<span class=bg_bpub_book_author>Тынянов Ю.Н.</span><br>Подпоручик Киже

Тынянов Ю.Н.
Подпоручик Киже

(11 голосов3.3 из 5)

1

Импе­ра­тор Павел дре­мал у откры­того окна. В после­обе­ден­ный час, когда пища мед­ленно борется с телом, были запре­щены какие-либо бес­по­кой­ства. Он дре­мал, сидя на высо­ком кресле, застав­лен­ный сзади и с боков стек­лян­ною шир­мою. Павлу Пет­ро­вичу снился обыч­ный после­обе­ден­ный сон.

Он сидел в Гат­чине, в своем стри­же­ном садике, и округ­лый купи­дон в углу смот­рел на него, как он обе­дает с семьей. Потом издали пошел скрип. Он шел по уха­бам, одно­об­разно и под­пры­ги­вая. Павел Пет­ро­вич уви­дел вдали тре­уголку, кон­ский скок, оглобли одно­колки, пыль. Он спря­тался под стол, так как тре­уголка была — фельдъ­егерь. За ним ска­кали из Петербурга.

- Nous sommes perdus… [Мы погибли (франц.)] — закри­чал он хрипло жене из-под стола, чтобы она тоже спряталась.

Под сто­лом не хва­тало воз­духа, и скрип уже был там, одно­колка оглоб­лями лезла на него.

Фельдъ­егерь загля­нул под стол, нашел там Павла Пет­ро­вича и ска­зал ему:

- Ваше вели­че­ство. Ее вели­че­ство матушка ваша скончалась.

Но как только Павел Пет­ро­вич стал выле­зать из-под стола, фельдъ­егерь щелк­нул его по лбу и крикнул:

- Караул!

Павел Пет­ро­вич отмах­нулся и пой­мал муху.

Так он сидел, выка­тив серые глаза в окно Пав­лов­ского дворца, зады­ха­ясь от пищи и тоски, с жуж­жа­щей мухой в руке, и прислушивался.

Кто-то кри­чал под окном “караул”.

2

В кан­це­ля­рии Пре­об­ра­жен­ского полка воен­ный писарь был сослан в Сибирь, по наказании.

Новый писарь, моло­дой еще маль­чик, сидел за сто­лом и писал. Его рука дро­жала, потому что он запоздал.

Нужно было кон­чить пере­пиской при­каз по полку ровно к шести часам, для того чтобы дежур­ный адъ­ютант отвез его во дво­рец, и так адъ­ютант его вели­че­ства, при­со­еди­нив при­каз к дру­гим таким же, пред­ста­вил импе­ра­тору в девять. Опоз­да­ние было пре­ступ­ле­нием. Пол­ко­вой писарь встал раньше вре­мени, но испор­тил при­каз и теперь делал дру­гой спи­сок. В пер­вом списке сде­лал он две ошибки: пору­чика Синю­ха­ева напи­сал умер­шим, так как Синю­хаев шел сразу же после умер­шего май­ора Соко­лова, и допу­стил неле­пое напи­са­ние: вме­сто “Под­по­ру­чики же Сти­вен, Рыбин и Азан­чеев назна­ча­ются” напи­сал: “Под­по­ру­чик Киже, Сти­вен, Рыбин и Азан­чеев назна­ча­ются”. Когда он писал слово “Под­по­ру­чики”, вошел офи­цер, и он вытя­нулся перед ним, оста­но­вясь на к, а потом, сев снова за при­каз, напу­тал и напи­сал: “Под­по­ру­чик Киже”.

Он знал, что, если к шести часам при­каз не поспеет, адъ­ютант крик­нет: “взять”, и его возь­мут. Поэтому рука его не шла, он писал все мед­лен­нее и мед­лен­нее и вдруг брыз­нул боль­шую, кра­си­вую, как фон­тан, кляксу на приказ.

Оста­ва­лось всего десять минут.

Отки­нув­шись назад, писарь посмот­рел на часы, как на живого чело­века, потом паль­цами, как бы отде­лен­ными от тела и ходив­шими по своей воле, он стал рыться в бума­гах за чистым листом, хотя здесь чистых листов вовсе не было, а они лежали в шкапу, в боль­шом акку­рате сло­жен­ные в стопку.

Но так, уже в отча­я­нии и только для послед­него при­ли­чия перед самим собою роясь, он вто­рично остолбенел.

Дру­гая, не менее важ­ная бумага была напи­сана тоже неправильно.

Согласно импе­ра­тор­ского при­ло­же­ния за N 940 о неупо­треб­ле­нии слов в доне­се­ниях, сле­до­вало не упо­треб­лять слова “обо­зреть”, но осмот­реть, не упо­треб­лять слова “выпол­нить”, но испол­нить, не писать “стража”, но караул, и ни в коем слу­чае не писать “отряд”, но деташемент.

Для граж­дан­ских уста­нов­ле­ний было еще при­бав­лено, чтобы не писать “сте­пень”, но класс, и не “обще­ство”, но собра­ние, а вме­сто “граж­да­нин” упо­треб­лять: купец или мещанин.

Но это уже было напи­сано мел­ким почер­ком, внизу рас­по­ря­же­ния N 940, вися­щего тут же на стене, перед гла­зами писаря, и этого он не читал, но о сло­вах “обо­зреть” и про­чая он выучил в пер­вый же день и хорошо помнил.

В бумаге же, при­го­тов­лен­ной для под­пи­са­ния коман­диру полка и направ­ля­е­мой барону Арак­че­еву, было написано:

Обо­зрев, по пору­че­нию вашего пре­вос­хо­ди­тель­ства, отряды стражи, соб­ственно для несе­ния при­го­род­ной при Санкт-Петер­бурге и выезд­ной служб назна­чен­ные, донесть имею честь, что все сие выполнено…

И это еще не все.

Пер­вая строка им же самим давеча пере­пи­сан­ного доне­се­ния изоб­ра­жена была:

Ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство Мило­сти­вый Государь.

Для малого ребенка уже было небезыз­вестно, что обра­ще­ние, в одну строку напи­сан­ное, озна­чало при­ка­за­ние, а в доне­се­ниях лица под­чи­нен­ного, и в осо­бен­но­сти такому лицу, как барон Арак­чеев, можно было писать только в двух строках:

Ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство

Мило­сти­вый Государь,

что озна­чало под­чи­не­ние и вежливость.

И если за обо­зрев и про­чая могло быть ему постав­лено в вину, что он не заме­тил и вовремя не обра­тил вни­ма­ние, то с Мило­сти­вым Госу­да­рем напу­тал при пере­писке именно он сам.

И, уж более не созна­вая, что делает, писарь сел испра­вить эту бумагу. Пере­пи­сы­вая ее, он мгно­венно забыл о при­казе, хотя тот был много спешнее.

Когда же от адъ­ютанта при­был за при­ка­зом весто­вой, писарь посмот­рел на часы и на весто­вого и вдруг про­тя­нул ему лист с умер­шим пору­чи­ком Синюхаевым.

Потом сел и, все еще дрожа, писал: пре­вос­хо­ди­тель­ства, дета­ше­менты, караула.

3

Ровно в девять часов про­зво­нил во дворце коло­коль­чик, импе­ра­тор дер­нул за шну­рок. Адъ­ютант его вели­че­ства ровно в девять часов вошел с докла­дом к Павлу Пет­ро­вичу. Павел Пет­ро­вич сидел во вче­раш­нем поло­же­нии, у окна, застав­лен­ный стек­лян­ною ширмою.

Между тем он не спал, не дре­мал, и выра­же­ние его лица было также другое.

Адъ­ютант знал, как и все во дворце, что импе­ра­тор гне­вен. Но он рав­ным обра­зом знал, что гнев ищет при­чин, и чем более их нахо­дит, тем более вос­пла­ме­ня­ется. Итак, доклад ни в коем слу­чае не мог быть пропущен.

Он вытя­нулся перед стек­лян­ной шир­мой и импе­ра­тор­ской спи­ной и отрапортовал.

Павел Пет­ро­вич не повер­нулся к адъ­ютанту. Он тяжело и редко дышал.

Весь вче­раш­ний день не могли доис­каться, кто кри­чал под его окном “караул”, и ночью он два раза про­сы­пался в тоске.

“Караул” был крик неле­пый, и вна­чале у Павла Пет­ро­вича был гнев неболь­шой, как у вся­кого, кто видит дур­ной сон и кото­рому поме­шали досмот­реть его до конца. Потому что бла­го­по­луч­ный конец сна все же озна­чает бла­го­по­лу­чие. Потом было любо­пыт­ство: кто и зачем кри­чал “караул” у самого окна. Но когда во всем дворце, метав­шемся в боль­шом страхе, не могли сыс­кать того чело­века, гнев стал боль­шой. Дело обо­ра­чи­ва­лось так: в самом дворце, в после­обе­ден­ное время, чело­век мог при­чи­нить бес­по­кой­ство и остаться неразыс­кан­ным. При­том же никто не мог знать, с какою целью было крик­нуто: “караул”. Может быть, это было предо­сте­ре­же­ние рас­ка­яв­ше­гося зло­умыс­ли­теля. Или, может быть, там, в кустах, уже три­жды обыс­кан­ных, сунули чело­веку глу­хой кляп в глотку и уду­шили его. Он точно про­ва­лился сквозь землю. Над­ле­жало… Но что над­ле­жало, если тот чело­век не разыскан.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки