О православности героев Л. Толстого (Анализ эпизода романа «Война и мир») — протоиерей Павел Калинин, Н.Л. Федченко

О православности героев Л. Толстого (Анализ эпизода романа «Война и мир») — протоиерей Павел Калинин, Н.Л. Федченко

(7 голосов5.0 из 5)

Отно­ше­ние к фигуре Льва Нико­ла­е­вича Тол­стого и всему твор­че­ству вели­кого гения как нельзя лучше опре­де­ля­ется сло­вом «хре­сто­ма­тий­ность», настолько тра­ди­ци­он­ным стало вос­при­я­тие его героев, настолько при­вычна трак­товка его про­из­ве­де­ний. Про­ти­во­ре­чия, отме­ча­е­мые во взгля­дах писа­теля, никак не затра­ги­вают усто­яв­шейся харак­те­ри­стики персонажей.

Не меня­ется поло­же­ние и в рабо­тах иссле­до­ва­те­лей, не отно­ся­щихся к совет­ской ветви лите­ра­ту­ро­ве­де­ния. Но можно ли счи­тать обще­при­ня­тые истины по-насто­я­щему дока­зу­е­мыми? И при­зна­вая геро­иню эпо­пеи «Война и мир» Наташу Ростову иде­а­лом Тол­стого, вос­при­ни­мать этот образ как соот­вет­ству­ю­щей народ­ному иде­алу и народ­ному пра­во­слав­ному миро­ви­де­нию? Попы­та­емся осмыс­лить образ геро­ини, обра­тив­шись к ана­лизу отрывка из романа-эпо­пеи «Война и мир», 17–18 глав части пер­вой тре­тьего тома (эпи­зод посе­ще­ния Ната­шей церкви).

И.А. Еса­у­лов в работе «Кате­го­рия собор­но­сти в рус­ской лите­ра­туре» ука­зы­вает на то, что осо­бый, «пра­во­слав­ный кон­текст» «одного из вер­шин­ных для рус­ской лите­ра­туры про­из­ве­де­ний», романа «Война и мир», лите­ра­ту­ро­ве­де­нием «не только не опи­сан, но и… даже не обо­зна­чен» [1; 83]. Авто­ром отме­ча­ется «осо­бая зна­чи­мость для этого романа мотива молитвы» [1; 97]. В част­но­сти, ссы­ла­ясь на иссле­до­ва­ние С.Г. Боча­рова «“Война и мир” Л.Н. Тол­стого» (М., 1978) и уточ­няя пози­цию, изло­жен­ную в нем, Еса­у­лов пишет, что в «собор­ной молитве, в кото­рой участ­вует Наташа Ростова, про­ис­хо­дит как раз то сопря­же­ние небес­ного и зем­ного (выде­лено авто­ром), то собор­ное еди­не­ние в еди­ной молитве, кото­рое так харак­терно для пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния, во мно­гом опре­де­ля­ю­щего и строй пра­во­слав­ной мен­таль­но­сти» [1; 97]. При­чем под­твер­жде­нием истин­но­сти подоб­ного вывода для автора «Кате­го­рии собор­но­сти…» (и не только для него) явля­ются чув­ства геро­ини («Напом­ним, что чув­ствует (выде­лено авто­ром) Наташа все­гда верно» [1; 105], – гово­рится в тек­сте со ссыл­кой на труд Хали­зева В.Е., Кор­ми­лова С.И. «Роман Л.Н. Тол­стого “Война и мир”» (М., 1983)). Не сму­щает лите­ра­ту­ро­веда и то, что гове­ние геро­ини, ее пока­ян­ное настро­е­ние рас­смат­ри­ва­ется в тек­сте как лекар­ство: «Гра­финя, наде­яв­ша­яся, что “молитва помо­жет ей (Наташе) больше лекарств”, ока­зы­ва­ется права» [1; 105]. Дума­ется, уточ­не­ние, что «…пока­я­ние (выде­лено авто­ром) геро­ини… про­ис­хо­дило в соот­вет­ствии с пра­во­слав­ным годо­вым цик­лом» [1; 105] ничего не про­яс­няет в пове­де­нии и в оценке нами этого образа.

Более деталь­ное иссле­до­ва­ние миро­воз­зрен­че­ских взгля­дов Льва Нико­ла­е­вича, в част­но­сти, веро­ис­по­ве­даль­ного аспекта твор­че­ства писа­теля, содер­жится в труде М.М. Дуна­ева «Вера в гор­ниле сомне­ний». Харак­те­ри­зуя рас­сказ Тол­стого «Три смерти», Дунаев гово­рит о том, что на при­мере образа мужика писа­тель пока­зы­вает «рели­гию при­роды»: «смерть мужика спо­койна именно потому, что он не хри­сти­а­нин. Мир при­роды, мир живот­ного, есть для Тол­стого мир сча­стья, кра­соты (зем­ной, чув­ствен­ной) и гар­мо­нии» [2]. Такой же жиз­нью живет семья Росто­вых: она (эта семья) погру­жена «в сти­хию душевно-эмо­ци­о­наль­ную», что, «чуж­дых раци­о­наль­ного рас­чета, име­ю­щих малое поня­тие о рас­су­доч­ных осно­вах жизни» [2], про­ти­во­по­став­ляет Росто­вых циви­ли­за­ции, но, как нам пред­став­ля­ется, никоим обра­зом не сви­де­тель­ствует об их религиозности.

«Мало­цер­ков­ная» вера Пла­тона Кара­та­ева, как верно отме­чает иссле­до­ва­тель, для Тол­стого есть несо­мнен­ное досто­ин­ство героя: «в том – есте­ствен­ность, нату­раль­ность миро­чув­ствия на уровне мужика (выде­лено авто­ром)» [2]. Наташа же, при­част­ная «уровню мужика, уровню народа (выде­лено авто­ром)», «изна­чально отда­ется бес­со­зна­тель­ному сле­до­ва­нию сто­я­щим над нею зако­нам, не снис­ходя до раз­мыш­ле­ний о своем месте в жизни по отно­ше­нию к этим зако­нам» [2], а «зна­ме­ни­тая сцена у дядюшки должна вос­при­ни­маться как зна­ко­вый, сим­во­ли­че­ский образ, рас­кры­ва­ю­щий нату­раль­ное бытие Наташи (выде­лено авто­ром)» [2]. И в этом вновь – сле­до­ва­ние «рели­гии при­роды». Потому не совсем ясными пред­став­ля­ются слова Дуна­ева о том, что про­ти­во­ре­чие между есте­ствен­ным состо­я­нием геро­ини и непри­ня­тием ею отно­ше­ний с Ана­то­лем Кура­ги­ным сни­ма­ется тем, что Наташу «спа­сает зало­жен­ная в ее натуре тяга к духов­ной жизни», так как не совсем ясна в дан­ном слу­чае при­рода этой духов­но­сти. Ведь сам иссле­до­ва­тель, срав­ни­вая натуры Марьи Бол­кон­ской и Наташи, отме­чает, что послед­нюю отли­чает ско­рее душев­ность, а не духов­ность, то есть, иными сло­вами, суще­ство Наташи огра­ни­чено зем­ным пони­ма­нием добра. Однако эпи­зод гове­ния геро­ини рас­смат­ри­ва­ется в работе в кон­тек­сте истин­ной пра­во­слав­но­сти: «Наташа реша­ется говеть – радостно. Она идет в храм и молится, искренне отда­вая себя новому для нее духов­ному переживанию.

Сми­ре­ние, с кото­рым сопря­жена молитва Наташи, явля­ется отли­чи­тель­ным при­зна­ком ее молитвы» [2]. И далее: «В рус­ской (и в миро­вой) лите­ра­туре это едва ли не самое совер­шен­ное опи­са­ние внут­рен­него состо­я­ния чело­века, сто­я­щего на молитве» [2]. При этом оста­ется без пояс­не­ния тот факт, что Наташа молится, «искренне отда­вая себя новому для нее духов­ному пере­жи­ва­нию (выде­лено нами)» [2] (срав­ним у Тол­стого: «новое для Наташи чув­ствосми­ре­ния перед вели­ким, непо­сти­жи­мым, охва­ты­вало ее, когда она, в этот непри­выч­ный час утра, глядя на чер­ный лик Божией Матери, осве­щен­ный и све­чами, горев­шими перед ним, и све­том утра, падав­шим из окна, слу­шала звуки службы, за кото­рыми она ста­ра­лась сле­дить, пони­мая их» [3; 54]).

Между тем, оче­видно, что в тек­сте тол­стов­ского романа, во вся­ком слу­чае, в эпи­зо­дах, каса­ю­щихся харак­те­ри­стики Наташи и изоб­ра­же­ния тра­ди­ций жизни семьи Росто­вых, мы не уви­дим той есте­ствен­ной сопри­част­но­сти пра­во­слав­ной жизни (по сути, пра­во­слав­ной народ­ной жизни), кото­рая в романе А.С. Пуш­кина выра­жена всего лишь одной стро­кой («Два раза в год они говели…»). Говоря о твор­че­стве И.С. Шме­лёва, в про­из­ве­де­ниях кото­рого молитва и молит­вен­ное состо­я­ние героев явля­ется неотъ­ем­ле­мой частью эсте­ти­че­ской реаль­но­сти, С.В. Тол­сто­шей отме­чает «осмыс­лен­ную духов­ную жиз­не­устой­чи­вость» [4; 368] героев шме­лёв­ской прозы, именно то, что отнюдь не наблю­да­ется у героев Толстого.

Вся семья Росто­вых, несу­щая в себе пред­став­ле­ние о семей­ном иде­але в пони­ма­нии Тол­стого, под гове­нием пони­мает «отслу­шать на дому три службы». К самой Наташе жела­ние говеть при­хо­дит «в конце Пет­ров­ского поста», то есть само начало поста для геро­ини, мучи­тельно пере­жи­ва­ю­щей свой про­сту­пок, про­шло незамеченным.

Под­го­то­виться к таин­ствам Пра­во­слав­ной Церкви Наташа реша­ется не по соб­ствен­ному духов­ному разу­ме­нию и не по совету духов­ника, (о суще­ство­ва­нии тако­вого в тек­сте даже не упо­ми­на­ется), а по пред­ло­же­нию «отрад­нен­ской соседки».

Отхо­дом от пра­во­слав­ных рус­ских тра­ди­ций геро­ини явля­ется и ее «поиск» при­хода, кото­рый соот­вет­ство­вал бы важ­но­сти и исклю­чи­тель­но­сти пере­жи­ва­е­мого ею момента: «По совету Агра­фены Ива­новны, Наташа говела не в своем при­ходе, а в церкви, в кото­рой, по сло­вам набож­ной Бело­вой, был свя­щен­ник весьма стро­гий и высо­кой жизни» [3; 54].

При­ня­тое Ната­шей реше­ние гото­виться к пока­я­нию и при­ча­стию (Пока­я­ние – (от греч. мета­нойа) – пере­мена мыш­ле­ния, изме­не­ние взгляда на мир. Рус­ское воз­зре­ние на это поня­тие более глу­боко и кон­кретно, оно осно­вы­ва­ется на искон­ном зна­че­нии корня — кай - в сла­вян­ском языке. «Слово каять изна­чально пони­ма­лось так – назна­чать цену, выкуп за грех. Вот почему ока­ян­ный – это чело­век, кото­рый обя­зан иску­пить грех, а пока­ян­ный – это тот, кто уже пла­тит цену за свое пре­ступ­ле­ние. Непри­ка­ян­ный же чело­век – это не иску­пив­ший своей вины, не при­шед­ший к пока­я­нию» [5].) – не более чем «заня­тие», дол­жен­ству­ю­щее отвлечь ее от пере­жи­ва­ний, игра («…сча­стье при­об­щиться (чув­ству «чистой жизни и сча­стья») или сооб­щиться, как, радостно играя этим сло­вом, гово­рила ей (Наташе) Агра­фена Ива­новна»). Отсюда – про­ду­манно «самое дур­ное… пла­тье» и «ста­рень­кая мантилья».

Стр. 1 из 2 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки