гово­рит барон, – какая чудес­ная погода. У вас здесь Firenze la Bella.[2] Я прямо дышу этим воздухом.

– Да, – гово­рит, ото­ро­пев, Усти­нья Яко­влевна, – но как здесь Виль­гельм? Что он делает здесь ночью в саду?

– Виль­гельм? – пере­спра­ши­вает рас­се­янно барон. – Ах, Виль­гельм, – спо­хва­ты­ва­ется он. – Да, но Виль­гельм тоже дышит воз­ду­хом. Он гуляет.

– Виль­гельм, – гово­рит Усти­нья Яко­влевна с широко рас­кры­тыми гла­зами, – поди сюда.

Виль­гельм, зами­рая, подходит.

– Что ты здесь дела­ешь, мой мальчик?

Она испу­ганно смот­рит на сына, про­тя­ги­вает сухонь­кую руку и гла­дит его жест­кие волосы.

– Иди ко мне, – гово­рит Усти­нья Яко­влевна, глядя на него с тре­во­гой. – Вле­зай ко мне в окно.

Виль­гельм, пону­рив голову, лезет в окно к матери. Слезы на гла­зах у Усти­ньи Яко­влевны. Видя эти слезы, Виль­гельм вдруг всхли­пы­вает и рас­ска­зы­вает все, все. Усти­нья Яко­влевна сме­ется и пла­чет и гла­дит сына по голове.

Барон еще долго сидит у окна и нюхает фла­кон­чик с солями. Он вспо­ми­нает одну ита­льян­скую артистку, кото­рая умерла лет сорок назад, и чуть ли не вооб­ра­жает, что нахо­дится в Firenze la Bella.

II

Барон наде­вает ста­ро­мод­ный мун­дир с орде­нами, натя­ги­вает пер­чатки, опи­ра­ясь на палку, берет под руку Виль­гельма, и они едут к графу Алек­сею Кирил­ло­вичу Раз­умов­скому, министру.

Они вхо­дят в боль­шую залу с колон­нами, уве­шан­ную боль­шими порт­ре­тами. В зале чело­век две­на­дцать взрос­лых, и у каж­дого по маль­чику. Виль­гельм про­хо­дит мимо кро­шеч­ного маль­чика, кото­рый стоит возле уны­лого чело­века в чинов­ни­чьем мун­дире. Барон опус­ка­ется в кресла. Виль­гельм начи­нает огля­ды­ваться. Рядом с ним стоит чер­нень­кий, верт­ля­вый, как обе­зьяна, маль­чик. Его дер­жит за руку чело­век в чер­ном фраке, с орде­ном в петличке.

– Мишель, будьте же спо­койны, – кар­та­вит он по-фран­цуз­ски, когда маль­чик начи­нает делать Виль­гельму гримасы.

Это фран­цуз-гувер­нер Мос­ков­ского уни­вер­си­тет­ского пан­си­она при­шел опре­де­лять Мишу Яковлева.

Непо­да­леку от них стоит малень­кий ста­ри­чок в парад­ной форме адми­рала. Брови его насуп­лены, он, как и барон, опи­ра­ется на палочку. Он сер­дит и ни на кого не смот­рит. Возле него стоит маль­чик, румя­ный, тол­стый, с свет­лыми гла­зами и русыми волосами.

Зави­дев барона, адми­рал проясняется.

– Иоан­ни­кий Федо­ро­вич? – гово­рит он хрип­лым баском.

Барон пере­стает сосать леде­нец и смот­рит на адми­рала. Потом он под­хо­дит к нему, жмет руку.

– Иван Пет­ро­вич, cher amiral.[3]

– Петр Ива­но­вич, – вор­чит адми­рал, – Петр Ива­но­вич. Что ты, батюшка, имена стал путать.

Но барон, не сму­ща­ясь, пус­ка­ется в раз­го­вор. Это его ста­рый при­я­тель – у барона очень много ста­рых при­я­те­лей – адми­рал Пущин. Адми­рал недо­во­лен. Он ждет мини­стра уже с пол­часа. Про­хо­дят еще пять минут. Виль­гельм смот­рит на румя­ного маль­чика, а тот с неко­то­рым удив­ле­нием рас­смат­ри­вает Вильгельма.

– Ваня, – гово­рит адми­рал, – похо­дите по залу.

Маль­чики неловко идут по залу, при­стально смот­рят друг на друга. Когда они про­хо­дят мимо Миши Яко­влева, Миша быстро пока­зы­вает им язык. Ваня гово­рит Вильгельму:

– Обе­зьяна.

Виль­гельм отве­чает Ване:

– Он совсем как паяс.

Адми­рал начи­нает сер­диться. Он сту­чит пал­кой. Одно­вре­менно сту­чит пал­кой и барон. Адми­рал под­зы­вает дежур­ного чинов­ника и гово­рит ему:

– Его пре­вос­хо­ди­тель­ство наме­рен сего­дня нас принять?

– Про­стите, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, – отве­чает чинов­ник, – его пре­вос­хо­ди­тель­ство кон­чает свой туалет.

– Но мне нужен Алек­сей Кирил­ло­вич, – гово­рит выходя из себя адми­рал, – а не туа­лет его.

– Немедля доложу, – чинов­ник с полу­по­кло­ном сколь­зит в сосед­ний зал.

Через минуту всех зовут во внут­рен­ние ком­наты. Прием начинается.

К адми­ралу под­хо­дит щеголь в чер­ном фраке и необык­но­вен­ном жабо, крепко наду­шен­ный и затя­ну­тый. Глазки у него живые, чуточку косые, нос пти­чий, и, несмотря на то, что он стя­нут в рюмочку, у щеголя наме­ча­ется брюшко.

– Петр Ива­но­вич, – гово­рит он необык­но­венно при­ят­ным голо­сом и начи­нает сыпать в адми­рала фран­цуз­скими фразами.

Адми­рал тер­петь не может ни щего­лей, ни фран­цу­зя­тины и, глядя на щеголя, думает: «Эх, шал­бер» (шал­бе­рами он зовет всех щего­лей); но почет и ува­же­ние адми­рал любит.

– Вы кого же, Васи­лий Льво­вич, при­везли? – спра­ши­вает он благосклонно.

– Пле­мян­ника, Сер­гей Льво­ви­чева сына. Саша, – зовет он.

Саша под­хо­дит. Он кур­ча­вый, быст­ро­гла­зый маль­чик, смот­рит испод­ло­бья и ходит уваль­нем. Увидя Виль­гельма, он сме­ется гла­зами и начи­нает за ним тихо наблюдать.

В это время из каби­нета мини­стра выхо­дит высо­кий чинов­ник; он дер­жит в руках лист и выкли­кает фамилии:

– Барон Дель­виг, Антон Антонович!

Блед­ный и пух­лый маль­чик с сон­ным лицом идет неохотно и неуверенно.

– Комов­ский!

Кро­хот­ный маль­чик семе­нит акку­ратно малень­кими шажками.

– Яко­влев!

Малень­кая обе­зьяна почти бежит на вызов.

Чинов­ник вызы­вает Пущина, Пуш­кина, Вильгельма.

У мини­стра жут­ко­вато. За сто­лом, покры­тым синей ска­тер­тью с золо­той бахро­мой, сидят важ­ные люди. Сам министр – с лен­той через плечо, тол­стый, кур­ча­вый, с блед­ным лицом и кис­лой улыб­кой, зави­той и напо­ма­жен­ный. Он лениво шутит с длин­ным чело­ве­ком в фор­мен­ном мун­дире, похо­жим не то на семи­на­ри­ста, не то на англи­ча­нина. Длин­ный экза­ме­нует. Это Мали­нов­ский, только что назна­чен­ный дирек­тор Лицея. Он задает вопросы, как бы отсту­ки­вая моло­точ­ком, и ждет ответа, скло­нив голову набок. Экза­мен кон­ча­ется поздно. Все разъ­ез­жа­ются. Яко­влев на про­ща­нье делает такую гри­масу, что Пуш­кин ска­лит белые зубы и тихонько тол­кает Пущина в бок.

III

19 октября Виль­гельм долго обря­жался в парад­ную форму. Он натя­нул белые пан­та­лоны, надел синий мун­дир­чик, крас­ный ворот­ник кото­рого был слиш­ком высок, повя­зал белый гал­стук, опра­вил белый жилет, натя­нул бот­форты и с удо­воль­ствием посмот­рел на себя в зер­кало. В зер­кале стоял худой и длин­ный маль­чик с вылуп­лен­ными гла­зами, ни дать ни взять похо­жий на попугая.

Когда в лицей­ском кори­доре все стали стро­иться, Пуш­кин посмот­рел на Виль­гельма и засме­ялся гла­зами. Виль­гельм покрас­нел и замо­тал голо­вой, как будто ворот­ник ему мешал. Их ввели в зал. Инспек­тор и гувер­неры, суе­тясь, рас­ста­вили всех в три ряда и сами стали перед ними, как май­оры на разводе.

Между колонн в лицей­ском зале стоял бес­ко­неч­ный стол, покры­тый до пола крас­ным сук­ном с золо­той бахро­мой. Виль­гельм зажму­рил глаза – столько было золота на мундирах.

В крес­лах сидел блед­ный, пух­лый, зави­той министр и раз­го­ва­ри­вал с незна­ко­мым стар­цем. Он осмот­рел туск­лым взгля­дом всех, потом ска­зал что-то на ухо блед­ному дирек­тору, отчего тот поблед­нел еще больше, и вышел.

Тишина.

Откры­лась дверь, и вошел царь. Голу­бые глаза его улы­ба­лись на все сто­роны, щеголь­ской сюр­тук сидел в обтяжку на пух­лых боках; он сде­лал белой рукой жест мини­стру и ука­зал на место рядом с собой. Несклад­ный и длин­ный, шел рядом с ним вели­кий князь Кон­стан­тин. Ниж­няя губа его отвисла, он имел заспан­ный вид, гор­бился, мун­дир сидел на нем меш­ком. Рядом с царем, с дру­гой сто­роны, дви­га­лась белая кру­жев­ная пена – импе­ра­трица Ели­за­вета, и шумел на всю залу лом­кий шелк – шла ста­рая императрица.

Усе­лись. Со сверт­ком в руке, дрожа от вол­не­ния и еле пере­дви­гая длин­ными ногами, вышел дирек­тор и, запи­на­ясь, глу­хим голо­сом, стал гово­рить про вер­но­под­дан­ни­че­ские чув­ства, кото­рые над­ле­жало куда-то внед­рить, раз­вить, утвер­дить. Свер­ток пля­сал в его руках. Он как заво­ро­жен­ный смот­рел в голу­бые глаза царя, кото­рый, под­няв брови и поку­сы­вая губы, его не слу­шал. Адми­рал Пущин стал громко каш­лять, Васи­лий Льво­вич чих­нул на весь зал и покрас­нел от сму­ще­ния. Только барон Нико­лаи смот­рел на дирек­тора с одоб­ре­нием и нюхал свой флакончик.

«Его вели­че­ство», – слы­ша­лось среди бор­мо­та­ния, потом опять: «его вели­че­ство», и опять бор­мо­та­ние. Дирек­тор сел, адми­рал отдышался.

За дирек­то­ром высту­пил моло­дой чело­век, пря­мой, блед­ный. Он не смот­рел, как дирек­тор, на царя, он смот­рел на маль­чи­ков. Это был Куни­цын, про­фес­сор нрав­ствен­ных наук.

При пер­вых зву­ках его голоса царь насторожился.

– Под нау­кой обще­жи­тия, – гово­рил Куни­цын, как бы пори­цая кого-то, – разу­ме­ется не искус­ство бли­стать наруж­ными каче­ствами, кото­рые нередко бывают бла­го­вид­ною личи­ной гру­бого неве­же­ства, но истин­ное обра­зо­ва­ние ума и сердца.

Про­тя­нув руку к маль­чи­кам, он гово­рил почти мрачно:

– Наста­нет время, когда оте­че­ство пору­чит вам свя­щен­ный долг хра­нить обще­ствен­ное благо.

И ничего о царе. Он как бы забыл о его при­сут­ствии. Но нет, вот он впол­обо­рота пово­ра­чи­ва­ется к нему:

– Нико­гда не отвер­гает госу­дар­ствен­ный чело­век народ­ного вопля, ибо глас народа есть глас Божий.

И опять он смот­рит только на маль­чи­ков, и голос его опять уко­риз­нен­ный, а дви­же­ния руки быстрые.

– Какая польза гор­диться тит­лами, при­об­ре­тен­ными не по досто­я­нию, когда во взо­рах каж­дого видны уко­ризна или пре­зре­ние, хула или наре­ка­ние, нена­висть или про­кля­тие? Для того ли должно искать отли­чий, чтобы, достиг­нув оных, стра­шиться бесславия?

Виль­гельм не отры­ва­ясь смот­рит на Куни­цына. Непо­движ­ное лицо Куни­цына бледно.

Царь слу­шает при­лежно. Он даже при­ло­жил белую ладонь к уху: глу­хо­ват. Его щеки слегка поро­зо­вели, глаза сле­дят за ора­то­ром. Министр с кис­лым, зна­чи­тель­ным выра­же­нием смот­рит на Куни­цына – и искоса на царя. Он хочет узнать, какое впе­чат­ле­ние стран­ная речь про­из­во­дит на его вели­че­ство. Но цар­ские глаза не выра­жают ничего, лоб нахму­рен, а губы улыбаются.

И вдруг Куни­цын как бы невольно взгля­нул в сто­рону мини­стра. Министр при­слу­ши­ва­ется к напря­жен­ному голосу профессора:

– Пред­ставьте на госу­дар­ствен­ном месте чело­века без позна­ний, кото­рому известны госу­дар­ствен­ные долж­но­сти только по имени; вы уви­дите, как горестно его поло­же­ние. Не зная пер­во­на­чаль­ных при­чин бла­го­ден­ствия и упадка госу­дарств, он не в состо­я­нии дать посто­ян­ного направ­ле­ния делам обще­ствен­ным, при каж­дом шаге заблуж­да­ется, при каж­дом дей­ствии пере­ме­няет свои силы. Исправ­ляя одну погреш­ность, он делает дру­гую; иско­ре­няя одно зло, пола­гает осно­ва­ние дру­гому; вме­сто суще­ствен­ных выгод стре­мится за посторонними.

Блед­ные, отвис­шие щеки мини­стра вспы­хи­вают. Он заку­сы­вает губы и уже больше не смот­рит на ора­тора. Барон Нико­лаи в пуб­лике уси­ленно нюхает фла­кон­чик. Васи­лий Льво­вич сидит, при­от­крыв рот, отчего лицо его необык­но­венно глупеет.

Голос Куни­цына зву­чен; и он больше не смот­рит на маль­чи­ков, он смот­рит в пустое про­стран­ство, чтобы не смот­реть на мини­стра и царя:

– Утом­лен­ный тщет­ными тру­дами, тер­за­е­мый сове­стью, гони­мый все­об­щим него­до­ва­нием, такой госу­дар­ствен­ный чело­век пре­да­ется на волю слу­чая или дела­ется рабом чужих пред­рас­суд­ков. Подобно без­рас­суд­ному пловцу, он мчится на скалы, окру­жен­ные печаль­ными остат­ками мно­го­крат­ных кораб­ле­кру­ше­ний. В то время, когда бы над­ле­жало поль­зо­ваться вих­рями гроз­ных туч, он пре­да­ется их стрем­ле­нию и, усмот­рев раз­вер­за­ю­щу­юся без­дну, ищет при­ста­нища там, где море не имеет пределов.

Спо­кой­ный, пря­мой, как струна, моло­дой про­фес­сор садится. Щеки его горят. Министр смот­рит кос­вен­ным взгля­дом на царя.

Вдруг рыже­ва­тая голова скло­ня­ется с одоб­ре­нием: царь вспом­нил, что он пер­вый либе­рал страны.

Он небрежно скло­ня­ется к мини­стру и гово­рит гром­ким шепотом:

– Пред­ставьте к отличию.

Министр, выра­жая на своем лице радость, скло­няет голову.

В руках дирек­тора опять спи­сок, и опять спи­сок пля­шет в этих руках. Их вызывают.

– Кюхель­бе­кер Вильгельм.

Вилли, подав­шись кор­пу­сом впе­ред, пута­ясь ногами, под­хо­дит к страш­ному столу. Он забы­вает цере­мо­ниал и кла­ня­ется так нелепо, что царь под­но­сит к блек­лым гла­зам лор­нет и с секунду смот­рит на него. Только с секунду. Рыже­ва­тая голова тер­пе­ливо кивает мальчику.

Барон гово­рит адмиралу:

– Это Виль­гельм. Я его опре­де­лил в Lycee.

Потом их ведут в сто­ло­вую. Стар­шая импе­ра­трица про­бует суп.

Она под­хо­дит к Виль­гельму сзади, опи­ра­ется на его плечи и спра­ши­вает благосклонно:

– Карош зуп?

Виль­гельм от неожи­дан­но­сти давится пирож­ком, про­бует встать и, к ужасу сво­ему, отве­чает тон­ким голосом:

– Oui, monsieur.[4]

Пущин, кото­рый сидит рядом с ним, гло­тает горя­чий суп и делает отча­ян­ное лицо. Тогда Пуш­кин втя­ги­вает голову в плечи, и ложка засты­вает у него в воздухе.

Вели­кий князь Кон­стан­тин, кото­рый стоит у окна с сест­рой и зани­ма­ется тем, что щип­лет ее и щеко­чет, слы­шит все издали и начи­нает хохо­тать. Смех у него лаю­щий и дере­вян­ный, как будто кто-то щел­кает на счетах.

Импе­ра­трица вдруг оби­жа­ется и вели­че­ственно про­плы­вает мимо лице­и­стов. Тогда Кон­стан­тин под­хо­дит к столу и с инте­ре­сом, оття­нув книзу свою отвис­шую губу, смот­рит на Виль­гельма; Виль­гельм ему поло­жи­тельно нравится.

А Виль­гельм чув­ствует, что сей­час рас­пла­чется. Он кре­пится. Его лицо с выка­чен­ными гла­зами баг­ро­веет, а ниж­няя губа дрожит.

Все кон­чи­лось, однако, бла­го­по­лучно. Его высо­че­ство ухо­дит к окну – щеко­тать ее высочество.

19 октября 1811 года кончается.

Виль­гельм – лицеист.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки