Мальчик со шпагой — Владислав Крапивин

Мальчик со шпагой — Владислав Крапивин

(40 голосов3.8 из 5)

РЕБЯТА, в этой книге рас­ска­зы­ва­ется о маль­чишке, кото­рый очень верил в дружбу, в чест­ность и доб­роту. И счи­тал, что все люди должны быть спра­вед­ли­выми друг к другу. А ещё он верил в свою сказку про всад­ни­ков, кото­рые при­хо­дят на помощь в очень труд­ные минуты. Верил так крепко, что не ска­зоч­ные, а насто­я­щие всад­ники в звёзд­ных шле­мах при­мча­лись ему на выручку, когда слу­чи­лась беда…

Когда жур­нал «Пио­нер» печа­тал пове­сти об этом маль­чике – Серёже Кахов­ском,– в редак­цию при­хо­дили письма. Маль­чишки и дев­чонки писали Серёже, про­сили его адрес, очень хотели с ним подружиться.

А отве­чать на письма при­шлось мне.

Дело в том, что такого Серёжи, по фами­лии Кахов­ский, я не знал.

Кое-кто из чита­те­лей, навер­ное, оби­дится: «Зна­чит, нас обма­нули!» Нет, ребята. Про­сто в кни­гах не опи­сы­ва­ется всё в точ­но­сти, как слу­чи­лось в жизни. Ведь и худож­ник, когда рисует кар­тину, не делает её похо­жей на фотоснимок.

Серёжи Кахов­ского не было. Не было и отряда с назва­нием «Эспада». Но всё время, когда я писал «Маль­чика со шпа­гой», рядом со мной были ребята, очень похо­жие на Серёжу. Рядом со мной, вме­сте со мной рос и рабо­тал, шагал через пора­же­ния и радо­вался побе­дам такой же, как «Эспада», пио­нер­ский отряд – отряд юных моря­ков, юнко­ров и фехтовальщиков.

Я точно знаю: не будь этих ребят – не было бы и «Маль­чика со шпагой».

И потому эту книгу я посвя­щаю своим луч­шим друзьям:

мат­ро­сам, под­шки­пе­рам и бара­бан­щи­кам, штур­ма­нам и капитанам,

флаг-капи­та­нам и флаг­ма­нам отряда «Кара­велла».

Вла­ди­слав Крапивин

Часть первая. Всадники на станции Роса

1

Хоро­шее было у стан­ции назва­ние. Очень для нее под­хо­дя­щее. Маль­чик при­шёл сюда рано утром, и, пока он брёл от дороги к домику, брюки у него до колен вымокли от росы. Потому что кру­гом сто­яли высо­кие травы и на них дро­жали круп­ные водя­ные шарики. В шари­ках зажи­га­лись огоньки: мали­но­вые, золо­тые, синие.

Маль­чик подо­шел к ска­мейке, поста­вил чемо­дан, бро­сил на него потер­тую рыже­ва­тую кур­точку, сел и стал ждать поезд.

Ждал он долго и терпеливо.

Огоньки в траве давно погасли, при­шёл июль­ский без­об­лач­ный полдень.

Стан­ци­он­ный домик стоял среди лопу­хов и высо­кой овся­ницы. Он был неболь­шой, светло-корич­не­вый, с белыми кру­жев­ными кар­ни­зами. На острой башенке весело тор­чал жестя­ной петух. Он будто высмат­ри­вал, не спе­шит ли сюда из-за даль­них лесов какой-нибудь поезд. Но поезда появ­ля­лись редко: стан­ция рас­по­ла­га­лась не на глав­ной дороге, а на боко­вой ветке.

У крыльца, в пали­сад­нике, сто­яла гип­со­вая скульп­тура: маль­чик и жере­бе­нок. Низень­кий поста­мент скры­вался в траве, и можно было поду­мать, что маль­чик с жере­бен­ком стоят прямо на земле. Будто они играли на сосед­нем лугу и на минутку забе­жали на стан­цию взгля­нуть на круг­лые часы: не пора ли обе­дать? Наверно, было еще не пора, потому что они зате­вали новую игру. Маль­чик пра­вой рукой обнял жере­бенка за шею и чуть нагнулся, словно хотел что-то ему на ухо про­шеп­тать. Жере­бе­нок стоял смирно, однако в каж­дой жилке его зве­нело нетер­пе­ние. Он будто гово­рил: “Я тебя люблю и слу­ша­юсь, но давай поско­рее пере­ста­нем шеп­таться и пой­дем еще поскачем”.

Так, по край­ней мере, каза­лось малень­кому пас­са­жиру. Ему нра­ви­лись гип­со­вые маль­чик и жере­бе­нок, чем-то похо­жие друг на друга – оба тон­ко­но­гие, лов­кие и, конечно, весе­лые, – и он смот­рел на них как на това­ри­щей. И даже немного им зави­до­вал. Но все-таки они были ненастоящие.

Маль­чик на ска­мейке вздох­нул и пере­вел взгляд.

Дверь в дом была открыта. В малень­ком, стан­ци­он­ном зале гро­мы­хала вед­рами пожи­лая убор­щица. За домом под­ни­мался зеле­ный сол­неч­ный бугор с ред­кими и очень пря­мыми бере­зами. За бере­зами вид­не­лись крыши и антенны дач­ного поселка. Еще дальше тем­нел сос­но­вый лес. Он оги­бал стан­цию с трех сто­рон. А на юге, за рель­со­вой линией, ухо­дили к реке свет­лые луга и кустарники.

Было жарко и тихо (только ведра погро­мы­хи­вали). Пахло смо­лой и гуд­ро­ном от разо­гре­тых шпал.

Из-за бугра при­шёл серый клоч­ка­стый пес. Ростом с козу. У него были полу­сто­я­чие уши, тол­стые лапы и оза­бо­чен­ная морда. Он сунулся было в дверь, но уви­дел убор­щицу и попя­тился, под­жав похо­жий на веер хвост. Улиз­нув от двери, пес при­нял неза­ви­си­мый вид и дело­вито огля­нулся. Тут он заме­тил мальчика.

С пол­ми­нуты они раз­гля­ды­вали друг друга с любо­пыт­ством и чуть насто­ро­женно. Потом пес мед­ленно дви­нулся к маль­чику и оста­но­вился в трех шагах.

– Чего тебе? – ска­зал маль­чик. Ска­зал не сер­дито, а с нелов­ко­стью, как гово­рят с малень­кими детьми, когда не умеют с ними обра­щаться и боятся обидеть.

Пес нере­ши­тельно мах­нул хво­стом. Один раз.

Маль­чик чуть улыб­нулся. Щелк­нул зам­ком чемо­дан­чика и под­нял крышку. Пес сде­лал еще шаг, тороп­ливо сел, накло­нил голову и совсем по-чело­ве­чьи морг­нул. Маль­чик вынул газет­ный свер­ток с дорож­ным запа­сом. Это были два лом­тика хлеба, а между ними – кот­лета. Песий хвост засви­стел и замель­кал, как про­пел­лер, с пуши­стых оду­ван­чи­ков стай­ками взле­тели семена-пара­шю­тики и осели у маль­чика на брю­ках. Он засме­ялся, раз­ло­мил кот­лету и бро­сил поло­вину псу.

Маль­чик думал, что кусок момен­тально исчез­нет в соба­чьей пасти. Но пес, полу­чив уго­ще­ние, пере­стал вер­теть хво­стом, лег и начал жевать кот­лету, дели­катно при­дер­жи­вая лапой. При этом погля­ды­вал на маль­чика бла­го­дарно и хит­ро­вато. Дру­гую поло­вину кот­леты маль­чик съел сам.

Потом они поде­лили хлеб. Он был не такой вкус­ный, как кот­лета, но пес охотно сже­вал весь кусок и выра­зи­тельно посмот­рел на маль­чика: “Нет ли еще?”

– Все, – ска­зал мальчик.

Пес гла­зами пока­зал на газету: “А это?”

– Это же про­сто бумага. Видишь? – Маль­чик повер­тел перед ним смя­тый газет­ный лист.

Пес не прочь был поже­вать и бумагу, про­пи­тан­ную таким вкус­ным кот­лет­ным запа­хом, но маль­чик не понял. Он ском­кал газету и огля­нулся: куда бы кинуть? Кру­гом было чисто. В траве пали­сад­ника и на дорожке маль­чик не заме­тил ни окур­ков, ни бумаж­ных клоч­ков. К тому же сер­ди­тое побря­ки­ва­ние ведер напо­ми­нало, что мусо­рить на стан­ции не сле­дует. Убор­щица уже вымыла пол внутри дома и мыла крыльцо. Маль­чик подо­шел к ступеням.

– Ска­жите, пожа­луй­ста, куда можно бро­сить бумагу?

Убор­щица выпря­ми­лась и гля­нула с высоты. Она сде­лала вид, что лишь сию секунду заме­тила маль­чика, хотя давно украд­кой наблю­дала за ним. Она знала, что от маль­чи­шек добра не бывает. Бывают лишь вытоп­тан­ные клумбы, шум, бес­по­ря­док, а то и окурки по углам. Она при­выкла обхо­диться с этим наро­дом сурово. Но сей­час при­вычка боро­лась в ней с сим­па­тией к незна­ко­мому пар­нишке – спо­кой­ному, уди­ви­тельно ясно­гла­зому, не похо­жему на скан­даль­ных посел­ко­вых пацанов.

Нако­нец она снис­хо­ди­тельно сказала:

– Если уж так поря­док любишь, снеси вон туда, за угол. Там мусор­ный ящик есть.

Он кив­нул и нето­роп­ливо заша­гал по тро­пинке, про­топ­тан­ной вдоль кир­пич­ного фун­да­мента. Пес неодоб­ри­тельно взгля­нул на убор­щицу и пошел за маль­чи­ком. Они свер­нули за угол.

Убор­щица смот­рела маль­чику вслед. “Ишь какой, – думала она со скры­тым удо­воль­ствием. – Не хули­га­ни­стый, лад­нень­кий маль­чонка. Роди­тели, видать, культурные…”

Потом она взгля­нула на ска­мейку, где маль­чик оста­вил вещи. Кур­точка сползла со спинки и сва­ли­лась в траву. Жен­щина вытерла о подол руки, спу­сти­лась с крыльца и под­няла куртку. “Из лагеря воз­вра­ща­ется, – поду­мала она. – Чего же это он один-то? Самостоятельный…”

…К боль­шому огор­че­нию пса, маль­чик бро­сил вкус­ную газету в побе­лен­ный доща­тый ящик и хлоп­нул крыш­кой. Пес вздох­нул и сел.

– Что взды­ха­ешь? – спро­сил маль­чик. – У тебя тоже неприятности?

Пес зама­хал хво­стом. Он как бы гово­рил: “Непри­ят­но­сти – чушь. Если хочешь, я готов быть веселым”.

– Ты смеш­ной, – ска­зал маль­чик. – Уша­стый, хво­ста­стый, блохастый.

Пес накло­нил набок голову. Одно ухо встало у него торч­ком, а дру­гое совсем упало и закрыло глаз.

Маль­чик засмеялся:

– Чучело репей­ное. Как тебя зовут?

Пес вдруг под­ско­чил и при­пал на перед­ние лапы. Он при­гла­шал поиг­рать. Морда у него стала дураш­ли­вая и озорная.

– А ты меня неча­янно не сло­па­ешь? – спро­сил мальчик.

Пес замо­тал голо­вой так, что уши захло­пали: “Ни в коем случае!”

Маль­чик шлеп­нул его по кос­ма­тому загривку:

– Ты ляпа! Дого­няй! – и помчался по траве.

Рази­нув боль­шую розо­вую пасть, пес рва­нулся за ним. Он тут же догнал маль­чика и поста­рался ухва­тить его за ногу. Маль­чик спо­ткнулся и поле­тел в упру­гие заросли репей­ника. Пес вце­пился в его шта­нину. Обра­до­ванно заур­чал. Но при этом косился золо­ти­стым взгля­дом: “Тебе не больно? Ты не ушибся?”

– Эй-эй! – крик­нул маль­чик. – Брысь со сво­ими зубами! Не име­ешь права!

Он трях­нул ногой и вско­чил. Пес отпрыг­нул и ждал, махая хвостом.

– Смотри, что ты гры­зешь, – уко­риз­ненно ска­зал маль­чик. – Мои загра­нич­ные штаны. На них твой порт­рет, а ты – зубами…

Он повер­нулся к собаке зад­ним кар­ма­ном. Кар­ман укра­шала кожа­ная заплата с отпе­ча­тан­ной голо­вой овчарки и бук­вами “Szа­гik”. Это был зна­ме­ни­тый Шарик из поль­ского фильма “Четыре тан­ки­ста и собака”. Но куд­ла­тый стан­ци­он­ный пес не смот­рел мно­го­се­рий­ных теле­филь­мов, и ему было все равно. Он снова при­ме­рился, как бы сца­пать маль­чика за штанину.

– Ах, ты так?!

Маль­чик прыг­нул к нему и хотел пова­лить в траву, но пес увер­нулся и зиг­за­гами бро­сился наутек.

– Догоню! – крик­нул мальчик.

И правда догнал, хотя и не сразу. Хлоп­нул пса по куд­ла­той спине:

– Ты опять ляпа! А ну, поймай!

И пес бро­сился за ним… Он понял, что такое игра в “ляпки”…

Нако­нец они устали. Маль­чик сел на ста­рую шпалу в тени крас­ной транс­фор­ма­тор­ной будки, похо­жей на часо­венку. Пес встал перед ним, выве­сил язык и мор­гал жел­тыми глазами.

– Ты хоро­ший, – ска­зал маль­чик. – Ты совсем не чучело. Я пошутил.

Пес одоб­ри­тельно зады­шал, подо­шел вплот­ную и сунул морду маль­чику под мышку.

– Пой­дем, – ска­зал маль­чик. – Вдруг у меня украли чемо­дан со ска­мейки? Тогда мы с тобой бро­симся по следу и пой­маем пре­ступ­ни­ков. Согласен?

Пес был на все согла­сен. Они пошли в стан­ци­он­ный скве­рик. Чемо­дан ока­зался на месте, куртка тоже. Да и кто их мог взять? На всей стан­ции, кроме маль­чика, было всего три чело­века: в глу­бине дома дре­мал пожи­лой дежур­ный, в ком­натке с квад­рат­ным око­шеч­ком шеле­стела жур­на­лом кас­сирша, а неда­леко от крыльца чистила мед­ный коло­кол убор­щица. Она сто­яла на табу­рете и дра­ила коло­кол тряп­кой с белым порош­ком. Солнце отра­жа­лось в начи­щен­ной меди, как боль­шая лучи­стая звезда.

Маль­чик и пес подо­шли, и убор­щица гля­нула на них нелас­ково. Теперь маль­чик не казался ей таким уж куль­тур­ным и вос­пи­тан­ным. Был он помят и взъеро­шен, на рубашке и брю­ках висели серые шарики репей­ника, в спу­тан­ных свет­лых воло­сах тор­чали мел­кие листики и обрывки травы.

– Изви­ните, – ска­зал маль­чик. – Вы не зна­ете, как его зовут? – Он при­тя­нул к себе пса за шею.

– Этого-то зверя? – спро­сила убор­щица хмуро и пре­не­бре­жи­тельно. – Да никак его не зовут. Как его звать, если он бес­хо­зяй­ный? Как хошь, так и зови. Он на все откли­ка­ется, лишь бы кормили.

– Зна­чит, он ничей?

– Может, и был чей, а сей­час не пой­мешь. Ребятня при­та­щила откуда-то, а в дом никто не пус­кает. Кусок кой-когда кинут, ну и все… Кто Пол­ка­ном кли­чет, кто Жуч­кой, кто Фантомасом.

– Спа­сибо, – ска­зал маль­чик. Ему хоте­лось еще что-то спро­сить, но он не решался.

Псу было неуютно тут, рядом с сер­ди­той жен­щи­ной, у кото­рой в руках тяже­лая тряпка. Он пере­сту­пал перед­ними лапами и нетер­пе­ливо погля­ды­вал на маль­чика: “Пой­дем отсюда, а?”

– Изви­ните, что я вас отвле­каю, – ска­зал маль­чик. – Я только хотел спро­сить: если его здесь не будет, о нем никто не ста­нет беспокоиться?

– Да кому он нужен-то? Все равно когда-нибудь при­стре­лят за то, что кур гоняет.

– Видите, почему я спра­ши­ваю… Я хочу его взять к себе домой, если он правда ничей.

– Такую лахудру? – изу­ми­лась убор­щица. – Да мать-то вас обоих из дому вени­ком выгонит!

Маль­чик тихо сказал:

– Что вы! Никто не выго­нит. Зна­чит, я могу его взять?

– Да заби­рай на здо­ро­вье. Такое сокровище…

– Спа­сибо, – еще раз ска­зал маль­чик и отсту­пил к своей скамейке.

2

Чело­век устроен так, что ему обя­за­тельно нужен приют. Если он едет в вагоне, то при­вы­кает к своей полке, и ему кажется, что эта полка – его малень­кий дом. Если он устра­и­ва­ется на ноч­лег в лесу под сос­ной, то сразу начи­нает отли­чать свою сосну от дру­гих: это дерево при­ютило его, и оно теперь ему ближе, при­выч­нее, чем остальные.

Так и ска­мейка. Маль­чик про­вел на ней почти пол­дня и привык.

Ска­мейка была ско­ло­чена из длин­ных дере­вян­ных брус­ков и покра­шена в зеле­ный цвет. Давно покра­шена. Бруски потрес­ка­лись, краска отска­ки­вала от дерева ост­рыми сухими пла­стин­ками. Маль­чик, пока сидел, поти­хоньку отко­лу­пы­вал их вокруг того места, где было выре­зано слово “Алеша”. Ему почему-то каза­лось, Але­шей зовут гип­со­вого пар­нишку. Маль­чик погля­ды­вал на него, но тот был занят, конечно, своим жеребенком.

Ино­гда маль­чик вста­вал, чтобы напиться воды из бачка в пустом зале ожи­да­ния или погу­лять вокруг стан­ции, а потом снова воз­вра­щался на ска­мейку, под ветки жел­той ака­ции – как домой. И снова сидел: ждал, когда прой­дут дол­гие шесть часов и появится поезд.

Ему каза­лось, что ждет он очень давно, целую неделю. И целую неделю видит перед собой этот желез­но­до­рож­ный тере­мок, жестя­ного петуха на крыше, мед­ный коло­кол и белую эма­ли­ро­ван­ную таб­личку с синей над­пи­сью “ТЕЛЕФОНЪ” (сразу было понятно, что висит она тут с неза­па­мят­ных вре­мен, когда бегали по здеш­ним рель­сам паро­во­зики, похо­жие на самовары).

У маль­чика была при­вычка: от скуки читать все над­писи задом напе­ред. Но слово “теле­фонъ” маль­чик не мог про­чи­тать наобо­рот из-за твер­дого знака. И от этого дела­лось еще скучнее.

Так было, пока не при­шёл пес.

Пес ока­зался доб­рый и весе­лый. И когда маль­чик понял, что эта ничья собака стала теперь его и не надо нико­гда с ней рас­ста­ваться, все про­шлые горе­сти пока­за­лись ему пустяками.

Он под­вел пса к своей скамейке.

– Мы будем жить вме­сте. Понял? Ты меня не бросишь?

Пес фырк­нул, чих­нул и замо­тал голо­вой: то ли семя оду­ван­чика вле­тело ему в ноздрю, то ли вопрос маль­чика пока­зался оскорбительным.

– Моло­дец ты, умница. Только как мы с тобой поедем в поезде? Подожди-ка…

Маль­чик достал из кар­мана склад­ной ножик и рас­стег­нул брюч­ный реме­шок. Ремень был длин­ный и опо­я­сы­вал худень­кого хозя­ина почти два раза. Маль­чик отре­зал лиш­ний конец. Затем про­ко­лол в отре­зан­ном куске несколько дырок, выта­щил из дру­гого кар­мана колечко мед­ной про­во­локи, про­тя­нул ее сквозь отверстия.

– Ну-ка, давай голову, при­мерю ошейник.

Пес отнесся к при­гла­ше­нию без вос­торга. Но не спо­рил. Он тер­пе­ливо ждал, когда маль­чик закре­пит у него на шее непо­нят­ную штуку.

– Ну вот, – с удо­воль­ствием ска­зал маль­чик. – Теперь ты не бро­дяга, а вполне закон­ная собака. И ничего, что ты худой и куд­ла­тый. Ты еще ста­нешь глад­кий и кра­си­вый, когда под­рас­тешь. Ты ведь еще не взрос­лый, хотя и боль­шой. Ты почти щенок.

При послед­нем слове пес торч­ком поста­вил оба уха и моргнул.

– Ще-нок… – лас­ково повто­рил мальчик.

Пес пере­сту­пил, перед­ними лапами и уси­ленно зама­хал хвостом.

Маль­чик засмеялся:

– Нра­вится? Я и буду звать тебя Ще-Нок. А когда вырас­тешь, “Ще” мы отбросим.

Он выта­щил из чемо­дана, из-под маек и руба­шек, ста­рень­кие кеды, выдер­нул из них шнурки. Потом соеди­нил шнурки узлом и один конец при­вя­зал к ошей­нику. Пово­док полу­чился непроч­ный, но он ведь и нужен был только для вида: пес, по имени Ще-Нок, и без при­вязи не отхо­дил от сво­его хозя­ина ни на шаг.

– Пошли, – ска­зал мальчик.

Они отпра­ви­лись к кассе, и маль­чик веж­ливо побес­по­коил моло­день­кую кас­сиршу, увле­чен­ную жур­на­лом мод:

– Ска­жите, пожа­луй­ста, для собаки надо брать билет?

– А как же! Если до города – трид­цать две копейки.

Маль­чик обра­до­ванно под­миг­нул псу: денег хва­тало. Теперь они оба ста­нут пас­са­жи­рами. Билет – это доку­мент. Это дока­за­тель­ство, что Нок в самом деле его собака.

Он взял пса за ошейник.

– Пошли, това­рищ пассажир.

И в этот момент маль­чик уви­дел у своей ска­мейки человека.

Маль­чик совсем не хотел с ним встре­чаться. Это был физ­рук лагеря Ста­ни­слав Андре­евич. Конечно, ока­зался он здесь неспроста.

Физ­рук пока не видел маль­чика. Но все равно нельзя было ни спря­таться, ни убе­жать. Убе­гает и пря­чется тот, кто вино­ват. Или тот, кто боится. А маль­чик знал, что не вино­ват, и не боялся. Правда, он испы­ты­вал тоск­ли­вое чув­ство: смесь уны­лой тре­воги и досады, но это был совсем не страх.

При­дер­жи­вая пса, маль­чик мед­ленно подо­шел к скамейке.

– А‑га… – рас­тя­нуто ска­зал Ста­ни­слав Андре­евич. – А то я смотрю: вещички здесь, а хозя­ина нет… Ну как? Набегался?

– Я не бегал.

– Ну… нагу­лялся, зна­чит, – ска­зал физ­рук примирительно.

– Я не гулял. Я поехал домой, вы знаете.

– Смотри-ка ты, домой! – вос­клик­нул Ста­ни­слав Андре­евич почти весело. – Ладно, друг, кон­чай дурака валять. И давай топать в лагерь, а то к обеду не поспеем. Да не бойся, ничего тебе не будет, это я по сек­рету могу сказать.

Маль­чик удивился:

– “Не будет”? Я и не боюсь, что “будет”. Я про­сто решил уехать домой.

– Оби­делся!

Маль­чик вски­нул глаза:

– А что? Чело­век не имеет права обижаться?

– Чело­век… Если вся­кий будет на ерунду оби­жаться да из лагеря бегать, что тогда?

– Во-пер­вых, это не ерунда, – четко ска­зал маль­чик. – Во-вто­рых, я не убе­гал. Я ска­зал, что уйду, и ушел. Началь­ник сам гово­рил: “Уби­райся!”

– А ты и обра­до­вался! Мало ли что чело­век может сго­ряча ска­зать! Может, ты хочешь, чтобы он у тебя про­ще­ния попросил?

Маль­чик подумал:

– Нет, не хочу. Да он и не будет.

– Слава богу, дога­дался. Сам во всем вино­ват, а еще выкаблучиваешься.

– Я? Вино­ват? – опять уди­вился мальчик.

Ста­ни­слав Андре­евич вздох­нул и ска­зал добродушно:

– Ну ладно, парень. Не будем спо­рить, кто вино­ват. Я про эту исто­рию подробно и не знаю. Мне что нужно? Чтобы ты в лагерь вернулся.

Маль­чик мот­нул головой:

– Не вер­нусь я… Теперь я уж совсем не могу, даже если бы и хотел. Видите, у меня собака. Куда ее девать? В лагерь ведь не пустили бы… Нок, лежать! – Он ладо­нью нажал псу на загри­вок, и тот неохотно лег.

Физ­рук с усмеш­кой спросил:

– Где ты подо­брал эту зверюгу?

– Пода­рили.

– Ну и пода­ро­чек… За вер­сту видно, что он дурак и трус.

– Мне и такой хорош, – сдер­жанно ска­зал мальчик.

Ста­ни­слав Андре­евич щелк­нул язы­ком. Пес шевель­нул хво­стом, доб­ро­душно рази­нул розо­вую пасть и вопро­си­тельно гля­нул на маль­чика. Тот сде­лал шаг впе­ред, словно хотел заго­ро­дить собаку от чужого человека.

– Выхо­дит, ты про­ме­нял весь лагерь на бро­дя­чего пса, – ска­зал Ста­ни­слав Андреевич.

Маль­чик слегка растерялся:

– Да ничего я не менял… Ну при чем здесь ваш лагерь? Он без меня про­жи­вет. А собака не про­жи­вет. Мне ее отдали, зна­чит, я за нее отвечаю.

– А за тебя отве­чает кол­лек­тив. И адми­ни­стра­ция, – вну­ши­тельно ска­зал физ­рук. – И поки­дать лагерь ты не име­ешь права.

– А почему?

– Потому что поря­док дол­жен быть. Вот пус­кай при­едут роди­тели, напи­шут заяв­ле­ние, что хотят забрать тебя, и тогда – до свидания.

– Как же они при­едут? Они не знают…

– Напиши им.

– “Напиши”… – насмеш­ливо отклик­нулся мальчик.

– Да ладно тебе, – кисло ска­зал Ста­ни­слав Андре­евич. – Ты много о себе вооб­ра­жа­ешь. Дума­ешь, будто кому-то нужны твои письма! Если хочешь, можешь и это отпра­вить, оно у меня. Тихон Михай­ло­вич велел отдать. Хоть сей­час опус­кай в ящик, вон он висит.

– Давайте, – быстро ска­зал мальчик.

Физ­рук про­тя­нул ему помя­тый кон­верт. Маль­чик сло­жил его попо­лам и сунул в карман.

– Ты опус­кай, опус­кай в ящик-то.

– Зачем? – хмуро ска­зал маль­чик. – Оно два или три дня будет идти. А сам я сего­дня вече­ром буду дома.

Ста­ни­слав Андре­евич насу­пился и тяжело произнес:

– Не будешь ты дома… вече­ром. Ты эти шуточки играть со мной пере­стань. Мне дирек­тор ска­зал, чтоб тебя в лагерь доста­вить. Я доставлю, будь спокоен.

– Как? – удив­ленно спро­сил маль­чик. – Разве я посылка или багаж? Ну как вы меня доста­вите, если я не хочу?

– А очень просто!

Ста­ни­слав Андре­евич шаг­нул к ска­мейке, левой рукой под­хва­тил чемо­дан­чик и куртку, а пра­вой взял маль­чика за локоть.

В первую секунду маль­чик замер от неожи­дан­но­сти: нико­гда в жизни ему не при­хо­ди­лось еще испы­ты­вать на себе злую силу взрос­лого чело­века. В сле­ду­ю­щий миг напрягся он, чтобы рва­нуться со всей оби­дой и яро­стью! Но тут же почув­ство­вал: напрасно. Пальцы физ­рука – силь­ные, заго­ре­лые, с белыми воло­син­ками и корот­кими ног­тями – охва­тили тон­кую руку маль­чика с камен­ной проч­но­стью. И он отчет­ливо понял, что выхода нет. Сей­час этот чело­век в самом деле уве­дет, ута­щит его отсюда, и никто не засту­пится. Если кто-нибудь и встре­тится по дороге, то пове­рит, конечно, взрос­лому, а не маль­чишке, у кото­рого сто гре­хов: нару­шил дис­ци­плину, сбе­жал из лагеря, не слу­шает старших…

“Но ведь это неправда! Как вы сме­ете! Вы же не име­ете права!” Маль­чик хотел крик­нуть эти слова, но поме­шали заки­па­ю­щие слезы. Отча­ян­ные слезы готовы были про­рваться вме­сто слов. Но в этот миг сзади раз­дался корот­кий хрип­ло­вато-гор­ло­вой звук.

Маль­чик и физ­рук разом обернулись.

Пес уже не лежал. Он стоял на широко рас­став­лен­ных лапах. Это был совер­шенно незна­ко­мый пес – со вздыб­лен­ным загрив­ком и гла­зами хищ­ника. Верх­няя губа у него некра­сиво смор­щи­лась и открыла очень белые зубы.

Маль­чик опом­нился пер­вым. И тороп­ли­вым шепо­том сказал:

– Отпу­стите меня, он же бросится.

Пальцы словно отта­яли: стали мяг­кими и скольз­нули с локтя.

Радость маль­чика была как теп­лый тол­чок. Он коротко засмеялся.

– Нок, – ска­зал он. – Ничего, Нок. Спо­койно, Нок…

Пес шевель­нул хво­стом, но по-преж­нему неот­рывно смот­рел на Ста­ни­слава Андре­евича, и шерсть на загривке не опускалась.

Маль­чик подо­шел и взял Нока за ошейник.

Ста­ни­слав Андре­евич мед­ленно отсту­пил на три шага. И проговорил:

– Беше­ный… При­стре­лить его надо такого. И сам ты тоже псих. Ну, черт с тобой. Вот напи­шут тебе в школу такую харак­те­ри­стику, что на всю жизнь запомнишь.

Он отсту­пил еще на несколько шагов. Потом осто­рожно повер­нулся и заша­гал по тро­пинке к шоссе.

– Оставьте мои вещи, – ска­зал вслед мальчик.

Ста­ни­слав Андре­евич замед­лил шаги, но не оста­но­вился. Он словно раз­ду­мы­вал: отдать чемо­дан или уне­сти в лагерь? Может быть, тогда маль­чишка сам прибежит?

Маль­чик вспом­нил его камен­ные пальцы, и опять нахлы­нула обида. Но это была уже не бес­по­мощ­ная обида. Глядя вслед ухо­дя­щему чело­веку, маль­чик зве­няще повторил:

– Оставьте вещи!

Ста­ни­слав Андре­евич оста­но­вился, уро­нил в траву чемо­дан­чик, куртку и опять заша­гал. Не оглянулся.

Пес посмот­рел на маль­чика, при­от­крыл пасть и коротко задышал.

– Нок, – ска­зал маль­чик. – Он ведь сам вино­ват. Верно?

И поду­мал: “Хорошо, что я не успел заплакать”.

Потом он потя­нул Нока за ошей­ник и, опу­стив голову, пошел к бро­шен­ным вещам. Шел он очень мед­ленно. И так же мед­ленно воз­вра­щался. Лишь в несколь­ких шагах от ска­мейки он под­нял глаза и уви­дел, что там сидит незна­ко­мый мужчина.

Муж­чина улыб­нулся и сказал:

– Доб­рый день, Серёжа.

3

Если бы он про­сто ска­зал “доб­рый день”, было бы не уди­ви­тельно. Ведь когда на пустой стан­ции встре­ча­ются два чело­века, неудобно смот­реть друг на друга молча. Но незна­ко­мец назвал маль­чика по имени. И маль­чик встре­во­жился, боясь новой опасности.

– Здрав­ствуйте, – напря­женно ска­зал он.

Все так же улы­ба­ясь, муж­чина объяснил:

– Ну что ты уди­вился? Я про­чи­тал твои анкет­ные дан­ные на чемо­дане. Вон какой у тебя опо­зна­ва­тель­ный знак.

Дей­стви­тельно, к боко­вой стенке чемо­дан­чика был при­клеен бумаж­ный квад­ра­тик с печат­ными бук­вами: “Серёжа Кахов­ский, 5‑й отр.”.

– Правда, я и не дога­дался, – облег­ченно ска­зал Серёжа. Он отпу­стил Нока и начал ног­тями соскаб­ли­вать с чемо­дана бумажку. Нок улегся рядом со ска­мей­кой и вопро­си­тельно погля­ды­вал на хозяина.

Серёжа украд­кой посмот­рел на незна­комца. Тот сидел, неудобно согнув длин­ные ноги и отки­нув­шись на спинку ска­мьи. На коле­нях у него лежала зам­ше­вая куртка, а пра­вым лок­тем он при­дер­жи­вал пуза­тый жел­тый порт­фель. У незна­комца было длин­ное лицо с круг­лыми склад­ками у рта, ред­кие волосы и длин­ные залы­сины. Он улы­бался, пока­зы­вая боль­шие про­ку­рен­ные зубы.

“Дон Кихот с порт­фе­лем”, – поду­мал Серёжа. Поду­мал без насмешки. Дон Кихот (не этот, а насто­я­щий, из книжки) ему нра­вился. А у этого “Дон Кихота” ему понра­ви­лась улыбка, хотя она могла пока­заться некра­си­вой и похо­дила на улыбку лошади.

– Из лагеря воз­вра­ща­ешься? – спро­сил незнакомец.

– Да… – вздох­нул Серёжа. – Возвращаюсь…

– Любо­пытно. Неужели ты и кра­савца этого из лагеря везешь? – Муж­чина под­бо­род­ком пока­зал на Нока.

– Нет. Я его здесь… Ну, в общем, его мне подарили.

– А, понятно. Слав­ный пес. Глав­ное, порода хорошая.

Серёжа удив­ленно посмот­рел на “Дон Кихота”. Тот опять улыб­нулся и повторил:

– Хоро­шая. Типич­ная сред­не­рус­ская дворняга.

Серёжа ска­зал слегка обиженно:

– Пус­кай. Мне поро­ди­стая и не нужна. Зато он верный.

“Дон Кихот с порт­фе­лем” пере­стал улыбаться.

– Я ведь не сме­юсь, – объ­яс­нил он. – Такие вот двор­няги очень часто бывают умнее поро­ди­стых псов. Я знаю одну девочку, у нее совер­шенно бес­по­род­ная собака пер­вое место заняла на област­ной выставке. За выучку. Я про них писал – про хозяйку и про собаку эту, про Берту.

Серёжа пере­стал соскре­бать наклейку и выпря­мился. И тихо спросил:

– Вы писа­тель, да?

– Ну почему писа­тель? Я жур­на­лист. В редак­ции рабо­таю… Видишь, поэтому я и любо­пыт­ный такой. Как гово­рится, про­фес­си­о­наль­ное качество…

– А… – ска­зал Серёжа и вздохнул.

– Почему “а”? – спро­сил муж­чина слегка рев­ниво. – В том смысле, что понятно, отчего я любо­пы­тен? Или жаль, что не писатель?

– Что не писа­тель, – честно ска­зал Серёжа. – А то я хотел спросить…

– Д‑да… А может быть, спро­сишь? Я кое-что в писа­тель­ских делах пони­маю. Или нельзя?

– Да нет, можно. Я про­сто узнать хотел… – Серёжа замол­чал, пере­дви­нул чемо­дан­чик, при­сел на него и, глядя снизу вверх на “Дон Кихота”, спро­сил: – Писа­тели про мно­гое про­сто выду­мы­вают, верно? Осо­бенно фан­та­стику или сказки. И ведь никто над писа­те­лями не сме­ется, не кри­чит, что они все наврали… А если какой-нибудь чело­век… ну, не писа­тель, а про­сто… Если он какие-нибудь исто­рии про­сто для инте­реса начи­нает при­ду­мы­вать, его сразу драз­нят, что хва­стун. Почему?

– Бы-вает… – мед­ленно ска­зал жур­на­лист. – Но тут, наверно, ничего не поде­ла­ешь. Про­сто не надо обра­щать вни­ма­ния… Между про­чим, над писа­те­лями тоже ино­гда сме­ются. Дураки-то еще есть на свете.

Серёжа кив­нул. Хотел еще что-то ска­зать, повер­нулся… Шат­кий чемо­дан­чик опро­ки­нулся под ним, и Серёжа поле­тел в траву.

Он тут же вско­чил и засмеялся.

– Садись-ка на ска­мейку, – ска­зал жур­на­лист. – А то раз­да­вишь свой багаж да еще шею свихнешь.

– Не свихну. Мне эта ска­мейка уже надо­ела, я на ней с самого утра торчу.

– Ну и что? По-моему, очень удобно. Спинка удачно сде­лана и вообще… – Жур­на­лист пово­зился на ска­мейке, устра­и­ва­ясь поуютнее.

Серёжа тороп­ливо проговорил:

– Изви­ните, я забыл сразу ска­зать. Там, кажется, где-то гвоздь тор­чит, можно брюки порвать.

“Дон Кихот” поспешно при­под­нялся. Ощу­пал под собой скамью.

– Черт… Дей­стви­тельно тор­чит. Это было бы чрез­вы­чайно досадно – порвать штаны. Дру­гих у меня с собой нет.

– У меня нитка с игол­кой есть. Зашили бы, – ска­зал Серёжа.

– Спа­сибо, уте­шил… А почему ты свои не зашьешь? Вон у тебя внизу шта­нина распорота.

– Да ну их! Я их вообще снять хотел, да в чемо­дан не вла­зят… Я их надел, потому что через колючки надо было про­би­раться. Ну и заце­пился там.

– Где же ты про­би­рался через колючки? Ты ведь из лагеря едешь?

Серёжа нахму­рился.

– Ну, извини, – поспешно ска­зал жур­на­лист. – Это опять про­фес­си­о­наль­ная при­вычка. Коман­ди­ро­воч­ное настро­е­ние у меня. Когда я в коман­ди­ровке, то всех обо всем спрашиваю.

– Зна­чит, вы в коман­ди­ровке? – пере­спро­сил Серёжа. Потому что неловко было молчать.

– Угу, – отклик­нулся “Дон Кихот”.

Он вдруг вни­ма­тельно посмот­рел на Серёжу, намор­щил лоб, будто решал что-то. Потом спросил:

– Можно, я рас­скажу тебе малень­кую исто­рию? Ты не удив­ляйся. Пони­ма­ешь, мне очень инте­ресно, что про эту исто­рию ска­жет слу­чайно встре­чен­ный чело­век. Ну, такой, как ты… Можно?

– Конечно, – ска­зал Серёжа. – А про что история?

– Да про­стое, в общем-то, дело… Полу­чили мы в редак­ции письмо. От одного граж­да­нина. Пишет граж­да­нин про пред­се­да­теля здеш­него кол­хоза “Луч”. Пишет, что пред­се­да­тель этот такой-сякой, с людьми не ладит, зазна­ется, оби­жает под­чи­нен­ных. Кол­хоз­ные машины для своих лич­ных дел исполь­зует. Пио­не­ров из лагеря на кол­хоз­ную стройку не велел пус­кать, когда они там хотели в порядке шеф­ской помощи поработать…

– Это, наверно, про наш лагерь, – вста­вил Серёжа. – Здесь близко дру­гого нет.

– Наверно, про ваш… А еще пред­се­да­тель заста­вил сту­ден­тов дом для его род­ствен­ницы ремон­ти­ро­вать. Там сту­ден­че­ский стро­и­тель­ный отряд рабо­тает, новый кон­ный двор строят ребята, так вот целую бри­гаду из этого отряда послал он част­ный дом чинить… Ну и еще кое-что пона­пи­сано… В общем, при­е­хал я в кол­хоз раз­би­раться. Вопрос-то серьез­ный. И дей­стви­тельно, вроде бы так оно все и есть, как в письме. На пер­вый взгляд. А если поглубже коп­нуть, то в письме сплош­ная чушь. Конечно, есть в кол­хозе люди, кото­рым пред­се­да­тель не по вкусу: лодыри это и про­гуль­щики. Когда народ на поле выхо­дит, они на свой ого­род или на базар. И насчет машин – чепуха. А насчет пио­не­ров, так он пра­вильно сде­лал, что не раз­ре­шил. Нечего на этой стройке ребя­тиш­кам делать, там такие бревна да шла­ко­блоки, что и сту­денты едва управ­ля­ются. А что каса­ется ремонта дома, то это вообще сто­про­цент­ное вра­нье. Ника­кая она ему не род­ствен­ница, а про­сто одно­фа­ми­лица. У нее муж в про­шлом году умер, а был он, кстати ска­зать, инва­лид, быв­ший пар­ти­зан. Умер, не успел дом попра­вить. А сту­денты услы­хали эту исто­рию и решили помочь. Их пред­се­да­тель и не застав­лял. Вот так, брат… Ну, что?

Серёжа сму­тился. Не при­вык он обсуж­дать такие “взрос­лые” вопросы.

– Ну так что… – ска­зал он с нелов­ко­стью. – Зна­чит, все в порядке. Да?

Жур­на­лист шумно вздох­нул и обра­до­ванно заулыбался.

– Вот и хорошо. Ну, ты моло­дец, чест­ное слово.

– Я… даже не пони­маю, – рас­те­рялся Серёжа. – Почему я моло­дец? Вы сме­е­тесь почему-то…

– Про­сто раду­юсь. Видишь, не везло мне сего­дня с утра. Встре­тил двух зна­ко­мых одного за дру­гим (у меня тут в округе зна­ко­мых полно), рас­ска­зал им эту исто­рию, а они… Один меня жалеть начал: вот мол, зря съез­дил, фелье­тон-то писать не о чем. А дру­гой начал молоть: “Знаем мы этих пред­се­да­те­лей. Хоть и не под­твер­ди­лось ничего, а все равно они такие…” И ни тот, ни дру­гой не пора­до­вался, что чело­век-то ока­зался хоро­ший этот пред­се­да­тель. А ты вот ска­зал самое глав­ное: “Все в порядке”. Это ведь здо­рово, что ты так сказал.

Серёжа поду­мал.

– Да… Только зна­ете что? Ведь тогда полу­ча­ется, что чело­век, кото­рый письмо писал – плохой.

“Дон Кихот” кивнул:

– Пра­вильно заме­тил, Серёжа. Только это и так было видно, сразу. Еще когда письмо не проверяли.

– Почему?

– Ну… это заметно. Злое письмо. И под­пи­сано как-то странно. Вроде бы и есть фами­лия, а не раз­бе­решь тол­ком. На букву “С”. И долж­ность под фами­лией напи­сана стран­ная: руко­во­дя­щий работ­ник. Не нашел я в кол­хозе этого “руко­во­дя­щего работ­ника”, хотя мно­гим письмо показывал.

– А он, наверно, про­сто не хотел, чтобы его узнали, – дога­дался Серёжа.

– Наверно… – ска­зал жур­на­лист и задумался.

А Серёжа сидел на чемо­дане, погла­жи­вал Нока и неза­метно раз­гля­ды­вал жур­на­ли­ста. Тот ему все больше нра­вился. И не потому, что он с Серё­жей раз­го­ва­ри­вал, как со взрос­лым. Это мно­гие умеют. Серёжа не сумел бы объ­яс­нить сло­вами, но чув­ство­вал доб­роту боль­шого незна­ко­мого чело­века. Это была сдер­жан­ная доб­рота, и в ней ощу­ща­лись уве­рен­ность и твер­дость. И когда “Дон Кихот” улы­бался по-лоша­ди­ному или неловко пере­дви­гал длин­ные ноги, это было не смешно. Потому что за нелов­ко­стью была заметна сила. Ну не такая сила, как, напри­мер, у штан­ги­ста, а сила харак­тера, что ли…

А может быть, все это Серёже показалось?

Ведь пол­часа назад он пере­жил встречу с дру­гим взрос­лым чело­ве­ком – силь­ным и недоб­рым. Эта встреча оста­вила горь­кое бес­по­кой­ство. И сей­час нужно было Серёже, чтобы рядом ока­зался кто-нибудь доб­рый и умный. Тот, кто все понимает.

“Инте­ресно, как его зовут?” – думал Серёжа. Но спро­сить было неудобно. И вдруг жур­на­лист (бывает же так!) встре­тился с Серё­жей гла­зами и сказал:

– Кстати, меня зовут Алек­сей Бори­со­вич… Ты не думай, что я на зна­ком­ство напра­ши­ва­юсь. Про­сто неловко полу­ча­ется: я твое имя знаю, а ты мое – нет… Между про­чим, тебя, наверно, часто спра­ши­вают, не пото­мок ли ты зна­ме­ни­того декабриста?

Серёжа улыб­нулся.

– Спра­ши­вают. Ну, не часто, а так, ино­гда. Только тут декаб­ри­сты ни при чем. У меня дедушка был крас­ный кон­ник. Мне папа рас­ска­зы­вал. Дедушка тогда еще совсем моло­дой был, ну не взрос­лый даже. И роди­те­лей у него не было, он бес­при­зор­ни­чал. А крас­ные его к себе взяли. Это было как раз под Кахов­кой, про кото­рую песня есть. Ну и дали ему такую фами­лию, потому что он свою насто­я­щую даже не хотел назы­вать. Гово­рил, раз жизнь новая, пусть и фами­лия новая будет… Он потом здо­рово вое­вал, даже коман­ди­ром стал. Только умер он давно, его даже папа плохо пом­нит. И фото­кар­точки ни одной не осталось.

– Это не самое глав­ное, – серьезно ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Фами­лия оста­лась. Слав­ная у тебя фами­лия, Сер­гей, поза­ви­до­вать можно… Ну это я так, не поду­май, что зави­дую. У меня фами­лия тоже зна­ме­ни­тая. Ива­нов… Ты что сме­ешься? Я серьезно.

– Я не сме­юсь, – запоз­дало ска­зал Серёжа. – Это я… неча­янно. Извините.

– Дума­ешь, не зна­ме­ни­тая фами­лия? Одних писа­те­лей Ива­но­вых два­дцать два чело­века, я спе­ци­ально инте­ре­со­вался. Вот так-то…

– У нас в классе Ива­нов есть, – ска­зал Серёжа, чтобы сгла­дить неловкость.

– Один Ива­нов – это что! В нашем подъ­езде в трех квар­ти­рах Ива­новы живут. Один, между про­чим, тоже Алек­сей Бори­со­вич. Поч­та­льонка заму­чи­лась, все время письма путает. Один раз открыл кон­верт, начал читать: батюшки мои, какая-то тетя Вера поздрав­ляет меня с сереб­ря­ной сва­дьбой. Смотрю – письмо-то соседу. Побе­жал изви­няться. Ужас до чего неприятно.

– Ну, это ничего, – ска­зал Серёжа. – Это же вы слу­чайно… Алек­сей Бори­со­вич! А если какой-нибудь чело­век нарочно чужое письмо рас­пе­ча­ты­вает и читает. Чтобы узнать что-нибудь про дру­гого… Это как назы­ва­ется? Это очень плохо? Или… не очень?

Лицо Алек­сея Бори­со­вича стало стро­гим и напря­жен­ным. Уж не поду­мал ли он, что Серёжа про себя говорит?

– Вот вопрос… Ты же не малень­кий, Сер­гей. Наверно, и сам зна­ешь. Тут уж как ни крути, а назы­ва­ется это все­гда оди­на­ково – под­лость… Да ты что вскочил?

– Ну вот, – сбив­чиво заго­во­рил Серёжа. – Вот видите! Я ему так и сказал!

– Кому?

– Тихону Михай­ло­вичу. Началь­нику лагеря…

4

Сна­чала Серёже понра­ви­лось в “Смене”, хотя лагерь ока­зался совсем не такой, какой ему представлялся.

Раньше, когда гово­рили “лагерь”, Серёже каза­лось, что это палатки и раз­но­цвет­ные домики, сгру­див­ши­еся между скал и высо­ких чер­ных елей. В вечер­нем небе – ред­кие звезды и яркая поло­винка луны. И теп­лый оран­же­вый костер у самой боль­шой скалы рядом с говор­ли­вым ручьем.

Ока­за­лось, что все не так. Были три длин­ных дома среди ред­ких сосен, посы­пан­ная пес­ком пло­щадка, мачта с фла­гом, высо­кий зеле­ный забор, фанер­ные пла­каты “Солнце, воз­дух и вода – наши луч­шие дру­зья” и “Пио­нер – всем ребя­там при­мер”. Трава между сос­нами была вытоп­тана, только вдоль забора густо росли репей­ники и крапива.

Но все равно Серёжа не жалел, что при­е­хал. Потому что в пер­вый же вечер на лужайке за кух­ней раз­вели костер, а вожа­тый тре­тьего отряда Костя при­нес гитару и запел песню, от кото­рой все при­тихли: песня была про очень зна­ко­мое, словно кто-то под­слу­шал Серё­жину тайну.

Только гово­ри­лось в ней не про Серёжу, а про малень­кого горниста.

…У гор­ни­ста Алешки Снежкова
Ото­брали трубу золотую.
Гово­рили, что сам вино­ват он:
По утрам поти­хоньку, без спросу
Поды­мался Алешка с кровати,
Шел на берег по утрен­ним росам.
Раз­но­сился сиг­нал его странный
Над чащо­бою спу­тан­ных веток,
Над кос­ма­тым озер­ным туманом,
Под оран­же­вым фла­гом рассвета… 

И чтобы Алешка не нару­шал режим, чтобы не раз­бу­дил кого-нибудь раньше срока, трубу у него взяли и заперли в шкаф. Ну что Алешка мог сде­лать? Может быть, даже пла­кал, заку­тав­шись в оде­яло, после отбоя, но трубу-то все равно не вер­нешь. Так и уснул.

Спит гор­нист. А что ему снится?

Может, снится, как эхо сигнала
В теп­лый воз­дух толк­ну­лось упруго
И за чер­ным лес­ным перевалом
Раз­бу­дило дале­кие трубы… 

Тут у Серёжи, когда он слу­шал эту песню, каж­дый раз начи­нало щеко­тать в горле, и попав­ший под руку сос­но­вый сучок он сжи­мал, как сабель­ную рукоять.

Захра­пели встре­во­женно кони,
Раз­вер­ну­лись дугой эскадроны —
И скло­ни­лись тяже­лые копья,
И под­ня­лись над строем знамена.
В чистом небе – рас­свет­ная краска,
Обла­ков золо­ти­стые гряды.
Словно в сказке, но вовсе не в сказке
Выле­тают на поле отряды.
Мчится всад­ни­ков чер­ная россыпь
Сквозь кустар­ник, тума­ном одетый,
По холод­ным предут­рен­ним росам
Под оран­же­вым фла­гом рассвета. 

Потом были и дру­гие песни. Но эту на каж­дом костре пели обя­за­тельно. И Серёжа все­гда ждал ее, и зара­нее начи­нала зве­неть в нем радост­ная тре­вога. Будто могло слу­читься чудо, и всад­ники из песни готовы были вырваться на поляну и встать у костра: отблески огня на мор­дах коней, золо­тые искры на уздеч­ках, стре­ме­нах и мед­ных коль­цах ножен. А лиц не видно в тени, только звезды про­сту­пают на высо­ких шлемах…

Одна­жды после костра Серёжа задер­жался рядом с вожа­тым и негромко спросил:

– Костя, а кто при­ду­мал эту песню?

– Да так… – неохотно ска­зал Костя. – Один чело­век… – И было похоже, что он смутился.

Странно. Вообще-то Костя сму­щался редко. Он был весе­лый, неуто­ми­мый, спра­вед­ли­вый. Не выго­нял ребят раньше вре­мени из речки, тас­кал на пле­чах малы­шей-октяб­рят и нико­гда не кри­чал на маль­чи­шек, как вожа­тая Серё­жи­ного отряда с дурац­ким име­нем Гортензия.

Гор­тен­зия часто кри­чала, потому что в отряде не было дис­ци­плины. Все хотели то в поход, то на речку, то фут­бол гонять, а про­во­дить тема­ти­че­ские сборы и выпол­нять режим никто не хотел. Гор­тен­зия из кожи лезла, чтобы добиться порядка. Но у нее ничего не полу­ча­лось, хотя она изо всех сил ста­ра­лась похо­дить на стар­шую вожа­тую Евге­нию Семеновну.

А Костя не ста­рался быть похо­жим. Он ходил в тем­ных очках и носил зеле­ные шорты с широ­ким коман­дир­ским ремнем.

Все знали, что началь­ник лагеря Тихон Михай­ло­вич Сов­ков недо­во­лен Костей. Началь­ник счи­тал, что взрос­лому чело­веку непри­лично ходить в корот­ких шта­нах, а вожа­тый к тому же не имеет права носить чер­ные очки, потому что они отде­ляют его от детей. Но Костя про­дол­жал ходить в шор­тах, а очки ни от кого его не отделяли…

И вот когда Серёжа спро­сил про песню, Костя слегка рас­те­рялся. И Серёжа не стал больше спра­ши­вать, все и так было ясно. А Костя заки­нул за плечо гитару и взял Серёжу за руку.

– Пой­дем, Сер­гей… Не все ли равно, кто при­ду­мал песню? Глав­ное, что поют…

И Серёже стало хорошо-хорошо от того, что Костя пом­нит, ока­зы­ва­ется, его имя, и они идут сей­час рядом, и Костя дер­жит его ладонь в своей ладони, а над лаге­рем теп­лый такой, тихий вечер, и луна сме­ется среди тем­ных сосен…

Луна была не совсем круг­лая, но очень яркая. А на севере не гасла жел­тая заря. Лун­ный свет сли­вался с зарей, и на сос­но­вые ветки словно золо­ти­стая пыль осела. Спать никому не хоте­лось. Ребята сдви­нули кро­вати и стали рас­ска­зы­вать раз­ные исто­рии. Было не очень шумно и очень инте­ресно. Мно­гие даже из дру­гих палат при­бе­жали. Гор­тен­зия для порядка покри­чала, а потом неза­метно исчезла.

– Гы… На сви­да­ние со Ста­си­ком побе­жала, – съехид­ни­чал Вовка Паде­рин по про­звищу Пудра.

Ста­сик – это был Ста­ни­слав Андре­евич, физ­рук. Но никто не стал сме­яться, не такое было настро­е­ние. Всем хоте­лось тихонько сидеть рядом друг с друж­кой и слушать.

Исто­рии были, конечно, страш­ные. Пав­лик Мак­си­мов рас­ска­зал про отруб­лен­ную руку, кото­рую двое маль­чи­шек нашли в ста­рин­ном сун­дуке, а Валерка Сот­ни­ков – про то, как их соседка по квар­тире ока­за­лась кол­ду­ньей и летала в сти­раль­ной машине.

А потом Витька Соло­боев из пер­вого отряда начал рас­ска­зы­вать про собаку Бас­кер­ви­лей. Только гово­рил он плохо, все путал, сби­вался. Кроме того, Витька на ужине объ­елся и сей­час сильно пых­тел. Слу­шать стало неин­те­ресно, тем более что мно­гие ребята исто­рию про бас­кер­виль­ского пса знали лучше Витьки. Они стали пере­би­вать, поправ­лять, зашу­мели. Витька, утом­лен­ный и оби­жен­ный, замол­чал. А все заго­во­рили про собак: какая порода лучше, у кого какие были щенки, как дрессировать…

У Серёжи нико­гда собаки не было, но слу­шал он все равно с интересом.

Вдруг, когда уже начал сти­хать раз­го­вор, малень­кий Димка Соло­мин сказал:

– У меня тоже была собака. Только я ее нико­гда не видел…

– Гы, – тут же ото­звался Пудра. – Она меньше блохи была, ага? Смесь мик­роба с кабыздохом.

Несколько чело­век с готов­но­стью хихик­нули. Но осталь­ные на них зашу­мели: почти всем хоте­лось послу­шать про Дим­кину собаку.

И Серёже очень хоте­лось. Дело даже не в собаке. Про­сто ему нра­вился Димка.

Они позна­ко­ми­лись в пер­вый же лагер­ный день. Серёжа шел в пио­нер­скую ком­нату и уви­дел, что прямо перед ним стоит на дорожке маль­чишка лет восьми. Худой, золо­то­во­ло­сый, с бое­вой сса­ди­ной на пере­но­сице. Стоит, крепко рас­ста­вив ноги и зало­жив ладони за реме­шок на шта­нах. Лицо у маль­чишки было хоро­шее, с боль­шим улыб­чи­вым ртом и зеле­ными глазами.

– А я тебя помню, – ска­зал он и накло­нил к плечу голову. – Ты учился в пятом “В”, в нашей школе. Тебя Сере­гой зовут.

– Пра­вильно, – обра­до­вался Серёжа. – Только я… не помню, как тебя зовут. – Он постес­нялся ска­зать, что вообще не пом­нит этого мальчишку.

– Меня звать Димка, – охотно сооб­щил тот. И пошел рядом с Серёжей.

Наверно, они раз­го­во­ри­лись бы, но тут закри­чал кто-то изда­лека: “Димка! Соло­мин!” И Димка уска­кал на зов.

Потом он много раз попа­дался навстречу и все­гда улы­бался Серёже, как дав­нему знакомому.

Серёжа ни с кем еще не успел подру­житься в лагере. И с Дим­кой тоже. Но Димка нра­вился ему больше всех, жаль только, что был он маленький…

Димка стал рассказывать:

– Я тогда жил у нашей бабушки. Не в городе, а в поселке. Там овраг, а кру­гом дома. Я в первую ночь ну никак уснуть не мог. Потому что не при­вык. У нас в городе ночью в окошке сразу тыща огней видна, а у бабушки – ника­ких огонь­ков, потому что овраг за окном. Только луна. Ну, я не спал, не спал, а потом собака начала гав­кать. Я сперва даже разо­злился: чего спать не дает? А потом мне ее как-то жалко стало. Она так печально гав­кала. Наверно, она все время на цепи сидела, и ночью и днем. Скучно ведь… У меня окошко открыто было. Я подо­шел и давай сви­стеть. Ну, не громко, а так, будто зову ее. Она замол­чала. А потом гавк­нула, будто спра­ши­вает. Ну, я еще посви­стел. А она опять: “Гав, гав”. Будто отве­чает… Вот так мы долго-долго пере­го­ва­ри­ва­лись. А потом я три раза свист­нул, что кон­чаем раз­го­вор, и лег спать. Она тоже еще пола­яла немного и замолчала.

– А потом? – спро­сил Серёжа.

– Когда дру­гая ночь насту­пила, мы опять так же пере­го­ва­ри­ва­лись. И потом еще. Каж­дую ночь. Она меня уже узна­вала по сви­сту, эта собака. И откли­ка­лась по-вся­кому. Если весело начну сви­стеть, она тоже весело так залает! А если поти­хо­нечку, грустно, она тоже жалобно так гав­кает… В общем, у нас целые раз­го­воры были.

– А как ее звали-то? – спро­сили из даль­него угла.

– Я откуда знаю? – уди­вился Димка. – Я ее даже не видел ни разу. Даже не знаю, какая она. Я ее днем искал, да там у оврага ого­роды кру­гом и заборы высо­кие, не про­бе­решься. А на свист она днем не откликалась.

– Какая же она твоя? – оби­женно пыхтя, ска­зал Витька Соло­боев. – Даже не зна­ешь, рыжая она или еще какая. Хозяин у собаки тот, кто ей жрать дает.

– Зато она со мной раз­го­ва­ри­вала, – тихо отве­тил Димка.

Серёжа с доса­дой сказал:

– Ты, Соло­боев, не мешай рас­ска­зы­вать… Ну а потом что, Димка?

Димка вздох­нул.

– Потом я подрался с Вовкой Коба­сен­ком, и у меня губа рас­пухла. Я уже не мог сви­стеть. А она лаяла, лаяла. Всю ночь. Я про­сто не знал, что делать. Кри­чать, что ли? Ну, я же не знал, как ее зовут. И бабушка просну­лась бы… А собака все лаяла, лаяла и вдруг как завиз­жит! И замол­чала сразу… Я потом, когда губа про­шла, всю ночь сви­стел, а она уже не отвечала.

Все сочув­ственно помолчали.

– При­бил кто-нибудь, – про­го­во­рил Женька Ска­тов, сер­ди­тый некра­си­вый маль­чишка из пер­вого отряда. – Есть такие гады. Им собаку убить что клопа раздавить.

Серёжа недо­люб­ли­вал Женьку. Но сей­час Женька пожа­лел Дим­кину собаку и сразу пока­зался Серёже симпатичным.

И вообще все вокруг были сей­час хоро­шие и доб­рые. Сидели впе­ре­межку на своих и чужих кро­ва­тях, при­ва­лив­шись друг к дружке и завер­нув­шись во все равно чьи оде­яла. И к Серёже при­ткнулся тоже какой-то пар­нишка из дру­гого отряда, незна­ко­мый, но все равно слав­ный. Все ярче све­тила луна, и совсем не хоте­лось спать, и хорошо было рядом друг с другом.

Кру­гом были това­рищи, и Серёжа решил пода­рить им свою сказку.

Он ска­зал:

– А у меня есть всадники…

5

Это слу­чи­лось поза­про­шлым летом. Серёжа выпро­сил у тети Гали раз­ре­ше­ние пойти с ребя­тами за город, на Пес­ча­ное озеро. Дни сто­яли зной­ные, все маль­чишки были одеты совсем легко. Ведь никто не думал, что в сере­дине дня из-за кромки север­ного леса при­ле­тит злой ветер с обжи­га­юще холод­ным дождем. Это был один из стре­ми­тель­ных цик­ло­нов, о кото­рых не успе­вают пре­ду­пре­дить синоптики.

Непо­года захва­тила ребят, когда они были на луго­вой тро­пинке, в двух кило­мет­рах от авто­бус­ной оста­новки. Лето сразу пре­вра­ти­лось в осень. Солнце зары­лось в кос­ма­тые облака и, наверно, дро­жало там, как про­мок­ший рыжий щенок. Травы согну­лись под пру­жи­ни­стыми уда­рами струй.

Когда Серёжа при­бе­жал домой, его можно было выжи­мать и вешать на веревку вме­сте со шта­нами и май­кой. Тетя Галя зао­хала, кину­лась греть воду. Но не помогла горя­чая ванна. И малина не помогла. К вечеру Серёжа осип, осла­бел, задро­жал от озноба…

Ангина – неве­се­лое дело, осо­бенно в кани­кулы. Лежишь и ску­ча­ешь. В пер­вый день тетя Галя сидела с Серё­жей, поила горя­чим моло­ком и кор­мила таб­лет­ками. А потом тем­пе­ра­тура улег­лась, и тетя Галя стала ходить на работу.

Отец был в коман­ди­ровке, Маринка в дет­ском саду, Наташка – та, что жила в той же квар­тире, – в деревне у бабушки. На улицу Серёже запре­тили даже нос высовывать.

Да и что было делать на улице? Ветер и дождь хозяй­ни­чали как хотели. Под окном рас­тек­лась уны­лая лужа, по ней раз­бе­га­лась рыжая от глины рябь. Мота­лись на ветру ветки рябины и жел­той ака­ции. Крас­ный стол­бик в тер­мо­метре, при­би­том за окош­ком к кар­низу, съе­жился и тор­чал на десяти градусах.

Нако­нец одна­жды к вечеру холод­ный дождь отшу­мел и отка­тился за даль­ние крыши. На западе про­ре­за­лась сол­неч­ная щель. Но зяб­кий ветер еще нале­тал поры­вами, и мок­рые кусты вздра­ги­вали, как вздра­ги­вают после дол­гих слез малень­кие дети.

Серёжа тоже вздра­ги­вал: у окна было про­хладно. При­шла тетя Галя и про­гнала его в постель. Серёжа слегка оби­делся. Он лежал носом к стене и весь вечер не пово­ра­чи­вался, хотя ему очень важно было знать, рас­тет ли за окном свет­лая полоса. Он лежал и раз­гля­ды­вал ста­рые обои. Мел­кий узор, пят­нышки и цара­пины скла­ды­ва­лись в кар­тинки. Можно было, если поста­раться, уви­деть стран­ных птиц, вер­блю­дов, ста­рин­ный паро­ход и хро­мую избушку Бабы Яги. Но отчет­ли­вей всего виден был всадник.

Всад­ник сидел на тон­ко­но­гом коне. У коня была вски­ну­тая голова и взлох­ма­чен­ная грива. Всад­ник был в остром шлеме и шинели. В одной руке – изо­гну­тая шашка, в дру­гой – длин­ное копье (эту цара­пину Серёжа нанес дере­вян­ной саб­лей, когда вое­вал с подушкой).

Рес­ницы сли­па­лись, и узоры на стене начи­нали шеве­литься. Конь пере­би­рал ногами, и всад­ник огля­ды­вался на Серёжу, словно с собой звал.

Серёжа трях­нул голо­вой, всад­ник замер. Серёжа украд­кой гля­нул в окно. Сол­неч­ная щель была теперь оран­же­вая. По ней, как по огнен­ной дороге, летели малень­кие облачка, похо­жие на кава­ле­ри­стов с кос­ма­тыми бур­ками. Они словно шли в атаку на непогоду.

Ночью шумел дождь. Серёжу будила тре­вога: неужели и зав­тра не будет солнца? Всад­ник на стене был не виден в сумер­ках, но Серёжа знал, что он здесь, и шепо­том просил:

– Ну про­гони эти тучи! Ну, пожалуйста…

Утро было серое, но дождь умолк. Серёжа про­шле­пал к окну. Цик­лон ухо­дил. Тем­ные облака отка­ты­ва­лись к югу ряд за рядом. Они были похожи на армию, кото­рая отсту­пает, хотя еще не совсем раз­бита. К полу­дню синими про­блес­ками стало мель­кать небо, а потом в широ­кий раз­рыв пушеч­ным ядром выле­тело рас­ка­лен­ное солнце, и крас­ный стол­бик тер­мо­метра, салю­туя, взле­тел на девять делений.

Яркие лучи упали на стену. Все вечер­ние рисунки на обоях рас­сы­па­лись от света, про­пали. И всад­ник исчез. Но он-то не рас­сы­пался, конечно: он уска­кал бить отсту­пав­шего врага.

Ему, этому всад­нику, трудно было одному в бою. Серёжа сел к столу и стал гото­вить армию.

Сна­чала Серёжа нари­со­вал на кар­тоне одного кава­ле­ри­ста (может быть, не очень умело вышло, но он ста­рался). Всад­ник полу­чился ростом со спи­чеч­ный коро­бок. Серёжа выре­зал его малень­кими тети Гали­ными нож­ни­цами. Потом он по этой фигурке обвел еще один­на­дцать – сколько хва­тило кар­тона. И тоже выре­зал, а потом раз­ри­со­вал папи­ной цвет­ной тушью. Полу­чился эскад­рон из две­на­дцати всад­ни­ков. С тон­кими пиками из рисо­вой соломы от веника, с бле­стя­щими саб­лями из сереб­ри­стой обертки от чая, со звез­дами на шлемах.

Серёжа выстроил всад­ни­ков на под­окон­нике, чтобы они мча­лись вслед за убе­га­ю­щими тучами.

И тучи, испу­гав­шись, скоро совсем поки­нули поле боя. День стал яркий, свер­ка­ю­щий синими лужами, и теп­лый. Над высы­ха­ю­щим асфаль­том под­ни­мался пар.

Попро­буйте поси­деть дома в такую погоду! Когда при­шла тетя Галя, Серёжа ска­зал, что умрет, если не вый­дет на улицу. Тетя Галя повзды­хала и раз­ре­шила. Велела только надеть рези­но­вые сапоги, длин­ные штаны и свитер.

Ходить в таком наряде, когда на улице чудес­ный лет­ний день, может только сума­сшед­ший. Серёжа так и ска­зал. Тетя Галя оби­де­лась. Серёжа тоже оби­делся. Он даже хотел пустить слезу (в те вре­мена он еще выки­ды­вал такие шуточки), но рас­пус­кать нюни перед лицом две­на­дцати всад­ни­ков было неудобно. Серёжа заявил, что гулять не будет, и начал стро­ить на под­окон­нике вра­же­скую кре­пость из костя­шек домино. Эту кре­пость всад­ники взяли с налета. Они были такие же сер­ди­тые, как Серёжа.

Однако долго сер­диться не при­шлось. Неожи­данно вер­нулся из поездки отец. Он, ока­зы­ва­ется, пото­ро­пился, чтобы успеть на день рож­де­ния к сво­ему хоро­шему това­рищу. Узнав, что Серёжа нездо­ров, отец рас­стро­ился. В гости идти ему рас­хо­те­лось. Но Серёжа не желал, чтобы отец рас­стра­и­вался. Он ска­зал, что ни капельки уже не болеет, и что пусть папа с тетей Галей идут, а то дядя Володя будет ждать и оби­жаться. Только пусть возь­мут с собой Маринку, а то она весь вечер будет при­ста­вать, чтобы Серёжа ей книжки читал. А у него своих дел много.

Вот так он и остался в тот вечер один.

…Прежде всего он рас­пах­нул окно. Гулять не раз­ре­шают, ну и ладно! А сидеть в откры­том окне ему никто не запрещал.

Вечер насту­пил теп­лый и слегка влаж­ный. Над кры­шами вырас­тала груда жел­того облака. Улица была тихая, пустын­ная, только в кустах шастали воро­бьи. Серёжу стало кло­нить в сон. Может быть, он не совсем еще попра­вился, а может быть, про­сто уто­мился за день. Он при­лег на кро­вать и стал смот­реть в окно. Всад­ники по-преж­нему были на под­окон­нике. Они словно мча­лись по вечер­нему небу навстречу жел­тому облаку.

Серёжа уснул.

Он проснулся от гром­кого, как выстрел, удара. Это ветер захлоп­нул окно.

Над горо­дом раз­во­ра­чи­ва­лась гроза, кото­рая при­шла на смену холод­ному цик­лону. Это была теп­лая гроза с голу­быми вспыш­ками и рас­ка­ти­стым доб­ро­душ­ным громом.

Серёжа под­бе­жал к окну. И уви­дел, что на под­окон­нике нет всад­ни­ков. Ветер, прежде чем захлоп­нуть створки, под­хва­тил кар­тон­ных кава­ле­ри­стов и унес неиз­вестно куда.

Конечно, Серёже стало обидно. И оди­ноко. Папа с тетей Галей еще не вер­ну­лись, хотя было поздно и темно, всад­ники умча­лись и бро­сили его. У Серёжи защи­пало в гла­зах. Он не стал смот­реть на грозу. Опять лег и ткнулся носом в подушку.

…И тут ему не то при­сни­лось, не то при­ду­ма­лось, будто мяг­ким толч­ком рас­пах­ну­лась дверь. И про­сту­чали от порога до кро­вати твер­дые, с метал­ли­че­ским пере­зво­ном шаги.

Он открыл глаза и повер­нулся на спину.

В ком­нате нарас­тал свет, будто лам­почки в люстре сами собой мед­ленно наби­рали силу.

Неда­леко от Серё­жи­ной кро­вати стоял чело­век в остром шлеме и шинели до пят. На нем были жел­тые тугие ремни со звезд­ной пряж­кой, корич­не­вая кобура и длин­ная сабля в чер­ных нож­нах с мед­ным нако­неч­ни­ком. Кро­шеч­ные капельки дождя бле­стели на шинели. Чело­век смот­рел на Серёжу устало, но по-доб­рому. Потом он про­тя­нул Серёже руку и сказал:

“Не сер­дись… Мы не успели пре­ду­пре­дить тебя. Мы уска­кали, потому что ждало нас важ­ное бое­вое дело”.

Серёжа поспешно вло­жил свою ладо­шку в боль­шую ладонь Всад­ника и поднялся.

То ли сон это был, то ли выдумка, но Серёжа пом­нит все ясно-ясно. Как он встал перед Всад­ни­ком, ухва­тился за его кожа­ный пояс и при­жался к шинели. Сукно ока­за­лось сырым и колю­чим, когда Серёжа кос­нулся его голыми лок­тями и колен­ками. От ремня пахло, как от нового порт­феля, а от жел­той пряжки – кис­ло­ва­той медью. Всад­ник был высо­кий, и Серёжа доста­вал до пряжки только под­бо­род­ком. Он так и стоял, вце­пив­шись в ремень и задрав под­бо­ро­док, и смот­рел на чудес­ного гостя.

“А вы вер­не­тесь?” – спро­сил Серёжа.

Всад­ник серьезно сказал:

“Если будет нужно. Мы не можем всю жизнь тор­чать на под­окон­нике. У нас еще много боев. Но если тебе при­дется плохо, ты позови. Мы примчимся”.

“Как позвать?” – спро­сил Серёжа шепо­том, потому что хоте­лось запла­кать. Не от горечи, не от обиды, а наобо­рот – будто от люби­мой песни, когда вспо­ми­на­ется что-то хорошее.

Всад­ник улыбнулся.

“Как позвать… Ну, встань покрепче, локти согни, кулаки сожми, будто в одной руке пово­дья, в дру­гой – шашка. И ско­ман­дуй тихонько, про себя: “Эскадро-о-он! Ко мне!” И мы сразу будем тут как тут… Может быть, нас никто и не заме­тит, мы умеем быть неви­дим­ками. Но ты обя­за­тельно знай, что мы рядом”.

“Буду…” – про­шеп­тал Серёжа.

Всад­ник подер­жал на его плече тяже­лую ладонь, повер­нулся и ушел за дверь, позвя­ки­вая шпо­рами. Тихо ржали за окном лошади, и отка­ты­вался за гори­зонт гром. Серёжа снова лег…

Сквозь сон он услы­хал, как при­шли папа и тетя Галя, как хны­кала Маринка, кото­рой давно пора было спать.

Потом тетя Галя вошла в ком­нату и охнула:

– Батюшки, так и уснул, даже свет не пога­сил. И не разделся.

Она стала рас­сте­ги­вать на Серёже рубашку, а он при­тво­рился, что никак не может проснуться. Лишь украд­кой, одним глаз­ком гля­нул на пол: нет ли сле­дов от сапог. Но следы уже высохли. И только Серё­жино плечо все еще будто чув­ство­вало тяжесть креп­кой дру­же­ской ладони….

Нет, Серёжа пока ни разу в жизни не звал на помощь всад­ни­ков. Потому что не встре­ча­лись еще насто­я­щие враги.

Но он знает: если позвать, они примчатся.

Это уж точно…

Едва Серёжа кон­чил гово­рить, как появи­лась Гор­тен­зия. На этот раз она рас­кри­ча­лась все­рьез, всех разо­гнала по своим посте­лям и пала­там. Так Серёжа и не узнал, понра­ви­лась ли его сказка ребя­там. Он только пом­нил, что слу­шали его вни­ма­тельно, молча.

Если бы он знал, чем это кончится!

6

Пудру, Витьку Соло­бо­ева и Гутю началь­ник лагеря звал “мои муш­ке­теры”. Они ездили в лагерь уже несколько лет под­ряд. Знали каж­дый каму­шек, каж­дую тро­пинку и щель в заборе. Знали они и все порядки. Когда и кому их можно нару­шать, а когда и кому сле­дить за ними. В пио­нер­ское началь­ство “муш­ке­те­ров” не выби­рали. Но они и так ходили в глав­ных. Когда надо пере­го­нять лодки из сосед­ней деревни, ехать в село за сме­та­ной или заго­тав­ли­вать в лесу дрова для костра и возить их на лошади, кого пошлешь? Зав­хоз дядя Вася на десять частей не разо­рвется. Не отпра­вишь ведь по таким делам пред­се­да­тель­ницу совета дру­жины Светку Маль­цеву, хоть она и коман­дирша. И на вся­ких дру­гих акти­ви­стов надежда малень­кая: они только аль­бом­чики кле­ить умеют.

И когда малы­шо­вый отряд под­ни­мает на тихом часе гвалт и начи­нает бой подуш­ками, от совета дру­жины толку мало и от девиц-вожа­тых тоже. Ста­ни­слава Андре­евича нико­гда не дои­щешься, а с Костей у началь­ника отно­ше­ния так себе. “Муш­ке­теры” же все­гда тут как тут.

Ну а если они иску­па­ются лиш­ний разок, когда наблю­дают за поряд­ком на речке, или оття­нут по затылку нару­ши­теля дис­ци­плины, беда неве­лика. Зато на душе спокойно.

Глав­ным среди “муш­ке­те­ров” был Гутя. То ли это имя у него, то ли про­звище, Серёжа не знал. Дев­чонки из стар­шего отряда по Гуте взды­хали. Он был сим­па­тич­ный: смуг­лый, тем­но­во­ло­сый, строй­нень­кий. Все­гда в отгла­жен­ной пио­нер­ской форме, как с кар­тинки. И очень веж­ли­вый. Со всеми. Даже с теми паца­нами, кото­рых он за про­вин­но­сти соби­рался тюк­нуть по лбу.

Впро­чем, Гутя редко пус­кал в ход руки. Для этого были Пудра и Витька.

Пудра был Гутин друг, хотя он на Гутю ну ни капельки не похо­дил. Худой, длин­ный, в шта­нах с пузы­рями на коле­нях, в рубахе навы­пуск, несклад­ный. У него была тон­кая шея, круг­лая голова и жел­тые космы волос. Они тор­чали враз­лет, и Пудра напо­ми­нал подсолнух.

Пудра умел при­тво­ряться дурач­ком. Как ска­жет свое “гы” да отпу­стит шуточку поглу­пее, сразу пока­жется, будто он недо­раз­ви­тый. Но это тем пока­жется, кто Пудру не знает.

А Витька Соло­боев ходил у Гути и Пудры в адъ­ютан­тах. И ничего осо­бен­ного в нем не было, кроме розо­вых щек и аппетита.

В этом году при­кле­ился еще к “муш­ке­те­рам” Женька Ска­тов. Хму­рый такой, нераз­го­вор­чи­вый пар­нишка. Выбрали его в совет отряда, потому что, гово­рят, он в школе хорошо учился, но Женька отряд­ными делами не зани­мался, а все время гулял с “муш­ке­те­рами”.

…Вот этих чет­ве­рых и встре­тил Серёжа, когда про­во­дил Костю и воз­вра­щался в лагерь.

Костя уехал. Не мог он оста­ваться: при­шла из города теле­грамма, что Костина мама забо­лела. Тяжело. Про Костин отъ­езд и теле­грамму никто не знал, кроме вожатых.

Серёжа узнал слу­чайно. Он раньше всех закон­чил зав­трак и украд­кой выскольз­нул из сто­ло­вой: ему все­гда было неловко орать вме­сте с дру­гими, хором: “Спа­сибо всем!” Выско­чил он на крыльцо и уви­дел, что Костя шагает к лагер­ной калитке с пла­щом на руке и с чемоданом.

Сердце у Серёжи непри­ятно стук­нуло. Он догнал Костю.

– Ты разве уезжаешь?

– При­хо­дится, – отклик­нулся Костя. И коротко рас­ска­зал про телеграмму.

Серёжа молча пошел рядом. Что тут ска­жешь? Потом он спросил:

– А почему ребята не провожают?

– Не ска­зал я никому. И так на душе муторно. А тут сорок чело­век – сорок рас­ста­ва­ний. Дев­чонки еще слезу пустят.

“Не только дев­чонки”, – поду­мал Серёжа. И попросил:

– Можно, я про­вожу? Я не пущу слезу.

– Пой­дем, Сер­гей, – ска­зал Костя.

Серёжа взял у него плащ, и они заша­гали к стан­ции. Через лес, через луг. Молча.

Когда среди трав под­нялся стан­ци­он­ный домик, Костя остановился:

– Воз­вра­щайся, Сер­гей, а то поте­ряют тебя. Спа­сибо. Ребята пусть не оби­жа­ются, я им напишу.

“А песню я навсе­гда запом­нил”, – хоте­лось ска­зать Серёже, но он про­мол­чал. Стоял и смот­рел вслед Косте. Даже “до сви­да­ния” не ска­зал. “До сви­да­ния” – зна­чит “до встречи”. А где им встре­титься, если Серёжа и адреса-то Кости­ного не знает. Постес­нялся спро­сить. Какие уж тут адреса, если у чело­века несчастье.

“Муш­ке­теры” повстре­ча­лись ему у самой калитки.

– Очень при­ятно. Еще один само­воль­щик, – лениво про­из­нес Гутя. – Кто раз­ре­шил за тер­ри­то­рию лагеря уходить?

Серёже было грустно. Ему было не до “муш­ке­те­ров”. Серёжа и не поду­мал, что их чет­веро, а он один. Про­сто сказал:

– Тебе какое дело?

– Ух ты… – в один голос воз­му­ти­лись Пудра и Соло­боев и хотели ухва­тить Серёжу.

Гутя удер­жал их дви­же­нием ладони.

– А вот какое дело, – любезно ска­зал он. – Поз­вольте дове­сти до вашего све­де­ния, что дирек­тор велел всех, кто из лагеря нос высо­вы­вает, отправ­лять на гаупт­вахту и дер­жать там до выяснения.

– Куда отправ­лять? – уди­вился Серёжа.

– В пио­нер­скую ком­нату. Под замо­чек. Под арест. Пока он не при­дет и не разберется.

– Гы! Да ты не бойся, не заску­ча­ешь, – вме­шался Пудра. – Тама уже три гав­рика сидят, веселятся.

– Ну идите и весе­ли­тесь с ними, – хмуро ска­зал Серёжа.

– Ты пого­вори, – при­гро­зил Женька Ска­тов. – Иди лучше доб­ром. Нам дирек­тор при­каз дал.

Дирек­то­ром почему-то все звали началь­ника лагеря.

– При­каз – дура­кам напо­каз, – ска­зал Серёжа. Ему было все равно, потому что Костя уехал. – Пусть он сам сидит под аре­стом, если хочет. Здесь не кадет­ский корпус.

– Взять! – ска­зал Гутя.

Пудра и Витька при­жали Серёжу к забору. Хотели пове­сти насильно. А ему вдруг так обидно сде­ла­лось и такая злость нахлы­нула! Кулаки сами сжались.

– Ладно, отпу­стите, – вдруг рас­по­ря­дился Гутя. – Дитя готово раз­ры­даться. Маму звать начнет.

Пудра заупря­мился:

– Не‑а… Пус­кай ска­зочку рас­ска­жет, тогда пустим. Это же тот ска­зоч­ник. Он нам всю ночь про каких-то наезд­ни­ков мозги заправ­лял. У, потеха!

Видно, Пудра решил ото­мстить за Витьку, кото­рого нака­нуне вече­ром не захо­тели слу­шать ребята.

И сам Витька обрадовался:

– Точно! Он тре­пался, будто лоша­ди­ной диви­зией коман­до­вал! Ты, Гутя, не слы­хал, не зна­ешь. Будто, как свист­нет, так все кру­гом без памяти валятся.

Стыд и ярость взмет­ну­лись в Серёже! Он им тайну открыл, сказку дове­рил, а они!

– А ну пустите! – крик­нул он с такой зло­стью, что “муш­ке­теры” отшатнулись.

– Что слу­чи­лось? – раз­дался голос началь­ника лагеря. Сов­ков подо­шел незаметно.

– Ничего страш­ного, Тихон Михай­ло­вич. Само­воль­щик нерв­ни­чает, – объ­яс­нил Гутя. – За пре­де­лами лагеря гулял, а теперь брыкается.

Сов­ков повер­нулся к Серёже.

– Кто поз­во­лил ухо­дить из лагеря?

Глядя в землю, Серёжа сказал:

– Я Костю про­во­жал. Он мне сам разрешил.

– Надо было у меня спро­сить… Ладно, ступай.

Серёжа пле­чом ото­дви­нул с дороги мол­ча­ли­вого Женьку и шаг­нул в калитку. Но злость и обида вдруг снова под­ня­лись в нем. Он повернулся:

– А они… пусть лучше меня не тро­гают! Я под их скрипку тан­це­вать не собираюсь!

Серёжа ожи­дал в ответ воз­му­ще­ния и угроз. Но

“муш­ке­теры” про­мол­чали, а Тихон Михайлович

ска­зал почти ласково:

– Сту­пай, сту­пай. Они не тро­нут. Я поговорю.

Они и правда не тро­гали Серёжу. Но в тот же день он уви­дел на своей подушке листок с кари­ка­ту­рой: кри­во­но­гий всад­ник сидел на брю­ха­той лошади и дер­жался за хвост.

На сле­ду­ю­щий день вслед Серёже то и дело звонко ржали научен­ные “муш­ке­те­рами” малыши. К вечеру кое в чем разо­брался, видимо, Димка и навел среди октяб­рят­ской бра­тии поря­док: ржа­ние пре­кра­ти­лось. Но перед ужи­ном к Серёже подо­шла Гор­тен­зия и, хло­пая кра­ше­ными рес­ни­цами, заговорила:

– Послу­шай, Кахов­ский, у нас зав­тра костер. Ты не мог бы рас­ска­зать всему отряду свою сказку?

– Какую сказку?

– Ту самую, про кото­рую все гово­рят. Про каких-то вол­шеб­ни­ков, гово­ря­щих вер­блю­дов, лошадей…

“Сама ты гово­ря­щий вер­блюд”, – поду­мал Серёжа. И спросил:

– Кто вам ска­зал про эту сказку?

– Паде­рин и Соло­боев. А что?

– Ска­жите им, что они бол­ваны, – четко про­из­нес Серёжа.

– А ты гру­биян! Тебя по-хоро­шему про­сят, а ты…

Вот в тот вечер Серёжа и напи­сал домой письмо. Напи­сал и бро­сил в фанер­ный поч­то­вый ящик у пио­нер­ской комнаты.

А на дру­гой день, на вечер­ней линейке, – как гром среди ясного неба!

Впро­чем, сна­чала линейка шла как обычно: рапорта, итоги, бла­го­дар­но­сти дежур­ным по кухне. Потом взял слово дирек­тор. Это было тоже при­вычно: он часто высту­пал на линейках.

На этот раз он гово­рил о тех, кто само­вольно ухо­дит из лагеря в лес, на речку, в поле. Невы­со­кий, круг­ло­ва­тый, энер­гич­ный, он стоял у мачты с фла­гом и при каж­дом слове резко дер­гал устрем­лен­ным вниз ука­за­тель­ным паль­цем – словно кнопки нажи­мал или неумело печа­тал на боль­шой пишу­щей машинке.

Слова дирек­тора были при­выч­ные и скучные:

– Отдель­ные без­об­раз­ные слу­чаи пре­вра­ти­лись в систему… Адми­ни­стра­ция будет вынуж­дена… Есть меры, кото­рые заста­вят нарушителей…

Потом он пере­дох­нул и заго­во­рил попроще:

– Ну чего вам не хва­тает? Тер­ри­то­рия бла­го­устро­ен­ная, аттрак­ци­оны вся­кие. Поря­док надоел? Так ведь поря­док этот не назло вам, а чтобы избе­жать несчаст­ных слу­чаев. Вам бы все ска­кать, а мы, взрос­лые, отве­чаем. Пони­ма­ете? От-ве-ча-ем! Сове­сти у вас нет, вот что. Без­об­раз­ни­ча­ете, а потом еще жалу­е­тесь роди­те­лям. При­ез­жайте, мол, забе­рите отсюда, а то как в тюрьме…

– А кто жалу­ется? – насмеш­ливо спро­сили из рядов.

– Да есть такие… “Папа, при­ез­жай, а то все плохо. На рыбалку нельзя, купаться нельзя…” А тонуть можно, я спрашиваю?

Серёжа в пер­вый миг почув­ство­вал себя так же, как при стычке с “муш­ке­те­рами”, когда они изде­ва­лись над его сказ­кой. А потом стало ему тоск­ливо и очень оди­ноко. И уже ничего не боясь, он спросил:

– Это вы про мое письмо говорите?

– А что? – отве­тил дирек­тор. – Может быть, я говорю неправду?

– Зна­чит, вы его читали?!

– Может быть, ты хочешь ска­зать, что я лгу? Я могу про­чи­тать письмо на линейке.

И тогда при напря­жен­ном мол­ча­нии отря­дов, в ясной вечер­ней тишине, когда не колы­шутся листья и флаги, все до еди­ного чело­века услы­шали Серё­жины слова:

– Но ведь это подлость!

– Пони­ма­ете, Алек­сей Бори­со­вич, я совсем не хотел нагру­бить, – ска­зал Серёжа. – Ну ниско­лечко. Так полу­чи­лось. Про­сто дру­гого слова не нашлось. А он рас­кри­чался, конечно: “Хули­ган, как ты сме­ешь! Раз тебе наши порядки не нра­вятся, уби­райся из лагеря! Чтоб тво­его духу здесь не было!” Ну, я ска­зал “хорошо” и ушел. С линейки ушел и хотел сразу на стан­цию идти, но уже поздно было, сумерки.

– И страш­но­вато, – доб­ро­душно уточ­нил Алек­сей Борисович.

– Ну… да. Не потому, что вечер, я тем­ноты не боюсь. Про­сто на стан­ции стали бы спра­ши­вать: куда один едешь ночью? В общем, я пере­но­че­вал, а утром ушел. Хорошо, что чемо­дан был не на складе, а под кро­ва­тью: я его как раз взял со склада, чтобы рубашку сменить…

– Никто не знал, что ты уходишь?

– Я Димке ска­зал, чтобы пре­ду­пре­дил всех. Я рано ушел, на рассвете…

…На рас­свете он проснулся, будто по сиг­налу. В окошке, за чер­ными сос­нами, розо­вели клоч­ко­ва­тые облака. Серёжа неслышно оделся, под­хва­тил чемо­дан и кур­точку, ото­дви­нул на окне мар­ле­вую зана­веску и прыг­нул на песок.

Осто­рожно про­шел он вдоль всего кор­пуса к самому край­нему окошку. У этого окошка, в палате шестого отряда, спал Димка.

Окон­ные створки были рас­пах­нуты. Видно, утрен­ний холо­док дони­мал Димку, и он завер­нулся в оде­яло по самую макушку. Тор­чал только заты­лок с пше­нич­ными рас­тре­пан­ными волосами.

– Дим, – позвал Серёжа и лег живо­том на подоконник.

Димка не поше­ве­лился, лишь волоски на затылке вроде бы насто­ро­жи­лись, как малень­кие антенны.

– Ди-ма…

Димка отки­нул оде­яло и сел. Помор­гал. И вни­ма­тельно, будто и не спал, посмот­рел на Серёжу.

– Я ухожу. Домой уез­жаю. Ты скажи вожа­той… и всем, кому надо.

– Насо­всем уез­жа­ешь? – шепо­том спро­сил Димка.

– Насо­всем. Что ж теперь делать?

– Пра­вильно, – серьезно ска­зал Димка. – Только жалко… Костя уехал, ты тоже.

– Что же теперь делать? – снова ска­зал Серёжа.

– Я понимаю…

– Я тебе письмо напишу, – пообе­щал Серёжа.

Димка рас­тя­нул в улыбке боль­шие губы.

– Ты длин­ное напиши, чтобы долго читать. Ладно?.. – И тут же насу­пился. – Нет, не надо. Это письмо, наверно, тоже рас­пе­ча­тают. Ну их…

– Я так заклею, что никто не рас­пе­ча­тает, – пообе­щал Серёжа. – Ну, ты ложись. Спи, рано еще.

Димка кив­нул, но про­дол­жал сидеть.

– Спи, Дим… Укладывайся.

Димка лег на спину, но про­дол­жал во все гла­зищи гля­деть на Серёжу. Серёжа до под­бо­родка натя­нул на него одеяло.

– Ну, я пошел.

Корот­кая хлест­кая злость на дирек­тора, на его “муш­ке­те­ров”, на всех, из-за кого при­хо­ди­лось уез­жать из лагеря, обо­жгла Серёжу. Он резко оттолк­нулся от под­окон­ника и заша­гал к забору. Он успел еще заме­тить, что Димка снова сел и смот­рит вслед. Но огля­ды­ваться не стал. Потому что все равно нужно было ухо­дить. О том, что можно остаться, он даже не думал.

Лагерь спал таким глу­бо­ким сном, что можно было никого не опа­саться. Но все-таки Серёжа не пошел к калитке: сто­рож мог и проснуться. Дока­зы­вай тогда, что он не убе­гает, а про­сто ухо­дит, потому что… В общем, сто­рожу трудно что-нибудь доказать.

Серёжа про­брался сквозь колючки к забору. Серые головки репей­ника при­кле­и­лись к брю­кам, ост­рый сучок разо­рвал шта­нину. Серёжа ото­дви­нул в заборе доску, и откры­лась щель. От нее убе­гала тропинка…

7

– Да‑а. Зава­рил ты кашу, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – И зна­ешь что, Сер­гей? Тебя будут обви­нять в дезер­тир­стве. Ска­жут, не ухо­дить надо было из лагеря, а дока­зы­вать свою правоту, раз уж ты уве­рен, что прав.

– Кто скажет?

– Да кто угодно. Ребята. Или тот же началь­ник лагеря.

Серёжа мед­ленно пока­чал головой:

– Я не дезер­тир. Я не из-за тру­со­сти ушел. Про­сто про­тивно стало. А дока­зы­вать там некому. Одни сме­ются, дру­гим все равно. Ведь знают, что нельзя чужие письма читать, а мол­чат… А Тихон Михай­ло­вич тоже… Ну что я ему докажу? Он думает, что с ребя­тами что хочешь можно делать!

– Сей­час он так уже, наверно, не думает, – заме­тил Алек­сей Борисович.

Серёжа осто­рожно под­нял на него глаза.

– А вы… не дума­ете, что я дезертир?

– Нет, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич и почему-то нахмурился.

Потом он спросил:

– А почему этого Тихона Михай­ло­вича так разо­злило письмо? Что ты там такого понаписал?

– Да ничего осо­бен­ного! Вот посмот­рите! – Он выта­щил из кар­мана помя­тый конверт.

– Постой, Серёжа. А откуда оно у тебя? Разве началь­ник вер­нул его?

– Физ­рук отдал… Ну… он меня тут догнал, уго­ва­ри­вал вернуться.

– Понятно. Это тот граж­да­нин, с кото­рым ты бесе­до­вал, когда я под­хо­дил к станции?

– Тот самый…

– Так… Зна­чит, можно почи­тать письмо?

– Читайте, пожалуйста.

Алек­сей Бори­со­вич вынул из кон­верта боль­шой корич­не­ва­тый лист в круп­ную клетку. И удив­ленно гля­нул на Серёжу.

– А где ты взял такую бумагу?

– Да в лагере ее сколько угодно. Это такие кон­тор­ские книги, мы из них отряд­ные днев­ники делали. А что?

– Да так, любопытно…

И он стал читать.

Серёжа при­дви­нулся и тоже стал пере­чи­ты­вать зна­ко­мые строчки.

Здрав­ствуйте, папа,

тетя Галя и Маринка!

У меня все в порядке. Здо­ро­вье хоро­шее. Один раз ногу под­вер­нул на фут­боле, но уже про­шло. Недавно мы ходили в поход с палат­ками. Только ноче­вать не стали, потому что вожа­тая испу­га­лась грозы. А еще будет воен­ная игра. Но зна­ешь, папа, если по правде писать, то мне здесь не нра­вится. Сна­чала понра­ви­лось, потому что был один хоро­ший вожа­тый и костры были. Но он уехал. Теперь скучно. Хотел я подру­житься с ребя­тами, только пока не полу­ча­ется. Я один раз сказку рас­ска­зал, чтобы инте­рес­нее было. А они сме­ются теперь. Зна­ешь, папа, лучше бы ты при­е­хал за мной. Лучше бы мы с тобой и Наташ­кой поехали на рыбалку, а то все только соби­ра­емся и соби­ра­емся. И никак не полу­ча­ется, чтобы вме­сте. А здесь даже и не поры­ба­чишь. Одному на речку не дают нос сунуть, а когда целая толпа, то тут уж не до рыбалки. Даже и не иску­па­ешься как сле­дует, потому что только зале­зешь и уже велят обратно.

Ты не думай, что я жалу­юсь. Если надо, я про­живу всю смену. Но ты ведь про­сил писать честно, вот я и пишу честно. Лучше бы ты при­е­хал за мной. Здесь зна­ешь почему плохо? Потому что каж­дый день одно и то же! А если плохо, то зачем?

Но если ты не можешь, не приезжай.

Тетя Галя, можно, я сме­няю свои поль­ские штаны на трех­цвет­ный фона­рик? Они мне все равно велики и сва­ли­ва­ются, а тому маль­чику, у кото­рого фона­рик, они как раз.

Пусть Маринка не лазит в мой ящик без спросу, а то у меня там пистоны и ост­рый цир­куль с иголками.

До сви­да­нья.

Ваш Серёжа.

Письмо было напи­сано на раз­вер­ну­том листе, вырван­ном из кон­тор­ской книги. Одна поло­винка листа оста­лась чистой.

– Можно, я возьму эту бумагу? – спро­сил Алек­сей Бори­со­вич. – Здесь ничего не написано.

– Возь­мите, конечно!.. А зачем?

– Да так, при­го­дится. В мор­ской бой можно поиг­рать, тут клетки под­хо­дя­щие. До поезда все равно еще много вре­мени. Ты уме­ешь играть в мор­ской бой?

Серёжа снис­хо­ди­тельно усмехнулся.

– Ну и отлично! – Алек­сей Бори­со­вич акку­ратно ото­рвал листок, а письмо отдал Серёже.

– А вы… – нере­ши­тельно ска­зал Серёжа. – Вы ведь сей­час про­чи­тали. Как вы дума­ете, что в нем… такого?

– “Такого” ничего.

Серёжа сунул письмо в кон­верт, а кон­верт – в кар­ман своих про­стор­ных брюк. Алек­сей Бори­со­вич гля­нул мель­ком и спросил:

– Не успел поме­нять штаны на фонарик?

– Не успел, – вздох­нул Серёжа. – Да тетя Галя, наверно, и не раз­ре­шила бы.

– А тетя Галя… она кто? Твоя тетя?

Серёжа про­сто сказал:

– Она – папина жена. Мама у меня умерла.

– Извини, брат. Пере­ста­рался я со своим любопытством.

– Ну, а что ж такого, – спо­койно отклик­нулся Серёжа. – Конечно, непо­нятно: папа и тетя Галя… – И вдруг спро­сил: – А вы были в Сибири?

– Был.

– Мама в Сибири умерла. Поехала в коман­ди­ровку к гео­ло­гам и про­сту­ди­лась. Быст­рая какая-то про­студа. Врач на вер­то­лете при­ле­тел, да уж поздно… Алек­сей Бори­со­вич! – Серёжа гля­нул так, будто очень о чем-то про­сил. – Это шесть лет назад было. Может, вы встре­чали маму?

Алек­сей Бори­со­вич пока­чал головой.

– Нет, малыш. Не хочу я тебя обма­ны­вать, не встре­чал. Я бы запом­нил такую фамилию.

– А у мамы дру­гая фами­лия – Ласкина.

– Нет, Серёжа. Не знаю… Сибирь гро­мад­ная. Где это было?

– Где нефть. Под Сургутом.

– В тех краях я бывал. Да разве всех запом­нишь? Может быть, и встре­ча­лись когда-нибудь.

Почти шепо­том Серёжа сказал:

– А у меня кар­точка есть. Хотите, покажу?

– Покажи, конечно.

Из нагруд­ного кар­мана кур­точки Серёжа достал блок­но­тик и вынул из него фото­гра­фию. Она была раз­ме­ром с кар­ман­ное зеркальце.

Алек­сей Бори­со­вич поло­жил сни­мок на ладонь. Посмот­рел пол­ми­нуты и снова пока­чал головой:

– Нет, Серёжа. Я запом­нил бы… Кра­си­вая у тебя мама. И моло­дая совсем.

Серёжа кив­нул:

– Два­дцать четыре года. Я ее хорошо помню, хотя мне всего пять лет было.

– И кар­точка все­гда с тобой?

– Все­гда.

Он вло­жил сни­мок между стра­нич­ками и спря­тал блок­нот в карман.

Мор­ской бой – игра нехит­рая, но тоже тре­бует уме­ния. Алек­сей Бори­со­вич один раз уже потер­пел пол­ный раз­гром и теперь слегка нервничал.

– Не пони­маю, как ты ухит­ря­ешься? По тео­рии веро­ят­но­сти шансы у нас должны быть при­мерно рав­ные… Слу­шай, а ты не подсмотрел?

– Да чест­ное пио­нер­ское! Про­сто у меня осо­бый спо­соб… Дэ-один…

– А, вот тебе и спо­соб! Про­ма­зал! Жэ-семь.

– Мимо. Е‑три.

– Тьфу, черт! Угро­бил кано­нерку. Бей еще… Ты что, Серёжа?

А Серёже сразу стало не до кано­не­рок. Он уви­дел, как на дороге затор­мо­зил лагер­ный “газик”. И от машины к стан­ции шагал по зарос­шей тро­пинке сам Тихон Михай­ло­вич Совков.

– Ну вот, – тоск­ливо ска­зал Серёжа. – Дирек­тор приехал.

Алек­сей Бори­со­вич быстро оглянулся.

– Ишь ты, – непо­нятно ска­зал он.

Серёжа сидел сощу­рив­шись и сжав губы.

– Нач­нется теперь все снова, – шепо­том ска­зал он.

– М‑да… – неопре­де­ленно отклик­нулся Алек­сей Борисович.

Серёжа думал, что он засту­пится, а он “м‑да”.

Серёжа резко сказал:

– В лагерь я все равно не поеду.

– Смотри. Это в конце кон­цов твое дело.

– Не поеду я! – повто­рил Серёжа.

Алек­сей Бори­со­вич вдруг улыбнулся.

– Ну а если не поедешь, тогда зачем нерв­ни­чать? Давай играть дальше. Посмот­рим, что будет.

И было вот что.

Началь­ник лагеря подо­шел и оста­но­вился, выжи­да­юще глядя на Серёжу.

– Вэ-один, – напря­жен­ным голо­сом ска­зал Серёжа.

– Может быть, Кахов­ский, ты обра­тишь на меня вни­ма­ние? – спро­сил Тихон Михайлович.

– Я обра­тил, – ска­зал Серёжа. – Вэ-четыре, Алек­сей Борисович.

– Может, ты хотя бы поздо­ро­ва­ешься? – спро­сил директор.

– Здрав­ствуйте… Мимо, Алек­сей Бори­со­вич. Вэ-шесть…

– Вля­пал, – с сожа­ле­нием ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – В под­вод­ную лодку. Ловко у тебя получается.

– У меня спо­соб. Нащу­пы­ва­ние огнем…

– Граж­да­нин, я, кажется, раз­го­ва­ри­ваю с маль­чи­ком, – с досто­ин­ством про­из­нес това­рищ Сов­ков. – Я про­сил бы не мешать.

Алек­сей Бори­со­вич под­нял на него доб­рые свои зеле­но­ва­тые глаза.

– Разве я мешаю? Бог с вами. Мне пока­за­лось, что маль­чик сам… э‑э… не очень охотно обща­ется с вами.

– Этот маль­чик сбе­жал из лагеря! – воз­му­щенно изве­стил дирек­тор. – Вам это известно?

Услы­шав слово “сбе­жал”, Серёжа шевель­нул пле­чом, но промолчал.

– Мне Серёжа изло­жил, так ска­зать, ситу­а­цию, – отклик­нулся Алек­сей Бори­со­вич. – В общих чер­тах. Правда, не совсем так, как вы. Он ска­зал, что не сбе­жал, а ушел из лагеря. В соот­вет­ствии с вашим рас­по­ря­же­нием. Кажется, вы не сошлись во взгля­дах на тайну пере­писки? Кстати, охра­ня­е­мую законом.

– При чем здесь закон? Вы что, угро­жа­ете мне?

– Ну, что вы, това­рищ началь­ник лагеря! – с мяг­ким упре­ком вос­клик­нул Алек­сей Бори­со­вич. – Ну чем я вам угро­жаю, посу­дите сами? Разве я похож на чело­века, кото­рый может угрожать?

– Тогда почему вы вме­ши­ва­е­тесь? Соб­ственно, кто вы такой?

– Да я и не вме­ши­ва­юсь. Я, про­стите, отве­чаю на ваши вопросы. Кто я такой? Серё­жин попут­чик, вме­сте ждем, когда поезд при­дет… А вообще-то, Тихон Михай­ло­вич, я думал, что вы меня не забыли еще. Мы с вами как-то раз­би­рали один слож­ный вопрос с выгруз­кой ово­щей из ваго­нов. Помните? По правде говоря, я не думал, что после этой исто­рии вы зай­мете пост началь­ника пио­нер­ского лагеря. Тем более что дети чем-то отли­ча­ются от овощей.

Серёжа заме­тил краем глаза, что во время этой речи Тихон Михай­ло­вич начал часто мигать и лицо у него поро­зо­вело. И кис­лым голо­сом дирек­тор сказал:

– А, это вы… това­рищ кор­ре­спон­дент. Я дол­жен был дога­даться. У вас уди­ви­тель­ная спо­соб­ность воз­ни­кать, где не надо.

– Ну, видите ли, тут у нас точки зре­ния очень раз­ные. Когда вы счи­та­ете, что не надо, я как раз думаю, что надо.

Тихон Михай­ло­вич тяжело зады­шал и стал ощу­пы­вать кар­маны, словно искал сигареты.

“А ведь он чего-то боится”, – с удо­воль­ствием поду­мал Серёжа.

– Да вы не вол­нуй­тесь, това­рищ Сов­ков, – усмех­нулся Алек­сей Бори­со­вич. – С Серё­жей-то я слу­чайно позна­ко­мился. Я в этих краях по дру­гому письму. Пони­ма­ете, какой-то граж­да­нин – не то Сапо­гов, не то Сач­ков – напи­сал про пред­се­да­теля здеш­него кол­хоза. Будто пред­се­да­тель этот – сущий жулик. Недлин­ное письмо, но… выра­зи­тель­ное. Кстати, напи­сано на такой же бумаге, как Серё­жино. Хоро­шая бумага. Где вы ее для лагеря раз­до­были, Тихон Михайлович?

Сов­ков отсту­пил на два шага и вздер­нул подбородок.

– Я вас попро­сил бы… Кто вам дал право делать намеки и кле­ить на меня ярлыки? Я не писал нака­ких писем. У меня с пред­се­да­те­лем отлич­ные отношения.

– Ну и пре­красно! Тем более что не под­твер­ди­лось письмецо.

– Я не пони­маю, зачем вы мне про все это рассказываете.

– Да про­сто так. Делюсь сво­ими забо­тами. Думал, вам инте­ресно. Учи­ты­вая вашу любовь к чужим письмам…

– Я попро­сил бы не вести таких раз­го­во­ров при детях.

– Прошу про­ще­ния. Но ведь “дети”… – он взгля­нул на Серёжу, – про это все равно знают.

– Давайте закон­чим раз­го­вор, – ска­зал Сов­ков со сдер­жан­ной оби­дой. – Я выпол­няю свои обя­зан­но­сти. Ребе­нок само­вольно поки­нул лагерь, и я дол­жен увезти его назад. Почему вы мне препятствуете?

– Я? Пре­пят­ствую? – Алек­сей Бори­со­вич даже ото­дви­нулся от Серёжи. – Поми­луйте, каким обра­зом я пре­пят­ствую? Ну уво­зите, пожа­луй­ста. – Он пой­мал рас­те­рян­ный Серё­жин взгляд и в ответ улыб­нулся гла­зами. – Только, Тихон Михай­ло­вич… я не пони­маю, как вы это сде­ла­ете. Уго­воры, мне кажется, не помо­гут. А при­ме­нять более реши­тель­ные спо­собы вы, наверно, не ста­нете. Тем более что чело­век – не теле­нок, на веревке не утащишь…

– Я не соби­ра­юсь при­ме­нять ника­ких спо­со­бов, – заявил Сов­ков, погля­ды­вая на дрем­лю­щего Нока. – Я про­сто при­глашу на помощь милиционера.

– Ну, Тихон Михай­ло­вич, – с уко­риз­ной ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Вы пута­ете. Это не тот лагерь, куда при­во­дят с мили­цией. Кроме того, я точно знаю, что в ради­усе шести кило­мет­ров нет ни одного мили­ци­о­нера, ибо участ­ко­вый, това­рищ Пав­лов, нахо­дится сей­час в Дмитровке.

Началь­ник лагеря пере­стал обра­щать вни­ма­ние на Алек­сея Бори­со­вича. Он всем кор­пу­сом повер­нулся к Серёже, слегка накло­нился и стал гово­рить настой­чиво и в то же время добродушно:

– Ну вот что, Кахов­ский. Надо закан­чи­вать эту исто­рию, ты и сам пони­ма­ешь. Давай, доро­гой това­рищ, забу­дем все эти груст­ные собы­тия, сядем в машину – и в лагерь. Нас дела ждут.

– Изви­ните, Тихон Михай­ло­вич, я не поеду. Я же ска­зал, – негромко, но твердо про­го­во­рил Серёжа. Он не смот­рел на Сов­кова. Раз­гля­ды­вал бумажку с нари­со­ван­ной эскад­рой и с нетер­пе­ли­вой доса­дой думал: “Когда он нако­нец уберется?”

– Видали его! – уже без вся­кого доб­ро­ду­шия вос­клик­нул Сов­ков. – Он “ска­зал”! Фигура! Ты дума­ешь, что ты лучше всех? За что ты всех нас возненавидел?

– Кого? – уди­вился Серёжа.

– Весь лагерь!

– Я никого не воз­не­на­ви­дел. Про­сто мне в лагере не нравится!

– Не нра­вится сей­час – потом понравится.

– Нет, – тихо ска­зал Серёжа. – Все равно хорошо уже не будет… Да еще собака. Где она там будет жить?

– При чем тут собака? Я при­е­хал не за соба­кой, а за тобой. Я не могу заби­рать в лагерь всех бро­дя­чих псов.

– Он не бро­дя­чий, а мой. Я его бро­сить все равно не смог бы. Раз он мой, я за него отвечаю.

– А я отве­чаю за тебя! Пони­ма­ешь? За тебя! И я не имею права отпу­стить тебя из лагеря.

Серёжа досад­ливо пожал плечами.

– Вы меня не отпус­ка­ете. Я сам уезжаю.

– Вот именно – сам! Само­вольно! Ты дума­ешь, это тебе так сой­дет? Не думай, голуб­чик. Мы и роди­те­лям сооб­щим, и в школу. Про все твои фокусы. И как собаку натрав­ли­вал на Ста­ни­слава Андре­евича! За такие дела зна­ешь что?.. В колонию!

– Я не натрав­ли­вал! Он меня схва­тил, а Нок зарычал!

– Эти сказки ты потом будешь рас­ска­зы­вать. Не здесь и не мне. Ста­ни­слав Андре­евич врать не будет, собака бро­си­лась за ним вслед.

– Прошу про­ще­ния, – вме­шался Алек­сей Бори­со­вич, – но ваш Ста­ни­слав Андре­евич несколько… пре­уве­ли­чи­вает, так ска­зать. Я как раз под­хо­дил к стан­ции и был сви­де­те­лем этой сцены. Собака вела себя вполне интел­ли­гентно… в отли­чие от Ста­ни­слава Андреевича.

Сов­ков резко повер­нулся к нему.

– Я не пони­маю, чего вы хотите? Чтобы я отпу­стил его одного домой? Инте­ресно, что вы сде­лали бы на моем месте?

– На вашем месте, – с жест­кой усмеш­кой ска­зал Алек­сей Бори­со­вич, – я бы пом­нил, что никто не имеет права читать чужие письма. Пом­нил бы также, что у детей тоже есть чув­ство соб­ствен­ного досто­ин­ства, кото­рое никому не поз­во­лено оскорб­лять, да еще пуб­лично. И что каж­дый чело­век имеет право порвать отно­ше­ния с тем, кто его оскор­бил… Воз­можно, это не сле­дует гово­рить “при детях”. Воз­можно, это непе­да­го­гично. Прошу изви­нить… А посо­ве­то­вать вам я мог бы вот что: раз маль­чик кате­го­ри­че­ски отка­зался жить в лагере, надо назна­чить ему про­во­жа­того – пусть доста­вят его домой. Странно, что это вам не при­шло в голову.

– Если каж­дый маль­чишка нач­нет бегать из лагеря, у меня людей для про­во­жа­нья не хва­тит. У меня вожа­тые, а не провожатые.

– Ну, если у вас нач­нут бегать все маль­чишки, зна­чит, в лагере что-то не так… А о про­во­жа­том для Серёжи не бес­по­кой­тесь, я эту роль могу на себя взять, раз уж так получилось.

– Я не пони­маю, зачем вам нужно в конце кон­цов, чтобы он не воз­вра­щался в лагерь. Чего вы хотите?

– Да ничего я не хочу, – опять усмех­нулся Алек­сей Бори­со­вич. – Про­сто думал вам услугу ока­зать, про­во­дить мальчика.

– Знаю я ваши услуги. Они, изви­ните, мед­ве­жьи… Кахов­ский, я послед­ний раз спра­ши­ваю, ты поедешь в лагерь?

Серёжа вздох­нул и молча пока­чал головой.

– Ну, пре­красно. Так и запи­шем. А про вас, това­рищ кор­ре­спон­дент, я напишу в редак­цию. О вашем пове­де­нии. Имейте в виду.

– Буду иметь в виду. Только под­пи­сы­вай­тесь разборчиво…

Сов­ков круто повер­нулся и заша­гал к машине, широко раз­ма­хи­вая руками. Нок под­нял уши и смот­рел ему вслед.

Хлоп­нула дверца машины. “Газик” под­прыг­нул и запы­лил по шоссе.

Серёжа с облег­че­нием сказал:

– Кажется, все.

– Будем наде­яться… Хотя дол­жен ска­зать, что Тихон Михай­ло­вич Сов­ков – чело­век упрямый.

– Вы его зна­ете, да?

– Встре­ча­лись. Не все­гда он был началь­ни­ком лагеря.

– Вот вы ска­зали… про овощи. Неужели он был жулик? Он овощи воро­вал, да?

Алек­сей Бори­со­вич засмеялся.

– Да нет, Серёжа, не при­ду­мы­вай. Ничего он не воро­вал. Все это гораздо слож­нее… Хит­рил он, чтобы лиш­нюю пре­мию полу­чить, а из-за этого дело стра­дало. Вагоны про­ста­и­вали, гра­фик сры­вался. Да ну его… Ты что приуныл?

– Я не при­уныл. Все в порядке.

– Тогда про­дол­жим? Бой еще не закончен.

– Не закон­чен, – вздох­нул Серёжа.

8

Подо­шло нако­нец время поезда. На стан­ции появи­лись еще три пас­са­жира: ста­ри­чок с белой боро­дой и пухом вокруг бле­стя­щей лысины, румя­ная ста­рушка с кор­зи­ной, в кото­рой кто-то кря­кал и шеве­лился, и девочка – кро­шеч­ная, но рез­вая – в крас­ном с белыми горо­ши­нами платочке.

– Как из сказки, – ска­зал Серёжа. – Дед, бабка и внучка Маша.

Из-за леса выско­чил зеле­ный поезд. На крыльце пока­зался ста­рик дежур­ный в крас­ной фуражке и со свер­ну­тыми флаж­ками – крас­ным и желтым.

– Дожда­лись, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич и под­нялся со скамейки.

Поезд заши­пел и остановился.

Двери откры­лись только в двух ваго­нах. Видно, схо­дить на этой стан­ции никто не соби­рался, а для посадки пяти пас­са­жи­ров доста­точно было и двух две­рей. Так, наверно, решили проводники.

Дед, бабка и внучка засе­ме­нили к ближ­нему вагону.

– Пой­демте в дру­гой, – тороп­ливо ска­зал Серёжа. – А то они сей­час вход заку­по­рят, и мы не успеем.

Он под­хва­тил чемо­дан­чик, потя­нул за пово­док Нока и впри­прыжку дви­нулся вдоль ваго­нов. Алек­сей Бори­со­вич обо­гнал его и широко заша­гал впе­реди. Он пер­вый вско­чил на под­ножку и крикнул:

– Давай Нока!

Про­тя­нул руку, чтобы ухва­тить ошейник.

Позади воз­никла юная про­вод­ница с круг­лым непри­ступ­ным лицом.

– Граж­да­нин, вы куда с собакой?

Алек­сей Бори­со­вич оглянулся.

– Как куда? В вагон, разумеется.

– В вагон нельзя. Вы что, малень­кий? Пра­вил не знаете?

– У нас билет есть! – крик­нул снизу Серёжа.

– Билет ни при чем. Наморд­ника-то нет!

– Да что вы, девушка, – вкрад­чиво – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Ну зачем ему наморд­ник? Это же еще совсем щенок.

– А нас не каса­ется, щенок это или нет. Наморд­ники для всех обя­за­тельны… Граж­да­нин, кому я ска­зала! Не смейте втас­ки­вать собаку, я не пущу.

– Ну, что нам делать-то? – взмо­лился Алек­сей Бори­со­вич. – Не бро­сать же пса! Сердце-то у вас есть?

– Сердце здесь тоже ни при чем. Если кон­тро­лер по ваго­нам пой­дет, ему до моего сердца дела не будет. Я из-за вас пре­мии лишусь.

– Да пока кон­тро­лер пой­дет, мы какой-нибудь наморд­ник сообразим!

– Вот сна­чала сооб­ра­зите, а потом сади­тесь в поезд… Сой­дите с под­ножки, граж­да­нин. Слы­шите, отправ­ле­ние дали? Или оставьте собаку.

Алек­сей Бори­со­вич взгля­нул на Серёжу.

– Нет, – шепо­том ска­зал Серёжа и обхва­тил Нока за шею.

Алек­сей Бори­со­вич чер­тых­нулся и спрыг­нул на землю. Про­вод­ница ста­ра­тельно закрыла дверь. Вагон лязг­нул и пошел, нара­щи­вая скорость.

– Фу-ты, как глупо вышло. Юная бюро­кратка… И не при­де­решься ведь, инструк­цию соблю­дает, – ска­зал вслед вагону Алек­сей Борисович.

Серёже было очень стыдно. Ну как он не сооб­ра­зил, что нужен наморд­ник! И Алек­сей Бори­со­вич из-за него остался…

– Вам надо было ехать, – про­го­во­рил Серёжа. – Я вино­ват, вот и сидел бы здесь. А теперь вы из-за меня застряли.

– Ну, брат, что за чепуху ты гово­ришь, – недо­вольно про­из­нес Алек­сей Борисович.

Серёжа вино­вато помол­чал и спросил:

– А что теперь делать?

– Ну, что делать… Сна­чала наморд­ник. Потом еще раз сыг­раем в мор­ской бой. Через пол­тора часа, насколько я помню, дол­жен еще поезд быть… Только вот есть хочется. А? Что за стан­ция, даже зава­ля­щий бутер­брод купить негде. Прямо хоть ремень жевать начи­най. У тебя кожаный?

Серёжа улыб­нулся все еще виновато.

– Кожа­ный. Только его жевать нельзя. Из чего тогда наморд­ник делать?

– А может быть, от моего аппа­рата возь­мем реме­шок для наморд­ника? У меня в порт­феле фото­ап­па­рат. Жалко, конечно, но… с тебя же штаны сва­лятся, если ты ремень снимешь.

– Нет, что вы, не надо от аппа­рата! – даже испу­гался Серёжа. – Да пусть они сва­лятся, у меня дру­гие есть. А эти я под мыш­кой понесу, раз они в чемо­дан не влазят.

– Попро­буем в мой порт­фель затол­кать, – решил Алек­сей Борисович.

Они вер­ну­лись к ска­мейке. Алек­сей Бори­со­вич забрал у Серёжи ремень, моток про­во­локи и ножик. Он ска­зал, что нико­гда в жизни не делал наморд­ни­ков и хочет попро­бо­вать. Подо­звал Нока и стал обме­рять ему морду. Нок мотал голо­вой и дер­гал ушами. Попро­бо­вал даже улиз­нуть, но Алек­сей Бори­со­вич ухва­тил его за ошейник.

– Стой спо­койно ты, бес­при­зор­ник… Ника­кой куль­туры в тебе, ника­кого вос­пи­та­ния. Вот наце­пим наморд­ник, сразу почув­ству­ешь, что такое дисциплина.

Серёжа пере­оделся, вме­сто брюк надел синие шорты от пио­нер­ской формы, а заодно сме­нил рубашку, кото­рую помял и пере­ма­зал, когда возился с Ноком. В корот­ких шта­нах и белой фут­болке он сде­лался тоньше и словно повыше ростом. И стал похож немного на того маль­чика с жере­бен­ком. Осо­бенно когда подо­шел к Ноку и взял его за шею. Правда, Нок совсем не был похож на изящ­ного жеребенка.

– Отпу­сти его, пусть побе­гает, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Может быть, он себе что-нибудь съест­ное отыщет.

Серёжа отпу­стил. Нок ото­шел, но искать ничего не стал, а сел и с уко­риз­ной погля­дел на Серёжу: “Эх ты, хозяин. Взял, а не кормишь”.

Подо­шел ста­ри­чок в крас­ной фуражке, дежур­ный по стан­ции. Спро­сил с интересом:

– Что это вы, граж­дане пас­са­жиры, не уехали? Понра­ви­лось, видать, у нас?

– Да вот так полу­чи­лось. Из-за этого пас­са­жира. – Алек­сей Бори­со­вич кив­нул на Нока.

Тот сидел в трех шагах и чесался с такой силой, что от него раз­ле­тался ветер.

– Не пустили без наморд­ника, – объ­яс­нил Серёжа.

– Пра­вило такое суще­ствует, – ска­зал ста­ри­чок сочув­ственно. – А вообще-то как пове­зет. На кого, зна­чит, наткнешься. Когда пустят, а когда нет… А сей­час, я думаю, для вас, граж­дане, самый пра­виль­ный выход – это шагать до тракта да ловить попутку до города. Ежели только вы, конечно, ноче­вать не расположены.

– Это почему же ноче­вать? – встре­во­жился Алек­сей Бори­со­вич. – А поезд?

– А какой же поезд, милый ты мой? Сего­дня поез­дов в ту сто­рону больше не будет.

– Как же не будет? А в шест­на­дцать два­дцать девять? Я же на про­шлой неделе ездил на нем.

– Э‑э, вон ты про что! Ты это в суб­боту или в вос­кре­се­нье ездил. Это точно. Есть такой поезд по выход­ным дням. Допол­ни­тель­ный, зна­чит, чтобы дач­ни­ков возить. А сего­дня нету.

– Ну, дела‑а… – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич, жалобно глядя на Серёжу. – Все, брат, одно к одному.

– Все из-за меня, – уби­тым голо­сом про­из­нес Серёжа.

– Нет, Сер­гей, ты эти речи брось, – тут же вос­пря­нул Алек­сей Бори­со­вич. – Что ты, в самом деле, сразу нос опус­ка­ешь… Давай думать. Зна­чит, так: на шоссе нам идти не стоит. Мало надежды. Гру­зо­вики нас не возь­мут, их за это авто­ин­спек­ция греет. А в лег­ко­вую машину нас, такую ком­па­нию, тоже никто не пустит.

– Может быть, пеш­ком? – робко пред­ло­жил Серёжа.

– Шесть­де­сят-то верст! Да на голод­ное брюхо… Нет, брат, это не та романтика.

– Это верно, – вста­вил слово дежур­ный. – Пеш­ком – это не тот фасон. Так что самое вам хоро­шее дело – схо­дить в посе­лок, в сто­ло­вую, да остаться ноче­вать. Ежели негде, то я могу вас у себя устро­ить, раз уж так слу­чи­лось. Гля­дите, в общем… – Он вздох­нул и побрёл к домику.

– Спа­сибо, – ска­зали ему вслед Серёжа и Алек­сей Борисович.

Затем Алек­сей Бори­со­вич реши­тельно встал.

– Ноче­вать нам, Сер­гей, не годится. Мне вече­ром надо быть дома. Да и тебе не стоит зря бол­таться здесь… Есть один спо­соб. Хва­тай чемо­дан, и пошли. Только быстренько!

Он затол­кал в кар­ман почти гото­вый наморд­ник Нока, взял порт­фель и куртку и, не говоря больше ни слова, заша­гал куда-то через кусты, через канаву, прямо в поле.

– Нок, за мной! – крик­нул Серёжа. Схва­тил свой чемо­дан­чик и бро­сился дого­нять Алек­сея Борисовича.

9

Они шагали гусь­ком по тро­пинке, кото­рая то и дело теря­лась в траве. Позади, рас­се­янно вертя голо­вой, семе­нил Нок. Под носом у него про­ле­тали жел­тые бабочки, и Нок щел­кал пастью.

Алек­сей Бори­со­вич шел впе­реди. Он обо­ра­чи­вался и объ­яс­нял на ходу:

– На реке, кило­мет­рах в полу­тора отсюда, стоит на при­коле баржа. К ней ино­гда катера швар­ту­ются. Если какой-нибудь мимо пой­дет – посиг­на­лим. Может, пове­зет нам. Катер, конечно, не экс­пресс, но в сумер­ках до города, воз­можно, добе­ремся… Ну а если не пове­зет – что ж, будем счи­тать, что у нас еще одно приключение.

Слово – уди­ви­тель­ная вещь. Если ска­жешь “неудача”, кисло на душе дела­ется. А если ска­жешь “при­клю­че­ние”, то сразу весе­лее. Серёжа догнал Алек­сея Бори­со­вича и заша­гал рядом – не по тро­пинке, а прямо сквозь траву.

Травы цвели. Высоко, ино­гда у самых Серё­жи­ных плеч, кача­лись длин­ные розово-лило­вые свечки иван-чая. Жел­тел в пута­нице листьев льви­ный зев-смеш­ные цветки, похо­жие на щеня­чьи мор­дочки. Чир­кали по Серё­жи­ным лок­тям головки мел­ких белых соцве­тий, у кото­рых мало кто знает названия.

Путе­ше­ствен­ники неза­метно пере­ва­лили плос­кий при­го­рок, и когда Серёжа огля­нулся, то уже не уви­дел стан­ции. Только башенка с пету­хом тор­чала среди травы.

Ино­гда откры­ва­лись лужайки с темно-крас­ными голов­ками кле­вера. Над кле­ве­ром непо­движ­ными мох­на­тыми шари­ками висели шмели. Нето­роп­ливо про­ле­тела очень круп­ная корич­не­вая бабочка “пав­ли­ний глаз”.

Нок не выдер­жал, гавк­нул и бро­сился в погоню.

– Несо­лидно он себя ведет, – с улыб­кой ска­зал Алек­сей Борисович.

А Серёжа с бес­по­кой­ством сле­дил за Ноком: не сло­пал бы пес в самом деле такую сим­па­тич­ную бабочку.

Не сло­пал, не догнал. И, вино­вато мор­гая, вер­нулся к хозяину.

– Будешь пират­ни­чать – наморд­ник наде­нем, – пообе­щал Серёжа.

Нок дураш­ливо фырк­нул и замо­тал голо­вой. К морде при­липли травинки.

– Смот­рите, Алек­сей Бори­со­вич, он траву ел! Гово­рят, если собака траву ест, зна­чит, дождь будет.

– Да нет, едва ли. Это он про­сто с голоду. Я и сам готов подо­рож­ник жевать. А дождя не должно быть, небо вон какое хорошее.

В небе замерли жел­то­вато-белые груды обла­ков, кото­рые нико­гда не закры­вают солнца и не гро­зят нена­стьем. Ветра совсем не было. В про­гре­том воз­духе стоял густой запах луга. Солнце при­пе­кало плечи.

– При­дем к реке – иску­паться можно будет, – меч­та­тельно ска­зал Серёжа.

Реку еще не было видно. Она лежала вро­вень с низ­кими бере­гами. Тем­ные полоски при­бреж­ных кустов и высо­кие травы закры­вали воду. Лишь изредка про­би­вался вдали сквозь зелень сине­вато-стек­лян­ный блеск.

Но вот кусты при­бли­зи­лись, рас­сту­пи­лись. Сразу же рас­пах­ну­лась перед путе­ше­ствен­ни­ками голу­бая вода с отра­жен­ными обла­ками. Нок бро­сился к пес­ча­ной полоске, сту­пил в воду перед­ними лапами и при­нялся лакать с таким усер­дием, что внутри у него забулькало.

– Алек­сей Бори­со­вич, я оку­нусь, можно? – зато­ро­пился Серёжа. – Мы с Ноком. На минуточку.

– Подо­жди-ка, дру­жище, – быстро ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. Он смот­рел вдоль берега. – Постой-ка. Нам, кажется, повезло больше, чем я ожи­дал. Пошли. Ты видишь?

В сотне мет­ров от них сто­яла на отмели баржа, а к ней при­ткнулся бор­том круп­ный катер с белой руб­кой и тон­кой мачтой.

– Под­на­жмем, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич, и они “под­на­жали”.

Нок при­пу­стил за ними – по самой кромке воды с плес­ком и брызгами.

– Точно, – отду­ва­ясь, про­из­нес Алек­сей Бори­со­вич, когда раз­ли­чимы стали белые буквы на корме – “Ази­мут”. Ну, как здо­рово, чест­ное слово!

По тон­кой сходне они под­ня­лись на баржу. Здесь пахло отсы­рев­шей дере­вян­ной обшив­кой бор­тов, сухими дос­ками палубы и дег­тем. Нок мед­ленно пере­сту­пал и повиз­ги­вал: нагре­тые доски обжи­гали лапы.

– Не ходи боси­ком, – мель­ком ска­зал Алек­сей Борисович.

Нок оби­делся и ушел в тень высо­кого кор­мо­вого люка.

Катер был ниже баржи. Алек­сей Бори­со­вич пере­гнулся через борт и позвал:

– Эй, на крейсере!

Из рубки выбрался широ­ко­ли­цый вес­нуш­ча­тый парень. И заулыбался.

– Володя! – вос­клик­нул Алек­сей Бори­со­вич. – Ну как я рад! Здрав­ствуй… Серёжа, это капи­тан Володя. Он про­шлой вес­ной снял меня с необи­та­е­мого ост­рова, на кото­ром я ока­зался из-за про­ис­ков мест­ных бра­ко­нье­ров. Я там почти сутки доб­ро­со­вестно играл роль Робинзона.

– Да вы и сей­час, мне кажется, това­рищ Ива­нов, вроде Робин­зона, – сме­ясь, про­го­во­рил Володя. – Хоть на что могу спо­рить, что до города транс­порт ищете. Только не один вы сей­час Робин­зон, а с Пят­ни­цей. Ага?

– Уга­дал. Насчет транс­порта. А насчет Пят­ницы – это ты зря. Мы с Сер­геем рав­но­прав­ные попутчики.

– Да я не к тому… Я про Пят­ницу вспом­нил, потому что сего­дня день-то как раз пятница.

– Ну-ну, вы опять пута­ете, мой капи­тан. Сего­дня четверг.

– Вот уж тут-то я, това­рищ Ива­нов, не путаю, – заупря­мился Володя. – Я здесь стою как раз потому, что пят­ница. Витька, это наш новый мото­рист, взял на пят­ницу билеты в цирк на семь вечера, а к семи нам не успеть. Мы на базу, в Решет­ни­ково, зап­ча­сти отво­зили, да там нас про­ма­не­жили. Вот он и побе­жал зво­нить в город, девушке своей, чтобы не вол­но­ва­лась. Тут рядом водо­раз­бор­ная стан­ция, а на ней теле­фон есть…

– Ч‑черт, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Как же это я? Неужели пят­ница? Сер­гей, что же ты молчал?

– Ну, Алек­сей Бори­со­вич, вы же не спра­ши­вали, какой сего­дня день. А разве обя­за­тельно надо, чтобы четверг?

– Да в том-то и дело. Я же в сту­ден­че­ском отряде кор­ре­спон­ден­цию зака­зал, чтобы ребята напи­сали про свою работу. Зав­тра они должны ее в редак­цию при­везти. Дого­во­ри­лись, что обя­за­тельно зав­тра. А редак­ция в суб­боту не рабо­тает… Ах, братцы, ста­рая переч­ница я стал. Склероз.

– Да что вы, това­рищ Ива­нов, – снис­хо­ди­тельно уте­шил Володя. – Скле­роза у вас нет. Это у вас, изви­ните уж, про­сто харак­тер такой. Помните, когда я вас с ост­рова сни­мал, вы там свою сумку оста­вили. При­шлось назад пово­ра­чи­вать… А я вам вот что посо­ве­тую. Вы схо­дите сей­час на водо­раз­борку да звяк­ните по теле­фону в кол­хоз, объ­яс­ните, как и что.

– А вы подождете?

– А чего ждать? Это же рядом, шагов три­ста. Идите вниз по берегу, там дере­вян­ный дом да кир­пич­ная будка. Уви­дите… А, вон Витька идет! Вить, рабо­тает телефон?

– Рабо­тает, – бурк­нул хму­рый дол­го­вя­зый Витька. – Лучше бы не рабо­тал. Она мне зна­ешь каких вещей наговорила…

– Ну ничего. Может, еще успеем. Хотя бы на вто­рое отде­ле­ние. Только вот това­рищ кор­ре­спон­дент схо­дит в кол­хоз позво­нит, и мы сразу вру­бим на всю катушку.

– Я бегом, – зато­ро­пился Алек­сей Борисович.

– Да вы не спе­шите, това­рищ, – скуч­ным голо­сом ска­зал Витька – Мне лично, по край­ней мере, спе­шить некуда. Раз уж она ска­зала, чтоб на глаза не пока­зы­вался, это, зна­чит, на три дня, не меньше.

– Да‑а… – сочув­ственно про­тя­нул Алек­сей Бори­со­вич. – Ну, я все-таки поспешу. Ты, Серёжа, подо­жди, я мигом. Кажется, кон­ча­ются наши при­клю­че­ния… Э, Сер­гей, да что с тобой?

А Серёжа стоял с опу­щен­ными руками и всем своим видом словно говорил:

“Ну что же делать, если я такой нику­дыш­ный, неудач­ли­вый, несчаст­ный и бестолковый?”

– Что слу­чи­лось, Серёжа?

– Брюки-то я забыл, – шепо­том ска­зал он. – Оста­лись на ска­мейке. На спинке висят. И куртка.

– Тьфу ты… Да ладно, Сер­гей. Неужели они тебе так уж нужны? Куртка ста­рая, а штаны… Велики ведь они тебе. И порваны к тому же. Разве что клеймо интересное…

– Да не клеймо… Там же письмо в кар­мане оста­лось. Най­дет кто-нибудь, читать будет.

– Досадно. Ну а, в общем-то, что в нем осо­бен­ного, в этом письме? Пусть читают.

– А еще там в кар­мане кар­точка. Мамина, – совсем тихо ска­зал Серёжа.

– М‑да…

И больше Алек­сей Бори­со­вич ничего не ска­зал. А что скажешь?

Серёжа тоже мол­чал. Он ясно пред­ста­вил, как чужие любо­пыт­ные пальцы выво­ра­чи­вают кар­маны, вытря­хи­вают медяки, нащу­пы­вают и раз­во­ра­чи­вают письмо… А потом достают запис­ную книжку, шеле­стят лист­ками. Падает на ска­мейку сни­мок. Ведь никто же не знает, что это его, Серё­жина, мама. Это для него мама, а для дру­гих – про­сто незна­ко­мая, чужая жен­щина. И бро­сят ненуж­ную кар­точку в траву…

Серёжа накло­нился над бор­том баржи.

– Това­рищ капи­тан, – зве­ня­щим голо­сом ска­зал он Володе. – Я очень быстро сбе­гаю. Можно, а? Я бегом. Тут же недалеко!

– Да что слу­чи­лось-то? Това­рищ Ива­нов? – забес­по­ко­ился Володя. – Чего это пар­нишка расстроился?

– Иму­ще­ство кой-какое забыли на стан­ции, – вино­вато объ­яс­нил Алек­сей Бори­со­вич. – Ну, не везет как по заказу.

– Да пусть малец сбе­гает, – ска­зал мото­рист Витька. – Это же дело-то пустя­ко­вое: туда и обратно кило­метра три, не больше. За пол­часа обер­нется. А нам теперь и подо­ждать можно, чего уж…

– Подо­ждем, – решил Володя.

– Жми, Сер­гей, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Собаку возьмешь?

– Нет, при­дер­жите ее, пожа­луй­ста. Один я быстрее…

По правде говоря, он опа­сался, что вдруг на стан­ции появятся посел­ко­вые ребята и предъ­явят на Нока права. Лучше не рисковать.

Он прыг­нул на сходню, на берег и помчался так, что трава засви­стела у ног.

Алек­сей Бори­со­вич удер­жал за ошей­ник встре­во­жен­ного пса и ска­зал Володе:

– Слав­ный пар­нишка… Вот сего­дня утром я еще не знал, что есть он на свете. А сей­час будто вме­сте тысячу верст прошагали.

– Пацаны – они народ такой. К ним при­вя­зы­ва­ешься, – согла­сился Володя. – Я про­шлым летом две смены вожа­тым в лагере рабо­тал, от рай­кома ком­со­мола. А потом отка­зался. Потому что как начи­нают разъ­ез­жаться по домам – будто от сердца отдираешь.

Алек­сей Бори­со­вич кив­нул и отвер­нулся. У него болели глаза: перед этим он смот­рел вслед Серёже, а тот убе­гал в сто­рону солнца. Чтобы глаза отдох­нули от блеска, Алек­сей Бори­со­вич стал смот­реть на север­ный берег. Там были луга, пест­рые домики, синий бор на гори­зонте, а перед ним – куд­ря­вый бере­зо­вый лес. За тем лесом пря­тался лагерь, где началь­ни­ком Сов­ков Тихон Михайлович.

Из леса выско­чил серо­вато-голу­бой “газик” и запы­лил по дороге к мосту.

– Однако… – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Володя! Нет ли у тебя бинокля?

10

Еще издали, с при­горка, Серёжа уви­дел, что брюки и куртка по-преж­нему висят на спинке ска­мьи. Оста­лось про­бе­жать немного, пере­прыг­нуть зарос­шую канаву, про­ско­чить кустар­ник – и вот скамейка.

Он пере­прыг­нул канаву. Но когда перед ним ока­за­лись кусты, оттуда, из засады, вышли четверо.

Это были, конечно, враги. Гутя, Витька Соло­боев, Женька Ска­тов и Пудра.

– Гы… – ска­зал Пудра. – А вы гово­рили, уехал. Вот он, вовсе и не уехал даже. Ага.

– При­вет, – насмеш­ливо ска­зал Гутя. Он был, как все­гда, кра­сив и акку­ра­тен, даже скла­дочки на шор­тах отутю­жены. Осталь­ные трое были встре­пан­ные и вспо­тев­шие, а Гутя даже при­ческу не раз­лох­ма­тил. Он вер­тел в паль­цах оду­ван­чик с пуши­стой голов­кой и улыбался.

Серёжа сде­лал ошибку. Ему бы сразу шарах­нуться назад, за канаву, а там еще посмот­рели бы, кто быст­рее бегает. Но он решил про­ско­чить строй вра­гов, схва­тить со ска­мейки вещи и потом уже бро­ситься к реке.

Не успел. Сразу шесть лип­ких ладо­ней ухва­тили его за голые локти, за кисти рук. Серёжа рва­нулся, конечно, да толку мало. Его трое дер­жали, и каж­дый был силь­нее Серёжи.

– Не дры­гайся, силы береги, – ска­зал Гутя. – Еще до лагеря четыре кило­метра топать, а ты, наверно, не обе­дал, бедненький.

– Ну, чего при­стали?! – отча­янно крик­нул Серёжа. – Я что вам сделал?

– Нас из-за тебя на речку не пус­кают и в лес, – объ­яс­нил ему из-за плеча Витька Соло­боев. Он дышал Серёже прямо в ухо, и от него пахло гру­ше­вым компотом.

– Я‑то здесь при чем?

– А гово­рят, что если отпус­кать, то все нач­нут раз­бе­гаться, как ты. Ты больно хит­рый. Сам – до хаты, а мы сидеть из-за тебя в пала­тах должны?

– Врете вы все, – убеж­денно ска­зал Серёжа. – Вас дирек­тор послал.

– Ладно, это не твое дело, – ска­зал Гутя. Он один из всех не дер­жал Серёжу. Про­ха­жи­вался перед ним. Пома­хи­вал оду­ван­чи­ком. А в дру­гой руке у него был малень­кий газет­ный сверток.

– Я в лагерь все равно не пойду, – убеж­денно ска­зал Серёжа.

– За уши пота­щим, – пообе­щал Гутя.

“Ох, ну почему я не взял Нока?” – поду­мал Серёжа. И сказал:

– Надо­рве­тесь.

– Спра­вимся.

– Вы права не име­ете. У меня же вещей нет, они на берегу остались.

– А собака? – спро­сил Женька Скатов.

– Тоже на берегу! – отве­тил Серёжа и спо­хва­тился: “Не надо было гово­рить. Если бы думали, что Нок близко, может, испу­га­лись бы…”

– Вот и хорошо, – обра­до­вался Женька. – Дай, Гутя, кол­басу, я ее вме­сто собаки съем. А то все равно Соло­боев сло­пает, ему сего­дня добавки не дали…

– Дурак, – ска­зал Гутя и зашвыр­нул свер­ток в кусты. – Не зна­ешь, что ли, что в этой колбасе?

– Не знаю, – рас­те­рянно ото­звался Женька. – Я еще на кухне отку­сить хотел. А что?

– Дурак, – опять ска­зал Гутя.

“Неужели иголку сунули? – поду­мал Серёжа. – Нок ведь не знает еще, что у чужих брать нельзя. Нет, хорошо, что он там”.

И ска­зал:

– Живо­деры.

– За живо­де­ров поиме­ешь, – пообе­щал Гутя. – В лагере. Ладно, пошли.

Серёжа опять рванулся.

– Не пойду я! Меня там люди ждут! Катер!

– Гы, адми­рал, – ска­зал Пудра. – Гля­дите, парни, катер его ждет…

Осталь­ные загоготали.

– Не вол­нуйся, деточка, – ска­зал Гутя. – За тобой в лагерь пер­со­наль­ный само­лет пришлют.

– Вы еще за это отве­тите, – пообе­щал Серёжа. – У меня там чемо­дан. Если вам за меня ничего не будет, за вещи вы все равно ответите.

На Гути­ном лице мельк­нуло сомне­ние. Но тут вме­шался Пудра:

– А на кой нам твой чемо­дан? Нам про него ничего не ска­зали. Может, ты его куда выбро­сил или запря­тал, а мы искать обя­заны? Нам не чемо­дан ведь, а тебя велели в лагерь притащить.

– Ага! – крик­нул Серёжа. – Велели! Я же говорил!

– Ладно, заткнись, – бурк­нул Гутя.

– Жан­дармы вы, вот кто, – ска­зал Серёжа с заки­па­ю­щей яро­стью и бес­стра­шием. – Точно! Поле­вая жандармерия.

– Ну, ты… – мед­ленно про­из­нес Гутя и пуши­стой голов­кой оду­ван­чика ткнул Серёжу в губы. А обле­тев­шим стеб­лем сте­га­нул его по носу. – За жан­дар­мов ты особо полу­чишь, по пер­вому разряду.

Серёжа мот­нул голо­вой и сплю­нул при­лип­шие семена.

– Все равно жан­дармы, – ска­зал он. – А кто вы? Хоро­шие люди, что ли?

– Ладно, тащите его, парни! – ско­ман­до­вал Гутя.

Серёжу рва­нули впе­ред. Он уперся пят­ками, но кожа­ные подошвы сан­да­лей засколь­зили по траве. Серёжа поста­рался заце­питься за куст, но только зря рас­ца­ра­пал щиколотку.

Ну почему так устроен чело­век? И не боится он, и боли осо­бой не чув­ствует, а только злость, и пла­кать совсем не хочет, а слезы сами по себе заки­пают где-то в глу­бине и гро­зят про­рваться. Они еще не очень близко были, эти слезы, но Серёжа уже чув­ство­вал их.

Выры­ва­ясь, он ска­зал сквозь сжа­тые губы:

– Зря ста­ра­е­тесь. Ну, при­та­щите в лагерь, а потом что? Все равно за мной сей­час при­дут. Алек­сей Бори­со­вич при­дет. И собака.

“В самом деле, – думал он, – ведь не уедет же Алек­сей Бори­со­вич. Все равно искать будет. Только как он дога­да­ется, где я? И когда он до лагеря доберется?”

Гутя зло­радно объяснил:

– Пусть ищут. С соба­кой. Там для тебя отдель­ная ком­натка при­го­тов­лена в изо­ля­торе. Будешь сидеть, пока маму-папу не вызо­вут. А потом на линейке коле­ном под… Ну, в общем, ясное дело.

– Могут и гал­стук снять, – пыхтя, доба­вил Солобоев.

– Не, – огор­ченно ска­зал Гутя. – Не сни­мут. Гор­тен­зия гово­рила, что в лагере нельзя выго­нять из пио­не­ров. А то бы запросто.

“Если запрут, могут и не ска­зать Алек­сею Бори­со­вичу, что я в лагере. Тогда что?” – поду­мал Серёжа. И рва­нулся так яростно, что его чуть не отпу­стили. Витька Соло­боев ска­зал, дыша компотом:

– Ну, я так не согла­сен. Четыре кило­метра его переть. Машина-то небось уехала, а мы вка­лы­вай. Я не лошадь.

– Чичас он сам побе­жит, – вдруг сооб­щил Пудра. – Вы его только подер­жите мину­точку, я чичас…

Он отпу­стил Серёжу (а Витька с Жень­кой вце­пи­лись в него еще крепче) и побе­жал к зарос­шей канаве. Маль­чишки ждали. Серёжа видел, как Пудра натя­нул на ладонь обшлаг рубашки и вырвал длин­ный, почти мет­ро­вый сте­бель кра­пивы с темно-зеле­ными узкими листьями.

– Гады, чет­веро на одного, – ска­зал Серёжа и даже уди­вился, что ничуть не боится. И слезы больше не гро­зили ему. Была в нем холод­ная, спо­кой­ная злость, только и всего.

А Пудра улы­бался боль­шим ехид­ным ртом, пома­хи­вал кра­пи­вой и мед­ленно подходил.

– Ну, побе­жишь? – спро­сил он.

– Живот­ное, – ска­зал Серёжа. – Попро­буй только ударь.

Пудра сильно раз­мах­нулся и сте­га­нул его повыше колен. Серёжа заку­сил губу, но не двинулся.

– Дураки. Вы меня хоть огнем жгите, я вам под­чи­няться все равно не буду.

– Бу-удешь, – про­тя­нул Пудра и хлест­нул еще раз.

Неожи­данно, то ли из книжки про раз­вед­чи­ков, то ли еще откуда-то, вспом­ни­лись Серёже слова: “Если уда­рить про­тив­ника под колено каб­лу­ком, можно сразу выве­сти его из строя…” И он без раз­маха, коротко, трах­нул сан­да­лей Пудру по ноге.

Пудра ойк­нул, при­сел. Сво­бод­ной ладо­нью зажал колено. Однако кра­пиву не выпу­стил. Глаза у него сузи­лись, и он прошипел:

– Ну, чичас попля­шешь… – и размахнулся.

– А ну, кон­чай, – ска­зал вдруг Женька Ска­тов и отпу­стил Серёжу.

Это было очень неожи­данно, и Серёжа про­пу­стил момент. Ему бы рва­нуться из Вить­ки­ных лап – и был бы сво­бо­ден. А он про­зе­вал, и в сле­ду­ю­щий миг его руку пере­хва­тил Гутя.

– Ты чего? – спро­сил Гутя у Женьки.

– А ничего, – хмуро бро­сил Женька. – Муча­ете чело­века. Чего он раз­ма­хался? – Женька кив­нул на Пудру. – Ему бы так.

– Гы, а меня кра­пива не берет. Я в нее могу без шта­нов прыг­нуть. На спор, – ска­зал Пудра.

– Ну и бол­ван, – отре­зал Женька. – Все вы… Собаку еще погу­бить хотели. Она-то при чем?

– А тебе жалко? – с доса­дой ска­зал Гутя. – Она бы тебе ноги пообглодала.

– А мне чего их гло­дать? Я, если б знал, с вами бы не свя­зался… Обо­ждите, я еще скажу в лагере, как вы его мучили…

Он вдруг повер­нулся, про­лез через кусты и заша­гал к дороге.

– Во измен­ник, – ска­зал Пудра, все еще дер­жась за колено.

– Ему же хуже будет, – ска­зал Гутя.

– Хуже всех будет вам, – пообе­щал Серёжа. – Вы еще вспомните…

– Ой, страшно. Он сей­час маму позо­вет, – про­хи­хи­кал Витька Солобоев.

Серёжа напряг плечи и сжал кулаки – кулаки-то у него были сво­бодны. И Пудра, глядя на него, вдруг проговорил:

– Не‑а. Он не маму позо­вет. Он всад­ни­ков своих позо­вет чичас… Мюн-хаву­зен. Ну, зови своих всад­ни­ков! – И, скри­вив рот, он изде­ва­тель­ски про­блеял: – Ескадро-о-он!..

Ох, если бы на самом деле были всад­ники! Все, что есть у него, отдал бы за это Серёжа! Пол­жизни отдал бы за минут­ное чудо, за то, чтобы гнев­ные всад­ники при­мча­лись сей­час для защиты и мести. Чтобы и Гутя, и Витька, и гнус­ный Пудра затряс­лись и побе­лели от ужаса перед непо­нят­ной и неожи­дан­ной силой. Если бы!

И силь­нее боли, силь­нее обиды и зло­сти жгу­чей вол­ной под­ня­лась в нем тоска по чуду, кото­рого не может быть.

Ведь только совсем малень­кие дети верят в сказки до конца…

Только очень малень­кие дети верят в чудеса. Да еще ста­рые, много пожив­шие люди утвер­ждают, что чудеса все-таки бывают. Редко-редко, но слу­ча­ются. Но Серёжа-то не был малень­ким ребен­ком. И ста­рым опыт­ным чело­ве­ком он тоже не был. Он был про­сто маль­чик и твердо знал: на свете не бывает чудес.

И он изу­мился и вздрог­нул почти так же, как его враги, когда в полы­ха­нии рыжих грив и с глу­хим гро­мом под­ков пятеро кава­ле­ри­стов выле­тели на поляну и встали полукругом.

И самый глав­ный всад­ник – смуг­лый, бело­зу­бый, в зеле­ной рубашке и пару­си­но­вой буде­новке с сукон­ной голу­бой звез­дой – негромко сказал:

– Не трро-огать…

И стало тихо-тихо. Только в сбруе у лошади звяк­нули мед­ные колечки.

* * *

Катер роко­тал мото­ром и раз­го­нял по стек­лян­ной воде длин­ные волны. Вода и небо были свет­лыми, несмотря на позд­ний час. А берега кута­лись в сумерки.

Мигая цвет­ными огонь­ками, плавно про­ка­ты­ва­лись навстречу сухо­грузы и бук­сиры. На них играло радио.

Впе­реди, там, где не гасли закат­ные облака, под­ни­мался город: трубы, крыши, башни и узор­ча­тые вышки. Там тоже мигали огоньки, и ста­но­ви­лось их все больше.

– Через пол­часа при­ча­лим, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Если больше не будет при­клю­че­ний. Если не сядем на рифы, не напа­дут пираты и не нале­тит тайфун.

Они с Серё­жей сто­яли на носу у поруч­ней. Серёжа мол­чал. Он не отклик­нулся на шутку. Смот­рел перед собой и молчал.

– Сер­гей, – ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Ты меня пуга­ешь, чест­ное слово. Ты целый час будто в рот воды набрал. Что с тобой?

Серёжа повер­нул к нему лицо. Оран­же­выми весе­лыми огонь­ками блес­нул в его гла­зах закат.

– Я вспо­ми­наю, – ска­зал Серёжа. – Вы не смей­тесь, Алек­сей Бори­со­вич, ладно? Я вспо­ми­наю. Как они при­мча­лись! А гово­рят, чудес не бывает.

Алек­сей Бори­со­вич взял его за плечо. На Серё­жи­ном плече, под клю­чи­цей, часто билась горя­чая жилка.

– Чудеса бывают, – осто­рожно ска­зал Алек­сей Бори­со­вич. – Соб­ственно говоря, что такое чудо? Несколько ред­ких слу­чаев, сов­пав­ших друг с дру­гом… Вот, допу­стим, открою я порт­фель и скажу: “Раз, два, три! Упади сюда метео­рит!” Упадет?

– Нет, – уве­ренно ска­зал Серёжа.

– А вдруг? Ведь они все-таки падают на Землю. И если так сов­па­дет, что катер ока­жется на месте этого паде­ния? И мой порт­фель тоже?

Серёжа засме­ялся.

Алек­сей Бори­со­вич сказал:

– Так полу­чи­лось. Надо было, чтобы я взгля­нул на берег и уви­дел “газик”, кото­рый вдруг оста­но­вился у моста и выса­дил ребят. Надо было, чтобы рядом ока­зался теле­фон. И надо было, чтобы в прав­ле­ние кол­хоза в тот момент зашел коман­дир отряда Володя Мала­хов. Они как раз хотели ехать в Дмит­ровку, и лошади были осед­ланы… Вот и полу­чи­лось чудо. Это, брат, такие ребята, что лиш­нее чудо сотво­рить не откажутся.

– А почему у них форма?

– Все сту­ден­че­ские отряды сей­час форму себе шьют. Каж­дый свою. Ты разве не видел? А эти ребята все время с конями, вот и завели буде­новки, кто сумел. Кра­си­вая форма?

– Еще бы.

Серёжа закрыл глаза и снова, как в кино, уви­дел рва­нув­ши­еся кусты, вски­ну­тые кон­ские головы, вздыб­лен­ного гне­дого жеребца на краю поляны, ост­рые шлемы с голу­быми кава­ле­рий­скими звездами…

“Не трро-огать!”

А потом креп­кие руки, жест­кое седло. Трава, летя­щая под копыта.

“Не трро-огать!”

Серёжа засме­ялся, вце­пив­шись в поручень.

– Как они… Будто атака! Даже я ничего не понял. А те, кто меня ловил! Они, наверно, и сей­час ходят обал­де­лые… Нет, все равно это чудо, Алек­сей Борисович.

– Может быть… Но, видишь ли, Серёжа, такие чудеса слу­ча­ются раз в жизни. Не чаще. И наде­яться на них не надо.

– Я пони­маю, – тихо ска­зал Серёжа. – Ну и что же? Мне и одного хва­тит на всю жизнь.

– Тебе… А другим?

– Дру­гим?

– Да. А как же… Ты сей­час рад, спо­коен даже. А кто-то в этот миг зовет на помощь. Ты дума­ешь, всад­ники спе­шат и туда?

– А что же мне делать?

– Будь всад­ни­ком сам. Не обя­за­тельно на коне и в шапке со звез­дой, не в этом главное.

– Я пони­маю, – опять ска­зал Серёжа.

По бере­гам начи­нался город: с цвет­ными нео­но­выми вывес­ками на мага­зи­нах, с яркими вспыш­ками элек­тро­сварки, с жел­тыми квад­ра­ти­ками окон. С тихой музы­кой репро­дук­то­ров. Мотор зара­бо­тал тише. Стало слышно, как по-ребя­чьи сопит на свер­ну­том бре­зенте Нок, сло­пав­ший два кора­бель­ных ужина.

– Почти при­е­хали, – заме­тил Алек­сей Борисович.

Серёжа ска­зал:

– Всад­ни­кам, наверно, тоже при­хо­дится нелегко.

– Конечно. А ты испугался?

– Ниско­лечко. Про­сто я вспом­нил. В про­шлом году один тип у нас во дворе хотел кошку пове­сить. Гово­рил, что бро­дя­чая. А она даже не бро­дя­чая была, а про­сто заблу­ди­лась. Мы с ребя­тами вырвали и убе­жали. А потом нас все соседи ругали. Гово­рили: со взрос­лыми спо­рить не полагается.

– Ну что ж… Конечно, не пола­га­ется. Только разве все­гда зна­ешь, что пола­га­ется, а что нет? Мне, наверно, по всем пра­ви­лам пола­га­лось отпра­вить тебя в лагерь, а не поды­мать по тре­воге кава­ле­ри­стов. Но ты ждал всадников…

– Вы гово­рите, что дру­гие ждут тоже.

– Да.

– А как узнать? Как всад­ник услы­шит, что его зовут?

– Учись, – отклик­нулся Алек­сей Бори­со­вич. – Слу­шай. Смотри.

Катер заглу­шил мотор и по инер­ции под­хо­дил к пирсу. Там, под яркой лам­поч­кой, сидел малень­кий мальчик-рыболов.

– Эй, пацан, ноги береги! – закри­чал выско­чив­ший на палубу Витя-моторист.

Маль­чик вско­чил, взмет­нул длин­ную удочку.

Стало совсем тихо, только жур­чала у борта вода.

В этой тишине Серёжа негромко сказал:

– Я постараюсь.

Стр. 1 из 4 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки