<span class=bg_bpub_book_author>Ширяев Б.Н.</span><br>Неугасимая лампада

Ширяев Б.Н.
Неугасимая лампада

(89 голосов4.0 из 5)

Оглавление
След. глава

Посвя­щаю свет­лой памяти худож­ника Миха­ила Васи­лье­вича Несте­рова, ска­зав­шего мне в день полу­че­ния при­го­вора: «Не бой­тесь Солов­ков. Там Хри­стос близко».

Часть первая. В сплетении веков

Глава 1. Святые ушкуйники

Над греб­ными коле­сами при­вез­шего нас на Соловки паро­хода алела полу­кру­гами ясно замет­ная изда­лека над­пись «Глеб Бокий»; но плоха ли была краска или маляру нехва­тило олифы, – при­смот­рев­шись, вблизи можно было про­честь дру­гую, скры­тую под ней, крепко, глу­боко всо­сав­шу­юся в остру­ган­ные еще на мона­стыр­ской верфи доски – «Свя­той Савватий».

Есть годы, скру­чи­ва­ю­щие тугим, нераз­рыв­ным узлом столк­нув­ши­еся во вре­мени века, спле­та­ю­щие в при­чуд­ли­вый до неве­ро­я­тия узор про­шлое с буду­щим, ухо­дя­щее с насту­па­ю­щим. В них то схо­дятся, то рас­хо­дятся, обры­ва­ются и снова воз­ни­кают нити чело­ве­че­ских жиз­ней, раз­вер­ты­ва­ется ткань сомкну­тых поко­ле­ний, но, лишь отойдя на грань поло­жен­ного срока, можно разо­браться в зага­доч­ных изви­вах их узо­ров. Такими я вижу теперь Соловки пер­вой поло­вины два­дца­тых годов, послед­ний мона­стырь – пер­вый конц­ла­герь, в кото­ром про­шлое еще не успело уйти и рас­тво­риться во вре­мени, а пред­сто­я­щее слепо, но упорно про­щу­пы­вало, про­би­вало свой путь в жизнь, в бытие.

Соловки – див­ный ост­ров молит­вен­ного созер­ца­ния, сли­я­ния духа вре­мен­ного, чело­ве­че­ского с Духом веч­ным, Господним.

Тем­ная опушь пяти­сот­лет­них елей напол­зает на блед­ную голу­бизну сту­де­ного моря. Между ними лишь тон­кая белая лента едва замет­ного при­боя. Тишь. Покой. Штормы редки на Полу­ноч­ном море. Тишина царит и в глуби зеле­ных дебрей, где лишь стро­гие чер­ницы-ели пере­шеп­ты­ва­ются с тре­петно-неж­ными – таких неж­ных нигде, кроме Солов­ков, нет – неве­стами-берез­ками. Шел­ко­ви­стые мхи и густые папо­рот­ники кутают их засту­жен­ные дол­гой зимой корни. А гри­бов-то, гри­бов! Каких только нет! Кря­жи­стые, похру­сты­ва­ю­щие грузди, под­осин­ники – щеголи крас­но­го­ло­вые, боро­вики – купцы мос­ков­ские, тугие – не уко­луп­нешь, роб­кие белянки, укрыв­ши­еся под палой, пах­ну­щей сла­ди­мой пре­лью лист­вой, стыд­ли­вые, как неве­сты на выда­нье, а к осени – ватаги рез­вых, озор­ных опе­нок лезут, тол­ка­ясь, на пни и валежник…

Ост­ров неве­лик, дли­ной 22 вер­сты, шири­ной 12, а озер на нем 365, – сколько дней в году. Чистые, ясные, сту­де­ные, бит­ком набиты они ста­ями шуст­рых, игор­ли­вых ершей. Донья – каме­ни­стые; круг­лые, обто­чен­ные веками булыж­ники при­гнаны плотно друг к другу, словно на мос­ков­ской мосто­вой. В пол­день видно всё, что тво­рится на дне, каж­дый каме­шек, каж­дую рыбешку… Дебря Соло­вец­кая мир­ная. Свя­ти­тель Зосима веч­ный пост на нее нало­жил: убо­ины всем тва­рям лес­ным не вку­шать, а вол­кам, что не могут без горя­чей крови живыми быть, путь с ост­рова ука­зал по сво­ему ново­го­род­скому обы­чаю. Волки послу­ша­лись слова свя­ти­теля, посе­дали вес­ной на пло­ву­чие льдины и уплыли к даль­нему Кем­скому берегу. Выли, про­ща­ясь с род­ным при­во­льем. Но закля­тия на них свя­ти­тель не наложил.

– И вы, волки, твари Божие, во грехе рож­ден­ные, во грехе живу­щие. Идите туда, на гре­хов­ную мате­рую землю, там живите, а здесь – место свято! Его покиньте!

С тех пор лишь роб­кие, крот­кие олени да пуг­ли­вые беляки-зайцы живут на свя­том ост­рове, где за четыре века не было про­лито ни капли не только чело­ве­чьей, но и скот­ской горя­чей крови.

Мно­же­ство древ­них ска­зов запи­сано узор­ной вязью древ­него полу­устава на пожел­те­лых листах соло­вец­ких лето­пи­сей, раз­ме­тан­ных нале­тев­шей на Свя­той ост­ров непо­го­дью и снова собран­ных по тем­ным под­кле­тям при­шед­шими в мона­стырь новыми трудниками.

Мно­же­ство чудес­ных былей рас­ска­зы­вали и чер­нецы, остав­ши­еся на Солов­ках по скон­ча­нии мона­стыря. Мно­гое, уже забы­тое на Руси, они еще пом­нили. Неда­ром чутко слу­шав­ший народ­ную молвь поэт писал:

Гос­поду Богу помолимся,
Древ­нюю быль возвестим.
Так в Солов­ках нам рассказывал
Инок чест­ной Питирим…

Теперь иноки эти – рыбаки на службе у лагер­ного управ­ле­ния, а отец Софро­ний даже совет­ский чин имеет: началь­ник рыбо­кон­серв­ного завода. Один лишь он знает ста­ро­дав­нюю тайну засола ред­кост­ной соло­вец­кой сельди. Дру­гой такой в мире нет: жир­ная, неж­ная, во рту тает, не усту­пит ни бело­ры­бице, ни осет­ро­вой тешке. В древ­ние вре­мена обоз такой сельди по пер­во­путку из Кеми в Москву ухо­дил – к самому царю. Жало­вал Тишай­ший мона­стыр­скую рыбицу и вку­шал ее на Филип­повки, а к Вели­кому посту она уже вкус свой теряла, черст­вела. Об этих обо­зах в «кла­до­вых листах» не раз писано, а в «рухоль­ных» – ответ­ные цар­ские дары мечены: зла­то­ткан­ные ризы пар­че­вые, золо­тые пана­гии и чаши, убран­ные само­цве­тами, замор­ского вени­цей­ского мастер­ства, шел­ко­вые платы, покровы и пла­ща­ницы, выши­тые неж­ными пер­стами доче­рей цар­ских, Мос­ков­ских вели­ких княжен.

Кое-что из этого и теперь оста­лось, стоит за стек­лом в быв­ших пала­тах архи­манд­рита – теперь анти­ре­ли­ги­оз­ном музее. Там же и раки с мощами свя­ти­те­лей Зосима и Гер­мана. Открыты у них лишь главы да пер­сты нетлен­ные, а Сав­ва­тий закрыт – нетле­нен весь.

Соло­вец­кие монахи – осо­бен­ные. Дру­гих таких по всей Руси не было: не в молитве, а в труде спа­са­лись. Обы­чай этот древ­ний, от самих свя­ти­те­лей повелся, когда они пер­вый храм Гос­по­ден на Солов­ках воз­дви­гали из валу­нов и палого буре­лома. Храм тот был во славу свя­того Пре­об­ра­же­ния Гос­подня учре­жден и стоял он на том самом месте, где теперь Пре­об­ра­жен­ского собора алтарь. Только намного он тес­нее алтаря был. Более две­на­дцати чер­не­цов в себя не вмещал.

Так в истин­ных древ­него писа­ния Житиях сказано.

Ладья же, на кото­рой свя­ти­тели на ост­ров при­были, в ту же ночь волею Гос­под­ней сама назад к мате­рому берегу уплыла и там на при­чал стала. Таково было дано зна­ме­ние: свя­ти­те­лям на ост­рове оста­ваться и далее на Пол­ночь не идти, новым же труд­ни­кам во имя Гос­подне с Руси на той ладье при­бы­вать и тру­дом души свои обе­ре­гать от бесов­ского мир­ского иску­ше­ния и напастей.

Иеро­мо­нах Никон, что мона­стыр­ским гон­чар­ным заво­дом раньше управ­лял, рас­ска­зы­вал, как он с под­на­чаль­ными труд­ни­ками и к службе Божией только раз в году поспе­вал, на Свет­лое Хри­стово Вос­кре­се­ние. Тро­пари же, ирмосы и псалмы пели каж­до­дневно, глинку заме­ши­вая и печь растопляя.

– Телес­ное тру­же­ние – Гос­поду слу­же­ние, оби­тели – слава и укра­ше­ние, бесам же блуд­ным – поно­ше­ние, – поучали бого­моль­цев чер­нецы и сами при­мер показывали.

От мона­хов и бого­мольцы тот обы­чай пере­няли: при­дет чело­век помо­литься, отстоит моле­бен у мощей свя­ти­те­лей-тру­же­ни­ков, да и оста­нется на год сам потру­диться во славу Угод­ни­ков Божиих. По обету мно­гие тру­ди­лись год, два и три, пока­я­ния усерд­ного и про­свет­ле­ния духа ради. Ими, труд­ни­ками Земли Рус­ской, воз­ве­дены и неодо­ли­мая вол­ной Мук­со­лом­ская дамба – стена на море, и неру­ши­мые стены Соло­вец­кого кремля, мало чем Мос­ков­скому усту­па­ю­щие: дли­ною округ вер­ста три чет­верти, тол­щею же пре­выше мос­ков­ских. Сло­жены они из непо­мер­ных валу­нов по указу бла­го­че­сти­вого госу­даря Фео­дора Иоан­но­вича, раде­нием Бориса Году­нова, Пра­ви­теля Цар­ства, ближ­него боярина и цар­ского шурина.

Петр-импе­ра­тор, посе­тив­ший Соловки, тоже здесь потру­дился: выто­чил на гол­ланд­ском станке и сам вызо­ло­тил рез­ную сень над архи­манд­ри­то­вым местом в Пре­об­ра­жен­ском соборе. Висит теперь и она в том же музее.

Обы­чай силь­нее вре­мен. Он нижет на себя годы, как нить – скат­ные бур­миц­кие зерна. Сме­ни­лись века, рух­нуло Мос­ков­ское цар­ство, нет более и бла­го­вер­ных его царей, а идут к Свя­тому ост­рову труд­ники со всей Земли Рус­ской, и нет им конца-краю.

Тугим узлом закру­чены без­вре­мен­ные годы, и в неви­дан­ном раз­но­цве­тии спле­лись в нем пест­рые нити люд­ских жизней.

Когда послед­ний Соло­вец­кий архи­манд­рит уво­дил чер­не­цов в Валаам в 1920 году, иные из них по древ­но­сти лет или по усер­дию оста­лись в оби­тели и с ними – схим­ник-мол­чаль­ник, в глу­хой дебре, в затворе спа­сав­шийся. Про­ве­дала о том новая власть и раз, в весен­нюю пору, под­ка­тил на коне к схим­ни­ко­вой печуре-зем­лянке сам началь­ник новый Ног­тев со това­рищи. Пил он сильно и тут хмель­ной был, сбил затвор и в печуру… бутылку водки в руке держит.

– Выпей со мной, рас­про­свя­той отец опиум! Попо­стился – пора и раз­го­веться! Теперь, брат, сво­бода! Гос­пода Бога тво­его отме­нили декре­том… – ста­кан нали­вает, старцу дает и мате­рится по-доброму.

Встал ста­рец от своей лам­пады и молча зем­ной поклон Ног­теву поло­жил, как покой­нику, а под­няв­шись, на откры­тый свой гроб ука­зал: «помни, мол, там будешь».

Пере­ме­нился Ног­тев в лице, бутыль за дверь кинул, сел на коня и уска­кал. Пил потом месяц без пере­стану, старцу же при­ка­зал паек выда­вать и служку к нему из мона­хов назначил.

Спле­лись две нити из двух веков и вновь разо­шлись по своим путям, ука­зан­ным свыше. А немое рече­ние старца сбы­лось: году не про­шло, как нагря­нула из Москвы комис­сия, дозна­лись, что Ног­тев сереб­ря­ных литых херу­ви­мов с ико­но­стаса спе­ку­лян­там про­дал, и рас­стре­ляли его, раба Божьего.

Про­ви­дел смерть его ста­рец. Дано ему было то, как свя­ти­телю Зосиме, узрев­шему обез­глав­лен­ными нов­го­род­ских бояр на пиру у Марфы Борец­кой, Посадницы.

Древ­нее житие свя­ти­теля об этом так повест­вует: когда оби­тель уже обшир­ною стала и при­текли к ней мно­гие люди со всея Руси, тогда земли Полу­ноч­ные – Бело­мор­ские, Кем­ские, Перм­ские, Сорока, Кола и Печора, вплоть до самого Камен­ного пояса, под рукою Мос­ков­ского царя не были. Гос­по­дин Вели­кий Нов­го­род ими воло­дал; пенили его дерз­кие ушкуи волны широ­ких полу­ноч­ных рек, сби­рали его воль­ные дру­жин­ники – рат­ники и став­лен­ные на вече тиуны дань с тем­ных, диких лес­ных людей: куны, лису чер­но­бу­рую, соболя… Таким рат­ни­ком-зем­ле­про­ход­цем и свя­ти­тель смо­лоду был, а после, когда воз­двиг оби­тель, пошел он к свет­лому Иль­мень-озеру, чтобы там на вече гра­моты на новые земли испросить.

С вели­кою честью при­няли старца Нов­го­род­ские бояре. Наслы­шан был Гос­по­дин Вели­кий Нов­го­род о славе его подвига. Не только зем­лями мона­стырь наде­лили – всем Кем­ским бере­гом, Колой и Соро­кой, – но поста­вили и утвер­дили на вече: архи­манд­риту его все народы тех стран под своею высо­кой рукою дер­жать, суд им тво­рить и сби­рать с них дань в оби­тель­скую казну. Встре­чать же того архи­манд­рита в его воло­сти пре­выше, как князя и посад­ника, но как вла­дыку мит­ро­по­лита: во все коло­кола бить и путь ему от моря до палат алым сук­ном стлать.

В те годы всем Нов­го­ро­дом, пяти­нами его и кон­цами посад­ница Марфа Борец­кая пра­вила и, про­во­жая старца в дале­кий обрат­ный путь, созвала она на пир всех бояр. На пиру том отверз­лись очи свя­ти­теля и узрел он гря­ду­щее; видит: сидят за сто­лом бояре – все без голов…

Так и сбы­лось. Посек гор­дые головы гроз­ный Мос­ков­ский царь, попа­лил огнем Ново­го­род­ское тор­жище и подво­рья, но жало­ван­ную оби­тели честь, земли, ловы и соля­ные вар­ницы утвер­дил боль­шой печа­тью Мос­ков­ского царства.

Зако­пали Ног­тева в бору, на том самом месте, где в ста­ро­дав­ние вре­мена вое­вода Меще­ри­нов схо­ро­нил мятеж­ных ино­ков соло­вец­ких, пет­лею им удав­лен­ных. Тоже давно это было; в цар­ство­ва­ние Тишай­шего, по при­казу Никона-пат­ри­арха. Мона­стырь тогда ново­пе­чат­ных книг не при­нял. Мало того: старцы оби­тели соборно обли­чи­тель­ное посла­ние пат­ри­арху написали.

Суров и непре­кло­нен был Никон. Самому царю вла­стью своею пат­ри­ар­шей ука­зы­вал он путь. Тверд был и архи­манд­рит-игу­мен: слово свое супро­тив пат­ри­ар­шего поста­вил, ере­си­ар­хом нарек Никона и гра­моты о том по всем север­ным оби­те­лям разослал.

Никон стрель­цов от царя истре­бо­вал, отдал их под начал сво­его пат­ри­ар­шего боярина Меще­ри­нова и дви­нул рат­ную силу на Свя­тую оби­тель. Не устра­шился ее игу­мен, затво­рил око­ван­ные желе­зом врата перед пат­ри­ар­шим вое­во­дой и выка­тил пушки на крем­лев­ские стены. Снова вос­пря­нула супро­тив Москвы воль­но­сти Нов­го­род­ской гор­дыня, и мно­гие годы стоял под сте­нами Соло­вец­кого кремля вое­вода Мос­ков­ского пат­ри­арха, «собин­ного» друга царя… Зем­лянки, в кото­рых жили пат­ри­ар­шие стрельцы, видны и теперь за мона­стыр­ским клад­би­щем, на самой опу­шине бора. От них лишь ямки остались.

Усто­яла бы и дале твер­дыня древ­него бла­го­че­стия, но не судил того Гос­подь. Некий чер­нец, имя его в Житиях не ука­зано, пере­мет­нулся к Меще­ри­нову и ука­зал ему тай­ный ход, под сте­ною кремля к озеру Свя­тому про­ры­тый. По тому ходу в кремль вода под зем­лею шла.

Тем­ною ночью, пота­енно вошли тем ходом в оби­тель пат­ри­ар­шие стрельцы, схва­тили архи­манд­рита в его келье и, часу не теряя, на то же утро увезли в желе­зах к патриарху.

Крови однако про­лить на Свя­том ост­рове и Меще­ри­нов не посмел: пет­лею наи­бо­лее упор­ных стар­цев пере­ду­шил. Иноки, остав­лен­ные в живых, истин­ный чест­ной крест на могиле уму­чен­ных поста­вили, и горели небес­ным огнем неви­ди­мые свечи округ того кре­ста в ночь на Свет­лое Хри­стово Вос­кре­се­ние. Засве­тится ли такая свеча на могиле Ног­тева – неведомо.

Соло­вец­кая оби­тель зача­лась в буй­ные вре­мена ново­го­род­ских ушкуй­ни­ков. Сби­вали они свои струги на Иль­мень-озере и шли на них, кто – на пол­ночь, к Сту­де­ному морю-оке­ану, кто – на вос­ход, к дикой гряде Камен­ного пояса; то сами в ладьях плыли, то их на себе волокли; про­се­кали неиз­ве­дан­ные дебри и пустыни; брали под руку Гос­по­дина Вели­кого Нов­го­рода весь, мерю, чух­лому и дру­гих сумрач­ных, ску­ла­стых лес­ных людей, рубили городцы из нете­сан­ных смо­ли­стых бре­вен и шли, шли, шли…

Но была тогда и иная ушкуя. Она рож­да­лась не под набат­ным гулом вече­вого коло­кола, но под сла­дост­ными напев­ными зво­нами Софии Пре­муд­ро­сти Божией. Не на поиск новых земель, не за при­быль­ной рух­ля­дью, рыбьим зубом и пуши­стыми мехами зверя полу­ноч­ных дебрей слал ее этот звон, но за тем, что во сто­крат дороже, за тем, чего не купить было на шум­ном тор­жище Ново­го­род­ском, за позна­нием света Пре­муд­ро­сти Божией, сокры­того в без­мол­вии пустыни. Шли, искали и находили…

Такими ушкуй­ни­ками были и соло­вец­кие пер­во­свя­ти­тели Гер­ман, Зосима и Сав­ва­тий, при­плыв­шие по Полу­ноч­ному морю на без­молв­ный дотоле ост­ров. Пер­вым сло­вом чело­ве­че­ским, ска­зан­ным на бере­гах его, было: – Хва­лите имя Гос­подне ныне и присно и во веки веков. Аминь! – повест­вуют древ­ние руко­пис­ные Жития, уце­лев­шие от сокро­вищ книж­ной палаты Соло­вец­кого архимандрита.

Упал вече­вой коло­кол, сорван­ный гроз­ной рукой Мос­ков­ского царя. Он – вре­мен­ный, зем­ной, чело­ве­че­ский. Но пели свою гор­нюю песнь звон­ницы Свя­той Софии. Они – веч­ные, Боже­ские. Им отзы­ва­лись из ясной озер­ной глу­бины незри­мые коло­кола Пре­об­ра­жен­ного града Китежа, им вто­рили дере­вян­ные била пер­вого храма Соло­вец­кого, сло­жен­ного из валу­нов и нете­сан­ного буре­лома, во имя свет­лого Пре­об­ра­же­ния. Алчу­щая и жаж­ду­щая пре­об­ра­же­ния Духа сво­его Свя­тая Русь пела хвалу Создав­шему горы и дебри, моря и оке­аны, Сотво­рив­шему чело­века по образу и подо­бию Сво­ему Свет­лого Пре­об­ра­же­ния Духа искали на Солов­ках свя­тые ушкуй­ники. Потому и глав­ный собор был воз­двиг­нут там во имя Пре­об­ра­же­ния Господня.

В 1922 году Пре­об­ра­жен­ский собор сго­рел. Его сожгли пер­вые боль­ше­вист­ские хозя­ева ост­рова, чтобы скрыть рас­хи­ще­ние цен­но­стей, укра­шав­ших его древ­ний пяти­ярус­ный ико­но­стас и остав­лен­ных в риз­нице ушед­шей на Валаам бра­тией. В те годы зарево вели­кого пожа­рища сто­яло над всей Русью. Новые хозя­ева жгли укра­шав­шие ее сокро­вища Духа.

Сотво­рен­ное чело­ве­ком – види­мое – сго­рало. Сотво­рен­ное Богом – неви­ди­мое – жило. Оно – вечно.

Четыре века со всей Руси при­те­кали труд­ники к сте­нам Соло­вец­кой оби­тели. Зем­ные, отяг­чен­ные зло­бой, гре­хом, изъ­язв­лен­ные, смрад­ные, покры­тые гноем и стру­пьями в душах своих, сбра­сы­вали они тяготу своих гре­хов, бремя зем­ной юдоли у гроб­ниц Свя­ти­те­лей Соло­вец­ких, омы­ва­лись пока­ян­ными сле­зами, и мно­гие, в жажде свет­лого пре­об­ра­же­ния тру­ди­лись во имя Божие, кто год, кто три, кто пять. Иные оста­ва­лись тут навек и погре­бены на острове.

Века спле­та­ются. Обо­рва­лась золо­тая пряжа Дер­жавы Рос­сий­ской, Свя­той. Руси – впле­лось омо­чен­ное в ее крови суро­вье РСФСР, а в них обоих в тугом узле – тон­кие нити жиз­ней новых соло­вец­ких труд­ни­ков, согнан­ных мете­лью без­вре­мен­ных лет к обуг­лен­ным сте­нам собора Свя­того Преображения.

О них – эта запись без­вре­мен­ных лет.

Глава 2. Первая кровь

Вот, нако­нец, они, страш­ные Соловки, рас­ска­зам об ужа­сах кото­рых мы жадно вни­мали в дол­гие, тягу­чие часы бутыр­ской бес­сон­ницы. Вот они, про­ник­но­вен­ные, молит­вен­ные Соловки, о кото­рых повест­во­вала тихо­струй­ная молвь стран­ни­ков, молит­вен­ни­ков и во Хри­сте убо­гих Земли Рус­ской. Свя­той ост­ров Зосимы и Сав­ва­тия, мона­стыря с созер­ца­те­лями-мона­хами, неж­ным маре­вом блед­ных берез и тыся­чами труд­ни­ков пока­ян­ных, при­те­кав­ших сюда со всех кон­цов Свя­той Руси…

И теперь… тянутся сюда новые труд­ники и тоже со всех кон­цов Руси, но уже не Свя­той, а поправ­шей, раз­ме­тав­шей по буй­ным вет­рам свою свя­тую душу, Руси совет­ской, низ­верг­нув­шей крест и звезде поклонившейся.

Тяже­лый девя­ти­днев­ный путь, от Москвы до Кеми, в спе­ци­аль­ном аре­стант­ском вагоне – позади. Девять дней в клетке. Клетки – в три яруса по всей длине вагона; в каж­дой клетке – три чело­века, в кори­дор – решет­ча­тая дверь на замке, там шагает взад и впе­ред часо­вой. В клет­ках можно было только лежать. Пища – селедка и три кружки воды в день. Ночью кого-то вынесли из вагона; потом узнали: мерт­веца, чахо­точ­ного, взя­того из тюрем­ной больницы.

Под­хо­дим к ост­рову. «Глеб Бокий» дал уже три сиг­наль­ных свистка.

На носу паро­хода сотни катор­жан сби­лись в плот­ный, воню­чий, вши­вый вой­лок. Мы еще не успели пере­зна­ко­миться, узнать друг друга. Среди втис­ну­той в трюм и на палубу тысячи лишь изредка мель­кают зна­ко­мые лица. Вот мои сото­ва­рищи по лежа­чему «купе» в «осо­бом» вагоне, рядом с ними гене­раль­ного штаба пол­ков­ник Д., полу­рус­ский, полу­швед, выпрям­лен­ный, под­тя­ну­тый и здесь, а около него – ящик, самый обык­но­вен­ный дере­вян­ный ящик, но из него вверху тор­чит взлох­ма­чен­ная голова, а с боков – голые руки. Это шпа­не­нок, ухит­рив­шийся на Кем­ском пере­сыль­ном пункте про­иг­рать с себя все.

Блат­ной закон не знает пощады: про­иг­рал – плати. Не знает пощады и ГПУ: остался голый – мерзни. Ноябрь на Солов­ках – зима. Руки шпа­ненка поси­нели, ноги отби­вают мел­кую дробь.

Рядом со мной фран­цуз­ский мат­рос в неве­ро­ятно гряз­ном поло­са­том тель­нике и берете с пом­по­ном. Он сло­во­охот­лив, и я уже знаю его исто­рию: пре­льстив­шись «стра­ною сво­боды», он бежал, спрыг­нув через борт при­шед­шего в Одессу фран­цуз­ского корабля, и попал… на Соловки. Поежи­ва­ясь, поет «Мад­лен», но жиз­не­ра­дост­но­сти не теряет.

Ко мне про­тис­ки­ва­ется сидев­ший в той же, что и я, камере Буты­рок кор­ни­ло­вец-пер­во­по­ход­ник Тель­нов, забы­тый при отступ­ле­нии боль­ным в Ново­рос­сий­ске. Его лицо бес­пре­рывно подер­ги­ва­ется судо­ро­гой – ста­рая кон­ту­зия, память о бое под Кореновкой.

– Дошли до точки! Дальше что?

Что дальше? Глаза всех при­ко­ваны к смут­ным еще очер­та­ниям выри­со­вы­ва­ю­ще­гося в тумане ост­рова. Порыв ветра при­под­ни­мает туман­ную пелену, и с неба прямо на став­шие ясными стены мона­стыр­ского кремля падает сноп лучей. Перед нами вырас­тает див­ный город князя Гви­дона на фоне тем­ных, еще не засне­жен­ных елей. Золо­тые маковки малых церк­вей высятся над окру­жа­ю­щими их мно­го­ба­шен­ными сте­нами, тес­нятся к обго­ре­лой гро­маде Пре­об­ра­жен­ского собора. Он обез­глав­лен… Над усе­чен­ным купо­лом коло­кольни – шест; на нем – обвис­ший крас­ный флаг.

Крас­ный флаг, сверг­нув­ший крест, стал на гор­нее место над сожжен­ным хра­мом Пре­об­ра­же­ния. Но кру­гом еще Русь, древ­няя, исто­вая, свя­тая. Она в неру­ши­мой кре­по­сти сло­жен­ных из непо­мер­ных валу­нов крем­лев­ских стен; она устрем­ля­ется к небу купо­лами уце­лев­ших мона­стыр­ских церк­вей, она зовет к тайне тем­не­ю­щей за мона­сты­рем дебри.

Кажется вот-вот вый­дут из пены при­боя трид­цать три ска­зоч­ных бога­тыря и пой­дут дозо­ром по берегу… Но вме­сто них к при­стани при­бли­жа­ется отряд воору­жен­ных охран­ни­ков в серых шине­лях и ост­ро­ко­неч­ных шле­мах. Соловки, видимо, готовы к при­ему нас.

– Выходи по одному с вещами! Не тол­пись у сход­ней! Стройся в две шеренги!

Каза­лось бы, куда и зачем торо­питься? У каж­дого впе­реди дол­гие годы на ост­рове. Но при­вычка берет свое: на сход­нях давка, чей-то мешок шле­па­ется в воду, у кого-то выхва­тили из рук сумку и он истошно орет. Тол­чея и на берегу. Нако­нец, постро­ены, хотя, вме­сто шеренги, при­чуд­ливо изви­ва­ются какие-то зигзаги.

При­емка начи­на­ется. Перед рядами «попол­не­ния» появ­ля­ется началь­ник, вер­нее вла­дыка ост­рова – това­рищ Ног­тев. Этому чело­веку пред­сто­яло в тече­ние всего пер­вого года нашего пре­бы­ва­ния на Солов­ках играть осо­бую, исклю­чи­тель­ную роль в жизни каж­дого из нас. От него, вер­нее от изло­мов его то похмель­ной, то пья­ной пси­хо­сте­ни­че­ской фан­та­зии зави­сел не только каж­дый наш шаг, но и сама жизнь. Но тогда, в пер­вые дни по при­бы­тии на ост­ров, мы еще не знали этого. И он, как и его помощ­ник Вась­ков, были для нас про­сто чеки­стами, одними из мно­гих, в лапах кото­рых мы уже побы­вали и при­нуж­дены были оста­ваться еще дол­гие годы.

– Здо­рово, грачи! – при­вет­ствует нас началь­ство. Оно, видимо, в силь­ном под­пи­тии и настро­ено иро­ни­че­ски-бла­го­душно. Руки Ног­тева засу­нуты в кар­маны фран­тов­ской куртки из тюле­ньей кожи – выс­ший соло­вец­кий шик; как мы узнали потом. Фуражка надви­нута на глаза.

Неко­то­рое время он скеп­ти­че­ски ози­рает наш сомни­тель­ный строй, пере­ка­чи­ва­ется с нос­ков на пятки, потом начи­нает при­вет­ствен­ную речь.

– Вот, надо вам знать, что у нас здесь власть не совет­ская (пауза, в рядах – изум­ле­ние), а соло­вец­кая! (Эта фор­мула теперь широко рас­тек­лась по всем конц­ла­ге­рям). То-то! Обо всех зако­нах надо теперь поза­быть! У нас – свой закон, – далее дается пояс­не­ние этого закона в выра­же­ниях мало понят­ных, но очень нецен­зур­ных, не обе­ща­ю­щих нам, однако, ничего приятного.

– Ну, а теперь, – закан­чи­вает свою речь Ног­тев, – кото­рые тут есть поря­доч­ные, – выходи! Три шага впе­ред, марш!

В рядах – пол­ное недо­уме­ние. Кто же из нас может пре­тен­до­вать на поря­доч­ность с точки зре­ния соло­вец­кого чеки­ста? Мол­чим и стоим на месте.

– Вот дураки! Непо­нятно, что ли? Зна­чит, кото­рые не шпана, по меш­кам не шастают, ну, там, попы, шпи­оны, кон­тра и такие-про­чие… Выходи!

Теперь соло­вец­кий кри­те­рий поря­доч­но­сти для нас ясен. Пара­док­сально, но факт. Вырван­ные из совет­ской жизни, как враги ее основ, осуж­ден­ные и заклей­мен­ные на мате­рике мно­же­ством позор­ных кли­чек, здесь, на ост­рове-каторге мы ста­но­вимся «поря­доч­ными». Но что сулит нам эта «поря­доч­ность»?

Боль­шая поло­вина при­быв­ших шагает впе­ред и снова смы­ка­ется в две шеренги. На этот раз линия фронта зна­чи­тельно ров­нее. Чув­ству­ется, что в строю много при­вык­ших к нему.

Ног­тев снова кри­ти­че­ски осмат­ри­вает нас. Он, видимо, дово­лен быст­рым выпол­не­нием команды и нахо­дит нуж­ным пошутить.

– Эй, опиум, – кри­чит он седо­бо­ро­дому свя­щен­нику мос­ков­ской двор­цо­вой церкви, – подай бороду впе­ред, глаза – в небеса, Бога увидишь!

При­вет­ствие окон­чено. Насту­пает дело­вая часть – при­емка пар­тии. Ног­тев враз­валку отхо­дит к концу при­стани и исче­зает за две­рью сто­ро­же­вой будки, из окна кото­рой тот­час же пока­зы­ва­ется его голова.

Перед нами нач. адм. части Соло­вец­ких лаге­рей осо­бого назна­че­ния Вась­ков, чело­век-горилла, без лба и шеи, с огром­ной, давно небри­той тяже­лой ниж­ней челю­стью и отвис­шей губой. Эта горилла жирна, жирна, как боров. Крас­ные, лос­ня­щи­еся щеки под­пи­рают заплыв­шие, под­сле­по­ва­тые глаза и сви­сают на ворот­ник. В руках Вась­кова списки, по кото­рым он вызы­вает заклю­чен­ных, огля­ды­вает их и ста­вит какие-то пометки. Сна­чала идет пере­кличка духо­вен­ства. Вызван­ные про­хо­дят мимо Вась­кова, потом мимо выгля­ды­ва­ю­щего из будки Ног­тева и сби­ва­ются в кучу за пристанью.

Наблю­де­ние за про­хо­дом духо­вен­ства, видимо, достав­ляет Ног­теву боль­шое удовольствие.

– Какой срок? – спра­ши­вает он седого, как лунь, епи­скопа, с боль­шим тру­дом ковы­ля­ю­щего про­тив ветра, пута­ясь в полах рясы.

– Десять лет.

– Смотри, дожи­вай, не помри досрочно! А то совет­ская власть из рая за бороду вытянет!

Под­счет духо­вен­ства закон­чен. Насту­пает оче­редь каэров.

– Дал­лер!

Гене­раль­ного штаба пол­ков­ник Дал­лер раз­ме­рен­ным брос­ком заки­ды­вает мешок за плечо и столь же раз­ме­рен­ным чет­ким шагом идет к будке Ног­тева. Веро­ятно так же спо­койно и вме­сте с тем сдер­жанно и уве­ренно вхо­дил он прежде в каби­нет воен­ного мини­стра. Он дохо­дит почти до окна и вдруг падает нич­ком. Мешок отка­ты­ва­ется в сто­рону, серая бараш­ко­вая папаха, на кото­рой еще видны полосы от спо­ро­тых галу­нов, – в другую.

Выстрела мы сна­чала не услы­шали и поняли про­ис­шед­шее, лишь уви­дев кара­бин в руках Ногтева.

Два сто­яв­ших за буд­кой ш паненка, оче­видно, зара­нее под­го­тов­лен­ных, под­бе­жали и пота­щили тело за ноги. Лысая голова Дал­лера под­пры­ги­вала на замерз­ших коч­ках дороги. Труп отта­щили за будку, один из шпа­нят выбе­жал снова, подо­брал мешок, шапку отрях­нул о колено и, воро­вато огля­нув­шись, сунул в карман.

Пере­кличка продолжалась.

– Тель­нов!

Я сидел с ним в одной камере Буты­рок и слу­шал его сбив­чи­вые, несколько пута­ные, но пол­ные ярких подроб­но­стей рас­сказы о Ледо­вом походе. Пору­чик Тель­нов не лгал, он не раз видел смерть в глаза. Трудно испу­гать угро­зою смерти того, кто уже про­хо­дил страш­ную грань отре­ше­ния от надежды на жизнь. Но теперь он блед­неет и на минуту зами­рает на месте, устре­мив глаза на тор­ча­щее из окна будки дуло кара­бина. Потом быстро, раз­ма­ши­сто кре­стится и словно пры­гает с раз­бега в холод­ную воду. При­гнув­шись, втя­нув голову в плечи, он почти про­бе­гает два­дцать шагов, отде­ля­ю­щих строй от будки. Пройдя ее, рас­прям­ля­ется и снова раз­ма­ши­сто крестится.

Все мы глу­боко, облег­ченно взды­хаем и чув­ствуем, как обмя­кают наши, напря­жен­ные до судо­рог, мускулы.

– Сле­ду­ю­щий!.. – выкри­ки­вает мою фами­лию Васьков.

Меня! Кровь отли­вает от сердца и чугун­ным гру­зом падает в ноги. Они не пови­ну­ются, но я знаю, что нужно идти. Сто­ять на месте нельзя.

– Да вос­крес­нет Бог, и да рас­то­чатся враги Его! – шепчу я беззвучно.

Дуло кара­бина про­дол­жает тор­чать из окна. Между мною и им какая-то незри­мая, но нераз­рыв­ная связь. Я не могу ото­рвать глаз от него и дер­жа­щей его воло­са­той крас­ной руки с тол­стым ука­за­тель­ным паль­цем лежа­щим на спуске. Эту руку я рас­смот­рел тогда до малей­шей складки на сги­бах корот­ких паль­цев, до рыже­ва­того пуха, ухо­дя­щего под обшлаг тюле­ньей куртки. Ее я не забуду всю жизнь.

Но я иду. Дуло все ближе и ближе… Вот под­ни­ма­ется… нет… пока­за­лось. Ничего нет в мире, кроме этого дула, лежа­щего на подоконнике.

Оста­лось десять шагов… восемь… шесть… пять…

Крас­ная воло­са­тая рука засло­нила весь мир. Она огромна. В ней – жизнь и смерть. Каж­дая секунда – веч­ность. Четыре шага…

Зажму­ри­ва­юсь и пры­гаю впе­ред. Бегу.

Должно быть, роко­вая черта уже прой­дена. Откры­ваю глаза.

– Да!

Рядом со мною Тель­нов. Окно будки позади. Из него по-преж­нему тор­чит кара­бин. Вась­ков выкри­ки­вает новую фами­лию, не мою, теперь не мою!

Было страшно? Страш­нее ура­гана немец­кой шрап­нели? Страш­нее резки про­во­локи под пуле­мет­ным дождем?

Был не только страх смерти, но отвра­ще­ние, ужас перед гнус­но­стью этой смерти от руки полу­пья­ного палачу смерти без­вест­ной, жал­кой, соба­чьей… Ощу­ще­ние бес­си­лья, пора­бо­щен­но­сти, плена ни на секунду не поки­дало глу­бин созна­ния и делало этот страх нестерпимым.

Но, кон­чено! Я жив! – Радость жизни напол­няет всего меня. Она раз­ли­ва­ется по жилам, пья­нит, застав­ляет лико­вать, животно, по-дикар­ски… Жив! Жив! Я не знаю, что будет зав­тра, через час, через минуту, но сей­час я жив. Дуло кара­бина и дер­жа­щая его рука – позади.

Больше выстре­лов не было. Позже мы узнали, что то же самое про­ис­хо­дило на при­ем­ках почти каж­дой пар­тии. Ног­тев лично уби­вал одного или двух при­быв­ших по соб­ствен­ному выбору. Он делал это не в силу лич­ной жесто­ко­сти, нет, он бывал ско­рее доб­ро­ду­шен во хмелю. Но этими выстре­лами он стре­мился разом нагнать страх на ново­при­быв­ших, внед­рить в них созна­ние пол­ной бес­прав­но­сти, без­вы­ход­но­сти, пре­сечь в корне воз­мож­ность попытки про­те­ста, ско­вать их волю, уста­но­вить пол­ное авто­ма­ти­че­ское под­чи­не­ние «закону соловецкому».

Чаще всего он уби­вал офи­це­ров, но слу­ча­лось поги­бать и свя­щен­ни­кам и уго­лов­ни­кам, слу­чайно при­влек­шим чем-нибудь его внимание.

Москва не могла не знать об этих без­за­кон­ных даже с точки зре­ния ГПУ рас­стре­лах (мно­гие из заклю­чен­ных про­дол­жали оста­ваться под след­ствием и в ссылке), но мол­ча­ливо одоб­ряла адми­ни­стра­тив­ный метод Ног­тева: он был и ее мето­дом. Вся Рос­сия жила под стра­хом такой же бес­смыс­лен­ной на пер­вый взгляд, но дья­воль­ски про­ду­ман­ной системы подав­ле­ния воли при помощи сле­пого, бес­по­щад­ного, непо­нят­ного часто для его жертв тер­рора. Когда нужда в Ног­теве мино­вала, он сам был рас­стре­лян, и одним из пунк­тов обви­не­ния были эти само­чин­ные расстрелы.

Через 15 лет так же рас­пла­тился за свою кро­ва­вую работу все­со­юз­ный палач Ягода. Вслед за ним – Ежов.

Участь «мав­ров, дела­ю­щих свое дело», в СССР предрешена.

Глава 3. Соловки в 1923 году

И в давно ушед­шие вре­мена бывали такие, что не своей волей про­хо­дили за тяже­лые, око­ван­ные желе­зом ворота Соло­вец­кой оби­тели. При­во­зили их туда с гер­бо­выми листами, имен­ными ука­зами архи­манд­риту. В них про­пи­сано было, как име­но­вать и как содер­жать при­слан­ных: в желе­зах ли, в затворе или с бра­тией купно, с име­нами или безы­мянно. Слу­ча­лось, что имена их самому архи­манд­риту известны не бывали, а в листах зна­чи­лось: «ука­зан­ные персоны».

Когда бра­тия ухо­дила с ост­рова, то древ­ние книги и руко­писи, – много было их в «книж­ной палате» архи­манд­рита, – схо­ро­нили в пота­ен­ном месте. Может быть, зако­пали в землю, а может – и в стену заму­ро­вали. Остав­шимся чер­не­цам то место ука­зано не было. Но хозяй­ствен­ные книги чуть ли не за три века и часть мона­стыр­ского архива оста­лись. Поло­вина их, а воз­можно и больше, погибла от огня, осталь­ное было сва­лено в под­валы и в «рухоль­ную клеть» мона­стыря, где уже лежали мно­гие тысячи икон и ико­нок древ­него дони­ко­ни­ан­ского, и нового письма. Новые при­шед­шие труд­ники нашли эти листы, книги, тет­ради и даже свитки, раз­би­рали их ночами, после работы в лесу, и потом поме­стили в анти­ре­ли­ги­оз­ный музей. В этом архиве и зна­чи­лись неко­то­рые узники ушед­ших веков Соло­вец­кого монастыря.

В конце недол­гого цар­ство­ва­ния вто­рого Петра, по навету вра­гов своих – вошед­ших в силу Дол­го­ру­ких – при­ве­зен был на Соловки пер­вый граф Тол­стой, Петр Андре­евич, заклю­чен был в угло­вую крем­лев­скую башню и про­жил в ней более десяти лет. При воца­ре­нии дщери Пет­ро­вой о ста­рике вспом­нили. Дол­го­ру­кие тогда уже сло­жили свои головы на плахе. При­слан­ный на ост­ров гвар­дии сер­жант объ­явил узнику цари­цыну милость: все ото­бран­ное в казну име­ние, чины и ордена вер­нуть, а самому быть, где пожелает.

Но ста­рец не захо­тел вер­нуться в сует­ный Санкт-Петер­бург. Пре­об­ра­зи­лась чер­ная душа пре­дав­шего на муки и смерть горе­мыч­ного царе­вича, при­нял он ангель­ский чин и в пока­я­нии, сле­зах скон­чал свои дни.

В уце­лев­ших от пожара и рас­хи­ще­ния листах соло­вец­ких запи­сей зна­чатся и дру­гие узники. Вины их не ука­заны, и можно лишь дога­ды­ваться, что при Ека­те­рине попа­дали сюда иные воль­те­рьянцы-бого­от­ступ­ники и кое-кто из бра­тьев-камен­щи­ков, но не в затвор навечно, а пока­я­ния в гре­хах ради, по цер­ков­ному суду. Через год-два их отпускали.

Послед­ним Соло­вец­ким узни­ком был послед­ний коше­вой ата­ман Запо­рож­ской Сечи Петр Каль­ни­шев­ский. Про­был он в зато­че­нии вплоть до вос­ше­ствия на Рос­сий­ский пре­стол импе­ра­тора Нико­лая Пав­ло­вича. Сто один год ему был, когда при­шло поми­ло­ва­ние и он, как Тол­стой, не захо­тел вер­нуться в сует­ный, став­ший чуж­дым ему мир, но пострига не при­нял и, скон­чав­шись, похо­ро­нен был не на брат­ском клад­бище, а оди­ноко, в сте­нах кремля.

Его могила нетро­нута и по сей день. На ней лежит тяже­лая камен­ная плита с полу­стер­той надписью.

Пер­вые узники Соло­вец­кой каторги – Соло­вец­ких лаге­рей осо­бого назна­че­ния – СЛОН-ОГПУ при­были на разо­рен­ный ост­ров в 1922 году. Это были в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве офи­церы Белых армий, вольно или невольно остав­ши­еся на тер­ри­то­рии быв­шей Рос­сий­ской Импе­рии, став­шей тогда РСФСР.

Они про­были здесь недолго. Через месяц ими забили до отказа две гни­лых баржи, вывели на бук­сире в море и пото­пили вме­сте с баржами.

Но тропа была про­ло­жена, и по ней потя­ну­лись новые и новые толпы. При­бы­вали и оди­ночки. Глав­ным обра­зом сюда шли «каэры» – запо­до­зрен­ные в контр­ре­во­лю­ции (ули­чен­ных, конечно, рас­стре­ли­вали на месте), но была и шпана, и «лега­вые» про­ви­нив­ши­еся чеки­сты. Соло­вец­кая песня рас­ска­зы­вает об этом вре­мени так:

…И со всех углов Совет­ского Союза
Едут, едут, едут без конца…
Всё сме­ша­лось: фрак, армяк и блуза.
Не видать ни у кого лица…

В 1923 году, кроме немно­гих остав­шихся там мона­хов, на Соло­вец­ком, Анзер­ском, Заячьем и Конде – четы­рех ост­ро­вах каторж­ного архи­пе­лага – было лишь два-три чело­века, при­быв­ших туда по своей воле.

Охрану бере­гов нес Соло­вец­кий осо­бый полк (СОП) – моби­ли­зо­ван­ные. Им коман­до­вал Пет­ров, комис­са­ром при нем состоял Сухов. Оба заслу­жен­ные крас­ные пар­ти­заны граж­дан­ской войны, оба сильно пили, вслед­ствие чего и были упря­таны подальше от глаз.

Пер­вым началь­ни­ком СЛОН был Ног­тев, попав­ший туда по той же при­чине и позже там же рас­стре­лян­ный. Он был прост и мало­гра­мо­тен, во хмелю боль­шой само­дур: то «жало­вал» без при­чины, отпус­кая с тяже­лых работ, ода­ри­вал забран­ными в Архан­гель­ске канад­скими кон­сер­вами, даже спир­том поил, то вдруг схва­ты­вал кара­бин и палил из окна по про­хо­див­шим заклю­чен­ным… Стре­лял он без про­маха, даже в пья­ном виде.

Топив­ший в его ком­на­тах печи уго­лов­ник Блоха рас­ска­зы­вал, что по ночам Ног­тев сильно мучился. Засы­пать он мог только будучи очень пья­ным, но и заснувши, метался и кри­чал во сне:

– Давай сюда девять гвоз­дей! Под ногти, под ногти гони!

До Солов­ков он был помощ­ни­ком Саенко, зна­ме­ни­того харь­ков­ского чеки­ста вре­мен граж­дан­ской войны.

Его заме­сти­те­лем и после него вто­рым началь­ни­ком СЛОН, тогда став­шим УСЛОН, был латыш Эйх­манс, тоже про­штра­фив­шийся чекист, отко­ман­ди­ро­ван­ный на Соловки за хище­ния и рас­траты. Он был иного типа: интел­ли­гент­ный (быв­ший сту­дент Риж­ского поли­тех­ни­кума), дело­ви­тый, энер­гич­ный, он делал карьеру на рево­лю­ции, дал про­мах на преж­ней службе, а потом на Солов­ках ста­ра­тельно и умно выслу­жи­вался. Вер­нуться на мате­рик ему все же не уда­лось. По неиз­вест­ным при­чи­нам он был пере­ве­ден лет через пять началь­ни­ком лагеря на Новую Землю и там рас­стре­лян. ГПУ строго хра­нит свои тайны. При Эйх­мансе кро­ва­вый хаос Ног­тева посте­пенно замы­кался в твер­дую, чет­кую систему совет­ской каторги.

Такими же «почет­ными» ссыль­ными были и осталь­ные вель­можи Соло­вец­кой сатра­пии пер­вых лет: нач. адм. части тупой, зве­ро­по­доб­ный Вась­ков и нач. 1‑го отд. УСЛОН гру­бый, но доб­ро­душ­ный Бари­нов. Даже нач. сани­тар­ной части М. В. Фельд­ман, жена члена вер­хов­ной кол­ле­гии ОГПУ, была сослана туда соб­ствен­ным мужем для охла­жде­ния ее афри­кан­ских стра­стей. Она закон­чила свои дни в стиле всей своей жизни: была убита рев­ни­вым поклон­ни­ком в Пяти­гор­ске. Но на Солов­ках о ней сохра­ни­лась доб­рая память: мяг­кая, куль­тур­ная, окон­чив­шая Женев­ский уни­вер­си­тет, она мно­гим облег­чила тяже­лые годы и каза­лась свет­лым лучем в сумраке соло­вец­кой безотрадности.

Такие же про­ви­нив­ши­еся чеки­сты зани­мали все круп­ные долж­но­сти в управ­ле­нии, из них состо­яла внут­рен­няя охрана и ком­плек­то­вался ком­со­став 15-ти аре­стант­ских рот (16‑я рота – клад­бище на соло­вец­ком жаргоне).

Каторж­ное насе­ле­ние Солов­ков в пер­вые годы их суще­ство­ва­ния коле­ба­лось от 15 до 25 тысяч. За зиму тысяч семь-восемь уми­рало от цинги, тубер­ку­леза и исто­ще­ния. Во время сып­но­ти­фоз­ной эпи­де­мии 1926–27 гг. вымерло больше поло­вины заклю­чен­ных. Но с откры­тием нави­га­ции в конце мая еже­годно начи­нали при­хо­дить попол­не­ния, и к ноябрю норма преды­ду­щего года превышалась.

Роты были раз­но­ха­рак­терны и по составу, и по режиму, и по быту. Пер­вые три состав­ляли «тру­до­вой про­ле­та­риат» и были на при­ви­ле­ги­ро­ван­ном поло­же­нии: раз­ме­ща­лись по 5–6 чело­век в быв­ших мона­ше­ских кельях, свет­лых, теп­лых, чистых, имели про­пуска за ворота кремля. В них кон­цен­три­ро­ва­лись рабо­чие мест­ных про­из­водств, остав­шихся от образ­цо­вого мона­стыр­ского хозяй­ства: верфи, литейно-сле­сар­ной мастер­ской, канат­ного, гон­чар­ного, кир­пич­ного заво­дов. Чет­вер­тая и пятая роты – хозяй­ствен­ные, тоже со смяг­чен­ным режи­мом. Шестая – духо­вен­ство. Она была сфор­ми­ро­вана позже уже во время прав­ле­ния Эйх­манса, и созда­лась в силу необ­хо­ди­мо­сти. До того вре­мени на кухни и про­до­воль­ствен­ные склады назна­ча­лись катор­жане раз­ных кате­го­рий, но все неиз­бежно про­во­ро­вы­ва­лись: голод – не тетка. Это надо­ело Эйх­мансу, и прак­тич­ный латыш решил сдать все дело внут­рен­него снаб­же­ния лаге­рей кор­по­ра­тивно духо­вен­ству, до того рас­се­ян­ному по самым тяже­лым уго­лов­ным ротам и не допус­кав­ше­муся к срав­ни­тельно лег­ким рабо­там. Духо­вен­ство при­няло пред­ло­же­ние, епи­скопы стали к весам, за склад­ские при­лавки, диа­коны пошли месить тесто, пре­ста­ре­лые – в сто­рожа. Кражи прекратились.

В 10‑й роте груп­пи­ро­ва­лись наи­бо­лее при­ви­ле­ги­ро­ван­ные спецы и слу­жа­щие управ­ле­ния. Они жили срав­ни­тельно сво­бодно. Зато 11‑я рота была тюрь­мой в тюрьме: поме­ще­ния на ночь запи­ра­лись. Три послед­ние роты – самые тяже­лые. Они были раз­ме­щены в наскоро при­спо­соб­лен­ных раз­ва­ли­нах Пре­об­ра­жен­ского собора, холод­ных, тем­ных, гряз­ных, с нарами в три яруса. Бес­пре­рыв­ный шум сби­тых сюда двух-трех тысяч чело­век, пол­ное гос­под­ство уго­лов­ни­ков, тяже­лые работы в лесу, на тор­фя­ных боло­тах и в море – вязка пло­тов. Через эти роты в обя­за­тель­ном порядке про­хо­дили все ново­при­быв­шие, и мно­гие застре­вали в них. Смерт­ность здесь пре­вы­шала 50 проц.

Счаст­ливцы, после дол­гих мытарств, попа­дали в отда­лен­ные коман­ди­ровки: в Сав­ва­ти­ев­ский скит – глав­ную сто­янку рыбо­ло­вов, на Мук­сольму, где поме­щался скот­ный двор и было ого­род­ное хозяй­ство, и в раз­бро­сан­ные по ост­ро­вам малые скиты. Там, вдали от началь­ства, жилось вольнее.

Жен­щины поме­ща­лись отдельно в «жен­ба­раке», вне кремля, а на малень­ком Заячьем ост­рове, в полу­вер­сте от при­стани, был штраф­ной жен­ский изо­ля­тор. Тра­ди­ция затей­ливо про­тя­ну­лась через обо­рван­ный век: но с Заячьего ост­рова моли­лись Соло­вец­ким свя­ты­ням жен­щины-палом­ницы, не допус­кав­ши­еся на самый ост­ров. В каторж­ные вре­мена на «Зай­чи­ках» был только один муж­чина – семи­де­ся­ти­лет­ний еврей-бух­гал­тер из ЧК Мор­гу­лис. Любовь была стро­жайше запре­щена на Солов­ках, и пре­ступ­ле­ния про­тив этого запрета жестоко кара­лись; Ромео шел на Секирку, Джу­льетта – на Зайчики.

Кор­мили бес­пре­рывно и неиз­менно похлеб­кой из голов трески. Хлеба, очень пло­хого – пол­кило. Жиров не было совсем. Цинга и тубер­ку­лез раз­ви­ва­лись быстро, и с необы­чай­ной силой. Забо­лев­ший редко задер­жи­вался в лаза­рете более месяца перед послед­ней путев­кой в «шест­на­дца­тую роту». Там его ждала все­гда раз­вер­стая брат­ская могила.

Осо­бенно стра­дали от этих болез­ней шпана, уго­лов­ники, здо­ро­вье боль­шин­ства кото­рых было уже рас­ша­тано вод­кой и кокаином.

В эти пер­вые годы пер­вой совет­ской каторги ГПУ еще не уяс­нило себе эко­но­ми­че­ских выгод широ­кого при­ме­не­ния раб­ского труда. Система конц­ла­ге­рей заро­ди­лась здесь же, на Солов­ках, но несколько позже. Тогда же Соловки были про­сто катор­гой с жесто­чай­шим режи­мом, цар­ством пол­ного про­из­вола, бой­ней, в кото­рой доби­ва­лись послед­ние явные и мно­гие воз­мож­ные враги сове­тизма, а также свал­кой для нетер­пи­мого в сто­ли­цах уго­лов­ного элемента.

Непо­силь­ный для боль­шин­ства две­на­дца­ти­ча­со­вый тяже­лый труд был лишь мето­дом мас­со­вого убий­ства, но не слу­жил еще целям экс­пло­ата­ции и ком­мер­че­ской выгоды.

Все вновь при­быв­шие про­хо­дили сна­чала общие работы: лесо­за­го­товки, торф, вязку пло­тов. Норма выра­ботки: сру­бить, очи­стить от сучьев и выта­щить на дорогу 10 дере­вьев в день выпол­ня­лась немно­гими, силь­ней­шими. Невы­пол­не­ние урока ино­гда схо­дило с рук, но чаще влекло за собой задержку в лесу на морозе на несколько часов, а то и на всю ночь. Мно­гие замер­зали. Замер­зали и в ста­рой мона­стыр­ской доща­той голу­бятне, куда за отказ от работы запи­рали в мороз в одном белье. Летом за то же пре­ступ­ле­ние ста­вили «на кома­рики»: при­вя­зы­вали голыми на ночь в лесу, где кома­ров, «гнуса», носи­лись тучи. За пре­ступ­ле­ния про­тив дис­ци­плины и лагер­ных пра­вил пола­га­лись «Секирка» или «Авва­ку­мова щель», о них – осо­бый рас­сказ. На рабо­тах, осо­бенно ноч­ных, при­стре­ли­вали часто. Но били очень редко. Слу­чаев изби­е­ния каэра я не помню. Шпане попадало.

С общих работ про­са­чи­ва­лись на про­из­вод­ства. Там было легче. Наи­бо­лее лов­кие интел­ли­генты быстро при­спо­саб­ли­ва­лись к соло­вец­кой обста­новке и про­ле­зали в «чинов­ники» управ­ле­ния, про­рабы, табель­щики и т. д. Это давало воз­мож­ность облег­чить быт, полу­чить луч­шее поме­ще­ние (пища была еще оди­на­кова для всех), про­пуск за ворота и дру­гие блага.

Капля воды отра­жает в себе океан. Соловки отра­жали в себе все основ­ные черты тогдаш­ней жизни Совет­ского Союза, насе­ле­ние кото­рого, болез­ненно отры­ва­ясь от ста­рого уклада, еще только при­спо­соб­ля­лось к новым урод­ли­вым формам.

На Солов­ках было тесно, и поэтому борьба за жизнь была осо­бенно заост­рена. Было холодно и голодно – тре­ния, укусы, уколы, нераз­рыв­ные в быту с этой борь­бой, ощу­ща­лись осо­бенно болезненно.

Темпы раз­ви­тия новых совет­ских быто­вых форм на Солов­ках даже обго­няли союз­ные: тюрем­ная замкну­тость, без­гра­нич­ный про­из­вол, пол­ное пре­зре­ние к чело­ве­че­ской лич­но­сти и ее пра­вам, посто­ян­ная бес­пре­дель­ная лжи­вость, вез­де­су­щий, все­мо­гу­щий «блат» – уза­ко­нен­ное мошен­ни­че­ство всех видов, хам­ство, пер­ма­нент­ный полу­го­лод, грязь, болезни, непо­силь­ный, при­ну­ди­тель­ный, часто бес­смыс­лен­ный труд – всё это дово­ди­лось до пре­дела возможного.

И вме­сте с тем, среди этой напол­зав­шей мути без­вре­мен­ных лет, на Солов­ках того пери­ода еще вспы­хи­вали зар­ницы высо­кого жерт­вен­ного подвига, отблеска осо­знан­ного до глу­бин души долга, све­точи чистой Хри­сто­вой любви, каких уже не было позже, в годы, опи­сан­ные И. Соло­не­ви­чем («Рос­сия в конц­ла­гере»), и тем более в той бес­про­свет­ной зло­вон­ной мути, в кото­рой погря­зал еще позже М. Роза­нов («Откры­ва­тели белых пятен»). Ближе всего к опи­сы­ва­е­мому мною пери­оду очерк Г. Андре­ева «Соло­вец­кие ост­рова». Тем не менее, все три упо­мя­ну­тых автора писали правду: меня­лись вре­мена – меня­лись люди.

Послед­ние нити ста­рой Руси тогда еще впле­та­лись в новую совет­скую жизнь. Соло­вец­кие катор­жане «пер­вых при­зы­вов» были оскол­ками Вели­кого Рух­нув­шего. Они не про­шли еще шли­фовки НЭПа, пере­плавки пяти­ле­ток, их созна­ние не было еще истерто в поро­шок дро­бил­кой совет­ской про­па­ганды, жер­но­вами зве­ри­ного, скот­ского совет­ского быта – «житухи», они не были еще теми «мизе­рами», раз­мель­чен­ными лич­но­стями, в кото­рых неуклонно и неот­вра­тимо пре­вра­щает рус­ских людей побе­див­ший соци­а­лизм и нераз­рыв­ная с ним жал­кая, мелоч­ная и страш­ная именно своей мелоч­но­стью борьба за «местечко под солн­цем», за сто грам­мов кол­басы, за пол­метра допол­ни­тель­ной жилплощади…

На Солов­ках это столк­но­ве­ние – связь двух эпох – пере­жи­ва­лось ост­рее и резче, чем «на воле», ибо здесь кон­цен­три­ро­ва­лись про­те­сту­ю­щие, кото­рые там были рас­се­яны, но и здесь и там на смену чело­веку шел гомун­ку­люс, меха­низм; брюхо напи­рало на сердце, но сердце еще билось…

На Солов­ках пер­вых лет их суще­ство­ва­ния это бие­ние было слыш­нее, потому что сюда сте­кали послед­ние капли крови из рас­се­чен­ных рево­лю­цией жил России.

Глава 4. Без вины виноватые

На Солов­ках пер­вой поло­вины два­дца­тых годов, до ста­би­ли­за­ции конц­ла­гер­ной системы, не было ни одного заклю­чен­ного, осуж­ден­ного по суду, иначе говоря, имев­шего за собой в какой-либо мере дока­зан­ное, хотя бы с совет­ской точки зре­ния, пре­ступ­ле­ние. Все катор­жане всех кате­го­рий, от уго­лов­ной шпаны до выс­ших иерар­хов церкви, были сосланы туда по поста­нов­ле­ниям вер­хов­ной кол­ле­гии ОГПУ, осо­бого сове­ща­ния при ОГПУ и мест­ных троек по борьбе с контр­ре­во­лю­цией, т. е. вне­су­деб­ным порядком.

Уго­лов­ники: воры-реци­ди­ви­сты, при­то­но­дер­жа­тели, про­сти­тутки-хипес­ницы и про­сто бро­дяги осуж­да­лись по ст. 49‑й ста­рого уго­лов­ного кодекса РСФСР, как «соци­ально-опас­ные», на осно­ва­нии их преж­них при­во­дов, недо­ка­зан­ных подо­зре­ний или про­сто задер­жан­ные при частых в то время обла­вах. Ули­чен­ные в краже шли под «суд народ­ной сове­сти» и полу­чали корот­кие сроки исправ­дома, где нахо­ди­лись в зна­чи­тельно луч­ших условиях.

Круп­ные воры и бан­диты встре­ча­лись на Солов­ках еди­ни­цами. Пой­мать их было нелегко, при тогдаш­ней орга­ни­за­ци­он­ной сла­бо­сти ГПУ и УРО (уго­лов­ного розыска), а пой­ман­ные охотно при­ни­ма­лись на службу в те же учре­жде­ния в каче­стве аген­тов, сле­до­ва­те­лей, пала­чей, инспек­то­ров. Началь­ни­ком банд, отдела Мос­ков­ского ГПУ был некто Буль, в про­шлом ата­ман круп­ной бан­дит­ской шайки, широко извест­ный в уго­лов­ном мире «мок­рят­ник» (убийца); его помощ­ник Шуба – тоже быв­ший бан­дит. Позже, по мино­ва­нии надоб­но­сти, всех их, в том числе и Буля, расстреляли.

Ана­ло­гич­ный метод под­бора ссыль­ных на Соловки был и на дру­гом конце каторж­ного спек­тра – в среде «поли­ти­че­ских», к кото­рым тогда при­чис­ля­лись только члены соци­а­ли­сти­че­ских пар­тий. Армян­ские даш­наки, бакин­ские мус­са­ва­ти­сты, не говоря уже о чле­нах несо­ци­а­ли­сти­че­ских пар­тий – каде­тах, октяб­ри­стах и монар­хи­стах – в этот раз­ряд не попа­дали. «Поли­ти­че­ские» на Солов­ках до 1926 г. жили отдельно, в Сав­ва­тьев­ском скиту, в зна­чи­тельно луч­ших усло­виях, работ не несли и поль­зо­ва­лись помо­щью и покро­ви­тель­ством пред­ста­ви­тель­ницы Меж­ду­на­род­ного Крас­ного Кре­ста в СССР М. Андре­евой, быв­шей жены М. Горь­кого. Круп­ные пар­тийцы – соци­а­ли­сты-рево­лю­ци­о­неры, мень­ше­вики и бун­довцы – попа­дали в строго замкну­тый Суз­даль­ский изо­ля­тор, на Соловки же шли рядо­вые, по боль­шей части при­мкнув­шие к одной из соци­а­ли­сти­че­ских пар­тий лишь во время революции.

Основ­ную массу соло­вец­ких катор­жан того пери­ода состав­ляли «каэры», осуж­ден­ные по подо­зре­нию в контр­ре­во­лю­ции, а рамки этого поня­тия были рас­ши­рены до без­гра­нич­но­сти. Наи­бо­лее опре­де­лен­ными груп­пами «каэров» были офи­цер­ство (как белое, так и при­яв­шее рево­лю­цию) и духо­вен­ство. Но, кроме них, в этот раз­ряд попа­дали самые раз­но­об­раз­ные лица: камер­геры Двора, там­бов­ские мужики, запо­до­зрен­ные в помощи повстан­цам, дирек­тора круп­ных фаб­рик в про­шлом и кав­каз­ские мсти­тели-кров­ники; фрей­лины и про­сти­тутки, юнцы, осме­лив­ши­еся тан­це­вать запре­щен­ный фокс­трот, лице­и­сты, собрав­ши­еся в день своей тра­ди­ци­он­ной годов­щины, китайцы-раз­нос­чики, мат­росы-анар­хи­сты, отстав­ные гене­ралы, их ден­щики; про­фес­сора, финан­си­сты, валют­чики, вер­нув­ши­еся из эми­гра­ции сме­но­ве­ховцы, заблу­див­ши­еся в РСФСР ино­странцы… кого только не было!

Тер­мины «быв­ший» или «зна­ко­мый с NN» слу­жили ГПУ вполне доста­точ­ным осно­ва­нием для ссылки. Улика же в актив­ной контр­ре­во­лю­ции или хотя бы тень ее вели не на Соловки, а к рас­стрелу. Дей­ствен­ными, актив­ными контр­ре­во­лю­ци­о­не­рами на Солов­ках можно счи­тать лишь офи­це­ров Белых армий. Кстати ска­зать, эти офи­церы были амни­сти­ро­ваны декре­том Ленина после победы над гене­ра­лом Вран­ге­лем, но всё же их ссы­лали и истреб­ляли. Потен­ци­аль­ными, пас­сив­ными «каэрами» были все солов­чане, вклю­чая зна­чи­тель­ную часть шпаны и даже неко­то­рых репрес­си­ро­ван­ных чекистов.

Урод­ли­вость совет­ской «юрис­пру­ден­ции» дохо­дила до неве­ро­ят­ных гро­тес­ков. Эст­рад­ный куп­ле­тист-еврей Жорж Леон был сослан за… анти­се­ми­тизм. В его репер­ту­аре были одес­ские еврей­ские песенки, кото­рые он испол­нял с акцен­том. Кому-то из власть иму­щих это не понра­ви­лось, и Жорж Леон поехал на Соловки, но здесь, в лагер­ном театре, с успе­хом пел те же песенки под апло­дис­менты не только лагер­ного началь­ства, но и вер. хов­ного вла­дыки, при­ез­жав­шего туда члена кол­ле­гии ОГПУ Глеба Бокия.

Брат боль­ше­виц­кого пуб­ли­ци­ста и писа­теля Вик­тора Шклов­ского Вла­ди­мир, само­углуб­лен­ный фило­соф, абсо­лютно чуж­дый поли­тике, был дру­жен с пра­во­слав­ным свя­щен­ни­ком и при­нял от него на хра­не­ние под­ле­жав­шие «изъ­я­тию» крест и чашу. Это узна­лось, и еврей В. Шклов­ский был осуж­ден как тихо­но­вец, пра­во­слав­ный церковник.

Импе­ра­тор­ский, а позже крас­но­ар­мей­ский офи­цер В. Мыль­ни­ков полу­чил 10 лет по делу о «заго­воре Пре­об­ра­жен­ского полка»; хотя един­ствен­ным зна­ко­мым ему пре­об­ра­жен­цем был пор. Вис­ков­ский, учив­шийся с ним вме­сте в 3‑й мос­ков­ской гим­на­зии и после окон­ча­ния ее ни разу с ним не встречавшийся.

На Солов­ках того вре­мени гораздо труд­нее было найти чело­века, зна­ю­щего кон­кретно предъ­яв­лен­ные ему обви­не­ния, хотя бы иллю­зор­ные, чем абсо­лютно не пред­став­ля­ю­щего – за что же, соб­ственно говоря, он сослан?

В этом стиле велось тогда и пред­ва­ри­тель­ное след­ствие, зна­чи­тельно отли­чав­ше­еся по форме от после­ду­ю­щих пери­о­дов: и сле­до­ва­тель и послед­ствен­ный были вполне уве­рены как в пол­ной вздор­но­сти обви­не­ния, так и в неиз­беж­но­сти репрес­сии. Поэтому сле­до­ва­тель не стре­мился ни к выяс­не­нию дета­лей, ни к рас­кры­тию сути дела. Было совер­шенно доста­точно выяс­нить лич­ность «быв­шего» и узнать деся­ток фами­лий его зна­ко­мых, – «дело» было состря­пано, обви­ня­е­мый полу­чал сооб­ще­ние от про­ку­ра­туры о при­вле­че­нии его по таким-то ста­тьям, а потом – столь же крат­кий, содер­жав­ший лишь номера ста­тей, при­го­вор «заоч­ного вне­су­деб­ного реше­ния» кол­ле­гии или осо­бого сове­ща­ния… и он был на Солов­ках, где по сло­вам песни:

…попы, шпана, каэры дожи­вают век.
Там ста­тья для всех най­дется, был бы человек!..

Чело­век в те годы еще нахо­дился, и даже в доста­точ­ном количестве.

Начи­ная с 1927–28 гг., тип «каэра»-интеллигента в совет­ских конц­ла­ге­рях начал исче­зать. Резер­вуар исся­кал. На Мед­ведке, на Бело­мор­ском канале (период, опи­сан­ный И. Соло­не­ви­чем) «каэра» уже сме­нял «вре­ди­тель», неза­дач­ли­вый или про­во­ро­вав­шийся хозяй­ствен­ник, эко­но­ми­че­ская «кон­тра», «хво­сти­сты тем­пов раз­ви­тия» и т. д. Это дей­ство­вала пяти­летка. Кол­лек­ти­ви­за­ция бро­сила в конц­ла­гери гигант­скую волну рас­ку­ла­чен­ных кре­стьян. Позже спе­ци­фика конц­ла­гер­ного типа окон­ча­тельно утра­ти­лась. Раз­ли­чие между конц­ла­гер­ным и воль­ным при­ну­ди­лов­цем стер­лась (период, опи­сан­ный М. Розановым).

Чело­век-лич­ность ухо­дил в про­шлое. Его место зани­мала без­ли­кая раб­сила, робот-каторж­ник, «граж­да­нин» эпохи побе­див­шего социализма.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

2 комментария

  • Алек­сандр, 06.11.2017

    Слава Богу!

    С Бори­сом Ширя­е­вым и “Неуга­си­мой лам­па­дой” не все так про­сто. Начал читать т.к. посо­ве­то­вали на Солов­ках во время палом­ни­че­ства. Потом чув­ствую — какой-то дух не тот. Дальше дошел до места где эку­ме­ни­сти­че­ская молитва на Солов­ках опи­сы­ва­ется (на Рож­де­ство) и пре­под­но­сится как боль­шое дости­же­ние. Начал про­ве­рять — а пра­во­слав­ный ли автор? ( Свя­тые отцы гово­рят, что ино­стран­ных и ере­ти­ков опасно для жизни веч­ной читать).

    Вот что нашел:
    (Если кратко: еще до изда­тель­ства романа автор пере­шел в като­ли­че­ство. Есть доку­мен­таль­ные под­твер­жде­ния пере­хода за 2 года до выхода романа. Све­де­ний об обрат­ном пере­ходе не нашел. В обзоре его про­из­ве­де­ний гово­рится о том, что папизм он опи­сы­вал с сим­па­тией. Посему роман отло­жил, не дочи­тав. Духовно он точно вре­ден, а исто­ри­че­ски… если папи­сты пуб­лично гово­рят неправду о Хри­сте и о Церкви всему миру, то насколько можно дове­рять их исто­ри­че­ским про­из­ве­де­ниям? Боль­шой вопрос).

    «Впер­вые роман был напе­ча­тан в 1954 году нью-йорк­ским «Изда­тель­ством имени Чехова». Вто­рым изда­нием эта книга была репринтно выпу­щена в СССР в 1991 году мос­ков­ским изда­тель­ством «Сто­лица».

    «Ширяев не полу­чил рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния, но на Солов­ках он открыл для себя хри­сти­ан­скую веру, а в Ита­лии пере­шёл к католичеству[8], чтобы не быть выдан­ным совет­ским властям[10]. Он пере­вёл гимн Фран­циска Ассиз­ского. Сбор­ник «Рели­ги­оз­ные мотивы в рус­ской поэ­зии» стал послед­ней кни­гой писателя[1], выпу­щен­ной като­ли­че­ским изда­тель­ством «Жизнь с Богом» после его смерти, после­до­вав­шей 17 апреля 1959 года в Сан-Ремо, где до сих пор сохра­ня­ется его могила[10].»(википедия)

    В 1952 о нем пишут как о като­лике, как мини­мум формальном.

    «По правде ска­зать, “орто­док­саль­ным” он как раз и не был. В начале 50‑х разо­рва­лась бомба: стало известно, что Ширяев при­нял като­ли­че­ство. “Полу­ча­ется как то неважно: “апо­стол” Народ­ной Пра­во­слав­ной Монар­хии – и вдруг – като­лик. Плохо как то”, писал Дуб­ров­ский Соло­не­вичу 9 декабря 1952. “Ширяев видимо лов­чится во все сто­роны и в его като­ли­цизм я не верю ни на копейку. И вообще не люблю людей, меня­ю­щих рели­гию”, отве­чал ему осно­ва­тель “Нашей Страны”, до того счи­тав­ший Ширя­ева “самым выда­ю­щимся пуб­ли­ци­стом пра­вой эми­гра­ции”.» https://profilib.com/chtenie/8933/boris-shiryaev-nikola-russkiy-italiya-bez-kolizeya-sbornik-46.php

    «В Ита­лии, нако­нец, исто­рик сде­лал и выбор веры. Его пере­ход в като­ли­че­ство не раз под­вер­гался кри­тике в его соб­ствен­ном стане. Поэтому на стра­ни­цах пред­ла­га­е­мой книги об этом важ­ней­шем для автора духов­ном собы­тии нет ни еди­ной строчки. Однако, чита­теля дели­катно под­во­дят к обос­но­ва­нию подоб­ного реше­ния. Это опи­са­ние и духов­ных сокро­вищ запад­ной церкви, и гума­низма като­ли­че­ского клира и бла­го­ве­ян­ные образы рус­ских като­ли­ков в Риме. Като­ли­че­ская вера вновь затро­нула и поэ­ти­че­ские струны его души. Спу­стя 40 лет после пер­вых и послед­них сти­хо­тво­ре­ний, он вновь пишет стихи. На сей раз — пере­вод гимна свя­того Фран­циска Ассиз­ского, небес­ного покро­ви­теля Ита­лии. Сбор­ник рели­ги­озно-лите­ра­тур­ных эссе Ширя­ева стал его самой послед­ней, посмерт­ной кни­гой, выпу­щен­ной като­ли­че­ским изда­тель­ством «Жизнь с богом», под назва­нием «Рели­ги­оз­ные мотивы в рус­ской поэ­зии», Брюс­сель, 1960‑й год. В той же, бла­го­сло­вен­ной, по выра­же­нию Ширя­ева, стране, и закон­чился его зем­ной путь. Здесь, 17 апреля 1959 года, в два часа по полу­дни, на улице Борго Опако дом номер 74, в пред­ме­стье города Сан-Ремо, скон­чался писа­тель изгнан­ник. Вновь изда­ва­е­мая книга это не только дань памяти оте­че­ствен­ной эми­гра­ции, но и дань рос­сий­ской любви к Ита­лии, «где люди, в отли­чие от нашей родины, — как гово­рил Ширяев, — умеют легко жить

    Факт кон­фес­си­о­наль­ного пере­хода Ширяев не афи­ши­рует, но как бы под­во­дит чита­теля к его объ­яс­не­нию, с сим­па­тий опи­сы­вая ита­льян­ских като­ли­ков, их обряды и тра­ди­ции. Жаль, конечно — одну главу своей книги он мог бы посвя­тить такому инте­рес­ному собы­тию как обра­ще­ние из пра­во­сла­вия в като­ли­цизм. Но он этого не сде­лал, опа­са­ясь, что отвер­нутся мно­гие чита­тели. И был прав. До сих пор книга Ширя­ева о Солов­ках «Неуга­си­мая лам­пада» выхо­дит в Рос­сии пре­иму­ще­ственно в пра­во­слав­ных изда­тель­ствах. На одном из пере­из­да­ний я даже видел гриф «По бла­го­сло­ве­нию Пат­ри­арха Алек­сия Вто­рого». Понят­ное дело, Пат­ри­арх не бла­го­сло­вил бы книгу рус­ского като­лика. «Впер­вые роман (Неуга­си­мая лам­пада) был напе­ча­тан в 1954 году нью-йорк­ским «Изда­тель­ством имени Чехова». Вто­рым изда­нием эта книга была репринтно выпу­щена в СССР в 1991 году мос­ков­ским изда­тель­ством «Сто­лица».
    svoboda.org/a/376063.html

    «В Сим­фе­ро­поле ему был вру­чен орден­ский знак, учре­ждён­ный Гит­ле­ром для отли­чив­шихся в борьбе с большевизмом[6].»(Википедия)

    Так же есть фото, где «Ширяев (край­ний слева) в форме вла­сов­ской Рус­ской осво­бо­ди­тель­ной армии на про­па­ган­дист­ских кур­сах в Даб­ен­до­рофе. Вот — что за лагерь, о кото­ром так стыд­ливо умал­чи­вали во всех его био­гра­фиях. А слева на груди у него — гит­ле­ров­ский «Знак отли­чия для восточ­ных наро­дов». То есть перед нами не рядо­вой пре­да­тель, а тот, кто отли­чился в пре­да­тель­стве сво­его народа — той самой «неуга­си­мой лам­пады», кото­рая «не потухла, несмотря на то, что ее пыта­лись поту­шить». Поту­шить пыта­лась и совет­ская власть в пер­вые свои годы, пыта­ясь постро­ить без­ре­ли­ги­оз­ное обще­ство, так и немецко-фашист­ские окку­панты, уни­что­жив сам народ. Те самые окку­панты, служа кото­рым Б.Н. Ширяев полу­чил нагруд­ный знак»
    omiliya.org/article/boris-shiryaev-nesostoyavshiysya-prorok-dmitriy-surzhik

    Ответить »
  • Елена, 03.11.2016

    Со вто­рой поло­вины книги слезы,сопли,слюни.… у меня ! Да это срез корот­кого участка вре­мени ! Но нам, сле­ду­ю­щим поко­ле­ниям это нужно про­пу­стить через себя !

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки