<span class=bg_bpub_book_author>Андрей Волос</span><br>Победитель

Андрей Волос
Победитель

(8 голосов4.3 из 5)

Оглавление
След. глава

Глава 1. Ключ

Участ­ко­вый мили­ци­о­нер Гусев мощно жал на педали. Виляя между кол­до­би­нами, его вело­си­пед под­пры­ги­вал и позорно дребезжал.

А маль­чишка бежал со всех пяток.

— Стой! Стой, пара­зит! — кри­чал Гусь.

Голос был гул­ким и рас­ка­ти­стым. Левой рукой участ­ко­вый при­дер­жи­вал фор­мен­ную фуражку.

Море уже сияло впе­реди огром­ной зеле­ной лин­зой. Баг­ро­вое солнце выле­зало справа.

Слева дымила тру­бой боль­шая само­ход­ная баржа. Мат­рос дер­жал швар­то­вый конец.

По сто­ро­нам дороги про­но­си­лись пыль­ные буды­лья полыни и чер­то­по­лоха. Но спицы в вело­си­пед­ных коле­сах мель­кали еще быстрее.

— Стой! Я кому сказал!

Время стало замед­ляться. Каж­дый удар сердца теперь был дол­гим и протяжным.

Нога неловко сту­пила на булыж­ник, реме­шок лоп­нул, пра­вый сан­да­лет поле­тел впе­ред само­сто­я­тельно. Маль­чик отпу­стил подол майки. Яблоки пока­ти­лись. Реме­шок вто­рого не под­да­вался. Огля­нув­шись, он уви­дел рас­па­лен­ное и зло­рад­ное лицо Гуся совсем близко.

— Сто-о-о-ой!

Пыль под ногами ока­за­лась теп­лой. Стре­ми­тельно обо­гнул пак­гауз. Доски при­чала были прохладными.

Море неудер­жимо нава­ли­ва­лось. Мел­кая зыбь играла с кло­чьями водо­рос­лей, плав­ни­ком и кре­ня­щи­мися бутылками.

Гусь схва­тил руль обе­ими руками и стал тор­мо­зить. Вело­си­пед занесло на влаж­ных дос­ках. Фуражка сле­тела-таки с круг­лой стри­же­ной головы.

— Ах, сучок!!!

Но маль­чишка уже оттолк­нулся ногами от края.

И летел ласточ­кой, вытя­нув руки, в одной из кото­рых дер­жал свои сандалеты.

Воз­дух при­нял тон­кое тело, забот­ливо под­хва­тил и помог под­няться, а потом плавно понес к воде.

Вода послушно расступилась.

Зеле­ное стекло стру­и­лось и ласкало.

Маль­чишка уже не слы­шал тре­вож­ного гудка баржи. И не видел, как мат­рос, пере­гнув­шись через пору­чень, тупо смот­рел в воду. Гусь стоял у края при­чала и тоже недо­уменно смот­рел в воду, держа вело­си­пед обе­ими руками за рога.

Щель между при­ча­лом и бор­том быстро смыкалась.

А он сколь­зил в бес­ко­неч­ной сине-зеле­ной линзе, опус­ка­ясь все глубже.

Он не боялся воды. Он любил воду. Вода была дру­гом. А сего­дня — еще и спа­си­тель­ни­цей. Трусы и майка обле­пили тело. Длин­ные свет­лые волосы струились.

Вот он схва­тился за пере­кла­дину, соеди­няв­шую сваи причала.

Выпу­стил из груди немного воз­духа и посмот­рел вверх.

Вода на про­свет была ярко-зеле­ной. Диск солнца похо­дил на жел­ток. И вдруг огром­ная тень закрыла его.

Воз­дух уно­сился вверх боль­шими сереб­ря­ными пузырями.

Он испу­гался.

Отпу­стил пере­кла­дину и начал всплывать.

И руки упер­лись в плос­кое днище, не пус­кав­шее его к воз­духу и солнцу.

Он пони­мал, что ничто не может быть важ­нее солнца и воз­духа! — но думал почему-то только о сан­да­ле­тах. Сан­да­леты! Не выпу­стить бы сандалеты!

Маль­чик видел себя как бы со сто­роны. Сереб­ря­ные пузыри изо рта. Иска­жен­ное лицо, выта­ра­щен­ные глаза. Волосы колеб­лются. Должно быть, так же колеб­лются волосы утоп­лен­ни­ков. Вода колых­нет их — а кажется, что это чело­век по своей воле кач­нул головой.

Он заме­тался.

Руки судо­рожно шарили по осклиз­лому, зарос­шему ракуш­ками и зеле­нью железу.

Пузыри изо рта. Пузыри. Как хочется вдох­нуть! Где же?!

Он снова и снова бес­по­мощно тыкался в рав­но­душ­ную и непо­дат­ли­вую преграду.

Потом раз­жал пальцы.

Сан­да­леты стали мед­ленно тонуть, мало-помалу рас­тво­ря­ясь в черно-зеле­ной глубине…

— А!

Плет­нев рыв­ком сел на постели и оглянулся.

Москва, июль 1979 г.

Пере­вел дух.

Стрелки будиль­ника пока­зы­вали пять сорок шесть. Четыре минуты до звонка. Нажал кнопку, чтоб не дре­без­жал понапрасну.

Минуту поси­дел на постели, мас­си­руя лицо и шею.

Все! Вско­чил, щелк­нул кла­ви­шей магнитофона.

Поли­лась бод­рая песня Антонова:

Но любовь, но любовь — золо­тая лестница,
Золо­тая лест­ница без перил!..

Под такую песню хорошо бок­си­ро­вать с тенью. Да хоть бы даже и не с тенью! Под такую песню хорошо быть русо­во­ло­сым, коротко стри­жен­ным, под­жа­рым, муску­ли­стым, рез­ким в дви­же­ниях! Ах, как хорошо!..

Он махал ган­те­лями, отжи­мался, вста­вал на руки…

Конечно, для такой мощ­ной зарядки эта ком­ната была тес­но­вата. Хотя и мебели-то всего ничего.

Пла­тя­ной шкаф. «Хельга». Теле­ви­зор. Холо­диль­ник «Сара­тов» у бал­кон­ной двери. Пара полок с книж­ками. Совер­шенно стан­дарт­ная обста­новка… Правда, верх полок укра­шают спор­тив­ные кубки. А с полок сви­сают на лен­тах медали. Это не у каж­дого. Вот еще такое, что не у всех: фото­гра­фия в рамке — в кимоно, одежде дзю­до­и­ста, с бле­стя­щей меда­лью на груди он стоит на пье­де­стале, победно вски­нув кубок. А про­чее — как у всех. Пись­мен­ный стол в углу. Гитара на шкафу. Солнце лупит сквозь давно не мытые стекла. Бал­кон­ная дверь открыта. На веревке треп­лется рубашка.

Без два­дцати семь. Тело нали­лось бод­ро­стью. Теперь душ, чтобы оно нали­лось свежестью!

Хорошо, когда холод­ная вода хле­щет в запро­ки­ну­тое лицо!

Время начи­нало под­жи­мать. Быст­ренько! Одеться, застег­нуться. Посмот­реться в зер­кало. Нормально.

Снова взгля­нув на часы, вынул из холо­диль­ника мас­ленку, свер­ток с кол­ба­сой. Поспешно сде­лал бутер­брод. Отку­сил сразу половину.

Невнятно мыча — «Но любовь, но любовь — золо­тая лест­ница!..»  — и доже­вы­вая, он, пере­хва­ты­вая над­ку­шен­ный бутер­брод из руки в руку, надел пиджак и взял со стола ключи.

Пора.

И огля­нулся с видом чело­века, кото­рый через секунду шаг­нет за порог.

Может быть, ему было бы лучше не огля­ды­ваться. Ну висела бы себе эта рубашка на бал­коне до вечера, хоть и давно высохла. Ничего страш­ного. Потре­пал бы ее вете­рок… поду­ма­ешь!.. Зато все сло­жи­лось бы совер­шенно иначе. Правда, неиз­вестно — лучше? хуже?

Чер­тых­нув­шись, он мет­нулся к бал­кон­ной двери.

Утро было ясным, сол­неч­ным, свежим.

Отсюда, с девя­того этажа дома, недавно воз­ве­ден­ного побли­зо­сти от метро «Ново­сло­бод­ская», Москва откры­ва­лась вся сразу — откры­ва­лась щедро, про­сторно и при­вет­ливо. Гудки машин пере­кли­ка­лись с трам­вай­ными звон­ками, смут­ный гул авто­мо­биль­ного дви­же­ния и шум лет­ней листвы под вет­ром допол­няли музы­каль­ное зву­ча­ние огром­ного города. Крыши, антенны, трубы, улицы…

Но ему было не до кра­сот и досто­при­ме­ча­тель­но­стей сто­лицы. Он, правда, успел с удо­воль­ствием набрать пол­ную грудь све­жего воз­духа. А потом потя­нулся к при­щепке. В левой были ключи, в пра­вой — объ­е­док бутерброда.

Новый порыв ветра швыр­нул полу рубашки, и вто­рая при­щепка запу­та­лась в ней.

— Да чтоб тебя! — про­бор­мо­тал Плет­нев, злясь на задержку.

В общем, он невольно раз­жал кулак, и ключи с весе­лым зво­ном упали на кафель­ную плитку. У самого края бал­кона. Боль­шой ключ заце­пился было бород­кой… но…

— Ах, черт! — запоз­дало спо­хва­тился он, пере­ги­ба­ясь через перила. — Чтоб тебе провалиться!..

Впро­чем, и так уже провалился.

Плет­нев на бегу швыр­нул ком рубашки на диван и выско­чил в коридор.

На обо­дран­ной стене кори­дора висел под­рост­ко­вый вело­си­пед «Орле­нок», а из-за облез­лого шкафа выгля­ды­вали четыре пары лыж. Справа от вход­ной двери — потер­тый ков­рик, бес­по­ря­дочно устав­лен­ный раз­но­ка­ли­бер­ной обу­вью. Слева — чер­ный теле­фон­ный аппа­рат на косо­бо­кой тум­бочке, и обои вокруг испи­саны теле­фон­ными номерами.

В этой трех­ком­нат­ной слу­жеб­ной [1] квар­тире Плет­неву при­над­ле­жала одна ком­ната. Две дру­гие зани­мали Кузнецовы.

Он подер­гал ручку вход­ной двери — заперто. И неуди­ви­тельно. Сам же вчера вече­ром и запер. Повер­нул ключ на два обо­рота. А замок обыч­ный, не англий­ский, без защелки, и открыть его можно только тем же клю­чом. Но теперь этот ключ лежал под бал­ко­ном. Если, конечно, кто-нибудь уже не попя­тил. Ведь не зря учат его на заня­тиях по пси­хо­ло­гии, что люди часто посту­пают совер­шенно ник­чем­ным образом.

Он громко посту­чал в дверь сосед­ней ком­наты. И еще.

Тишина. Слышно только, как радио­транс­ля­ци­он­ный гром­ко­го­во­ри­тель громко и радостно поет на кухне про БАМ — Бай­кало-Амур­скую магистраль:

Слы­шишь, время гудит — БА-А-А-А-АМ!
На про­сто­рах кру­тых — БА-А-А-А-АМ!..

Да еще гулко хлоп­нула какая-то дверь на лест­нич­ной клетке. И лифт загудел.

Все было понятно, но все же Плет­нев без­на­дежно воз­звал, с ужа­сом глядя на часы:

— Пет­ро­вич! Ты дома, нет?!

Опять же ото­звался только гром­ко­го­во­ри­тель — тор­же­ственно и победно:

И боль­шая тайга покоря-а-а-а-ется на-а-а-а‑м!..

Куз­не­цов на ноч­ном дежур­стве… вер­нется часов в десять… а жена его с детьми еще в конце мая уехала к род­ным под Муром — на дере­вен­ское молоко, на грибы да ягоды…

Он снова ворвался в свою ком­нату и бро­сился к шкафу. Чер­ты­ха­ясь, начал выгре­бать из ниж­ней части раз­но­об­раз­ное иму­ще­ство. На пол поле­тели лыж­ные штаны, лыж­ные ботинки, бряк­нули ста­рые ган­тели, кото­рые давно уж стали лег­ко­ваты, а выбро­сить руки не под­ни­ма­лись — ведь сколько мозо­лей они этим рукам натерли!.. ста­рая сумка с мами­ными пись­мами… ласты, бок­сер­ские перчатки-«лапы»… Вот нако­нец рюкзак.

С ляз­га­ньем вытрях­нул связку кара­би­нов и моток репшнура — креп­кой аль­пи­нист­ской веревки.

А через секунду уже про­дел ее за пере­кла­дину сталь­ной бал­кон­ной ограды и про­дер­нул, чтобы оба сви­са­ю­щих конца были оди­на­ко­вой длины.

Потом гля­нул вниз. Взгляд, стре­ми­тельно про­мчав­шись сквозь гул­кую про­пасть, уперся в серо-чер­ную про­стыню тротуара.

Лег­кий холо­док все же про­бе­жал по спине. Это был не страх — про­сто орга­низм отме­чал состо­я­ние пол­ной готовности.

Длины шнура должно было хва­тить на пару-тройку эта­жей. Он спу­стится на чужой бал­кон, сдер­нет шнур со сво­его, захлест­нет за новую пере­кла­дину… И так до самого низа.

Ска­зано — сде­лано: пере­лез через перила, при­выч­ным дви­же­нием про­дер­нул шнур под собой, захлест­нул за локоть и, легко оттолк­нув­шись, начал неспешно сколь­зить вниз.

Три этажа мино­вал быстро. Как на грех, оче­ред­ной бал­кон ока­зался застек­лен­ным, а его ограда — обши­той сна­ружи вагон­кой. Все это в целом делало его совер­шенно непри­год­ным для про­дол­же­ния аль­пи­нист­ских упраж­не­ний, поскольку заце­питься было совер­шенно не за что.

Резко оттал­ки­ва­ясь от стены и рас­ка­чав­шись маят­ни­ком, он пере­брался метра на четыре пра­вее — к бал­кону сосед­него ряда.

То есть все шло отлично.

Но когда в полете хва­тался за бал­кон­ную ограду, то неча­янно сбил цве­точ­ный ящик. Дер­жав­шийся, если честно, про­сто на соп­лях. Нор­маль­ный ящик в жизни бы не сле­тел!.. А этот, собака, кряк­нул только — и готово, и един­ствен­ное, что Плет­нев смог, так это лишь про­во­дить взгля­дом, пока тот мед­ленно летел к тро­туару… а доле­тев, ярко полых­нул фон­та­ном чер­ной земли мет­рах в пяти от мили­цей­ской машины.

* * *

У одного из подъ­ез­дов сто­яла ска­мья. На ней мирно спал давно не бри­тый чело­век. Лет­нее утро было теп­лым, но не настолько, чтобы совсем не при­чи­нять чело­веку бес­по­кой­ства. Он лежал скор­чив­шись, пыта­ясь уме­стить зяб­ну­щие ноги в зеле­ных нос­ках под полами сильно тра­чен­ного пиджака.

Пятки нос­ков были укра­шены боль­шими дыр­ками. Что каса­ется стоп­тан­ных и, похоже, нико­гда в жизни не чищен­ных пред­ме­тов обуви, то они, акку­ратно состав­лен­ные, вид­не­лись из-под ска­мьи — перед тем как отбыть в объ­я­тия Мор­фея, чело­век поза­бо­тился, чтобы его ботинки никому не мешали.

Воз­можно, если бы два мили­цей­ских чина — хму­рый сухо­ща­вый стар­шина и моло­дой розо­во­ще­кий млад­ший сер­жант — заме­тили эти сто­я­щие под ска­мьей ботинки, они иначе отнес­лись бы к ее насельцу, при­знав в нем глу­боко соци­аль­ное суще­ство. Однако этого не слу­чи­лось. Когда мили­цей­ский УАЗ заскри­пел и оста­но­вился, млад­ший сер­жант вылез из машины и при­нялся тря­сти спя­щего, явно наме­ре­ва­ясь без­жа­лостно нару­шить его глу­бо­кий утрен­ний сон.

— Слышь, ты!

Чело­век открыл бес­смыс­лен­ные глаза.

— А? — спро­сил он сип­лым и непро­спав­шимся голосом.

— Хрен на, — по-доб­рому ото­звался млад­ший сер­жант. — Подъем, говорю.

— Что? — снова спро­сил чело­век, мор­гая и щурясь.

— Конь в пальто, — раз­дра­женно и нев­по­пад ска­зал млад­ший сер­жант. — Давай, неко­гда тут с тобой.

Стар­шина тем вре­ме­нем отпер зад­нее отде­ле­ние — заре­ше­чен­ный «собач­ник».

Чело­век сел и начал ерзать ногами в попыт­ках наша­рить ботинки.

— Я не нару­шаю! — с роб­ким вызо­вом ска­зал он. — Мне на работу!..

— Давай-давай, работ­ни­чек! — взбод­рил его млад­ший сер­жант. — За сто пер­вым кило­мет­ром [2] будешь отсыпаться!..

Чело­век встал и нетвердо побрел к стар­шине, сто­яв­шему у рас­кры­той дверцы. На пол­пути он огля­нулся. На лице отра­зи­лось мучи­тель­ное непо­ни­ма­ние про­ис­хо­дя­щего. Более того, на этом помя­том лице чита­лось, что чело­век уже при­вык к млад­шему сер­жанту и при­чис­ляет его к своим дав­ним зна­ко­мым, а пере­хо­дить в руки неве­до­мого стар­шины ему совсем не хочется.

— Почему за сто пер­вым? — несколько капризно спро­сил он.

Но именно в это мгно­ве­ние ему лов­ким пин­ком было при­дано необ­хо­ди­мое уско­ре­ние, и чело­век, заскреб­шись, пере­ва­лился внутрь.

— Потому что сто­лица Олим­пи­ады должна быть чистой! — довольно ска­зал стар­шина, захло­пы­вая дверь.

В эту секунду цве­точ­ный ящик достиг земли — и с трес­ком раз­бился, щедро раз­брыз­гав чер­ную землю и оран­жево-алые цветы герани.

— Ну ни хера себе! — ска­зал стар­шина, зади­рая голову.

Изу­мился и млад­ший сер­жант. Но он думал о карьере, не поз­во­лял себе в при­сут­ствии началь­ства даже эвфе­миз­мов, тем более столь про­зрач­ных, поэтому огра­ни­чился лишь каким-то междометием.

Чело­век со ска­мьи при­жал к сталь­ной решетке «собач­ника» мятую физио­но­мию, отчего она окон­ча­тельно поте­ряла есте­ствен­ные очер­та­ния, и ноюще выкрикнул:

— Права не име­ете!.. За что взяли, козлы?!..

— А за козла отве­тишь! — между делом заме­тил млад­ший сер­жант, при­дер­жи­вая фуражку. — Миха­лыч, а это не тот ли акро­бат, что по восьми квар­ти­рам про­хо­дит? Он, кажись, тоже через балконы!..

— А вот сей­час узнаем, что за акро­бат, — зло­веще про­бор­мо­тал стар­шина и нехо­рошо цык­нул зубом.

* * *

Плет­нев мино­вал послед­ний про­лет и, прыж­ком встав на твер­дую землю, тут же потя­нул шнур, легко засколь­зив­ший по пери­лам ограды бал­кона тре­тьего этажа. Шнур нужно было смо­тать и успеть зане­сти в квар­тиру. Но прежде всего тре­бо­ва­лось найти ключи.

Вот они — на краю тротуара!

— Стойте, гражданин!

Он пони­мал, что стражи порядка всего лишь хотят поин­те­ре­со­ваться, с какой целью в седь­мом часу утра чело­век летает на веревке. На дол­гие раз­го­воры совер­шенно не было вре­мени. Плет­нев шаг­нул к сво­ему иму­ще­ству, одно­вре­менно при­вет­ли­вым и успо­ко­и­тель­ным жестом под­ни­мая руки.

— Мужики, ключи уро­нил!.. Дверь заперта, вот я и…

— Доку­менты! — жестко ско­ман­до­вал старшина.

Конечно, Плет­неву пер­вым делом сле­до­вало удо­вле­тво­рить его вполне резон­ное тре­бо­ва­ние. Но он счел, что чет­верть­се­кунд­ное про­мед­ле­ние в этом вопросе не может играть реша­ю­щей роли. Тем более, что уже сде­лал шаг и, накло­нив­шись, про­тя­нул руку за ключами.

Он бы взял их, а в сле­ду­ю­щую секунду предъ­явил удо­сто­ве­ре­ние. После чего мен­тяры встали бы перед ним по стойке «смирно», он бы их маленько пожу­рил… или нет, наобо­рот — похва­лил за бди­тель­ность. И, как гово­рится, рас­ста­лись бы друзьями.

Но стар­шина все испортил.

Потому что когда Плет­нев согнулся и чуть при­сел, про­тя­ги­вая руку, он за каким-то лешим крепко пнул его ботин­ком в плечо.

— Гово­рят же дураку — документы!

После его пинка Плет­нев, есте­ственно, пова­лился на бок. Но ключи схва­тить успел. И тут же вскочил.

— Что, не напры­гался еще? — доб­ро­душно пошу­тил старшина.

Почему-то ему стало ужасно обидно. Сна­чала он рис­кует жиз­нью, кувыр­ка­ясь по бал­ко­нам. И делает это, между про­чим, исклю­чи­тельно ради того, чтобы не опоз­дать на службу. А теперь этот баран его пинает. И он пач­кает брюки и пиджак… Ну про­сто ужасно стало обидно! Так обидно, что было уже не до раздумий.

Плет­нев при­ло­жил его нос­ком левой ноги в голень. Стар­шина ахнул и накло­нился. И тут же полу­чил удар пра­вым коле­ном в голову. Гря­нулся о дверь УАЗика и стал тихо спол­зать на асфальт. Фуражка пока­ти­лась в сто­рону, и Плет­нев еще поду­мал мель­ком — что ж это с них все­гда фуражки падают?

— Ах ты пас­куда! — оша­лело ска­зал млад­ший сер­жант, шаря по кобуре.

Но застежку так и не нащу­пал. Плет­нев в прыжке хва­тил его ногой в грудь. С раз­во­ро­том через спину на три­ста шесть­де­сят гра­ду­сов. Как ни быстро все про­ис­хо­дит, а почему-то все­гда успе­ва­ешь четко отме­тить про себя, какой именно прием про­вел. Млад­ший сер­жант пере­ле­тел ска­мью и рух­нул в боль­шой куст недавно отцвет­шей сирени.

Плет­нев маши­нально шарк­нул ладо­нями по брю­чи­нам и огля­нулся. Из-за решетки «собач­ника» на него смот­рели выта­ра­щен­ные глаза.

— Караул! — шепо­том ска­зал чело­век в «собач­нике». — Ми… ми… милиция!..

Взгляд у чело­века был такой испу­ган­ный и несчаст­ный, что хоте­лось обод­ря­юще ему под­миг­нуть. Веревка так и валя­лась под бал­ко­ном, было жалко ее бро­сать… но, с дру­гой сто­роны, теперь уже стало совер­шенно не до веревок.

Он повер­нулся, быстро свер­нул за угол и пошел вдоль дома к стан­ции метро «Ново­сло­бод­ская».

Палец

— Изви­ните… изви­ните… про­стите, пожалуйста…

То и дело глядя на часы, стрелки кото­рых, каза­лось, про­сто сошли с ума, Плет­нев добе­жал по конца эска­ла­тора, выско­чил из две­рей метро и бро­сился к такси, сто­яв­шему у обочины.

— Шеф, на Воронежскую!

— Пере­сменка, — рав­но­душно отве­тил води­тель — пожи­лой мужик в кожа­ной кепке.

— Два счет­чика, шеф!

— Я лошадь, что ли? — поин­те­ре­со­вался води­тель. — Сут­ками-то работать?

— Три счет­чика! Поехали!

— При­спи­чило! — с искрен­ней доса­дой ска­зал так­сист. — Садись, торопыга…

Машина летела по про­спекту, остав­ляя за фла­гом мед­ленно пол­зу­щие гру­зо­вики, бен­зо­возы, гру­жен­ные бето­ном само­свалы, бит­ком наби­тые авто­бусы и трол­лей­бусы, за стек­лами кото­рых мая­чил горох блед­ных лиц. Про­плы­вали по сто­ро­нам остовы оди­на­ко­вых новостроек. Возле них упрямо топы­ри­лись башен­ные краны. То и дело мель­кал кумач транс­па­ран­тов. «Аврора» и Ленин гля­дели обычно из-под самых крыш, воле­вые лица рабо­чих и кол­хоз­ниц зани­мали глу­хие стены зда­ний. Взгляд сколь­зил по лозунгам:

«Народ и пар­тия едины!», «Пар­тия ска­зала — «надо», ком­со­мол отве­тил — «есть!»», «БАМ — это моло­дость мира!», «Слава совет­скому народу — стро­и­телю ком­му­низма!», «Да здрав­ствует дружба между наро­дами!».

Тут и там пест­рели олим­пий­ские кольца.

«Мы ждем тебя, Олим­пи­ада!» «О спорт, ты — мир!»

Так же часто воз­ни­кало бро­ва­стое, стро­гое и муже­ствен­ное лицо Гене­раль­ного сек­ре­таря ЦК КПСС Лео­нида Ильича Брежнева…

Выско­чив из такси, Плет­нев опро­ме­тью бро­сился к парад­ному входу наряд­ного белого зда­ния, фасад кото­рого укра­шал огром­ный крас­ный транспарант:

«При­вет участ­ни­кам Обще­мос­ков­ского пар­тийно-хозяй­ствен­ного актива!»

Ворвав­шись в тяже­лен­ные дубо­вые двери, он ринулся к лест­нице, устлан­ной крас­ной ков­ро­вой дорож­кой. Гул­кий стук шагов кувыр­кался по холлу. Пун­цо­вые шторы на окнах, лам­бре­кены с золо­тыми кистями… Непре­мен­ные порт­реты чле­нов Полит­бюро на стене. Бреж­нев — в цен­тре и раза в пол­тора круп­нее про­чих. В любой рай­ком загляни — уви­дишь то же самое.

Пере­пры­ги­вая через две сту­пеньки, взле­тел на вто­рой этаж.

И понял, что не про­сто опоз­дал. А опоз­дал про­сто катастрофически.

В широ­ком кори­доре замерли две шеренги. Оде­тые в похо­жие темно-серые граж­дан­ские костюмы, эти люди были его сослу­жив­цами, това­ри­щами, дру­зьями и командирами.

Перед строем про­ха­жи­вался пол­ков­ник Кар­пов — тоже в граж­дан­ском. Лицо пол­ков­ника в целом имело совер­шенно чугун­ное выражение.

Плет­нев остановился.

— …И тре­бую от всех со всей серьез­но­стью, — веско гово­рил пол­ков­ник. — Ворон не счи­тать. И не надо думать, что мы тут заняты не своим делом. Мы, конечно, подразделение…

Тут он замолк и повер­нул голову. Можно было поду­мать, что в воз­духе рай­он­ного Коми­тета пар­тии звук рас­про­стра­ня­ется по совер­шенно иным зако­нам, и поэтому топот Плет­нева только сей­час достиг его ушей.

— Това­рищ пол­ков­ник, — гарк­нул Плет­нев, вытя­ги­ва­ясь. — Раз­ре­шите встать в строй!

Кар­пов демон­стра­тивно под­нял руку и стал смот­реть на часы. Затем пере­вел тяже­лый взгляд на него.

— Почему опоз­дали, това­рищ стар­ший лейтенант?

— В пробку попал, това­рищ пол­ков­ник! — отра­пор­то­вал Плетнев.

— В какую, на хрен, пробку?! — заорал пол­ков­ник. — Тут от метро пять минут! Глаза про­драть не в состо­я­нии? Может, вам служба не по плечу? Может, лучше в сто­рожа податься?

— Никак нет, това­рищ полковник!

— Никак нет, — бурк­нул Кар­пов и обвел строй хму­рым взгля­дом. — А мне-то сда­ется, что именно так и есть… Так вот. Именно нам, под­раз­де­ле­нию по борьбе с тер­ро­риз­мом, сего­дня ока­зана высо­кая честь. Обес­пе­че­ние без­опас­но­сти и про­пуск­ного режима — серьез­ная работа! Повто­ряю, что в пред­две­рии Олим­пи­ады воз­можны самые серьез­ные про­во­ка­ции — вплоть до тер­ак­тов и дивер­сий со сто­роны сил миро­вого импе­ри­а­лизма и реакции!

Тут он по-бычьи поко­сился на Плет­нева. Плет­нев сде­лал рожу кир­пи­чом. То есть при­дал ей совер­шенно бес­страст­ное выра­же­ние. Глядя на ску­ла­стое, сухо­ва­тое лицо, трудно было дога­даться, о чем сей­час этот чело­век думает. Соб­ственно говоря, ни о чем осо­бен­ном Плет­нев и не думал. Так, мель­кали обрывки каких-то дежур­ных сооб­ра­же­ний насчет того, что опять их, бой­цов элит­ного спец­под­раз­де­ле­ния КГБ, исполь­зуют как послед­них шавок. Да с ними ведь не поспоришь…

— Встать в строй!

Он встал. Аста­фьев неза­метно под­миг­нул — мол, какие наши годы. Мол, где наша не про­па­дала. Мол, нашла коса на камень. Или еще что-то в этом роде. Ну, и Плет­нев ему, есте­ственно, тоже под­миг­нул. Но сам стоял навы­тяжку, совер­шенно ока­ме­нев. Ел гла­зами началь­ство. Потому что хоро­шень­кого поне­множку. И уже хва­тит при­клю­че­ний на соб­ствен­ную задницу.

— Повто­ряю спе­ци­ально для опоз­дав­ших! — Пол­ков­ник под­нял ука­за­тель­ный палец и снова ско­сил на Плет­нева взгляд. — Каж­дый вхо­дя­щий в зда­ние рай­кома дол­жен предъ­явить пар­тий­ный билет и при­гла­ше­ние! Невзи­рая на чины и ранги! Только после этого вы его про­пус­ка­ете! Ясно?

Плет­неву ясно. И всем ясно. Они смот­рят сосре­до­то­ченно и твердо. Они готовы. На них можно поло­житься. На всех вме­сте. И на каж­дого в отдельности.

* * *

Холл уже запол­нен гулом голо­сов. Про­ха­жи­ва­ются празд­нично оде­тые участ­ники парт­хо­з­ак­тива. У раз­вер­ну­того справа буфета тес­нится народ. Огром­ным спро­сом поль­зу­ются какие-то коробки в цел­ло­фане — должно быть, шоко­лад­ные кон­феты. Оче­редь вол­ну­ется. Вот кто-то взволнованно:

— По две в руки?

— По две в руки, товарищи!..

Рома­шов ука­зал пост у одной из вход­ных две­рей, и Плет­нев, счаст­ли­вый, что его мино­вало нако­нец недоб­рое вни­ма­ние пол­ков­ника, со всей ответ­ствен­но­стью взялся за реше­ние постав­лен­ной перед ним задачи — то есть стоял, встре­чая вхо­дя­щих веж­ли­вой и при­вет­ли­вой улыб­кой. Кото­рая, разу­ме­ется, совер­шенно не озна­чала, что он утра­тил бдительность.

— Пар­тий­ный билет и при­гла­ше­ние, пожалуйста!

Высо­кий седой чело­век так же веж­ливо кивает в ответ. Про­тя­ги­вает документы.

— Пожа­луй­ста…

Все в порядке.

— Прошу вас, про­хо­дите… — и уже сле­ду­ю­щему: — Пар­тий­ный билет и при­гла­ше­ние, пожалуйста…

Тол­стяк, обма­хи­ва­ю­щийся шля­пой, про­тя­ги­вает приглашение.

— А партбилет?

— Фу ты, гос­поди, конечно. Изви­ните, бога ради, запамятовал…

— Ничего страш­ного… Про­хо­дите… Парт­би­лет и при­гла­ше­ние, пожа­луй­ста… Мину­точку, това­рищ! Ваше при­гла­ше­ние и пар­тий­ный билет!

Плет­нев засту­пил дорогу жир­ному чело­веку с могу­чими бры­лами. На нем хоро­ший костюм, гал­стук. Морда, правда, кир­пича про­сит — крас­ная такая, наг­лая рожа. С явными отпе­чат­ками кое-каких поро­ков и зло­упо­треб­ле­ний. За его спи­ной оза­бо­ченно мая­чила какая-то жердь в синей рубашке с корот­кими рукавами.

— Что? — спро­сил бры­ла­стый, мор­щась с таким видом, будто путь ему пре­гра­дило насекомое.

— Предъ­явите, пожа­луй­ста, парт­би­лет и при­гла­ше­ние! — повто­рил Плет­нев кор­рект­ным тоном. Про­сто страшно кор­рект­ным. Таким тоном в метро оста­новки объявлять…

Жир­ный почему-то огля­нулся на сво­его жер­де­об­раз­ного сопро­вож­да­ю­щего и спро­сил громко, на весь холл:

— Нет, ну ты слышишь?

Худой заис­ки­ва­юще хихик­нул. За ним уже вол­но­ва­лись несколько иных участ­ни­ков парт­хо­з­ак­тива. Кто-то выкрик­нул недовольно:

— В чем дело, това­рищи? Това­рищи, проходите!..

— Ты меня в лицо знать дол­жен! — ска­зал бры­ла­стый грубо и брюзг­ливо. Про­тя­нул жир­ный палец и начал тыкать Плет­нева в грудь.

Из послед­них сил сдер­жи­ва­ясь, Плет­нев скло­нил голову и стал смот­реть на этот палец. Холе­ный такой палец с глад­ким стри­жен­ным ног­тем. Прямо-таки началь­ствен­ный палец. Таким паль­цем хорошо пока­зы­вать направ­ле­ние, по кото­рому сле­дует идти. «Впе­ред, това­рищи!» И паль­цем — туда, мол, туда!..

Он не пони­мал, что с ним делать. Если бы этот тип, вме­сто того чтобы тыкать, пока­зал, как поло­жено, парт­би­лет и при­гла­ше­ние, все встало бы на свои места. Довольно больно тычет, собака! И, глав­ное, совер­шенно ясно, что будет дальше. Плет­нев мол­чит. У жир­ного, должно быть, скла­ды­ва­ется лож­ное впе­чат­ле­ние, что Плет­нев не про­тив, чтобы его тыкали. Поэтому жир­ный его оте­че­ски настав­ляет. Когда окон­чит настав­ле­ния, повер­нется и пой­дет. А при­гла­ше­ние и парт­би­лет так и не пока­жет. Что совер­шенно недопустимо.

— Ты понял? — про­дол­жал жир­ный. — Руко­вод­ство нужно знать в лицо!

И все паль­цем, пальцем!..

Уже пони­мая, что не смо­жет спра­виться с вол­ной заки­па­ю­щего бешен­ства, Плет­нев под­нял взгляд и посмот­рел ему в глаза. Неужели не поймет?

— В лицо знать нужно!

И снова ткнул.

Тогда он схва­тил этот его чер­тов палец и резко загнул вверх.

Жир­ный сна­чала при­сел. Потом упал на колени. И при этом заорал на весь райком:

— А‑а-а!

Честно говоря, Плет­нев не ожи­дал такого эффекта. Он же не сло­мал ему палец. Про­сто загнул. Ну, непри­ятно, конечно… несколько болез­ненно… Но что уж так орать-то?

Жердь тоже завопила:

— Да вы что?!

Плет­нев стоял молча. С кор­рект­ной улыб­кой на лице. Жир­ный с тру­дом встал и попя­тился, при­жав свой дра­го­цен­ный палец к груди и накрыв его левой ладонью.

— Хули­ган­ство!

— Охрана! — вто­рила жердь.

— Предъ­явите парт­би­лет и при­гла­ше­ние! — повто­рил он кор­рект­ным, ну про­сто чрез­вы­чайно кор­рект­ным тоном.

— Мер­за­вец!

«Что ты уперся, бол­ван?! — поду­мал Плет­нев. Злость снова начи­нала душить его, кулаки сжа­лись сами собой. — Ты дол­жен предъ­явить доку­менты, урод!»

Но тут появился Кар­пов — взвол­но­ван­ный, как штор­мо­вое море.

— В чем дело? Федор Нико­ла­е­вич! Что случилось?

— Ты еще кто такой? — злобно-удив­ленно спро­сил жир­ный, баю­кая перст.

— Стар­ший по про­пуск­ному режиму! — отра­пор­то­вал Кар­пов, вытя­ги­ва­ясь. — Пол­ков­ник Кар­пов, това­рищ вто­рой сек­ре­тарь обкома!

«Ну ничего себе! — содрог­нулся Плет­нев, и злость про­шла — как не было. — Вто­рой сек­ре­тарь обкома! Это что же теперь будет?! Бог ты мой!.. Нет, ну а что он прет как на комод?!»

— Ста-а-а-рший! — злобно пере­драз­нил жир­ный. То бишь вто­рой сек­ре­тарь, будь он три­жды нела­ден. — Что у тебя за бар­дак?! — кив­нул в сто­рону Плет­нева. — Это кто такой? Фамилия?

— Наш сотруд­ник. Стар­ший лей­те­нант Плетнев.

— Сотруд­ник, мать твою! — рявк­нул сек­ре­тарь и вдруг снова к Плет­неву: — Удостоверение!

Плет­нев долю секунды бес­страстно смот­рел в его рас­па­лен­ную физио­но­мию. Хоть и сек­ре­тарь, но все же лично ему он ничего не дол­жен. Тем более — предъ­яв­лять удо­сто­ве­ре­ние. Он не в рай­коме слу­жит. И не в обкоме.

Плет­нев вопро­си­тельно посмот­рел на Карпова.

Кар­пов кивнул.

Ну, если коман­дир согла­сен, чтобы под­чи­нен­ный махал удо­сто­ве­ре­нием перед каж­дым хмы­рем, тут уж ничего не попи­шешь. Плет­нев с несколько напуск­ной лен­цой — дескать, может, кто здесь и торо­пится, а у меня спешки ника­кой нет! — сунул руку в кар­ман. Но вме­сто того чтобы ощу­тить под паль­цами при­ят­ный, теп­лый, согре­ва­ю­щий гля­нец коро­чек, почув­ство­вал только пустоту — непри­ят­ную, мерт­вя­щую пустоту! Все­гда же в рубашке, в нагруд­ном!.. Рас­те­рянно начал шарить по кар­ма­нам пиджака… нету!

— Я… э‑э-э… Дома забыл, това­рищ полковник!

Ему совсем не при­хо­ди­лось наиг­ры­вать свое сокру­ше­ние. Утрата удо­сто­ве­ре­ния! Это же ката­строфа! Где? Неужели когда с этими бол­ва­нами махался?!

— Нет, ну ты слы­шишь?! — нали­ва­ясь дур­ной чер­ной кро­вью, заорал жир­ный. — Пона­брали шпаны! Управ­дом ты, а не пол­ков­ник! Двор­ни­ками тебе коман­до­вать, а не в орга­нах слу­жить! Коров тебе пасти! Полко-о-о-овник!

И плю­нул Кар­пову под ноги — тьфу! Самой насто­я­щей слю­ной. Даже, кажется, на брю­чины попало…

После чего худой кле­врет взял него­ду­ю­щего жир­нягу под локо­ток и повел куда-то в глубь холла.

Секунду или две Кар­пов молча смот­рел на Плет­нева. Веро­ятно, ему много хоте­лось ска­зать. Так много, что слова сда­ви­лись в глотке, как пас­са­жиры трам­вая в час пик, и неко­то­рое время ни одно не могло выско­чить наружу.

— Ты что! — выпа­лил он нако­нец, запи­на­ясь от остер­ве­не­ния. — Ты что себе позволяешь?!

— Вы же сами инструк­ти­ро­вали, това­рищ пол­ков­ник, — каменно отве­тил Плетнев.

— Да таким хоть на лбу инструк­ции пиши, толку не будет! Глаза-то разуй, лейтенант!

— Разул, това­рищ подполковник!

Плет­нев ста­рался, чтобы взгляд, кото­рый он не дол­жен сво­дить с его лица, был в доста­точ­ной мере отсут­ству­ю­щим. И все же, глядя в эти побе­лев­шие от злобы глаза, он чув­ство­вал самый насто­я­щий страх. Ведь все они жили по жест­ким армей­ским зако­нам. Нет, даже по еще более жест­ким. Зна­чи­тельно более жест­ким. Поэтому Кар­пов мог сде­лать с ним что угодно. Выгнать. Уво­лить. При жела­нии — отдать под суд. Что ему стоит? Кто он, стар­ший лей­те­нант, перед озве­ре­лым пол­ков­ни­ком? — мураш, насе­ко­мое! тряпка, чтоб ноги вытирать!

— Ты что это меня раз­жа­ло­вал?! Какой я тебе под­пол­ков­ник?! — снова взо­рвался Карпов.

— Я тоже не лей­те­нант, това­рищ пол­ков­ник! И на «вы», пожалуйста!

Это была чистая правда, про лей­те­нанта-то. Быть может, поэтому пол­ков­ник вне­запно успо­ко­ился. Оце­ни­ва­юще посмот­рел. Потом ска­зал холодно:

— Вот как!.. Ну хорошо. Сего­дня вы стар­ший лей­те­нант. Согла­сен… Но зав­тра! — зав­тра будете ниже плин­туса! С вол­чьим биле­том мет­лой махать пойдете!

Повер­нулся и поспе­шил вдо­гонку за секретарем.

Тот замед­лил шаг перед лест­ни­цей. Под­ско­чив, Кар­пов что-то взвол­но­ванно начал объ­яс­нять. Затем взял под руку с дру­гой сто­роны от худого…

Начали втроем подниматься.

Плет­нев про­во­жал их взглядом.

Эх!..

Кузнецов

С май­о­ром Рома­шо­вым, заме­сти­те­лем Кар­пова, у Плет­нева отно­ше­ния хорошие.

Плет­нев перед ним не заис­ки­вает, не выслу­жи­ва­ется, не ста­ра­ется понра­виться. Рома­шов ему тоже спуску не дает — тре­бует как со всех. Под горя­чую руку и пару лас­ко­вых может ска­зать. Если б это Кар­пов про­из­нес, слова сло­жи­лись бы в оче­ред­ное оскорб­ле­ние. А из уст Рома­шова слы­шится совер­шенно иначе. Как-то по-дру­же­ски, что ли.

Хотя, конечно, ника­кой дружбы между ними нет. Да и какая может быть дружба между стар­шим лей­те­нан­том и май­о­ром? Между капи­та­ном и май­о­ром — еще куда ни шло. А майор и стар­ший лей­те­нант — эти друг на друга из раз­ных миров смот­рят. Из раз­ных вселенных.

И все-таки у Плет­нева такое чув­ство, будто они чем-то близки. Должно быть, по харак­теру немного похожи. Ско­рее всего, Рома­шов тоже хочет быть про­фес­си­о­на­лом. Про­сто про­фес­си­о­на­лом. Чтобы его ценили за то, что он умеет. А не за то, с каким выра­же­нием смот­рит в глаза началь­ству. Дру­гие-то свой карьер­ный рост не мыс­лят без уча­стия выс­ших сил… В общем, Рома­шова в под­раз­де­ле­нии все любят. Хоро­ший мужик.

Вот и сего­дня. Кар­пов при­ка­зал с Плет­не­вым разо­браться — в отно­ше­нии всех его выхо­док… Дру­гой бы раз­вел бодягу на два часа. Сам Кар­пов бы и раз­вел. Что дол­жен офи­цер, чего не дол­жен офи­цер… наша цель — ком­му­низм… вопрос постро­е­ния ком­му­низма стоит как нико­гда остро… поэтому соб­ствен­ным при­ме­ром… а то вопрос ста­нет еще ост­рее, и что тогда?.. В общем, тупой пилой по боль­ному месту.

Но это Кар­пов бы так. А раз­борка Рома­шова вышла очень про­стой и корот­кой. Плет­нев честно пове­дал май­ору об утрен­нем про­ис­ше­ствии — ключ, бал­кон, потом два этих при­дурка у подъ­езда. Пред­по­ло­жил, что скольз­кие корочки выпали, когда он кру­тился и махал ногами. Рома­шов прямо засто­нал, когда услы­шал. И ска­зал, что еще не встре­чал на своем жиз­нен­ном пути таких бол­ва­нов, как Плет­нев. Но так ска­зал, что это совсем не было обидно.

Пока Плет­нев шарил в кустах вокруг ска­мьи, майор Рома­шов стоял непо­да­леку и курил. Курил очень нервно. А гово­рил очень желчно.

— Зачем их бить-то нужно было? Скажи на милость!

Плет­нев сопел, под­ни­мая пыль­ные ветви, с кото­рых вдо­ба­вок сып­лется какая-то труха. Ска­зать нечего. Дей­стви­тельно, глу­пость несу­свет­ная. Но зачем его стар­шина ногой пинал? Стар­шина пинает, а он что делать дол­жен? Извиняться?

— Заслу­жили, — негромко, но мрачно ска­зал Плетнев.

— Заслу­жили! Тебе сколько лет?! Ты же офи­цер! Да они шавки перед тобой! А ты как пацан — кула­ками махать!

— Я их пона­чалу и паль­цем не тро­нул… Они сами…

— Имей в виду, Кар­пов слов на ветер не бро­сает. Ска­зал уво­лит — и уво­лит! Что делать будешь? На рем­базе гайки кру­тить?.. Ты же уме­ешь, ты ведь тан­кист, слава богу… най­дешь работку по душе!.. Глаза бы мои на тебя не глядели!

Отшвыр­нул оку­рок. Плет­нев понуро мол­чал. Что тут скажешь?

— Ну что, нету?

— Нету.

— Хре­ново. Пошли.

Все это уже на ходу.

— Куда?

— Куда, куда… На куды­кину гору. Сам не пони­ма­ешь? Подо­брали они его. Где ваша ментура?

— На Каляевской.

Подо­шли к рай­он­ному отде­ле­нию милиции.

— Жди, — бро­сил Рома­шов, скры­ва­ясь за дверьми.

Нервно позе­вы­вая, Плет­нев при­сел на метал­ли­че­ское ограж­де­ние газона.

Лет­ний вечер пре­кра­сен. Шумит листва. Зве­нит трам­вай. Весе­лые без­за­бот­ные люди шагают по своим делам.

Дверь отде­ле­ния откры­лась, и вышел мили­цей­ский капи­тан — тоже весь какой-то весе­лый и без­за­бот­ный. Усы врас­то­пырку. Без­раз­лично взгля­нув на Плет­нева, заку­рил и ушел. Посмот­рел на часы, при­ба­вил шаг. Должно быть, на сви­да­ние спешит…

Плет­нев попро­бо­вал пораз­мыш­лять как-то иначе. Под каким-то иным углом. Несколько бод­рее. Ну, ска­жем, так: выго­нят — и выго­нят. Ну и что? И ладно! Поду­ма­ешь! По-вся­кому люди живут. Не все в КГБ служат…

Но бод­ро­сти этой напуск­ной хва­тило нена­долго. Очень здо­рово все скла­ды­ва­ется, ничего не ска­жешь. И правда — уво­лит еще… Что тогда? Вся жизнь насмарку… О чем меч­тал, к чему гото­вился — коту под хвост… И куда он тогда? Вер­нется домой, в Сочи? Лиза обра­ду­ется… А ему что делать? Два­дцать шесть лет. В инсти­тут идти? Смешно. Спа­са­те­лем на пляж? Даже не смешно… Жениться, заве­сти детей… но рабо­тать кем? Что он умеет? Стре­лять, пла­вать, бегать… может скру­тить любого бан­дита… убить чело­века шнур­ком от боти­нок… спич­кой… паль­цем… но зачем все это нужно, если его уво­лят? Все будут жить как прежде — гото­виться к тяго­там, к неожи­дан­но­сти, к смерти, в конце кон­цов!.. а он пой­дет спа­са­те­лем на пляж. Инте­ресно, а хотя бы в мили­цию его потом возь­мут? Вот уж будет весело! Так ска­зать, иро­ния судьбы…

Плет­нев над­рывно вздох­нул и снова уста­вился на мили­цей­ское крыльцо.

Но вот снова хлоп­нула дверь. Хму­рый Рома­шов, сбе­гая по сту­пе­ням, раз­дра­женно бросил:

— Что такая рожа уны­лая? Аль­пи­нист хренов!..

Не зада­вая вопро­сов, Плет­нев шагал за ним по тротуару.

Шагов через пят­на­дцать майор на ходу неожи­данно про­тя­нул ему удостоверение.

— Спа­сибо, Михал Миха­лыч! — с искрен­ним чув­ством ска­зал Плет­нев. — Спа­сибо. Вы меня просто…

— Кишка тонка у мен­туры с Кон­то­рой тягаться, — с зата­ен­ной гор­де­ли­во­стью отве­тил Рома­шов, отма­хи­ва­ясь от бла­го­дар­но­сти. — Да только, зна­ешь, дело-то нехо­рошо вышло… Они уже «телегу» нака­тали. И отправили.

— Как отпра­вили?! Куда?!

— Ну что ты встал? — раз­дра­женно спро­сил майор. — Ноги под­ка­ши­ва­ются? Пошли!.. Куда, куда… Сам знаешь.

Плет­нев через силу кив­нул. Ну да, понятно… он знает.

— А ты как думал? — зло ска­зал Рома­шов. — Вот так. Один раз вля­па­ешься — и вовек не отмо­ешься. И вся жизнь наперекосяк.

Замед­лил шаг, вни­ма­тельно посмот­рел на него. Вздохнул.

— В общем, Плет­нев, нужно тебе на дно ложиться…

На дно! Плет­нев вспом­нил утрен­ний сон, чер­ной тряп­кой мельк­нув­ший перед гла­зами, и невольно поежился.

* * *

Уста­лый, злой и несчаст­ный, он шагал к дому, пыта­ясь при­пом­нить, что его ждет в холо­диль­нике. И ничего осо­бен­ного не вспом­нил. Черст­вая гор­бушка да объ­е­док кол­басы. Даже на зав­трак не хватит…

Зашел в мага­зин, про­пах­ший одно­вре­менно хлор­кой и какой-то тух­ля­ти­ной. Со сто­роны молоч­ного отдела его встре­тили гвар­дей­ские ряды сыр­ков «Дружба», со сто­роны рыб­ного — столь же строй­ные шеренги кон­серв­ных банок «Зав­трак тури­ста». Зато в мяс­ном выки­нули пель­мени, и Плет­нев встал в конец длин­ной и неспо­кой­ной оче­реди в кассу.

Тупо пере­ми­на­ясь за какой-то тет­кой в боло­нье­вом плаще, он так погру­зился в свои тоск­ли­вые раз­мыш­ле­ния о том, выго­нит Кар­пов или не выго­нит, а если выго­нит, то как сло­жится его про­па­щая жизнь дальше, что не услы­шал истош­ного крика про­дав­щицы, шварк­нув­шей о при­ла­вок послед­ней пачкой:

— Зина! Пель­мени не пробивай!

И поэтому, бес­смыс­ленно отстояв свое, про­тя­нул деньги со словами:

— Две пачки пель­ме­ней, пожалуйста.

Кас­сирша посмот­рела с воз­му­ще­нием и нена­ви­стью, а потом глум­ливо сказала:

— А кило икры не надо?! Совсем обал­дели! Не слы­шите? — кончились!

Чер­тых­нув­шись, он про­шел пол­квар­тала до овощного.

Свеклы (двух­ки­ло­грам­мо­выми голо­вами) и клуб­ней тур­непса раз­ме­ром чуть меньше сна­ряда к ста­пя­ти­де­ся­ти­двух­мил­ли­мет­ро­вой гау­бице хва­тило бы для раз­грома бро­не­тан­ко­вой бри­гады. Зато кар­тошки не наблю­да­лось вовсе. Однако в зале пере­ми­нался народ, явно чего-то дожидаясь.

— Кар­тошка будет?

— Ждите, — бурк­нула кассирша.

И точно — не про­шло и десяти минут, как пья­ный груз­чик в синем халате вывез желез­ный контейнер.

Вокруг него тут же нача­лась общая свалка. Оттал­ки­вая друг друга и бра­нясь, жен­щины норо­вили влезть в кон­тей­нер с головой.

Счаст­ли­вицы уже спе­шили к кассе, крепко при­жи­мая к груди добычу.

Когда плот­ное кольцо жаж­ду­щих несколько поре­дело, Плет­нев тоже загля­нул внутрь. Обна­ру­жил несколько мок­рых, рва­ных и полу­пу­стых бумаж­ных паке­тов. Взял два, в каж­дом из кото­рых было меньше половины.

— Рубль два­дцать восемь, — устало ска­зала кассирша.

— Почему рубль два­дцать восемь?

— Что зна­чит — почему?! Вы два пакета взяли! По шесть­де­сят четыре!

— Так а кар­тошки-то в них всего на один! Взве­сить можно?

— Нет, ну чест­ное слово! Что взве­сить?! У нас кар­тошка фасо­ван­ная! Вы, граж­да­нин, глаза-то разуйте!

Плет­неву от ее слов прямо тошно стало. Кар­пов тре­бует, чтоб он глаза разул, теперь эта еще!..

— Да ведь в каж­дом только поло­вина веса! Если паке­тов два, сколько в сумме?!

Тут она и вовсе зашлась.

— Вы что мне нервы мота­ете?! Не нра­вится — не берите!..

Конечно, он тоже мог бы взвиться, пройти к заве­ду­ю­щему, сунуть в нос удо­сто­ве­ре­ние, и тот как милень­кий снаб­дил бы его всем необ­хо­ди­мым — даже если бы при­шлось кар­тошку из соб­ствен­ного дома при­та­ра­нить!.. Но не было куража. Да и вообще — как-то не умел Плет­нев своим бро­не­бой­ным удо­сто­ве­ре­нием поль­зо­ваться. Вот Зубов, напри­мер, тот — да!.. Короче говоря, он только мах­нул рукой, отдал деньги и полу­чил пах­ну­щую зем­лей сдачу. Вынул из зад­него кар­мана брюк сет­ча­тую авоську, какую вся­кий разум­ный чело­век все­гда тас­кает с собой на слу­чай, если вдруг под­вер­нется какая-нибудь жратва, и поло­жил в нее пакеты.

Впро­чем, общая без­от­рад­ность окру­жа­ю­щего все же немного раз­ве­я­лась в булоч­ной, где Плет­нев совер­шенно без оче­реди при­об­рел батон «Сто­лич­ный» — мяг­кий, паху­чий и еще теплый!

* * *

Не успел он щелк­нуть выклю­ча­те­лем, как из глу­бины кори­дора навстречу ему поспе­шил Кузнецов.

Одет он был по-домаш­нему: фор­мен­ные брюки корот­ко­ваты, босые ступни в домаш­них тапоч­ках, рукава армей­ской рубашки с пол­ков­ни­чьими пого­нами под­вер­нуты, а гал­стук-регат бол­та­ется на зажиме.

Но сам Куз­не­цов сиял и лучился, а кухон­ное поло­тенце в руках сви­де­тель­ство­вало, что Нико­лай Пет­ро­вич пре­да­ется каким-то кули­нар­ным радостям.

— Саша! — вос­клик­нул он. — Ну наконец-то!

— Доб­рый вечер, Нико­лай Пет­ро­вич, — ска­зал Плет­нев, захло­пы­вая дверь.

— Ты что такой? — обес­по­ко­енно спро­сил Кузнецов.

— Какой?

— Как в воду опу­щен­ный… Что-нибудь неладно?

— Нет, — Плет­нев пожал пле­чами. — Я не опу­щен­ный. Нор­маль­ный я. Все в порядке…

— Ну, пой­дем тогда, пой­дем что покажу! — ожи­вился сосед, и его круг­лая физио­но­мия соро­ка­пя­ти­лет­него кре­пыша снова про­си­яла. — Пойдем!

Куз­не­цов энер­гично про­ша­гал к двери своей ком­наты, успев даже нетер­пе­ливо огля­нуться — мол, ну где же ты?! — резко рас­пах­нул ее и лику­юще выдохнул:

— Прошу!

Если не счи­тать того, что сей­час стены при­ятно золо­тило позд­нее закат­ное солнце, это была самая обык­но­вен­ная ком­ната. Плет­нев бывал в ней неод­но­кратно. Обста­новка при­мерно такая же, как у него самого. Теле­ви­зор, правда, больше. И холо­диль­ник не «Сара­тов», а солид­ный семей­ный «ЗИЛ». Пол­ков­ни­чий уро­вень, понятно. На под­окон­нике горшки с рас­те­ни­ями. Жена любит. Плющи. Дома сестра Валя такие же раз­во­дит. И кактусы.

Но зато стол, в обыч­ное время укра­шен­ный только хру­сталь­ной вазой да парой газет, был накрыт. И как накрыт! Мас­ля­ни­стые ломти раз­де­лан­ной селедки выгля­ды­вали из-под усы­пав­шего ее зеле­ного лука, а изо рта несчаст­ной рыбки тор­чал сте­бель пет­рушки! В плошке — мало­соль­ные огурцы! На тарелке — штук пять паху­чих све­жих, а также три поми­дора, редиска и зелень. В соло­мен­ной хлеб­нице — ломти «Боро­дин­ского». Кол­баса «Моло­деж­ная». Сало. Хру­сталь­ные рюмки — явно только что тща­тельно вымы­тые. С самого краю — интри­гу­юще уку­тан­ная кастрюля.

То есть, короче говоря, сер­ви­ро­вочка. При­мерно как для дня рож­де­ния. Но день рож­де­ния у Куз­не­цова, пом­нится, был зимой. В конце декабря.

— А?! — тор­же­ству­юще спро­сил он.

— Да-а‑а, — про­тя­нул Плет­нев. — Кра­сота… А что случилось?

— Празд­ник у нас сего­дня, Саша! Празд­ник! — вос­клик­нул Нико­лай Пет­ро­вич, при­об­ни­мая его за плечи и встря­хи­вая. — Давай! Руки иди мой! Садимся, а то стынет!

И тут же шаг­нул к холо­диль­нику, чтобы извлечь бутылку армян­ского коньяку и про­кри­чать, потря­сая ею, как гранатой:

— За гра­ницу еду, Саша! В Афга­ни­стан! Началь­ни­ком поли­кли­ники Совет­ского посоль­ства! Спа­сибо тебе, Саша! Спасибо!..

— Да ладно, — отмах­нулся Плет­нев. — Мне-то за что?

— Пере­стань! — снова закри­чал Куз­не­цов. — Я тебе вот как бла­го­да­рен! Вот как!

И стал пилить бутыл­кой по горлу, чтобы пока­зать, как он благодарен.

— Да ладно! Что вы, в самом деле… Это Сереге Аста­фьеву спа­сибо надо ска­зать. И отцу его, глав­ным-то образом…

А дело, соб­ственно говоря, было так.

Куз­не­цов тру­бил всю жизнь. И до пен­сии ему оста­ва­лось совсем немного. Армей­ские люди рано выхо­дят на пен­сию. Если до гене­раль­ских чинов не дослу­жился, то отбу  хал свой чет­вер­так — и на покой. И никому дела нет, что ты, воз­можно, мужик в самом соку. С дру­гой сто­роны, в соку-то ты, может, и в соку, а все равно начи­нать граж­дан­скую жизнь с чистого листа позд­но­вато. Надо на граж­данку не про­сто так выйти, а хоть с каким бага­жом. Хотя бы с квар­ти­рой. Вот здесь и была зака­выка — про­мо­тался Куз­не­цов по гар­ни­зо­нам, квар­тиры не нажил и теперь, в пред­две­рии пен­сии, очень об этом вол­но­вался. Потому что жена, трое детей, и жить с ними где-нибудь на даль­нем погра­ни­чье ему на ста­ро­сти лет ой как не хотелось.

Не раз и не два они по-сосед­ски об этом тол­ко­вали. Куз­не­цов вообще мужик очень слав­ный — чест­ный, откры­тый, пря­мой, врач хоро­ший… И вот такая по жизни нескладуха.

А между тем отец Сереги Аста­фьева — гене­рал-лей­те­нант Аста­фьев — слу­жит в Ген­штабе, в Глав­ном опе­ра­тив­ном управ­ле­нии — ГОУ. Направ­ле­нец [3] — отве­чает за опе­ра­тив­ную обста­новку в Афга­ни­стане. Ну, может быть, не один отве­чает. Но по кое-каким Сере­ги­ным обмолв­кам можно сде­лать вывод, что он там не самый послед­ний из ответ­чи­ков. Ну и все. Плет­нев Сереге удочку заки­нул насчет Куз­не­цова, Серега с батей пере­го­во­рил. И вот надо же — сработало!

— Поздрав­ляю! — ска­зал Плет­нев, чув­ствуя искрен­нюю радость. Ну и, конечно, зата­ен­ную гор­дость: как ни крути, а это он Куз­не­цову такую везуху устроил. — Здорово!

Людям вообще при­ятно помо­гать. А при­ят­ным людям, таким как Куз­не­цов, вдвойне при­ятно. Даже втройне.

Они долго сидели. Уже и стем­нело давно… Нико­лай Пет­ро­вич все под­на­чи­вал Плет­нева рюмочку выпить. Сколько раз тот ни объ­яс­нял, что поз­во­ляет себе разве что пол­ста­кана сухого вина за ново­год­ним сто­лом, а ему по-преж­нему ней­мется. Зато съели все с боль­шим удо­воль­ствием. Совер­шенно, можно ска­зать, разо­рили стол. Куз­не­цов, есте­ственно, и бутылку ополовинил.

— В общем, — все тол­кует об одном и том же. — И тебе спа­сибо, и другу тво­ему вот какое спа­сибо пере­дай! — и вил­кой с кус­ком селедки снова по горлу пилит: вот, мол, какое спа­сибо. Плет­нев сидит, слу­шает. — На буду­щий год Вовке посту­пать. Хочет в Москву, на меди­цин­ский… Если мне в Муром при­дется вер­нуться, то ему, зна­чит, в общежитие…

Машет рукой — дескать, пол­ная ерунда полу­ча­ется. Плет­нев кивает. И впрямь ерунда.

— Конечно, курица не птица, Гав­ни­стан не загра­ница. Но на квар­тиру я оттуда точно при­везу… Мне до пен­сии оста­лось — с гуль­кин нос. Ну, ты зна­ешь… Всю службу — по ком­му­нал­кам. И неиз­вестно, когда своей дождусь. А так через год-два коопе­ра­тив возьму…

Нали­вает на донышко.

— Давай. За тебя.

Плет­нев ответно под­нял чашку с остыв­шим чаем.

— Вот ты мне скажи, почему у нас так нера­зумно устро­ено? — начи­нает вдруг горя­читься Нико­лай Пет­ро­вич. — Пока за бугор не попа­дешь, ни черта не заработаешь!..

И вдруг осе­ка­ется, замол­кает на полу­слове. Потому что они, конечно, дру­зья. И он, конечно, даже кру­пицы догадки не имеет, где и кем Плет­нев слу­жит на самом деле. Он знает, что Плет­нев в каком-то там авто­бате. При воен­ко­мате. Типа спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ной мех­ко­лонны. Или вроде того. В общем, без пол­литры не раз­бе­решься… Но все равно. Дру­зья дру­зьями, а вот не понра­вится Плет­неву, что совет­ский офи­цер род­ную Совет­скую власть при­людно хает, и стук­нет он куда сле­дует. И после этого негром­кого стука — уж птица курица или не птица, а не видать Куз­не­цову Гав­ни­стана как своих ушей. Еще и со службы, гля­дишь, вылетит…

Плет­нев усмехнулся.

— Ты не смейся, — рас­тро­ганно гово­рит Нико­лай Пет­ро­вич. — Ну, давай. Спа­сибо тебе. Вот какое спасибо!

И, перед тем как выпить, осто­рожно, чтобы не рас­плес­кать, пилит себя рюм­кой по горлу.

Творческие будни

Дру­гие — дым, я — тень от дыма,

Я всем зави­дую, кто — дым…

К. Баль­монт

Окно было давно не мытым, да и ком­ната в целом, несмотря на весь тот мел­кий хлам, что неми­ну­емо загро­мож­дает жизнь холо­стого чело­века, выгля­дела довольно запу­стело. Три раз­но­сорт­ных стула, тахта, пла­тя­ной шкаф. На книж­ные полки он запи­сался пол­года назад и наде­ялся полу­чить к Новому году, а пока­мест их заме­нял угро­жа­юще кре­ня­щийся шта­бель пыль­ных кар­тон­ных коро­бок. За под­сле­по­ва­тыми стек­лыш­ками раз­ла­пи­стой горки вид­не­лась не посуда, а все те же книги. Что каса­ется посуды, то она, накры­тая поло­тен­цем, косо­боко гро­моз­ди­лась на обе­ден­ном столе и неодоб­ри­тельно побря­ки­вала, когда Брон­ни­ков начи­нал рас­ха­жи­вать по ком­нате. Пыль­ный под­окон­ник укра­шала ста­рая радиола «Рига‑6» и стопа из пары десят­ков самых нуж­ных книг — говоря иными сло­вами, настоль­ных. Четы­рех­том­ный «Гра­нат», «Спра­воч­ник метал­лурга», вто­рой том «Войны и мира», «Мерт­вые души», послед­ний сбор­ник Каза­кова, еще кое-что по мелочи и совер­шенно бес­цен­ная бро­шюра «Пра­во­су­дие и закон­ность», трак­то­вав­шая вопросы жизни и смерти со столь леде­ня­щим про­сто­ду­шием, что при одном взгляде на нее хоте­лось пере­кре­ститься. Издан­ная в два­дцать тре­тьем году невесть кем и где, потер­тая, гряз­ная, она попала к Брон­ни­кову из «буки­ни­ста», где, по идее, выку­пив у вла­дельца, ее должны были затем пустить теми путями, какими ходят изъ­ятые из обо­рота и запре­щен­ные книги, но почему-то про­шля­пили. Воис­тину: будь в этой стране кроме всего про­чего еще и поря­док, жить в ней стало бы совсем невозможно!..

В сем утлом углу Брон­ни­ков ока­зался в резуль­тате раз­вода. Точ­нее, не раз­вода, а про­сто ско­ро­па­ли­тель­ного ухода из семьи. На раз­вод они с Кирой тоже, конечно, подали. Но, во-пер­вых, не сразу, а во-вто­рых, в суде ока­за­лись дурац­кие порядки — какие-то испы­та­тель­ные сроки и про­чая дурь, как будто не ясно, что, если взрос­лые люди с ребен­ком решили раз­во­диться, зна­чит, вме­сте им нев­мо­готу, — и поэтому дело затя­ну­лось. А то бы уж давно отштемпелевались…

Так или иначе, двух­ком­нат­ную квар­тиру в писа­тель­ском доме у метро «Аэро­порт» — коопе­ра­тив­ную, только что полу­чен­ную, о кото­рой столько меч­та­лось, кото­рая брез­жила впе­реди сим­во­лом насто­я­щего семей­ного сча­стья, а на деле почему-то озна­ме­но­вала минуты послед­него его уга­са­ния, — он оста­вил жене и сыну. Лешка был на даче с бабуш­кой, ну а тут как раз все и навер­ну­лось: слово за слово, бря­ком по столу, полых­нул да и выле­тел, как птица сча­стья зав­траш­него дня, с пиш­ма­шин­кой в одной руке и сак­во­я­жем в дру­гой. Все равно понятно, что вме­сте уже никак. Она опре­де­ленно стала слиш­ком много себе поз­во­лять. А он себя вино­ва­тым не чув­ство­вал. Потому что тот дурац­кий слу­чай с Але­ной Збар­ской если о чем и гово­рил, то вовсе не об его кобе­ли­ной натуре. Соб­ственно, почти ничего и не было. Не слу­чись такого дикого сте­че­ния обсто­я­тельств, что Машуля, Кир­кина подруга, за каким-то чер­том ока­за­лась утром на лест­нич­ной клетке (пре­ста­ре­лая тетка у нее там жила, только прежде она ее в жизни не наве­щала, а тут вот на тебе — заяви­лась!) и уви­дела, как они с Але­ной выхо­дят из квар­тиры Юрца, да вдо­ба­вок Брон­ни­ков тянется к Алене, чтобы на про­ща­ние нежно поце­ло­вать, — так и вовсе не о чем говорить!..

Но разве такое растолкуешь?

Кира не скан­да­лила, это он все напи­рал на нее, дока­зы­вая. Она без­раз­лично помал­ки­вала, невнятно угу­кала, кивала. Должно быть, при­ки­ды­вала про себя что-то. Он с новым пылом при­нялся было раз­убеж­дать, но, наткнув­шись на совер­шенно отстра­нен­ный взгляд, плю­нул и замолк… Ну и что, ну и ладно, и все было бы отлично, и если бы много позже — уже, кажется, через пол­года — она не начала его поучать (да еще как холодно поучать! то есть она, зна­чит, над­мен­ная небо­жи­тель­ница, а он перед ней, стало быть, какой-то про­сто тупой мураш!), разъ­яс­няя ему — писа­телю, творцу! (да! творцу! — как ни громко это зву­чит!), — что и как он дол­жен делать, то…

В общем, полых­нул, а полых­нув, месяца три был вынуж­ден мыкаться без крыши над голо­вой. Даже хоте­лось под­час позво­нить и ска­зать: что, довольна? я эту квар­тиру полу­чал, ты теперь в ней живешь, а я мота­юсь по чужим углам! была, мол, у собаки хата!.. Но осты­вал, разу­ме­ется. Да и потом: если честно, Кира его вовсе не гнала. Уж чего не было, того не было. И жила она там не одна, а с сыном. С его сыном.

Между тем, ничто так пагубно не ска­зы­ва­ется на твор­че­стве про­за­ика, как отсут­ствие эле­мен­тар­ных усло­вий для работы. А срок испол­не­ния автор­ского дого­вора между ним, Брон­ни­ко­вым, и изда­тель­ством «Совре­мен­ник» на созда­ние романа «Хлеб и сталь» мая­чил не за горами. Роман дол­жен был осве­тить про­блемы жизни и дея­тель­но­сти одного из самых пере­до­вых отря­дов рабо­чего класса — совет­ских метал­лур­гов. Брон­ни­ков гор­дился этим серьез­ным, боль­шим дого­во­ром, кото­рый, как он вовсе не без­осно­ва­тельно пола­гал, опре­де­лит его жизнь на мно­гие годы — если не навсе­гда. И Юрец скло­нялся к тому же, и Никита Плов­цов… да и вообще мно­гие… а неко­то­рые даже зави­до­вали, что там греха таить.

Конечно, вол­шеб­ный дого­вор не сам собой как снег на голову сва­лился. Если бы!.. Пер­вым шагом яви­лась повесть «Огни мар­тена», лет семь назад вышед­шая в жур­нале и неожи­данно широко обра­тив­шая на себя вни­ма­ние. Она по сию пору зву­чала какими-то отго­лос­ками, тре­пе­тала кры­льями… Кри­тики нахо­дили в ней «глу­бо­кое про­ник­но­ве­ние» и «вер­ное отра­же­ние». Брон­ни­ков пона­чалу искренне недо­уме­вал, изум­ля­ясь тому, насколько все это было далеко от того, что он силился выра­зить. На его взгляд (надо ска­зать, голоса раз­не­жен­ных зои­лов зву­чали настолько дружно, что он на пер­вых порах даже в вер­но­сти сво­его взгляда скон­фу­женно засо­мне­вался), ее истин­ным сюже­том, фабу­лой, кол­ли­зией и чем угодно еще явля­лось одно-един­ствен­ное дет­ское вос­по­ми­на­ние — отец взял его с собой в цех, и, когда при­шло время, Брон­ни­ков уви­дел све­тя­щу­юся, живую, ярост­ную, напо­ен­ную невы­но­си­мым жаром струю рас­плав­лен­ного металла, лью­ще­гося в широ­кий желоб!.. Ему было уж лет две­на­дцать… да, точно: это слу­чи­лось неза­долго до отмены в Джез­каз­гане хлеб­ных кар­то­чек… и все же он рас­пла­кался в тот момент; отец, не пони­мая его слез, поспешно увел сына прочь, уте­шал, тру­нил — мол, как не стыдно так бояться, а Брон­ни­ков даже не стал пытаться объ­яс­нять, что вовсе не страх, а сума­сшед­ший вос­торг бро­сил его в рыда­ния. Короче говоря, вещь была поэ­ти­че­ская, успех ее объ­яс­нялся именно этим, а вовсе не «глу­бо­кими отра­же­ни­ями» и «вер­ными про­ник­но­ве­ни­ями», и еще сча­стье, что ни редак­торы, ни кри­тики этого не про­чу­хали, а не то дело повер­ну­лось бы совсем дру­гим боком, и не при­няли бы его в Союз по жур­наль­ной пуб­ли­ка­ции — бес­пре­це­дент­ный слу­чай, между про­чим! — и квар­тиру бы ту коопе­ра­тив­ную он не смог бы так скоро купить (хорошо, отец дал на пер­вый взнос, а не то лезь в долги по приятелям).

За ней — за чуд­ной, золо­той и бес­цен­ной! — про­шли еще две пове­сти — одна в «Зна­мени», дру­гая в «Новом мире». Брон­ни­ков кор­пел над ними ночами на ком­му­наль­ной кухне — ста­рался, марал-пере­ма­ры­вал, чер­кал-пере­чер­ки­вал, погля­ды­вал на ходики, памя­туя, что перед рабо­той как кровь из носу нужно ото­рвать часа три сна. Вылу­пи­лись кое-как… нагля­деться не мог… свое-то все люби­мое, все род­ное… позже понял, что были они хоть и склад­ными, а холод­ными. Про­шли почти неза­ме­чен­ными… а все же, весомо при­со­во­ку­пив­шись к несколь­ким рас­ска­зам, обес­пе­чили воз­мож­ность сло­жить доб­рот­ный кор­пус пер­вой книги — и на том спасибо.

Вот тогда уж повер­ну­лось капи­тально: бац! — пред­ло­жили дого­вор на роман!

Не фунт изюма — дого­вор!.. Именно дого­вор, сопро­вож­ден­ный солид­ным аван­сом, поз­во­лил уйти на воль­ные хлеба. Рас­чис­лил финан­со­вую жизнь с уче­том всех надоб­но­стей по край­ней мере года на пол­тора — и уво­лился. А иначе, пожа­луй, по сей день тор­чал бы в КБ за куль­ма­ном, горестно отме­чая, как час за часом уте­кает в никуда время. Потому что взять — и ото­рваться, уйти из стойла — это не про­сто. Не хва­тило бы духу. А если б и хва­тило, что за жизнь? Не так уж сладко пере­би­ваться мел­кой лите­ра­тур­ной поден­щи­ной — рецен­зи­ями да отзы­вами… а то еще, не при­веди гос­поди, заве­до­вать отде­лом писем в «Пио­нер­ской правде» или ломать глаза кор­рек­то­ром на чужих рукописях.

Да, именно дого­вор поста­вил все на место. И серьезно укре­пил его лите­ра­тур­ную репутацию.

Ну а когда ушел от Киры, куда ему было податься? Кто-то посо­ве­то­вал — надо к Кув­шин­ни­кову. Кув­шин­ни­ков был одним из сек­ре­та­рей Союза писа­те­лей, зани­мался как вопро­сами про­па­ганды и выверки идео­ло­ги­че­ских при­це­лов, так и делами низо­выми, мел­кими — под­писи под оче­ред­ным воз­зва­нием собрать, про­ве­сти кон­фе­рен­цию с уча­стием пред­ста­ви­те­лей рай­он­ных отде­ле­ний. Но суще­ство­вал и соци­ально-быто­вой сек­тор его дея­тель­но­сти — напри­мер, пен­сию захво­рав­шему пииту выхло­по­тать, весе­лому бел­ле­три­сту поспо­соб­ство­вать в раз­деле дач­ного участка, угрю­мому писа­телю исто­ри­че­ских поло­тен помочь разъ­е­хаться с под­рос­шими вну­ками. В общем, гово­рили о Кув­шин­ни­кове раз­ное (должно быть, в зави­си­мо­сти от того, кому как помог), но отда­вали долж­ное в том смысле, что, дескать, не только к себе гре­бет. И еще так: ну, брат, если уж Кув­шин­ни­ков не посо­бит, дело швах.

После несколь­ких неудач­ных попы­ток Брон­ни­ков попал-таки к нему на прием. И был разо­ча­ро­ван. Вме­сто раз­го­вора по суще­ству, Кув­шин­ни­ков взялся зудеть насчет того, что дол­жен писа­тель и чего писа­тель ни в коем слу­чае не дол­жен. Так, напри­мер, сек­ре­тарь твердо знал, что писа­тель, только что все­лив­шись в пре­крас­ную квар­тиру, не дол­жен раз­во­диться с женой и начи­нать клян­чить новую жил­пло­щадь. Поскольку жилищ­ный вопрос в стране стоит чрез­вы­чайно остро. И оче­ред­ники ждут улуч­ше­ния деся­ти­ле­ти­ями. И хоть на фронте жилищ­ного стро­и­тель­ства дела­ется много, но пока еще на всех не хва­тает. И нужно с пони­ма­нием к этому, а не так напле­ва­тель­ски: чуть что — гор­шок об гор­шок, и вот на тебе — подай им ком­нату. Союз писа­те­лей, конечно, обла­дает опре­де­лен­ными воз­мож­но­стями, ведь не зря пар­тия и пра­ви­тель­ство уде­ляют такое вни­ма­ние борьбе на идео­ло­ги­че­ском фронте… при­рав­ни­вая, так ска­зать, перо к штыку. Но все же нужно и честь знать… Брон­ни­ков, пре­дан­нейше подав­шись к чинуше и по-соба­чьи скло­няя голову то в одну, то в дру­гую сто­рону, слу­шал с таким выра­же­нием, будто тот рас­кры­вал ему сокро­вен­ней­шие тайны миро­зда­ния. На самом-то деле зря он рас­пи­нался, остроту жилищ­ного вопроса Брон­ни­ков знал лучше кого бы то ни было — дет­ство, при­шед­ше­еся созна­тель­ным кра­еш­ком на войну (а уж к Победе ему стук­нуло девять, и он счи­тал себя взрос­лым) про­шло под жгу­чим солн­цем пустыни, в посел­ко­вом бараке Джез­каз­гана, где отец рабо­тал на меде­пла­виль­ном заводе… Доста­лось Брон­ни­кову и обще­жи­тий, и мало­се­меек, а что каса­ется отдель­ной ком­наты, так за его сорок три года тако­вой вообще нико­гда не име­лось, и даже в этой хва­ле­ной-пере­хва­лен­ной двух­ком­нат­ной квар­тире тоже не было — потому что в малень­кой жил Лешка, а боль­шую они, есте­ственно, делили с женой.

Но деваться некуда, и, умильно кивая, он покорно слу­шал Кув­шин­ни­кова, вспо­ми­ная между делом о тех слуш­ках — поха­жи­вали слушки в твор­че­ской среде, поха­жи­вали! — как сам Кув­шин­ни­ков кует соб­ствен­ное квар­тир­ное сча­стье. Да-а‑а… Можно было задаться и еще одним вопро­сом — что такого напи­сал этот Кув­шин­ни­ков, что сидит тут теперь индюк индю­ком и рас­по­ря­жа­ется чело­ве­че­скими судьбами?..

Но Брон­ни­ков ника­ких вопро­сов зада­вать, разу­ме­ется, не стал. С пер­вой минуты раз­го­вора его томило какое-то неяс­ное сомне­ние, а к концу он уже утвер­дился в мысли, что Кув­шин­ни­ков — каза­чок явно заслан­ный, и вовсе он небось не каза­чок, а пол­ков­ник, если не гене­рал… В общем, слу­шал, кивая, только желчно повто­рял про себя: «Жил да был один кув­шин. Он хотел достичь вер­шин. Но не смог достичь вер­шин — потому что был кувшин!..»

Выпя­тив­шись из каби­нета после брюзг­ливо про­зву­чав­шего нако­нец обе­ща­ния напра­вить письмо от Союза в Мос­со­вет по поводу его пер­соны, с облег­че­нием утер лоб и дви­нулся восвояси.

Ни на что он после этой беседы не наде­ялся, но ока­за­лось, что, как ни странно, обе­ща­ние свое Кув­шин­ни­ков выпол­нил, письмо напра­вил, и уже через два месяца Брон­ни­ков стал обла­да­те­лем нового жилища. Чудо! Про­сто чудо!.. На радо­стях помчался бла­го­да­рить, опять попал не сразу, а когда попал, Кув­шин­ни­ков все никак не мог его при­пом­нить, понять, о чем речь, а когда понял, в каби­нет уже валили какие-то якуты с буб­нами и рогами, в резуль­тате чего сцена ока­за­лась совер­шенно скомканной.

Жилище ока­за­лось совсем не пло­хим, а если учесть рас­по­ло­же­ние, то про­сто отлич­ным — в самом цен­тре, минут семь пеш­ком от «Арбат­ской» или пол­часа при­ят­ной про­гулки по пере­ул­кам и буль­ва­рам от «Мая­ков­ской». Явным недо­стат­ком сле­до­вало при­знать отсут­ствие теле­фона, ну да он при­спо­со­бился бегать за три дома в сто­рону Смо­ленки — там сто­яли две теле­фон­ных будки, и обычно хоть одна из них исправно дей­ство­вала… Во вто­рой ком­нате вела тихую мышью жизнь пен­си­о­нерка Алев­тина Пет­ровна. Вдо­ба­вок она через день ран­ним утром уез­жала к дочери нян­чить внука, воз­вра­ща­лась поздно вече­ром, и они, бывало, неде­лями не встре­ча­лись ни в кори­доре, ни на общей кухне, поскольку оба вели хозяй­ство по сокра­щен­ной про­грамме. Слу­ча­лось, Брон­ни­ков бес­со­зна­тельно отме­чал запах щей, сви­де­тель­ство­вав­ший о про­дол­жа­ю­щейся жиз­не­де­я­тель­но­сти соседки, а она, воз­можно, чуяла аро­мат яич­ницы на сале, како­вая по утрам обес­пе­чи­вала поступ­ле­ние в орга­низм Брон­ни­кова необ­хо­ди­мых пита­тель­ных веществ и мик­ро­эле­мен­тов. Ну, кар­тошку он еще ино­гда варил. Вот, соб­ственно, и вся кули­на­рия. Вече­рами его вообще, как пра­вило, дома не бывало — зимой сидел в ЦДЛ за бол­тов­ней под рюмку, летом… соб­ственно говоря, пер­вое лето его оди­но­кой жизни только насту­пило… но, в общем, летом тоже в ЦДЛ. Если кто-нибудь загля­ды­вал к нему… а кто к нему загля­ды­вал?.. Никита ино­гда, Юрец… Жен­щин не бывало, потому что он пока еще дичился исхо­дя­щего от них запаха — под­час вызы­ва­юще при­ят­ного, но отлич­ного от Кири­ного. Короче говоря, если кто загля­ды­вал, Брон­ни­ков строго-настрого нака­зы­вал вести себя потише. А с утра и до обеда — только стук машинки да время от вре­мени негром­кие шаги по комнате…

Щурясь от сига­рет­ного дыма, про­зрач­ными пла­стами уплы­вав­шего за пре­делы ком­наты, чтобы сме­шаться там с души­стым июль­ским воз­ду­хом, он в сто­ты­сяч­ный раз как сле­дует рас­смот­рел пано­раму, откры­вав­шу­юся из окна. Куцый дво­рик с трех сто­рон огра­ни­чи­вали стены П‑образного дома, в кото­ром он жил. В боко­вых кры­льях было по одному подъ­езду. В цен­траль­ной части тоже суще­ство­вал подъ­езд, но, чтобы озна­ко­миться с ним, при­шлось бы пере­ве­ситься за под­окон­ник, да и то уви­дишь только козы­рек. Чет­вер­тую сто­рону двора закры­вал тыл четы­рех­этаж­ного зда­ния. Если обхо­дить его справа, обна­ру­жишь ржа­вый рельс, вби­тый посреди неши­ро­кой дорожки, — чтобы не ездили машины. Слева про­езду ничто не пре­пят­ство­вало. Двор укра­шали две липы и несколько кустов жас­мина. В цен­тре между ними рас­по­ла­га­лась неболь­шая дет­ская пло­щадка — песоч­ница (содер­жи­мое ее мно­го­лет­ними уси­ли­ями окрест­ных котов давно было дове­дено до состо­я­ния высо­ко­ка­че­ствен­ного фос­фо­ри­стого удоб­ре­ния), сло­ман­ные качели и две ска­мьи — одна без спинки, дру­гая без боль­шей части сиденья.

Брон­ни­ков вздох­нул, зага­сил в пепель­нице оку­рок, отхлеб­нул остыв­шего чаю из ста­кана, чер­тых­нулся и снова пере­вел взгляд на лист, заправ­лен­ный в машинку.

— Так-так-так! — ска­зал он сам себе, подбадривая.

Нынче с утра дело не зала­ди­лось. Вообще, чем ближе оно шло к концу, тем как-то вязче и тяже­лее ста­но­ви­лось. Давно про­шел тот вос­торг, что он пере­жил, под­пи­сы­вая дого­вор на книгу — дого­вор, сулив­ший сво­боду и обес­пе­чен­ность, и, воз­можно, новую славу, а тогда и поездки какие-то твор­че­ские, и не только по рес­пуб­ли­кам, а, гля­дишь, еще и за гра­ницу!.. и новые дого­воры на новые книги!.. и тогда новые деньги и новые поездки!.. После под­пи­са­ния он, как водится, про­ста­вился в отделе прозы — парой буты­лок коньяку и немуд­ря­щей закус­кой. Кри­ни­цын сильно запья­нел, тол­ко­вал, что ждет от него книги — и такой, чтоб не каким-нибудь там язы­ком была напи­сана, а именно его язы­ком, брон­ни­ков­ским!.. — а когда под­ни­мал на автора мут­ные глаза, Брон­ни­ков читал в них какую-то тоску, резко дис­со­ни­ро­вав­шую в тот вечер с его соб­ствен­ным состоянием…

Так или иначе, вос­торг давно про­шел, и теперь, меся­цев за семь лихо отдол­бив при­мерно поло­вину тек­ста, Брон­ни­ков по капле выжи­мал вто­рую — с таким уси­лием, с такой мукой, с какой, пожа­луй, иным при­хо­ди­лось выдав­ли­вать из себя раба. Все выгля­дело искус­ствен­ным и лож­ным, мотивы — выду­ман­ными, кон­фликты — дурац­кими, само назва­ние — «Хлеб и сталь» — каза­лось неле­пым, и он через два дня на тре­тий при­ни­мался подыс­ки­вать новое — «Сталь­ная судьба»? «Сталь не горит»? «Сталь не кипит»? «Когда заки­пает сталь»? «Кипе­ние стали»?.. В общем, хрен редьки не слаще, а под­хо­дя­щее все как-то не наво­ра­чи­ва­лось. Хорошо бы про­зву­чал «Сталь­ной поток»… да ведь был уже, к несча­стью, железный!..

Он пони­мал, что на дет­ских вос­по­ми­на­ниях нынче не выедешь, а взрос­лый его опыт был опы­том инже­нера-кон­струк­тора и к реаль­ному ста­ле­ли­тей­ному про­из­вод­ству имел отно­ше­ние весьма и весьма каса­тель­ное. Откуда ему знать жизнь боль­шого метал­лур­ги­че­ского ком­би­ната? Ну, при­е­хал одна­жды на неделю в Маг­ни­то­горск с пись­мом от Союза… его встре­тили по пер­вому раз­ряду, даже, каза­лось, немного заис­ки­вают, что ли… Поню­хал дым­ный воз­дух, пого­во­рил с инже­не­рами — они норо­вили высы­пать ворох неиз­вест­ных мело­чей, совер­шенно ему не нуж­ных, поскольку не могли иметь отно­ше­ния к лите­ра­тур­ному твор­че­ству… ну, с рабо­чими кое-как… С ними ведь не больно потол­ку­ешь. Хит­рюги, даром что одеты про­сто, в бре­зен­туху да кирзу. Глаза — бурав­чики; слова в про­стоте не ска­жут, а чуть парт­орг за дверь — так и вовсе начи­на­ются под­начки… да как ловко начи­на­ются! — ты еще и ухом не повел, а тебя уже, ока­зы­ва­ется, раз­ло­жили… В цех отве­дут — там дикий гро­хот, жар, дви­же­ние… пере­лив­ча­тые, неуло­ви­мые цвета побе­жа­ло­сти на поверх­но­сти осты­ва­ю­щего металла — крас­ный? синий? розо­вый? зеленый?..

То есть он, конечно, ста­рался писать правду. Сюжет как-то невзна­чай под­ска­зал отец. Завод­ской инже­нер изоб­рел новую ста­ле­раз­ли­воч­ную машину. Машина весьма эффек­тивна, но ее внед­ре­ние тре­бует ото всех опре­де­лен­ных уси­лий. И мно­гим не хочется ломать ритм пусть рутин­ного, но нала­жен­ного про­из­вод­ства. Кон­фликт между отжи­ва­ю­щим ста­рым и насту­па­ю­щим новым — вот глав­ное содер­жа­ние романа. Все, каза­лось бы, верно пони­ма­лось, верно стро­и­лось, а дело все-таки не шло, сто­по­ри­лось, и даже сам язык — его язык, брон­ни­ков­ский! — тоже туск­нел, линял, бес­связ­нел, запи­нался и бес­стыдно шаблонничал…

Про­ма­яв­шись еще час и зачем-то вме­сто дела стре­ми­тельно нако­ло­тив смеш­ной диа­лог двух пода­валь­щиц в завод­ской сто­ло­вой, Брон­ни­ков с доса­дой смял лист и бро­сил в кор­зину. Смеш­ной, да! — но никому не нуж­ный. Потому что каса­ется какой-то ерунды, какой-то мел­кой жиз­нен­ной трухи, како­вая никак не может являться пред­ме­том серьез­ного романа… А с дру­гой сто­роны, почему-то, как дошло до него, сразу язык и заше­ве­лился, забли­стал раз­ными крас­ками, и вме­сто тех сукон­ных фраз, кото­рыми про­бав­лялся все утро, поли­лась живая чело­ве­че­ская речь, и за каж­дой фра­зой брез­жила жизнь, харак­тер, судьба…

Окон­ча­тельно рас­стро­ив­шись и даже почув­ство­вав непри­ят­ное жже­ние в груди, Брон­ни­ков раз­дра­женно сло­жил стопу испи­сан­ных листов и посту­чал ею по столу сна­чала одной сто­ро­ной, затем дру­гой. Поло­жил справа от машинки, а сверху бро­сил каран­даш. Все вме­сте озна­чало окон­ча­ние рабо­чего дня и пере­ход к состо­я­нию беззаботности.

Однако, вме­сто того чтобы без­за­бот­ность свою как-то про­явить, Брон­ни­ков, напро­тив, оза­бо­ченно нахму­рился, затво­рил окон­ные створки, затем подо­шел к двери и акку­ратно, чтобы не было слышно щел­ка­нья, повер­нул ключ (так-то он не запи­рался, если только на ночь). После чего без­звучно под­нял крышку радиолы и достал из-под нее дру­гую стопку испи­сан­ной бумаги.

* * *

Когда Брон­ни­ков надел пиджак и огля­нулся, маши­нально про­ве­ряя, на месте ли мелочи, что должны насе­лять кар­маны, шел уж чет­вер­тый час дня.

Охва­тив­шее его сад­ня­щее опу­сто­ше­ние было вполне при­выч­ным и зна­ко­мым — ничего дру­гого нельзя было ждать после пяти или шести часов работы. Оно под­во­дило черту сут­кам — время в них еще оста­ва­лось, но уже не имело ника­кого смысла, и при­хо­ди­лось так ли, этак ли тянуть до зав­траш­него утра, имея в виду, что попытки уско­рить его тече­ние, отвлечься или забыться, чтобы оно, вре­мечко, про­ка­ти­лось живее, должны быть чрез­вы­чайно раз­ме­ренны и осто­рожны, поскольку зав­тра обя­за­тельно нужно проснуться не с похмель­ной, а со све­жей голо­вой, бод­рым, вновь напол­нен­ным чем-то таким, что можно будет исполь­зо­вать для работы. Исполь­зо­вать — то есть снова опу­сто­шиться… и опять ждать напол­не­ния… и так каж­дый день. Мыс­ленно опи­сы­вая этот про­цесс, он нико­гда не мог отде­латься от каких-то ассе­ни­за­ци­он­ных ассо­ци­а­ций. Напол­ни­лось — опо­рож­ни­лось… опо­рож­ни­лось — снова наполнилось…

Устало бор­моча себе под нос какую-то невня­тицу (а то еще в этом состо­я­нии начи­нали пры­гать в мозгу рифмы, само­про­из­вольно скла­ды­ва­ясь в неле­пые стишки), Брон­ни­ков пнул дверь подъ­езда, вышел на воз­дух и пер­вым делом задрал голову к небу.

Небо было боль­шим, огром­ным. Даже здесь, стес­нен­ное кры­шами, заткан­ное про­во­дами, оно все равно выгля­дело вели­че­ственно, строго и тор­же­ственно. Солнце скво­зило в про­рехи серо-белых обла­ков, и все, что попа­дало в его лучи — листва, дере­вья, асфальт, трава, кир­пич, антенны, — обре­тало опре­де­лен­ность и даже незыб­ле­мость — но, правда, нена­долго, потому что сто­ило только све­тилу окон­ча­тельно спря­таться за тучу, как сущее снова воз­вра­ща­лось к сво­ему теку­чему, пере­мен­чи­вому состоянию.

Оце­нив пер­спек­тивы дождя и похва­лив себя за преду­смот­ри­тель­ность, Брон­ни­ков пере­хва­тил зонт и неспешно поша­гал влево, наме­ре­ва­ясь выйти на Арбат.

— Слышь, писа­тель! Уго­сти покурить!..

Брон­ни­ков оглянулся.

Дядя Юра рас­по­ло­жился на ска­мье возле песоч­ницы, воль­готно отки­нув­шись на спинку и кое-как раз­ме­стив свой воро­бьи­ный зад на сиде­нье, пред­став­лен­ном парой облу­пив­шихся жер­дин. Одет он был в тле­лую олим­пийку со сло­ман­ной мол­нией и неиз­мен­ные свои ват­ные штаны, исто­чав­шие столь густой и плот­ный запах, что, бывало, сам дядя Юра давно уже шагал по Доро­го­милов­ской к Киев­скому рынку, а след этого аро­мата еще витал в зако­ул­ках двора. У ног дяди Юры, обу­тых в то, чему у Брон­ни­кова иного опре­де­ле­ния, чем слово «опорки», не было (хотя, честно ска­зать, он и сам плохо пред­став­лял, что это такое), стоял боль­шой хол­що­вый мешок, напол­нен­ный, судя по всему, пустыми бутыл­ками. В отли­чие от дру­гих пред­ме­тов и частей одежды мешок выгля­дел доб­рот­ным и отно­си­тельно чистым. По всей види­мо­сти, это объ­яс­ня­лось тем, что он пред­став­лял собой ору­дие про­из­вод­ства, а не так про­сто себе какую-то тряпку. Лицо у дяди Юры — тем­ное, будто его калили в топке кон­вер­тора, — резко кон­тра­сти­ро­вало с несколь­кими седыми вихрами, а впа­лые глаза хра­нили навечно застыв­шее выра­же­ние пья­ной дове­ри­тель­но­сти. Впро­чем, оно, как давно знал Брон­ни­ков, обманчиво.

— Про­че­сал тер­ри­то­рию? — спро­сил он, доста­вая сигареты.

Вме­сто ответа дядя Юра дураш­ливо прыс­нул и легонько пнул мешок. Должно быть, в пред­две­рии име­ю­щей быть мило­стыни ему хоте­лось пока­зать, что к Брон­ни­кову он рас­по­ло­жен самым доб­ро­же­ла­тель­ным образом.

— Маленько про­че­сал, — ска­зал он. — А что ж! Я по чужим дво­рам не шарюсь… Слы­шал, на той сто­роне что было?

«Той сто­ро­ной» назы­ва­лась земля за про­спек­том Калинина.

— Нет, а что?

Одну из обре­тен­ных сига­рет дядя Юра сунул в рот, две дру­гие с доволь­ным видом зало­жил за уши, извлек откуда-то коро­бок спи­чек и стал чиркать.

— Да то! Есть кото­рые по чужим дво­рам любят шариться! Ну вот, одному тыкву и про­ло­мили. Уже заво­нял, — сооб­щил дядя Юра, без­на­дежно мах­нул рукой и жадно затя­нулся. — И при жизни-то несло, не при­веди гос­поди, а уж когда менты из под­вала вынули!..

— Дела, — про­бор­мо­тал Бронников.

— Зря ты эту дрянь куришь, — с явным осуж­де­нием заме­тил затем его собе­сед­ник, отчего-то начи­ная пучить глаза. — Лучше бы тебе…

Брон­ни­ков подо­ждал с пол­ми­нуты, пожал пле­чами и хотел уж было дви­нуться восво­яси, но дядя Юра, про­дол­жая содро­гаться в при­ступе сип­лого кашля, про­те­сту­юще мах­нул рукой.

— Слышь, писа­тель, — про­си­пел он в конце кон­цов, то и дело про­буль­ки­вая. — Вот не напи­сал ты про меня… кхе-кхе-бху!.. а теперь уже и не напишешь!..

И опять закатился.

Брон­ни­ков и впрямь давно под­би­вал кли­нья, наде­ясь узнать о геро­и­че­ской судьбе соседа столько, чтобы хва­тило хотя бы на один жест­кий, сухой воен­ный рас­сказ. Они позна­ко­ми­лись в момент его пере­езда — дядя Юра кинулся помо­гать выгру­жать вещи, а когда настал час рас­платы, стал про­зрачно наме­кать, что фрон­то­вику можно и наба­вить за его без­за­вет­ное про­шлое. Но ока­за­лось, что дядя Юра только моро­чил голову, и Брон­ни­ков уже сжился с мыс­лью, что ста­рик так себе про­сто при­ви­рает, несет, как гово­рится, по пья­ной лавочке с Дону с моря, а на самом деле пороха не нюхал. Однако затем Девя­того мая Брон­ни­ков уви­дел утром дядю Юру почти трез­вым, а трух­ля­вый его пиджа­чок ока­зался укра­шен­ным несколь­кими меда­лями и двумя серьез­ными орде­нами — «Крас­ного зна­мени» и «Славы». Так или иначе, в связ­ные вос­по­ми­на­ния дядя Юра не больно пус­кался, от кон­крет­ного раз­го­вора норо­вил уйти — и ухо­дил, и опять пья­ненько посме­и­вался, юрод­ство­вал и все только твер­дил, что сколько ему пово­е­вать доста­лось, так дру­гим до того еще хле­бать и хле­бать. Будучи коман­ди­ром «мор­ского охот­ника», дядя Юра три­жды участ­во­вал в высадке десанта при взя­тии Одессы — и пер­вые два полегли без вся­кого толку, потому что их не успели под­дер­жать кора­бель­ной артил­ле­рией и авиа­цией, а лишь с тре­тьего захода все более или менее сла­ди­лось. Но даже этого дядя Юра впря­мую не гово­рил, Брон­ни­ков сам из каких-то его рече­вых обрыв­ков и меж­до­ме­тий все это собрал и умо­за­клю­чил, но подо­зре­вал, что, если теперь задать вопрос в лоб, дядя Юра и отне­ки­ваться не нач­нет, а про­сто поне­сет какую-нибудь око­ле­сицу, и на этом дело кон­чится. Внят­ная исто­рия была у него одна — та именно, что повест­во­вала о вол­шеб­ном вре­мени, когда «охот­ник» не то три, не то четыре месяца пат­ру­ли­ро­вал отве­ден­ный ему уча­сток осво­бож­ден­ного от нем­цев побе­ре­жья и кок посто­янно жало­вался, что ему не в чем ком­пота сва­рить, поскольку все хоть сколько-нибудь под­хо­дя­щие для этого емко­сти залиты вином и само­го­ном… Вот, соб­ственно, и весь ана­ба­зис. Больше бое­вой моряк ничего тол­ком не вспо­ми­нал. Или, во вся­ком слу­чае, не рассказывал.

Брон­ни­ков не впер­вые с такой мол­ча­ли­во­стью стал­ки­вался. О войне гово­рили только высо­кие коман­диры, и гово­рили оди­на­ково — язы­ком воен­ных реля­ций, не поз­во­ляв­шим услы­шать ничего о живом чело­веке: «Как пом­нится, в начале марта вой­ска Вто­рого Бело­рус­ского фронта геро­и­че­скими уси­ли­ями про­рвали обо­рону про­тив­ника и про­дви­ну­лись на пять­де­сят-семь­де­сят кило­мет­ров к западу в направ­ле­нии горо­дов Минск и Брест…»

Рядо­вых фрон­то­ви­ков пису­чие поэто-песен­ники как только ни вели­чали — и паха­рями войны, и ее тру­же­ни­ками, и еще по-вся­кому. И рядо­вые фрон­то­вики пла­кали под эти песни и сту­чали кула­ками по сто­лам, но дальше чужих песен рта не рас­кры­вали. Каза­лось, они, будто сго­во­рив­шись, хра­нят какую-то тайну. Да так крепко хра­нят, что нельзя даже понять, какая она — страш­ная? позор­ная?.. Что они скры­вали? Чего боя­лись? Чего сты­ди­лись? Ну, вот тот же дядя Юра — ни в плену не был, ни в окку­па­ции, так чего бы нет — раз­ли­вайся соло­вьем! Дудки, молчит!..

Стар­ший отцов брат про­шел фин­скую, пошел на Вели­кую, попал в плен, бежал, был судим за то, что пред­по­чел под­лую жизнь чест­ной смерти, раз­жа­ло­ван и сослан в штраф­ной бата­льон. Там смыл вину кро­вью, дослу­жился до капи­тана, был комис­со­ван, вер­нулся и ска­зал брату:

— Зна­ешь, Алек­сей, я тебе про войну много тол­ко­вать не стану. Одно скажу. Как там в песне-то? «Если зав­тра война, если зав­тра в поход»? Так вот если снова будет война и меня моби­ли­зуют, я потерплю до выдачи ору­жия, а как получу наган — тут же застрелюсь!..

Это Брон­ни­кову отец рас­ска­зы­вал, да и то на похо­ро­нах. А самому Брон­ни­кову, пле­мян­нику род­ному, дядька его ни-ни. Отшу­чи­вался. Или пере­хо­дил на казен­ное: ну да, вое­вал, имею награды… а ты уроки-то выучил?

Брон­ни­ков думал об этом и при­хо­дил к выводу, что все они чув­ство­вали себя какими-то недо­стре­лен­ными, что ли. Воз­можно, им было страшно при­вле­кать к себе вни­ма­ние — чтобы, не дай бог, недо­стре­лен­ность эту часом кто-нибудь не испра­вил… Или сам ужас пере­жи­той войны лишал их дара связ­ной речи?

И еще он думал, что при­вивка этого ужаса лишает народы воин­ствен­но­сти — но на раз­ный срок. Одних — на мно­гие годы, деся­ти­ле­тия, века. Дру­гих — дру­гих вовсе не лишает. Это зави­сит от устрой­ства вла­сти, от ее мощи и бес­че­ло­веч­но­сти. Ведь вся­кая власть бес­че­ло­вечна, и чем более она бес­че­ло­вечна, тем ско­рее на фоне бес­че­ло­веч­ного мира забы­ва­ются уроки бес­че­ло­веч­ной войны. Так, что ли? Нет, не до конца он эту тему про­ду­мал… так, тума­ни­лось что-то в голове… что-то не совсем внят­ное. Зрело. Ждало, должно быть, сво­его часа…

Над­рыв­ный кашель нако­нец-то утих, и дядя Юра сде­лал вто­рую, чуть более успеш­ную попытку затя­нуться табач­ным дымом.

— Так почему не напишу? — спро­сил Бронников.

— Потому! Высе­ляют меня, суки. Под Воло­ко­ламск куда-то…

— То есть как высе­ляют? — не понял Брон­ни­ков. — Под какой Волоколамск?

— Под обык­но­вен­ный! — про­хри­пел дядя Юра. — Я же олим­пий­скую кар­тину порчу. Несо­ци­аль­ный эле­мент. Бутылки вот ихние соби­раю… Им, видишь, покра­со­ваться охота. Чтобы, зна­чит, ни сучка ни задо­ринки. А меня, зна­чит, нельзя ино­стран­цам пока­зы­вать… нем­цам пока­зы­вать нельзя. А что дол­бил я этих нем­цев четыре года изо всех видов, так им до этого дела нет… Вроде как воняет от меня. Себя бы поню­хали, козлы!.. Соседка напи­сала, сука гре­ба­ная… а они сей­час лютуют — страш­ное дело! — Дядя Юра без­на­дежно мах­нул рукой и закон­чил неожи­данно дело­вито, говоря о себе так, будто был брев­ном, кото­рое над­ле­жало рас­пи­лить, и сам отча­сти заин­те­ре­со­ван в успеш­но­сти рас­пила: — Участ­ко­вый уже два раза приходил.

— И что?

— И то!.. Обще­жи­тие там. В обще­жи­тии буду жить.

— Ага… в обще­жи­тии… это что же?.. То есть вот так, зна­чит… — Брон­ни­ков недо­уменно подер­жался за нос, потом снова взгля­нул на дядю Юру. — И охота тебе?

— Охота! С чего охота-то? Тут свои все… мужики свои… с чего ж охота? Тут ком­ната у меня, а там что?

— Так не езжай никуда, — пред­ло­жил Брон­ни­ков. — Права у них нет тебя выселять!

— Э‑э-э! — Дядя Юра посмот­рел на него как на ребенка. — С ними не поспо­ришь!.. А иначе — по суду. И через пят­на­дцать суток еще, он говорит…

— Каких пят­на­дцать суток?

— Ты что, как малень­кий? За адми­ни­стра­тив­ное правонарушение!

— Кто?

— Да участ­ко­вый же! — окон­ча­тельно рас­сер­дился дядя Юра на его бес­тол­ко­вость и воз­му­щенно рас­топ­тал оку­рок. — Ладно, пойду, неко­гда мне тут с тобой! Дел невпроворот…

Ворча, он под­хва­тил бряк­нув­ший мешок и поко­вы­лял к выходу со двора.

Брон­ни­ков оза­да­ченно смот­рел в его спину, и ему каза­лось, что запах, уно­си­мый с собой дядей Юрой, сте­лется за ним шлей­фом золо­ти­стого марева, в кото­ром подра­ги­вают листья жас­мина и даже асфальт немного зыб­лется и течет.

Он вышел на Арбат и побрел в сто­рону «Праги», думая бог знает о какой вся­чине, то есть поз­во­ляя мозгу само­сто­я­тельно решать, о чем стоит думать. Ему пред­ста­ви­лось, как и впрямь дядю Юру высе­лят под Воло­ко­ламск… что он там будет делать? Обще­жи­тие? — странно… кто с ним будет жить в обще­жи­тии?.. Сразу несколько кар­ти­нок сверк­нули в голове, и он запнулся, поду­мав, не вер­нуться ли к машинке. Но рас­су­дил, что этого никто нико­гда не напе­ча­тает — потому и смысла нет запи­сы­вать. Дела… обще­жи­тие!.. он и здесь живет, как бро­дяга, а там?.. Правда, пен­сия ему идет какая-то, да он ее быстро в рас­пыл пус­кает… «Бог с ним, — вздох­нул Брон­ни­ков. — Сей­час лето, про­кор­мится… Это зимой зол чело­век, суров, угрюм… мысль у него одна — как бы самому не зако­леть, да женку с дет­ками от морозу упа­сти. А угрела весна — он и сам рас­те­ле­шится, и душа у него, гля­дишь, маленько рас­теп­лится. Тогда и чина­рик оста­вит под­лин­нее… и гло­ток поболе… И у ларь­ков, понят­ное дело, ожив­ле­ние: одно дело — на морозе пивко сосать (оно и так дрянь, да еще лареч­ница кипятку бух­нет для подо­греву!), а совсем дру­гой колен­кор — на сол­нышке! на ска­мейке! либо на травке, при газетке с вобол­кой или, ска­жем, кто побо­гаче, со ста­врид­кой!.. Благодать!..»

Он даже забес­по­ко­ился, почув­ство­вав, что слиш­ком быстро и плотно врас­тает в шкуру дяди Юры. Но тут возле овощ­ного груз­чик уро­нил с желез­ной телеги два ящика, и зеле­ные поми­доры рас­ка­ти­лись по всей улице. Кто-то крик­нул: «Вот пьянь-то, гос­поди!» Какой-то тип момен­тально насо­вал пяток тома­тов в авоську и смылся как ни в чем не бывало. Появи­лась заве­ду­ю­щая с кри­ком: «Колька! Урод дву­жо­пый! У тебя руки к чему при­со­ба­чены?!» Колька ей отве­тил, но, поскольку и впрямь был в зюзю и ничего разум­ного ска­зать не мог, а к тому же муж­ская лек­сика зача­стую гру­бее и пря­мо­ли­ней­ней жен­ской, Брон­ни­кову стало неинтересно.

Он поша­гал дальше, вер­нув­шись к солид­ным мыс­лям более или менее извест­ного писа­теля, живу­щего лите­ра­тур­ным тру­дом… так ска­зать, на дого­во­рах. А еще шагов через три­ста мельк­нуло полез­ное сооб­ра­же­ние, касав­ше­еся отно­ше­ний между парт­ор­гом Горя­че­вым, нова­то­ром и про­дви­жен­цем нового, и кос­ным началь­ни­ком цеха Пар­фе­ном Дор­ми­дон­то­ви­чем, ста­вя­щим рогатки на пути про­гресса. Брон­ни­ков достал из одного кар­мана каран­даш, из дру­гого блок­нот и при­сел на ска­мью, чтобы запи­сать най­ден­ное. Когда же снова рас­со­вал пожитки и взгля­нул на часы, услы­шал при­ят­ный муж­ской голос:

— Гер­ман Алексеевич?

Он вски­нул глаза и уви­дел чело­века лет трид­цати, тем­но­во­ло­сого, чисто выбри­того, при­вет­ливо улы­ба­ю­ще­гося, оде­того в при­лич­ный темно-серый костюм, при гал­стуке. В челке надо лбом белела узкая седая прядка.

— Да… — от неожи­дан­но­сти неуве­ренно ска­зал Брон­ни­ков. — Да, я. А что?

— Не поз­во­лите на два слова? — ска­зал чело­век и так ловко под­миг­нул, что Брон­ни­ков сразу понял: он про­сит его отойти в сто­рону, чтобы сидев­ший на той же ска­мье ста­рик не слы­шал разговора.

— Меня? — рас­те­рянно пере­спро­сил он, поднимаясь.

— На мину­точку, — кив­нул чело­век, а когда они ото­шли мет­ров на пять, спро­сил: — У вас есть пол­часа? Не могли бы про­ехаться с нами?.. тут недалеко.

— А в чем, соб­ственно, дело? — осве­до­мился Брон­ни­ков, начи­ная чув­ство­вать серд­це­би­е­ние. — Вы кто, вообще?

Моло­дой чело­век извлек удо­сто­ве­ре­ние, и Брон­ни­ков про­чел именно то, что и ожидал:

«КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».

— Да, но… — ска­зал он, озираясь.

— Гер­ман Алек­се­е­вич, не вол­нуй­тесь, — уре­зо­ни­ва­юще, спо­койно и очень серьезно ска­зал чело­век. — Правда. Дело пустя­ко­вое. Неболь­шую кон­суль­та­цию. Поедемте. Пол­часа, не больше.

Машина, как ока­за­лось, сто­яла у бровки. Чело­век рас­пах­нул перед Брон­ни­ко­вым зад­нюю пра­вую дверь, сам сел рядом с шофером.

Ехали и впрямь совсем недолго — повер­нули два раза в пере­ул­ках, затем про­бра­лись уступ­ча­тым дво­ром и встали.

— Прошу вас…

Брон­ни­ков молча выбрался из машины и после­до­вал за ним в подъ­езд. Под­ня­лись на вто­рой этаж. Щелк­нул замок, скрип­нула дверь, вспых­нул свет.

— Давайте зна­ко­миться! — весело пред­ло­жил моло­дой чело­век, когда Брон­ни­ков вошел за ним в при­хо­жую. И про­тя­нул руку. — Семен Семенович.

Брон­ни­ков хмыкнул.

— Очень при­ятно. Меня вы знаете…

Совер­шенно не сму­тясь и не оби­дев­шись, а только про­свер­лив его столь же весе­лым взгля­дом, этот самый якобы Семен Семе­но­вич (ни на секунду Брон­ни­ков не пове­рил, что его именно так зовут) при­брал свою невос­тре­бо­ван­ную руку, потер ладони и радушно предложил:

— Да вы садитесь!

В ком­нате стоял казен­ный пись­мен­ный стол и два стула. Окно закры­вали плот­ные шторы.

Брон­ни­ков сел напротив.

— Ну вот, — ска­зал Семен Семе­но­вич. — Ска­жите, Гер­ман Алек­се­е­вич, вы из своих неопуб­ли­ко­ван­ных работ на Запад что-нибудь пере­да­вали? В зару­беж­ные, так ска­зать, издания?

Мгно­ве­ние Брон­ни­ков смот­рел на него в изум­ле­нии, потом с облег­че­нием рассмеялся.

— Гос­поди! Зачем мне это? Я, зна­ете ли, член Союза и… — Он неопре­де­ленно покру­тил в воз­духе паль­цами. — И довольно извест­ный писа­тель… с какой стати я буду?..

— Так не пере­да­вали? — уточ­нил Семен Семенович.

— Нет, — твердо ска­зал Брон­ни­ков. — Не пере­да­вал. И не думал никогда.

— Понятно… А как же тогда вот это объяснить?

Семен Семе­но­вич выдви­нул ящик стола, достал какой-то жур­нал и молча про­де­мон­стри­ро­вал обложку.

Это был эми­грант­ский жур­нал «Кон­ти­нент». Брон­ни­ков много о нем слы­шал. Но в натуре видел впервые.

— И что? — раз­дра­женно спро­сил он. — Я‑то при чем?

Семен Семе­но­вич рас­крыл на зало­жен­ной зара­нее стра­нице и предъ­явил ему, держа жур­нал обе­ими руками — при­мерно как под­нос или вожжи.

Брон­ни­ков подался вперед.

В самом верху стра­ницы было крупно написано:

ГЕРМАН БРОННИКОВ

«ПТИЦЫ НЕБЕСНЫЕ»

рас­сказ

Боевые будни

На неболь­шом экране мель­кали кадры кино­хро­ники. Бегут какие-то люди… вот отряд поли­цей­ских едет… пла­чу­щая жен­щина… снова беготня…

Кар­пов ком­мен­ти­ро­вал про­ис­хо­дя­щее, сидя возле экрана за пре­по­да­ва­тель­ским столом.

— Немец­кие руко­во­ди­тели про­явили нере­ши­тель­ность. После­до­вала нераз­бе­риха, отсут­ствие сла­жен­ных дей­ствий. В итоге опе­ра­ция потер­пела крах. Во время пере­стрелки изра­иль­ские залож­ники были убиты. Погибло пятеро пале­стин­цев, двое граж­дан ФРГ — поли­цей­ский и пилот одного из вертолетов…

Экран погас.

Кар­пов щелк­нул тум­бле­ром, и под потол­ком неболь­шого зала, в кото­ром нахо­ди­лось все под­раз­де­ле­ние — пять­де­сят чело­век, — заго­ре­лись яркие люстры.

— Собы­тия на Олим­пиаде в Мюн­хене в тысяча девять­сот семь­де­сят вто­ром году пока­зали, что для про­ти­во­дей­ствия такого рода актам необ­хо­димо иметь спе­ци­аль­ные под­раз­де­ле­ния, спо­соб­ные эффек­тивно решать задачи по осво­бож­де­нию залож­ни­ков и обез­вре­жи­ва­нию тер­ро­ри­стов. Именно таким под­раз­де­ле­нием явля­ется группа «А». Пред­сто­я­щая Олим­пи­ада в Москве уже сей­час ста­вит перед нами серьез­ные задачи. За год до начала Олим­пий­ских игр, то есть в самое бли­жай­шее время, ожи­да­ется наплыв ино­стран­цев. Это чинов­ники Меж­ду­на­род­ного Олим­пий­ского коми­тета и жур­на­ли­сты. А также раз­ного рода ряже­ные, кото­рые при­ез­жают под пред­ло­гом про­верки готов­но­сти Совет­ского Союза к про­ве­де­нию ука­зан­ного меро­при­я­тия. Имея при этом цели как раз­ве­ды­ва­тель­ного, так и дивер­си­он­ного харак­тера. До конца авгу­ста буду­щего года напря­же­ние будет только нарас­тать. От лич­ного состава потре­бу­ется пол­ная отдача и само­от­вер­жен­ность! Каж­дому из нас ока­зана высо­кая честь слу­жить в группе «А»…

Кар­пов сде­лал зна­чи­тель­ную паузу, пере­водя взгляд с лица на лицо. Лица офи­це­ров вни­ма­тель­ные, сосре­до­то­чен­ные. Рома­шов, Боль­ша­ков, Зубов, Аста­фьев, Ани­кин, Перву­хин, Епи­шев, Бежин… Плет­нев тоже был сосре­до­то­чен и внимателен.

— И мы должны при­ло­жить все силы, чтобы оправ­дать дове­рие пар­тии и правительства!

И вдруг повер­нулся всем телом к Плетневу.

— А что мы видим на практике?

Смот­рит — прямо сей­час одежду на нем про­жжет. Вот оно. Начи­на­ется. Пока­за­тель­ное изни­что­же­ние лич­но­сти на гла­зах у дру­зей и товарищей.

— На прак­тике мы видим, что еще встре­ча­ются при­меры вопи­ю­щей, я бы ска­зал — пре­ступ­ной рас­хля­бан­но­сти. Так, стар­ший лей­те­нант Плет­нев вчера… ну-ка, приподнимитесь!

Плет­нев встал.

— Видите, стар­ший лей­те­нант Плет­нев без осо­бого напо­ми­на­ния и зад­ницу от стула не ото­рвет! — обра­ща­ясь к залу, ска­зал Кар­пов изде­ва­тель­ским тоном.

Но никто не хмык­нул, не рас­сме­ялся. Все мол­чали. Плет­неву от этого без­мол­вия сразу как-то теп­лее стало.

Он сде­лал камен­ное лицо. А пол­ков­ник между тем гро­мо­гласно, наот­машь продолжал.

— Но мало того! Как может офи­цер КГБ забыть дома слу­жеб­ное удо­сто­ве­ре­ние?! Разве может офи­цер КГБ забыть дома слу­жеб­ное удо­сто­ве­ре­ние?! Не может офи­цер КГБ забыть дома слу­жеб­ное удостоверение!

Кар­пов обвел всех сви­ре­пым, прямо-таки вол­чьим взгля­дом. И рявкнул:

— А если может, это уже не офи­цер! Это балласт!

Плет­нев сжал зубы. Глав­ное — не сорваться.

Кар­пов оперся руками о стол, подав­шись впе­ред, будто и впрямь вот-вот соби­рался на него броситься.

— Коми­тет госу­дар­ствен­ной без­опас­но­сти — ору­жие пар­тии! Это штык партии!

Плет­нев вытянулся.

— А из вас штык, как из говна пуля!

Ну, Плет­нев еще пуще вытя­нулся — хотя, каза­лось, уже некуда было вытя­ги­ваться. И кулаки сжа­лись сами собой. И скулы стало сво­дить — так он зубы стискивал.

— Вам здесь не место! — с нескры­ва­е­мым зло­рад­ством заклю­чил пол­ков­ник. — Вы недо­стойны носить высо­кое зва­ние совет­ского чекиста!..

* * *

Если утро начи­на­ется с такого, весь день, счи­тай, насмарку. Чем ни зани­майся, все равно то и дело будешь вспо­ми­нать, как тебя по стенке размазали.

А день, надо ска­зать, тоже полу­чился не из легких.

Выезд на поли­гон в десять ноль ноль. Перед этим надо пере­одеться. Цивиль­ные шмотки оста­ются в рас­по­ло­же­нии части. Бойцы наде­вают темно-синие штаны и такие же синие куртки тех­со­става ВВС. Почему-то именно в них бой­цов наря­жают. Неиз­вестно, почему. Тео­ре­ти­че­ски можно еще в мор­ские буш­латы… в тан­кист­ские шлемы… в водо­лаз­ные костюмы, в конце кон­цов. Ну, неважно. Так началь­ники решили. Им видней.

Сорок минут авто­бус с наглухо зашто­рен­ными окнами гудит по трассе. Сво­ра­чи­вает. Нор­маль­ной машине к поли­гону не подъ­е­хать. И гриб­нику не подо­браться. И вообще никому. Охрана в несколько эше­ло­нов. Как в песне: «Артил­ле­рист не про­пол­зет! пара­шю­тист не про­со­чится!..» Или что-то в этом роде.

При­е­хали.

Пер­вым делом — спорт­зал. Раз­минка. Беготня. Потом тре­ни­ро­воч­ные бои.

Бьются одно­вре­менно четыре пары. В зале гуляет между сте­нами эхо от уда­ров, от шлеп­ков пада­ю­щих на ковер тел. Или кто-то кого-то на боле­вой взял, и тот ряв­кает сна­чала, а потом коло­тит ладо­нью по мату, чтоб не доламывали.

Мель­ка­ние рук и ног, нано­ся­щих удары.

Плет­неву, как на грех, выпал Вик­тор Ани­кин. Или попро­сту — Витек. Такого хорошо в тре­тьем классе дру­гом иметь. Гро­мила двух­мет­ро­вого роста. Борец-бугай. И клас­си­кой увле­кался, и бое­выми. В общем, все у него в пол­ном порядке. А Плет­нев перед ним — ну про­сто тро­сти­ночка. Хоть и вось­ми­де­сяти кило­грам­мов весом, а все же легче сво­его про­тив­ника при­мерно на пол­мешка кар­тошки. Он мог при­ме­нить только одну так­тику боя — пор­ха­тель­ную. То есть вооб­ра­зить себя бабоч­кой и гра­ци­озно пере­ле­тать с цветка на цве­ток. И ни в коем слу­чае не попа­дать в объ­я­тия к Ани­кину, поскольку это рав­но­сильно попа­да­нию под трак­тор… Вот Плет­нев и пор­хал, чув­ствуя при этом одно лишь холод­ное, рас­чет­ли­вое остер­ве­не­ние, острие кото­рого — точ­нее, жало! — должно было в одно мгно­ве­ние решить исход поединка. Плет­нев пор­хал, Витек никак в него не мог попасть, минуты через три начал злиться, утра­тил осто­рож­ность и… Плет­нев сде­лал обман­ное дви­же­ние, будто сей­час уда­рит с левой, Ани­кин при­крылся, но вза­мен полу­чил мощ­ный шле­пок пра­вой стопы в голову. В район левого уха.

Это был серьез­ный удар. Ани­кин поте­рял рав­но­ве­сие и пова­лился на ковер.

Упал! Да, он упал — а побе­ди­тель Плет­нев, хоть и тяжело дыша, вски­нул руки в знак своей победы!

Витек под­нялся, потряс голо­вой. Плет­нев ткнул его кула­ком в плечо — мол, не журись. Ани­кин хмуро отве­тил тем же. И бурк­нул что-то в том духе, что еще не вечер.

Не вечер — так не вечер. Ясное дело, досада. Ведь ему самому хоте­лось пере­жить это крат­кое сча­стье! Жар­кое такое сча­стье — победу!.. Но победа все­гда одна. Все­гда только одна. Двух побед не бывает…

Потом тир. Гро­хот авто­мат­ных оче­ре­дей. Две оче­реди с колена. Кувы­рок впе­ред через руку. Еще оче­редь. Несколько раз пере­ка­титься. Отсечь серию корот­ких по три-четыре патрона. Вско­чить, пере­бе­жать, при­гнув­шись и без­оста­но­вочно стре­ляя… Мишень — как дур­шлаг. Хоть мака­роны отбрасывай…

Пот утерли — а уже новая забота. Потому что залож­ни­ков могут взять, напри­мер, в авто­бусе. Поэтому они сидят, накрыв­шись бре­зен­том, в кузове гру­зо­вика. Гру­зо­вик дого­няет авто­бус и при­ти­ра­ется справа.

Дикий гро­хот и сле­пя­щая вспышка — это перед самым капо­том авто­буса взо­рва­лась све­то­шу­мо­вая граната.

С дру­гой сто­роны от гру­зо­вика из-за кир­пич­ной стены, не говоря худого слова, уже несется группа бой­цов с тремя доща­тыми щитами в руках.

Щиты с гро­хо­том и зво­ном вру­ба­ются в окна несчаст­ного транс­порт­ного сред­ства и, есте­ственно, выби­вают их к чер­то­вой бабушке.

Бойцы бегут по щитам и вва­ли­ва­ются в зия­ю­щие про­ломы окон.

Гром, звон, скре­жет! Свя­тых выноси.

Группа в гру­зо­вике дружно сма­хи­вает с себя бре­зент и тоже ломится в зло­по­луч­ный автобус.

В какое-то мгно­ве­ние взгляд Плет­нева выхва­тил из меша­нины дви­же­ния озве­ре­лую рожу Ани­кина — вва­лив­шись в окно, он с ревом набра­сы­ва­ется на услов­ного «тер­ро­ри­ста»…

Все.

Кар­пов стоит с секун­до­ме­ром в руке, наблюдает.

Нажи­мает кнопку. Смотрит.

Лицо недо­воль­ное. Не уло­жи­лись они, зна­чит, в нор­ма­тивы. Надо еще резче. Еще круче.

И это все на сего­дня. Но зав­тра будет кросс. С пол­ной выклад­кой и ору­жием. К концу вто­рого часа у всех мок­рые от пота, измож­ден­ные лица. Бегут тяжело. Ноги под­ка­ши­ва­ются. Мысли раз­бре­да­ются… Соб­ственно, мыс­лей как тако­вых нет. Какие-то толчки уга­са­ю­щего созна­ния. «Все, больше не могу!.. Нет, могу!.. Ока­зы­ва­ется, могу… Все могут, и я могу. Неужели могу?.. Нет, больше не могу!.. Или могу?..» Вот и все мысли. Корот­кие такие, тара­ка­ньи. Если кто-нибудь спо­ткнется, его надо под­дер­жать. Хотя у самого нет сил. Но если ты спо­ткнешься, тебя тоже под­дер­жат. И опять бег. Тяже­лое дыха­ние. Топот. Впе­реди — болото. Под­няв над голо­вой авто­мат, рас­плес­ки­вая гру­дью тух­лую воду — впе­ред! Заля­пан­ные тиной лица. Сви­стя­щее дыха­ние. Врач послу­шает, ска­жет — все, конец, сей­час все они умрут!.. Но нет, они не уми­рают. Не могут уме­реть, потому что за боло­том видны мишени. Рас­сы­па­ются в цепь. Стре­ляют на бегу. Падают. Стре­ляют. Бегут. Стре­ляют. Мишени валятся. Мет­рах в трех­стах пра­вее два БТРа палят чер­ными выхло­пами и яростно ревут. Лопа­сти вер­то­лета с воем рас­кру­чи­ва­ются. Им туда. Устрем­ля­ются к ним. Пошел! Пошел!.. И вот уже вер­то­лет гро­хо­чет над кры­шей четы­рех­этаж­ного строения.

Чет­веро из вер­то­лета стре­ми­тельно спус­ка­ются по верев­кам на крышу.

Еще чет­веро зависли над окнами вто­рого этажа — по двое на каж­дое окно.

Ревя, при­бли­жа­ются БТРы. При­жав­шись к броне, за ними шагают бойцы.

Опять насту­пает ад!

Взры­ва­ются и гро­хо­чут све­то­шу­мо­вые гра­наты, слепя и глуша все живое вокруг. Спа­рен­ные пуле­меты откры­вают огонь. Бойцы по кры­шам бое­вых машин бегут к окнам. У них в руках бук­сир­ные крюки на тро­сах. Ногами выби­вают стекла, рамы. С ляз­га­ньем наки­ды­вают крюки на пру­тья решеток.

БТРы сдают назад. Решетки выди­ра­ются с трес­ком, с пылью и кус­ками стен.

Чет­веро ныр­нули внутрь.

Еще чет­веро по штур­мо­вым лест­ни­цам караб­ка­ются по стене на вто­рой этаж.

Кто-то маят­ни­ком вле­тает в окно и уже с под­окон­ника палит из пистолета…

Вот и все. Дело кон­чено. Отра­ботка штурма отдельно сто­я­щего зда­ния завер­шена. Мысли поне­многу воз­вра­ща­ются. Робко так, ощуп­кой — остыл кипя­ток в затылке? не ошпарит?..

Перед строем — Ромашов.

Потому что Кар­пов отбыл в Управ­ле­ние, сооб­щив напо­сле­док, что ими лучше всего было бы сваи зако­ла­чи­вать. Или даже попол­нить какое-нибудь родиль­ное отде­ле­ние. Если, конечно, там своих роже­ниц не хва­тает. Поскольку он уве­рен, что даже бере­мен­ные бабы могли бы дей­ство­вать сла­жен­ней и четче.

— Итак, това­рищи бойцы, — со вздо­хом начи­нает Рома­шов раз­бор дей­ствий группы.

И закат­ное солнце осве­щает его хму­рое лицо…

* * *

В поло­вине вось­мого авто­бус при­вез группу назад в рас­по­ло­же­ние. Пере­оде­ва­ясь, Плет­нев чув­ство­вал себя измо­ча­лен­ным. И, пожа­луй, не он один. Во вся­ком слу­чае, на те шуточки и под­начки, что, как пра­вило, зву­чат в раз­де­валке утром, вече­ром ни у кого запала не хва­тает. Все сидят молча, устало шеве­лят босыми паль­цами. Если кто-нибудь бала­гу­рит и сме­ется, вер­нув­шись с поли­гона, зна­чит, он про­вел день в тамош­нем мед­пункте. Или в сто­ло­вой. Но, конечно, если не счи­тать Зубова. Этот вечно гого­чет и подначивает…

Аста­фьев сего­дня почему-то никуда не спе­шил. Обычно он в раз­де­валке не задер­жи­вался. Покру­тится перед зер­ка­лом, при­гла­дит свои пше­нич­ные кудри, напо­сле­док руч­кой сде­лает — и только его и видели. Утром, если выда­ва­лась минута, рас­ска­зы­вал, бывало, как и с кем про­вел вечер. Понятно — он моск­вич, школь­ных при­я­те­лей полно. И учился в Москве. А сразу после школы посту­пил, ясное дело, в Вер­ховку — то есть в Мос­ков­ское команд­ное пехот­ное учи­лище имени Вер­хов­ного совета. Так ска­зать, по сто­пам отца. Это и понятно. Дина­стии ведь не только пека­рей, тока­рей да сле­са­рей бывают… В общем, дру­зей и подруг у него нава­лом, все­гда есть с кем вечер ско­ро­тать. Так-то он сим­па­тич­ный парень, особо не выпенд­ри­ва­ется и вовсе не дурак, вопреки тому, что в песенке поется: «…У папы три звезды и два про­света — устроил папа сына-дурака в Учи­лище Вер­хов­ного совета!..» Плет­нев даже уди­вился, когда узнал, что он из гене­раль­ской семьи. И моло­дой еще, пацан во мно­гом… Моло­дой-то моло­дой, а пару раз Плет­неву дове­лось наблю­дать, как Аста­фьев с девуш­ками себя ведет. Такой ста­но­вится том­ный, изящ­ный… так смот­рит василь­ко­выми гла­зами! Фу ты, ну ты!.. Одно слово — золо­тая молодежь.

Сам Плет­нев родился в Сочи, там и школу кон­чил. Потом Таш­кент­ское тан­ко­вое учи­лище. Впро­чем, оно только зовется Таш­кент­ское, а дис­ло­ци­ру­ется на самом деле в Чир­чике… Вышел офи­це­ром, два года отбу­хал в тан­ко­вой диви­зии под Орен­бур­гом. Затем жизнь маленько повер­ну­лась, и сле­ду­ю­щие три он коман­до­вал учеб­ной ротой в Голи­цын­ском выс­шем погра­нич­ном поли­ти­че­ском учи­лище. Учи­лище не про­стое — при КГБ. Ну и вот: года нет, как здесь очу­тился. Даже еще, честно ска­зать, в Москве не вполне осво­ился. Суетно как-то.

— Не торо­пишься? — невзна­чай спро­сил он.

Надо было пере­дать «спа­сибо» от Куз­не­цова, а здесь, в рас­по­ло­же­нии, не хоте­лось лиш­него говорить.

— Я‑то? — Аста­фьев пожал пле­чами. — Не особо. Может, по пиву?

— По пиву? — Плет­нев вооб­ра­зил себе дым­ные внут­рен­но­сти пив­нушки и помо­тал голо­вой. — Ну его. Хотел вечер­ком англий­ским поза­ни­маться… Пошли про­сто пройдемся?

— Пошли, — согла­сился Аста­фьев. — А ты все долбишь?

Плет­нев мель­ком гля­нул на него — не насме­ха­ется ли. Аста­фьев язык лучше знал. Спец­школу кон­чил. И репетиторы…

— Ну да.

— Дело хоро­шее, — Аста­фьев под­нялся со ска­мьи, наки­нул куртку. Повер­нулся туда-сюда перед зер­ка­лом. Удо­вле­тво­ренно улыб­нулся. — И впрямь, пошли. Погодка-то — видишь какая!

— Какая? — не понял Плетнев.

— Нар­ко­мов­ская, вот какая!..

— Ишь ты, нар­ко­мов­ская, — Плет­нев неве­село хмык­нул. — Ска­жешь тоже.

Но вечер и впрямь был заме­ча­тель­ный — теп­лый и сухой. На буль­варе царило состо­я­ние все­об­щей без­за­бот­но­сти: стайки сме­ю­щихся деву­шек, пацанва на вели­ках, ста­рики хму­рятся за шах­ма­тами, жен­щины суда­чат на скамьях…

Все это резко дис­со­ни­ро­вало с обсто­я­тель­ствами соб­ствен­ной жизни Плет­нева, и он, погля­ды­вая по сто­ро­нам, невольно хмурился.

Неко­то­рое время шагали молча.

— Здо­рово он тебя сего­дня, — заме­тил в конце кон­цов Аста­фьев. — По рас­ши­рен­ной программе…

— Кто? — Плет­нев так недо­уменно смор­щился, будто не пони­мал, о чем идет речь.

— Ну кто? Карпов.

— Эка неви­даль! Если б впервые…

Плет­нев неза­ви­симо пожал пле­чами и сплюнул.

Аста­фьев хмыкнул.

— Да ладно тебе, не пере­жи­вай, — ска­зал он. — Не уво­лят. Вообще, он к тебе не по делу при­стает. Дру­гие тоже ино­гда опаз­ды­вают, и ничего. Про­сто ты неза­ви­си­мость свою демонстрируешь.

Плет­нев опять помор­щился. Нужны ему эти утешения!..

— Ничего я не демон­стри­рую, — бурк­нул он. — При­казы испол­няю. Что еще надо?

— Ты сам не заме­ча­ешь. Как бы ска­зать… ну, пони­ма­ешь, ты внут­ренне слиш­ком неза­ви­сим. А он нут­ром чует. Ты ведь ему под­чи­няться дол­жен бес­пре­ко­словно. И самым умным счи­тать. Я началь­ник — ты дурак…

Плет­нев молча посмот­рел на Астафьева.

— А ты внут­ренне зависим?

— Не знаю, — Сер­гей пожал пле­чами. — Навер­ное, я внут­ренне более зави­сим, так я скажу…

— И я не знаю, — мрачно ска­зал Плет­нев. — Зави­сим, не зави­сим… Я себя веду, как устав пред­пи­сы­вает! Под­чи­ня­юсь стар­шему. Что еще? — не наизнанку же вывернуться!

Навстречу им чинно шагали три пига­лицы в похо­жих свет­лых пла­щи­ках. Мино­вав, дружно прыс­нули. Аста­фьев посмот­рел вслед, потом спро­сил, подмигнув:

— Видал?

— Видал, видал, — хмуро ото­звался Плетнев.

— Эх, дев­чонки-то, дев­чонки что делают!.. — вздох­нул Аста­фьев. И вдруг заявил: — Жениться тебе нужно, вот что я скажу!

Кое-какие мысли на этот счет, касав­ши­еся Лизы Голи­ко­вой, с кото­рой дру­жила его млад­шая сестра Валька, Плет­нева когда-то посе­щали, но он совер­шенно не соби­рался ни с кем ими делиться.

— Дума­ешь? — спро­сил он тоном, в кото­ром зву­чала если не угроза, то как мини­мум предостережение.

— Я же знаю, чего ты хочешь, — пояс­нил Сергей.

— И чего же?

— Да пере­стань, — отмах­нулся он.

Чего Плет­нев хотел, он и в самом деле знал. Потому что сам хотел того же. И все в под­раз­де­ле­нии… ну или почти все — те, во вся­ком слу­чае, кому воз­раст еще поз­во­лял, — хотели этого. А именно — попасть в ПГУ. То есть в Пер­вое глав­ное управ­ле­ние КГБ. Потому что раз­вед­чи­ками ста­но­ви­лись именно там.

— А вре­мена сам зна­ешь какие, — вздох­нул Аста­фьев. — Без под­держки ничего не вый­дет. К тому же, пони­ма­ешь… Вот отец всю жизнь учил восточ­ные языки. Штук восемь знает. Пер­сид­ский, дари, пушту, пехлеви… еще диа­лекты какие-то. И судьба его — Афга­ни­стан. А мне этот Афга­ни­стан совер­шенно не инте­ре­сен. И восточ­ные языки не инте­ресны. Я англий­ский, фран­цуз­ский, немец­кий, ита­льян­ский с боль­шим инте­ре­сом учу. Не знаю, как ты, а я хочу рабо­тать по Европе. Или по Канаде. Понимаешь?

— Пони­маю, — ото­звался Плетнев.

— Только, говорю, вре­мена такие, что без соот­вет­ству­ю­щей под­держки ни Канады, ни Европы не видать, как своих ушей. А если, напри­мер, жениться, — ска­зал Аста­фьев, усме­ха­ясь и пони­жая голос, — и если, напри­мер, ее папа член ЦК, то… Разве он для един­ствен­ной дочки чего-нибудь пожалеет?

Плет­нев и раньше от их раз­го­вора был не в вос­торге, а теперь он ему совсем разо­нра­вился. Конечно, он пони­мал, что Сер­гей шутит. И немного под­на­чи­вает. Но ведь в каж­дой шутке есть только доля шутки, верно? И, с дру­гой сто­роны, шутки шут­ками, а у Аста­фьева-то отец гене­рал-лей­те­нант, а потому и шан­сов больше. В общем, с его сто­роны это выгля­дело как-то несолидно.

— Про­ехали, — сухо ска­зал он. — Замнем для ясности.

Аста­фьев рассмеялся.

— Да ладно тебе! Шуток юмора не пони­ма­ешь. Про­сто обидно, что такие таланты про­па­дают… У тебя язык — раз. Спор­тив­ная под­го­товка — два. Бое­вое мастер­ство — три. Короче говоря, ты — гар­мо­нич­ная совет­ская лич­ность. Если б еще мен­тов на досуге не мете­лил, цены бы тебе не было! — Он снова рас­сме­ялся. — Но все равно: если таких выго­нять, кто останется?

— Не знаю, — бурк­нул Плет­нев. — У нас неза­ме­ни­мых людей нет.

— Ладно тебе! Можно ведь что-то придумать…

— Можно, да, — Плет­нев сар­ка­сти­че­ски фырк­нул и доба­вил, копи­руя инто­на­цию Кар­пова: — С вол­чьим биле­том мет­лой махать.

Они молча дошли до метро.

— Слу­шай, чуть не забыл, — спо­хва­тился Плет­нев. — Я зачем тебя про­гу­ли­вать повел: Куз­не­цов про­сил свою горя­чую бла­го­дар­ность передать.

— Какой Кузнецов?

— Не пом­нишь? Ну врач-то…

— А, врач!..

— Все в порядке. Тво­ими молит­вами в Афга­ни­стан едет…

— Ну, здо­рово! Зна­чит, батя замол­вил словечко.

— Спа­сибо ему скажи.

— Скажу, — кив­нул Сер­гей. — Только не сего­дня. Он сей­час в Кабуле.

Гератские писцы

Крас­ный свет упорно не желал меняться на зеле­ный. Ско­пив­ши­еся у пере­крестка машины отча­янно сиг­на­лили. Их друж­ный вой не вызы­вал ни малей­шего бес­по­кой­ства регулировщика.

Кабул, июль 1979 г.

Когда гудки сти­хали, откуда-то доно­сился голос муэд­зина, при­зы­вав­шего пра­во­вер­ных на вто­рой намаз.

Гене­рал-лей­те­нант Аста­фьев, направ­ле­нец ГОУ Ген­штаба, сидел на зад­нем сиде­нье вто­рой из двух чер­ных посоль­ских «Волг» рядом с гене­рал-пол­ков­ни­ком Огне­вым, Глав­ным воен­ным совет­ни­ком в Афга­ни­стане, и смот­рел в окно.

Ему не часто дово­ди­лось про­сто так посмот­реть в окно. В Кабуле он бывал раза четыре в году, но все­гда в спешке, под гру­зом мно­же­ства неот­лож­ных дел. Воз­вра­щался в Москву и жалел, что опять не уви­дел, как живут в Кабуле нор­маль­ные люди.

А сей­час он смот­рел в окно и видел эту жизнь.

Суту­лый ста­рик про­нес охапку жел­тых вени­ков. Навстречу ему два маль­чика катили тележку с луком.

У при­стенка чай­ханы рас­по­ло­жился чтец Корана — кори-хон. Зауныв­ное пение ино­гда воз­на­граж­да­лось мел­кими моне­тами, бле­стев­шими на рас­сте­лен­ном платке.

Неда­леко от кори-хона маль­чишка лет шести, щеря ред­кие зубы, яростно брыз­гал на асфальт водой из поло­ман­ного пласт­мас­со­вого ведра, порож­дая вре­ме­нами неболь­шую кра­си­вую радугу. Но кори-хон не радо­вался ей, а, напро­тив, ежился, посмат­ри­вая в сто­рону маль­чишки неодоб­ри­тельно и даже с опаской.

Вот про­ша­гал, как будто мар­ши­руя, мрач­ного вида тем­но­ли­цый хаза­реец… Кажется у Ханы­кова [4] сооб­щено?.. да, точно — у Ханы­кова!.. Хаза­рейцы — выходцы из узбек­ского пле­мени бар­лас, дав­шего миру Тамер­лана. Вели­кий заво­е­ва­тель зачем-то послал сюда тысячу своих сопле­мен­ни­ков: отсюда и назва­ние, ведь «хазара» — это и есть тысяча. С той поры они пол­но­стью утра­тили преж­ний язык, но сохра­нили мон­го­ло­ид­ный облик… А вот, резко выде­ля­ясь в толпе, про­шли два опрят­ных сикха, выходца из Индии, с оди­на­ково при­че­сан­ными иссиня-чер­ными боро­дами и чал­мами из бле­стя­щей яркой ткани: у одного крас­ная, у дру­гого — синяя.

О дру­гих ничего опре­де­лен­ного сразу не ска­жешь. Кто они — пуштуны? А если да, то какого рода — сафи или моманд? шин­вари или африди? или еще из какого-то из тех вось­ми­де­сяти или девя­но­ста пле­мен, что насе­ляют страну? Или, может быть, таджики или узбеки, кото­рых здесь тоже хва­тает? Чарай­маки? Нури­станцы? Вот уж верно — котел народов!..

Воз­му­ща­ясь задерж­кой, раз­но­тонно сиг­на­лили гру­зо­вики и авто­бусы, обве­шан­ные гроз­дьями пас­са­жи­ров. Кто не ехал в них, тот шел пеш­ком, катил на вело­си­педе, гнал мулов и ослов, гру­жен­ных вязан­ками хвороста…

Но вот поли­цей­ский встал по стойке смирно и при­вет­ственно под­нял жезл.

На пере­кре­сток нако­нец-то выползла мед­лен­ная — по ско­ро­сти шагав­ших людей — процессия.

Впе­реди шли два оде­тых в евро­пей­ские костюмы музы­канта. Они при­пля­сы­вали в такт гудя­щим в руках буб­нам. За ними сле­до­вал чело­век в крас­ном халате. Он очень громко и настой­чиво кри­чал, при­зывно раз­ма­хи­вая руками и обра­ща­ясь то направо, то налево, где по сто­ро­нам улицы дви­га­лась неболь­шая толпа зевак и рото­зеев, с готов­но­стью отве­чав­шая ему похо­жими выкри­ками. Сле­дом за дой­ри­стами и кри­ку­ном ехал гру­зо­вик. Перед­ний борт гру­зо­вика укра­шали боль­шие, в рост чело­века, порт­реты В. И. Ленина и Гене­раль­ного сек­ре­таря народно-демо­кра­ти­че­ской пар­тии Афга­ни­стана Нур Мухам­меда Тараки. Раз­но­цвет­ные гир­лянды живых цве­тов сви­сали с бор­тов, с капота и почти закры­вали лобо­вое стекло, за кото­рым мая­чило совер­шенно рав­но­душ­ное и уста­лое лицо шофера. Люди, набив­ши­еся в кузов, скан­ди­ро­вали в такт чело­веку, шагав­шему впереди.

За гру­зо­ви­ком сле­до­вала неболь­шая пест­рая колонна, над кото­рой колы­ха­лись транс­па­ранты и порт­реты Тараки. Демон­странты тоже неумолчно гал­дели, а то еще начи­нали что-то выкри­ки­вать хором.

— Вели­кий Тараки… Муд­рый Тараки, — про­бор­мо­тал Аста­фьев, маши­нально пере­водя лозунги и так же маши­нально вспо­ми­ная: пуштун, племя гиль­зай , клан тарак , ветвь буран . — Да здрав­ствует вождь афган­ского народа Тараки!.. Бла­го­де­тель народа Тараки!..

Огнев вздох­нул и неве­село усмехнулся.

— Пыта­лись повли­ять. Мол, доро­гой Нур Мухам­мед, не уме­рить ли сла­во­сло­вия? А что, гово­рит, я могу сде­лать, если народ меня любит?!

Аста­фьев тоже вздохнул.

— Понят­ное дело. Мы это уже проходили…

«Да и про­хо­дим», — хоте­лось ему доба­вить, но он, разу­ме­ется, сдер­жался — слиш­ком уж непод­хо­дя­щая ком­па­ния для подоб­ных замечаний.

Нако­нец пере­кре­сток осво­бо­дился, и пробка начала рассасываться.

Минут через десять, про­брав­шись узкой улоч­кой, с обеих сто­рон сдав­лен­ной гли­но­бит­ными дува­лами, из-за кото­рых вид­не­лись ветви урю­чин и яблонь, «Волги» мино­вали несколько зна­чи­тель­ных камен­ных зда­ний и подъ­е­хали к воро­там дворца Арк — рези­ден­ции Тараки, име­ну­е­мой «Домом народов».

Ворота начали мед­ленно рас­кры­ваться, поз­во­ляя уви­деть боль­шую пло­щадку. По обеим ее сто­ро­нам по самые башни были врыты два танка, насто­ро­женно гля­дев­шие чер­ными гла­зами своих пушек и пулеметов.

Три дюжих гвар­дейца, укра­шен­ных белыми око­лы­шами фура­жек, белыми рем­нями пор­ту­пей и кобу­рами, белыми ман­же­тами на рука­вах, вытя­ну­лись по стойке «смирно» и отдали честь.

«Волги» неспешно въе­хали в ворота и ока­за­лись в огром­ном зеле­ном дворе, из-за дере­вьев кото­рого выгля­ды­вало при­чуд­ли­вое зда­ние Арка.

* * *

В про­стор­ном Зале при­е­мов было довольно сумрачно и про­хладно. На полу лежали ковры. Уве­шан­ные ору­жием стены уво­дили взгляд к рез­ному потолку.

В цен­тре стоял боль­шой стол, а на нем — бутылки мине­раль­ной воды, несколько пепель­ниц и огром­ная ваза фруктов.

По левую руку от гене­рала армии Пет­ров­ского сидел пере­вод­чик Рах­ма­тул­лаев. По пра­вую — Огнев, еще пра­вее — Астафьев.

Тараки и Амин рас­по­ло­жи­лись за про­ти­во­по­лож­ной сто­ро­ной стола. Тараки — в кара­ку­ле­вой пилотке и рас­ши­том халате поверх евро­пей­ского костюма, Амин — в стро­гой пиджач­ной паре. В отли­чие от сво­его учи­теля (именно так Хафи­зулла Амин при­людно назы­вал Тараки), по бла­го­об­раз­ному лицу кото­рого блуж­дала смут­ная улыбка, лицо пре­мьер-мини­стра имело сосре­до­то­чен­ное и вни­ма­тель­ное выра­же­ние. Пожа­луй, его можно было бы назвать по-актер­ски кра­си­вым — чистая свет­лая кожа, высо­кий лоб, боль­шие умные глаза. Но это если и при­хо­дило на ум, то в послед­нюю оче­редь. А в первую вни­ма­ние при­вле­кали собран­ность и сила, скво­зив­шие в каж­дой черте облика Хафи­зуллы Амина.

«Пуштун из пле­мени хара­тай , — маши­нально вспом­нил Аста­фьев. — При­дер­жи­ва­ется наци­о­на­ли­сти­че­ских взгля­дов. Учился в США… пре­по­да­вал в Кабуль­ском уни­вер­си­тете… депу­тат пар­ла­мента при Захир-шахе… После при­хода к вла­сти Дауда на службе не состоял… Инте­рес­ный чело­век… Как он вслу­ши­ва­ется в звуки чужой речи!.. как будто сам сей­час заго­во­рит по-русски!»

— Това­рищ Тараки повто­ряет, — пере­во­дил Рах­ма­тул­лаев, — что народу Афга­ни­стана мешают жить враги народ­ной вла­сти. Народ Афга­ни­стана — доб­рый, весе­лый и тру­до­лю­би­вый. Если бы не враги…

Огнев усмех­нулся и пока­чал головой.

— Хорошо бы спро­сить… — негромко ска­зал он.

Аста­фьев накло­нил к нему голову.

— Я говорю, спро­сить бы надо, почему этот доб­рый и весе­лый народ недавно в кло­чья разо­рвал наших совет­ни­ков в Герате…

Рах­ма­тул­лаев вопро­си­тельно посмот­рел на Огнева.

— Нет, нет, — пока­чал голо­вой тот. — Это я так… пере­во­дить не надо. Продолжайте.

— …Если бы не враги, — про­дол­жил Рах­ма­тул­лаев, — наш народ давно бы вышел на дорогу счастья.

Пет­ров­ский мед­ленно кив­нул. Аста­фьев осто­рожно взгля­нул на него и тут же отвел взгляд от его вни­ма­тель­ного, но довольно спе­си­вого и над­мен­ного лица. Лицо барина, нашед­шего в себе тер­пе­ние и муже­ство выслу­шать невнят­ные жалобы крепостных.

Амин выпря­мился на стуле и бро­сил несколько рез­ких фраз, под­чер­ки­вая каж­дую реши­тель­ным дви­же­нием ладони.

— В борьбе с вра­гами нужна жест­кость! Това­рищ Амин гово­рит, что това­рищ… гм!.. гм!..

Рах­ма­тул­лаев под­нес кулак ко рту и покаш­лял, посмот­рев на Огнева так, будто не решался пере­ве­сти ска­зан­ное. Огнев пото­ро­пил его кивком.

— Гово­рит… м‑м-м… что това­рищ Ста­лин научил нас, как стро­ить соци­а­лизм в отста­лой стране: сна­чала будет немного больно, а потом — очень хорошо! В нашем госу­дар­стве две­на­дцать тысяч фео­да­лов. Сде­лать из них тру­дя­щихся так же невоз­можно, как пре­вра­тить лошадь в корову. Поскольку они мешают стро­и­тель­ству нового обще­ства, их при­дется уни­что­жить. Как только мы всех уни­что­жим, наста­нет мир и спо­кой­ствие. Кроме того, вы не зна­ете наш народ. Наш народ вообще плохо под­да­ется пере­делке. Уж если какое-нибудь племя взя­лось за ору­жие, оно сло­жит его только в двух слу­чаях — или уни­что­жив про­тив­ника, или пере­став суще­ство­вать само. Если племя вос­стало про­тив народ­ной вла­сти, у нас только один путь — пере­бить всех от мала до велика! И уж тут все сред­ства хороши — танки, бомбы, напалм!.. Что делать, такие у нас традиции…

Пет­ров­ский невольно вски­нул брови, посмот­рел на Огнева и крякнул.

— Эк его!.. — про­бор­мо­тал он.

Огнев в ответ сде­лал довольно без­участ­ную мину — мол, да-да, все так, я вас пре­ду­пре­ждал, Геор­гий Христофорович…

Доб­ро­душно посме­и­ва­ясь, Тараки пока­чал головой.

— Мой люби­мый уче­ник порой слиш­ком горяч и реши­те­лен… Но его тороп­ли­вость оправ­дана… в чем-то он прав. Дей­стви­тельно, враги народ­ной вла­сти не сда­ются. Глав­ной зада­чей они поста­вили уни­что­же­ние руко­во­ди­те­лей госу­дар­ства, — пере­во­дил Рах­ма­тул­лаев. — Они стре­мятся обез­гла­вить рево­лю­цию! И для них все сред­ства хороши!.. Чтобы обес­пе­чить соб­ствен­ную без­опас­ность, нам при­хо­дится дер­жать в Кабуле боль­шое коли­че­ство войск.

По вино­град­ной кисти про­гу­ли­ва­лась боль­шая сизо-чер­ная муха. Тараки мах­нул ладонью.

Муха взви­лась под пото­лок, с жуж­жа­нием про­нес­лась по залу и стала со зво­ном биться об окон­ное стекло.

— Это невы­год­ное поло­же­ние. Мы могли бы исполь­зо­вать эти вой­ска в дру­гих рай­о­нах страны для борьбы с контр­ре­во­лю­цией. Но это воз­можно только в том слу­чае, если СССР дис­ло­ци­рует здесь два или три совет­ских спец­ба­та­льона для охраны руководства…

Поняв, что пере­вод закон­чен, Тараки взгля­нул на Амина. Тот заго­во­рил так же резко, как и прежде, рази­тельно отли­ча­ясь от сво­его бла­го­душ­ного учи­теля и вождя. Было видно, что речь его хорошо продумана.

— А еще лучше дать нам несколько диви­зий! И три или четыре авиа­полка!.. Вы должны понять, что нам мало тех­ни­че­ской помощи. У нас не хва­тает людей, кото­рые умеют водить ваши машины! Нет лет­чи­ков, кото­рые спо­собны управ­лять вашей авиа­тех­ни­кой! Нет офи­цер­ских кад­ров! Нам нужна именно такая воен­ная помощь — с уча­стием совет­ских войск! Мы зады­ха­емся без нее!..

Муха вер­ну­лась, с раз­маху при­зем­ли­лась на ту же кисть и снова при­ня­лась пере­пры­ги­вать с вино­гра­дины на виноградину.

Амин пере­вел дух.

— Воз­можно, совет­ские руко­во­ди­тели бес­по­ко­ятся о том, что недруги в мире рас­це­нят это как вме­ша­тель­ство во внут­рен­ние дела Афга­ни­стана… Но мы заве­ряем вас, как заве­рим и любого дру­гого, что явля­емся суве­рен­ным госу­дар­ством и все вопросы решаем само­сто­я­тельно! Кроме того, в целях кон­спи­ра­ции мы могли бы пере­одеть ваших сол­дат в афган­скую форму…

Рах­ма­тул­лаев кив­нул, пока­зы­вая, что пере­вод окончен.

Пет­ров­ский тяжело вздох­нул и неспешно откаш­лялся. Снова взгля­нул на Огнева. Огнев едва заметно пожал плечами.

— Видите ли, — очень мед­ленно ска­зал гене­рал. — Пра­ви­тель­ство СССР уже ока­зы­вает Афга­ни­стану боль­шую мате­ри­ально-тех­ни­че­скую помощь…

Афган­ский пере­вод­чик накло­нился к Амину и начал бух­теть ему в ухо. Амин сосре­до­то­ченно слу­шал. Тараки бла­го­склонно кивал.

— В афган­ской армии рабо­тают наши совет­ники. Бла­го­даря их помощи и уча­стию, афган­ское руко­вод­ство имеет воз­мож­ность раз­ви­вать соб­ствен­ную армию…

Муха снова поки­нула вино­град­ную кисть, взмыла в воз­дух, сде­лала несколько кру­гов над сто­лом и опять поле­тела к окну. Тараки хмык­нул и про­во­дил ее сощу­рен­ным взглядом.

— Сле­дует обу­чать воен­но­слу­жа­щих вла­де­нию новой тех­ни­кой, под­ни­мать дис­ци­плину в вой­сках. Наши совет­ники все­мерно стре­мятся помочь вам. В конце кон­цов, можно обсу­дить вопрос об уве­ли­че­нии числа совет­ни­ков. Сде­лать учебу более эффек­тив­ной. Но пере­дис­ло­ка­ция двух бата­льо­нов Совет­ских войск в Афга­ни­стан… — Пет­ров­ский снова неспешно откаш­лялся. — Такой шаг пред­став­ля­ется Совет­скому руко­вод­ству явно преждевременным.

Дослу­шав пере­вод, Тараки сде­лал жест, кото­рый сле­до­вало пони­мать как жела­ние выска­заться самому. Он отки­нулся на спинку стула и сце­пил ладони. Потом заго­во­рил с лег­кой улыб­кой, одно­вре­менно лука­вой и груст­ной. В сере­дине речи он пока­зал паль­цем куда-то в сто­рону окна, а потом без­на­дежно мах­нул рукой.

— Да, вы на самом деле плохо зна­ете наш народ. Разве можно этих людей чему-нибудь научить? Они ленивы, как ослы. Они как эти мухи — летят только на слад­кое. Даже самые обра­зо­ван­ные наши люди полуграмотны…

Вдруг ожи­вился, забле­стел чер­ными гла­зами, что-то спро­сил, заин­те­ре­со­ванно пере­водя взгляд с одного из при­сут­ству­ю­щих на другого.

— Това­рищ Тараки спра­ши­вает, зна­ете ли вы исто­рию про двух герат­ских писцов?

— Нет, — чрез­вы­чайно нето­роп­ливо и веско отве­тил Пет­ров­ский, пред­ва­ри­тельно взгля­нув на Огнева. — Мы не знаем исто­рию про двух герат­ских пис­цов. При чем тут, вообще, герат­ские писцы?

Амин заметно нахму­рился и заку­сил губу. Но Тараки уже гово­рил, лучась доб­рыми гла­зами и посмеиваясь.

— Встре­ти­лись два герат­ских писца. «Как живешь?» — «Ничего, спа­сибо, не жалу­юсь. Сто дина­ров беру за то, что пишу, еще сто за то, что читаю — потому что напи­сан­ное мною один лишь я могу про­честь!.. А ты как?» — «Нет, я хуже… Мне только пер­вые сто дина­ров дают — то, что я напи­сал, вообще никто про­честь не может!»

Однако по мере того, как Рах­ма­тул­лаев пере­во­дил, лицо Ген­сека НДПА посте­пенно теряло столь свой­ствен­ное ему выра­же­ние доб­ро­ду­шия и лукав­ства и ста­но­ви­лось несколько более сосредоточенным.

— Мой люби­мый уче­ник Хафи­зулла Амин совер­шенно пра­вильно гово­рит! Иран посы­лает воен­ных в граж­дан­ской одежде, кото­рые воюют про­тив нас. Паки­стан делает то же самое. Почему Совет­ский Союз не может послать узбе­ков, таджи­ков, турк­ме­нов? Если они будут одеты в нашу форму, их никто не узнает!.. Мы хотим именно этого! Они наде­нут афган­ские мун­диры, афган­ские знаки раз­ли­чия, и этого будет доста­точно, чтобы все оста­лось в тайне! Это очень про­стое дело! Иран и Паки­стан пока­зы­вают нам, как это легко!

Тараки сде­лал паузу, а потом мягко про­дол­жил, с улыб­кой погля­ды­вая то на одного, то на дру­гого участ­ника переговоров.

— Через несколько дней я соби­ра­юсь побе­се­до­вать о вводе совет­ских войск лично с това­ри­щем Лео­ни­дом Ильи­чом Бреж­не­вым. Думаю, това­рищ Лео­нид Ильич Бреж­нев пой­дет навстречу афган­скому народу.

* * *

Ночью Аста­фьев, сопро­вож­дав­ший Пет­ров­ского, отбыл в Москву, а на сле­ду­ю­щее утро в каби­нет посла США в Кабуле гос­по­дина Тэйта посту­чал высо­кий, креп­кого сло­же­ния муж­чина, оде­тый не так, как обычно оде­ва­ются люди для подоб­ных визи­тов: в довольно потер­тых джин­сах, рубашке «сафари» и свет­лом хлоп­ча­то­бу­маж­ном пиджаке, кото­рый, судя по всему, был необ­хо­дим ему не для защиты от холода — какой уж холод в Кабуле! — а только чтобы скрыть кобуру, рас­по­ло­жен­ную под мышкой.

— Захо­дите, Джеймс! — при­вет­ливо ска­зал посол.

Сам он выгля­дел вполне про­то­коль­ным обра­зом и если бы сидел за сто­лом под звездно-поло­са­тым аме­ри­кан­ским фла­гом, то пред­став­лял бы точ­ную копию соб­ствен­ной офи­ци­аль­ной фото­гра­фии, вот уже пол­года зани­мав­шей отве­ден­ное ей место на стене дипло­ма­ти­че­ской гале­реи Капитолия.

Однако в насто­я­щий момент посол стоял у окна и, похоже, исполь­зо­вал про­реху между неплотно задер­ну­тыми гар­ди­нами, чтобы наблю­дать за тем, как чело­век в рва­ном халате и заса­лен­ной чалме сры­вает плоды с боль­шого гра­на­то­вого куста. Обо­брав ниж­ние ветви, добыт­чик задрал голову, при­смат­ри­ва­ясь к верх­ним, а затем попы­тался накло­нить деревце. Должно быть, с листвы посы­па­лась какая-то труха, потому что он, оста­вив на время свою затею, при­нялся тереть глаза кулаком.

Хмык­нув, посол окон­ча­тельно повер­нулся и ука­зал Джеймсу на кресло.

Тот сел, вольно заки­нув ногу на ногу.

— Кофе? Чай? — спро­сил посол.

— Чай, — отве­тил Джеймс. — Зеленый.

Сам посол пред­по­чи­тал кофе.

— Как дела? — спро­сил он.

— Да как ска­зать, — про­тя­нул Джеймс, пере­жи­дая, пока гор­нич­ная рас­ста­вит чашки.

Этот неопре­де­лен­ный ответ совер­шенно не разо­ча­ро­вал Род­жера Тэйта, поскольку он и без Джеймса знал, что дела идут из рук вон плохо.

В сущ­но­сти, дела шли плохо с тех самых пор, как погиб бед­няга Дабс.

Адольфа Дабса — пред­ше­ствен­ника Тэйта на посту посла в Афга­ни­стане — похи­тили вес­ной этого года. Ответ­ствен­ность за похи­ще­ние взяла на себя мао­ист­ская группа «Наци­о­наль­ный гнет». При­дурки не нашли луч­шего места для заклю­че­ния, чем один из номе­ров отеля «Кабул». В каче­стве выкупа они потре­бо­вали осво­бож­де­ния из тюрьмы трех своих това­ри­щей. Аме­ри­кан­ская адми­ни­стра­ция насто­я­тельно про­сила афган­ское руко­вод­ство воз­дер­жаться от актив­ных дей­ствий, како­вые могли бы при­ве­сти к гибели посла. Даже совет­ское пра­ви­тель­ство при­со­еди­ни­лось к прось­бам аме­ри­кан­цев. Однако Нур Мухам­мед Тараки был занят какими-то иными делами и не нашел вре­мени вник­нуть в про­блему. Что же каса­ется Хафи­зуллы Амина, то он счел невоз­мож­ным при­нять усло­вия тер­ро­ри­стов. И по его рас­по­ря­же­нию служба без­опас­но­сти пред­при­няла штурм гости­ницы. В завя­зав­шейся пере­стрелке Дабс полу­чил смер­тель­ную рану… Эта исто­рия имела далеко иду­щие послед­ствия. США резко изме­нили поли­ти­че­ский курс в отно­ше­нии режима Тараки, эко­но­ми­че­ская помощь све­лась прак­ти­че­ски к нулю, из страны ото­званы почти все аме­ри­кан­ские сотруд­ники и спе­ци­а­ли­сты. Коротко говоря, они хлоп­нули две­рью. И теперь у совет­ских совер­шенно раз­вя­заны руки. А им оста­ется всего лишь тупо наблюдать…

Можно пред­по­ло­жить, что похи­ще­ние Дабса и его смерть были зве­ньями мно­го­сту­пен­ча­той про­во­ка­ции, при­вед­шей к тому, что США ушли из Афга­ни­стана. Дей­стви­тельно, пове­де­ние Адольфа Дабса в тот роко­вой день вызы­вало подоб­ные подо­зре­ния. Он странно повел себя — выехал без охраны, зачем-то захва­тил с собой дорож­ный несес­сер, оста­но­вил машину по тре­бо­ва­нию неиз­вест­ных лиц и, судя по всему, сам открыл им надежно бло­ки­ро­ван­ную дверь авто­мо­биля. Правда, тер­ро­ри­сты высту­пали под видом поли­цей­ских и были обла­чены в соот­вет­ству­ю­щую форму… но все равно — посоль­ские машины вправе игно­ри­ро­вать при­казы дорож­ной поли­ции и должны оста­нав­ли­ваться только в строго опре­де­лен­ных местах!

Однако все­рьез вооб­ра­зить, что Дабс созна­тельно сыг­рал тра­ги­че­скую роль, кото­рая, чтобы ока­заться успеш­ной, непре­менно должна была закон­читься его смер­тью, — нет, это совер­шенно невоз­можно. Род­жер Тэйт не один год знался с Даб­сом и не нахо­дил в натуре этого разум­ного, обра­зо­ван­ного, пре­успе­ва­ю­щего и прак­тич­ного чело­века ничего такого, что сви­де­тель­ство­вало бы о его склон­но­сти к жерт­вен­но­сти, муче­ни­че­ству или хотя бы мазохизму…

Гор­нич­ная бес­шумно при­крыла за собой дверь.

— Бед­няга Дабс!.. — ска­зал посол таким тоном, как если бы мысли, без­звучно про­мельк­нув­шие в голове, уже были выска­заны им вслух. — Совер­шенно неле­пая ситу­а­ция. Если бы он мог про­дол­жить свои отно­ше­ния с Ами­ном, наши пози­ции ока­за­лись бы совер­шенно иными! Ведь у них была почти дружба! Во вся­ком слу­чае, больше, чем про­сто офи­ци­аль­ные связи!

Джеймс сар­ка­сти­че­ски хмыкнул.

— Дружба!.. Чтобы выру­чить друга, ува­жа­е­мый Хафи­зулла мог бы сде­лать больше, чем про­сто тупо палить сквозь двери.

Род­жер Тэйт неко­то­рое время молча поку­сы­вал губы.

— Ладно, — ска­зал он затем. — Это кино назад не про­кру­тишь… Визи­теры отбыли?

— Отбыли, сэр, — под­твер­дил Джеймс. — Началь­ник Сухо­пут­ных войск гене­рал армии Пет­ров­ский. С неболь­шой свитой.

Посол вски­нул брови.

— Глав­но­ко­ман­ду­ю­щий?

Джеймс пожал плечами.

— Они во что бы то ни стало хотят сохра­нить режим.

Род­жер Тэйт отпил кофе и снова поста­вил чашку на блюдце.

— И без того в послед­нее время раз­вили про­сто беше­ную актив­ность, — ска­зал он как будто для того, чтобы самому в чем-то утвер­диться. — Теперь еще визит глав­но­ко­ман­ду­ю­щего! Неужели все-таки вле­зут, Джеймс?

И вски­нул на гостя взгляд сощу­рен­ных глаз.

Джеймс выдер­жал соот­вет­ству­ю­щую моменту паузу.

— Не знаю, сэр, — ска­зал он. — Со сто­роны Союза это было бы пол­ным сума­сше­ствием. Совет­ская госу­дар­ствен­ная машина устро­ена довольно нера­зумно, согла­сен… но не до такой же сте­пени! Все-таки там тоже далеко не все иди­оты. Честно ска­зать, лично я в это не верю… Но мы, конечно, по-преж­нему рабо­таем в этом направ­ле­нии. Под­бра­сы­ваем кое-какие весточки. В основ­ном через паки­стан­скую рези­ден­туру в Дели. Вы ведь зна­ете, инду­сам Советы дове­ряют… Напри­мер, что США будто бы гото­вятся раз­ме­стить в Афга­ни­стане ядер­ные ракеты.

Джеймс недо­вольно скри­вился — мол, сами пони­ма­ете, что тут еще выдумаешь!..

— Ста­рая песня, — удо­вле­тво­ренно кив­нул посол. — Но зву­чит по-преж­нему свежо! При одном только слове «пер­шинг» в Москве готовы крик­нуть «тре­вога!»…

— Все-таки сомне­ва­юсь, сэр, что они клю­нут, — ска­зал Джеймс.

— Я тоже сомне­ва­юсь, — кив­нул посол. — А с дру­гой сто­роны, куда им деваться? Оппо­зи­ция напи­рает. С каж­дым днем уси­ли­ва­ется. А кто ей про­ти­во­стоит? — Нур Мухам­мед Тараки. Поэт. Меч­та­тель! Не готов оце­ни­вать сте­пень его ода­рен­но­сти, но поэт у вла­сти — это все­гда беда, а уж в этой безум­ной стране!.. Он слиш­ком импуль­си­вен, слиш­ком нерас­чет­лив… Но совет­ские под­дер­жи­вают именно его. И, как вы сами только что ска­зали, готовы на все, чтобы сохра­нить режим. Поэтому им при­дется что-то пред­при­ни­мать. Шаг за шагом.

— Воз­можно, — кив­нул Джеймс. — Но в послед­нее время наме­ти­лась иная тен­ден­ция. Не все совет­ские под­дер­жи­вают Тараки. Армей­ские чины стали чрез­вы­чайно бла­го­склонны к Амину. Думаю, они были бы согласны с нами в оценке его дело­вых качеств… А КГБ, дей­стви­тельно, упрямо гнет ста­рую линию. Должно быть, с Тараки им проще работать.

И он сде­лал харак­тер­ный жест паль­цами — как будто опро­ки­ды­вая рюмку.

— Что за пустяки ска­зы­ва­ются порой на судь­бах мира! — вздох­нул посол.

Он побол­тал в чашке ложеч­кой, а потом без вся­кого удо­воль­ствия допил остыв­ший кофе.

— Зна­ете, Джеймс, — ска­зал Род­жер Тэйт, ути­рая губы сал­фет­кой. — Нам нужно пом­нить еще один мотив. Очень важно, чтобы Советы были убеж­дены, будто спа­сают мир. Напри­мер, от миро­вого импе­ри­а­лизма. Идея для них — пре­выше всего!

— Ста­ра­емся, сэр, — ска­зал Джеймс.

И раз­вел руками.

Искусство рикошета

Под­ходя к рас­по­ло­же­нию «Зенита», Плет­нев вспо­ми­нал раз­го­вор с Ромашовым.

Пару дней назад Рома­шов пред­ло­жил прой­тись. Сквер лежал вокруг пруда, насе­лен­ного мно­го­чис­лен­ными утками. На ска­мьях сидели еще более мно­го­чис­лен­ные бабушки и мамы. Малые дети вози­лись в песоч­ни­цах. Что постарше ездили с дере­вян­ных горок — пре­иму­ще­ственно впе­ред голо­вой. Или про­сто с диким виз­гом гоня­лись друг за другом.

Москва, август 1979 г.

Рома­шов был сух и нели­це­при­я­тен. Равно как строг и лаконичен.

— Ты, Плет­нев, хоть и хоро­ший боец, — ска­зал он с иро­ни­че­ским при­щу­ром, кото­рый напрочь уни­что­жал смысл ска­зан­ного; завер­ше­ние фразы окон­ча­тельно поста­вило все на свои места: — А все же раздолбай!

При­ку­рил, отщелк­нул спичку, затя­нулся и продолжил.

— Но хоть ты, Плет­нев, и раз­дол­бай, а боец все-таки хоро­ший… Жалко, если тебя пого­нят. Я тебе нашел вари­ант: на время перейти в дру­гой главк. Там фор­ми­руют группу для охраны посоль­ства в Афга­ни­стане. Вот и отсидишься…

— В Афга­ни­стане? — удив­ленно пере­спро­сил Плет­нев, поду­мав: не слиш­ком ли много стало в жизни Афганистана?

— Что ты так удив­ля­ешься? Да, в Афга­ни­стане. В Кабуле.

— А как же Карпов?

— Да ну, — Рома­шов отмах­нулся. — Кар­пов не хочет тобой пока­за­тели группы пор­тить. Он ведь ждет жалобы из обкома. И хочет свою зад­ницу при­крыть. Если тебя не будет, ему это проще сде­лать. Он к этому по-ста­лин­ски под­хо­дит: нет чело­века — нет проблемы!..

— А мили­цей­ская «телега»?

— Про это я вообще не в курсе, — отве­тил Рома­шов. — Какая мили­цей­ская телега? Я за мен­тов не ответ­чик. Мало ли кто там у них что напи­шет. Может ведь и ошибка выйти, верно? — Он пожал пле­чами. — Короче говоря, в Кабул за тобой из-за такой ерунды все равно никто не поедет.

Бро­сил под ноги оку­рок, про­шелся по нему подош­вой и так окон­чил свою крат­кую речь:

— А там, гля­дишь, либо шах помрет, либо ишак сдох­нет. Когда-нибудь вернешься…

* * *

Тре­ни­ро­воч­ная пло­щадка рас­по­ла­га­лась внутри обшир­ного ком­плекса зда­ний. На ров­ной зеле­ной травке раз­ми­на­лось чело­век два­дцать. Должно быть, офи­церы. Но кто в каком чине — загадка: все в зеле­ных мас­ки­ро­воч­ных ком­би­не­зо­нах без зна­ков различия.

Плет­нев и сам уже был в таком же ком­би­не­зоне и тоже раз­ми­нался. Небо ясное, солнце — яркое. Он пры­гал, тянулся, отжи­мался, и ему каза­лось, что все теперь будет хорошо. Ну про­сто очень хорошо!

Симо­нов про­ха­жи­вался возле ска­меек, наблю­дая за раз­мин­кой и погля­ды­вая на часы. Лет под сорок. Одет по форме. И май­ор­ские погоны на плечах.

Но вот он хлоп­нул в ладоши:

— Ста­но­вись! Рав­няйсь! Смирно! Вольно!.. Стар­ший лей­те­нант Плетнев!

— Я!

— Выйти из строя!

— Есть!

Плет­нев сде­лал два широ­ких шага и повер­нулся лицом к строю.

— Това­рищи офи­церы! — буд­нично ска­зал Симо­нов. — У нас новый това­рищ — стар­ший лей­те­нант Плет­нев Алек­сандр Нико­ла­е­вич. Мастер спорта по дзюдо и самбо. Чем­пион Воору­жен­ных сил и спорт­об­ще­ства «Динамо» по руко­паш­ному бою. Мастер спорта по пуле­вой стрельбе из вин­товки. Кан­ди­дат в мастера спорта по аль­пи­низму… — Он помол­чал, как будто подыс­ки­вая слова. — Так что, думаю, елки-палки, с физи­че­ской под­го­тов­кой все ясно. С вин­тов­кой — тоже. А как това­рищ Плет­нев вла­деет писто­ле­том, скоро уви­дим. Встать в строй!

Часа через пол­тора, после лег­кого кросса и непро­дол­жи­тель­ного бор­цов­ского спар­ринга, Плет­нев стоял с писто­ле­том в руке, и в семи­де­сяти мет­рах от него тор­чала све­жая росто­вая мишень.

Загнал мага­зин. Когда про­зву­чала команда, пере­дер­нул затвор, совер­шил кувы­рок впе­ред, затем сде­лал серию выстре­лов с колена.

В мишени появи­лись про­бо­ины. Одна в голове, две в кор­пусе — слева на уровне сердца, справа на месте печени.

Пере­кат влево. Два выстрела, две про­бо­ины — в каж­дом из колен.

Пере­ва­лился в поло­же­ние лежа. Еще выстрел. Снова в голову.

Пере­кат вправо и еще один выстрел.

Пере­кат на спину. Выстрел из-за головы назад. Новая дырка в голове мишени.

— Стар­ший лей­те­нант Плет­нев упраж­не­ние закончил!

Симо­нов смот­рел в оку­ляр опти­че­ского устройства.

— Ну что ж, — ска­зал он. — Тут, елки-палки, не придерешься…

Чув­ствуя радост­ное воз­буж­де­ние, застав­ляв­шее вни­ма­тель­нее сле­дить за тем, чтобы с лица не схо­дило выра­же­ние совер­шен­ной невоз­му­ти­мо­сти, Плет­нев ото­шел назад, где сто­яли и те, кто ожи­дал оче­реди, и кто уже отстрелялся.

К нему шаг­нул невы­со­кого роста чер­ня­вый парень лет два­дцати пяти. Про­тя­нул руку:

— Голуб­ков!

Глаза карие, лукавые.

Плет­нев про­тя­нул свою, назвался.

— А у нас на кур­сах парень был, — совер­шенно невзна­чай сооб­щил этот хит­рый Голуб­ков, вытас­ки­вая сига­реты. — Так он, бляха-муха, рико­ше­том мишень поражал.

Плет­нев пожал плечами.

— Ну да, полез­ная штука… Но не все­гда точно полу­ча­ется. Рико­шет все-таки…

Голуб­ков сощу­рил свои лисьи глаза.

— Тоже, ска­жешь, можешь?

Плет­нев опять пожал пле­чами, а Голуб­ков тут же заорал довольно ехид­ным тоном:

— Това­рищ майор, раз­ре­шите обра­титься! Раз­ре­шите Плет­неву пока­зать, как он рико­ше­том стреляет!

— Вот ты даешь! — только и ска­зал Плетнев.

Деваться некуда. С писто­ле­том в опу­щен­ной руке встал за бетон­ный столб, слу­жив­ший опо­рой. Столб заго­ра­жи­вал мишень. Он выгля­нул на мгно­ве­ние и тут же сде­лал три выстрела по каса­тель­ной в кир­пич­ную стену тира. Рико­ше­ти­руя, пули дико виз­жали в полете.

Честно ска­зать, он совер­шенно не был уве­рен в резуль­тате. Рико­шет — дело дур­ное, нико­гда нельзя точно знать, куда он пой­дет. Черт дер­нул Голуб­кова за язык!.. теперь стыда не оберешься…

Плет­нев смот­рел на Симо­нова, а Симо­нов смот­рел в окуляр.

— Куда целили, Плет­нев? — спро­сил он, не отрываясь.

— Две в кор­пус, одну в голову, — ска­зал он.

— Ну, елки-палки, даешь при­ку­рить! — Симо­нов повер­нул голову и посмот­рел на него несколько странно. — Все три там.

Плет­нев выдох­нул с облег­че­нием. Нет, все-таки ино­гда и ему может немного повезти!..

* * *

Утром сол­даты сидели в гим­на­стер­ках, теперь на жаре рас­те­ле­ши­лись, и в минуты пауз, когда не нужно было обе­ими руками рас­тя­ги­вать перед собой на двух пал­ках раз­но­цвет­ные квад­рат­ные флаги, в опре­де­лен­ные моменты скла­ды­вав­ши­еся в ту или иную кар­тинку, зали­тые солн­цем три­буны сияли голыми телесами.

— Сколько же у них этих тря­пок? — недо­вольно спро­сил Голуб­ков, ути­рая пот со лба. — А?

— По семь, должно быть.

— Почему по семь?

Плет­нев пожал плечами.

— Потому что каж­дый охот­ник желает знать, где сидят фазаны.

— А‑а-а… Навер­ное… Так это сколько ж, полу­ча­ется, ткани извели?! — задался Голуб­ков воз­му­щен­ным вопро­сом, обводя взгля­дом неохват­ное про­стран­ство Боль­шой Спор­тив­ной арены. — Если сто два­дцать тысяч мест… а сол­датня зани­мает чет­верть… то это трид­цать тысяч. Между про­чим, три диви­зии, если по-воен­ному… Это что же — трид­цать тысяч квад­рат­ных метров?!

Голуб­ков вообще был чело­ве­ком чрез­вы­чайно рачи­тель­ным, не уста­вал ука­зы­вать на вопи­ю­щие при­меры бес­хо­зяй­ствен­но­сти и то и дело ссы­лался на деревню, где рос, как на обра­зец разум­но­сти и процветания.

— Ты на семь забыл умно­жить, — заме­тил Плетнев.

— Две­сти десять?!

Снова гря­нула музыка, сквозь кото­рую про­би­ва­лись мощ­ные удары мет­ро­нома. Три­буны вспых­нули, засвер­кали, и вме­сто белизны бес­чис­лен­ных сол­дат­ских тор­сов воз­никла зеле­ная лужайка, на кото­рой стоял задор­ный олим­пий­ский Мишка — улы­ба­ю­щийся, с белой мор­да­хой, с весе­лыми чер­ными гла­зен­ками, с ушами почти как у Чебу­рашки, укра­шен­ный золо­тым пояс­ком и пряж­кой в форме пяти сцеп­лен­ных колец.

— Сердце кро­вью обли­ва­ется! Да если бы нам в деревню хоть даже сотую часть, мы бы!.. Эх, вот она — бесхозяйственность!

Плет­нев хмыкнул.

— И на какой ляд они попу­сту тре­ни­ру­ются? — задался Голуб­ков новым вопро­сом. — Его все равно пере­де­лы­вать будут.

— Кого?

— Да Мишку этого. — Голуб­ков с доса­дой мах­нул рукой. — Нос-то у него какой?

— Какой?

— Не видишь, что ли? Еврей­ский! Все говорят…

Плет­нев при­ло­жил ладонь ко лбу и присмотрелся.

— По форме, что ли?

— А по чему ж еще?

— Ну, не знаю… Нор­маль­ный зве­рий нос. Черный.

— Дело-то не в цвете, — про­тя­нул Голуб­ков и сме­рил Плет­нева взгля­дом, в кото­ром можно было про­честь, какой он все-таки наив­ный человек.

— Ерунда какая-то, — отмах­нулся Плетнев.

Голуб­ков сар­ка­сти­че­ски фыркнул.

— Эх, Плет­нев!.. Вот скажи, ты видел, как лошадь серит?

— Отстань.

— Нет, ты скажи, скажи! Видел?

— Ну, допу­стим, — осто­рожно отве­тил Плетнев.

— Без допу­стим! Видел?

— Ну хорошо. Видел.

— А корова?

— Что «корова»?

— Тоже видел?

— Тоже.

— Говно у них разное?

— Раз­ное.

— А почему?

Плет­нев замялся.

— Вот видишь! — победно заклю­чил лей­те­нант Голуб­ков. — Сам даже в говне не раз­би­ра­ешься, а о таких вещах берешься судить!..

Плет­нев по-доб­рому сунул ему кулак в пузо. Пусть все-таки не забы­вает, кто в каком звании.

Мимо них то и дело шмы­гали какие-то мочалки в раз­но­цвет­ных спор­тив­ных костю­мах, подробно обле­гав­ших все их выпук­ло­сти. Девиц гоняли по полю огром­ными табу­нами, они ловко стро­и­лись в квад­раты, каре, спи­рали, обра­зо­вы­вали моза­ич­ные панно… В общем, это был живой и нескон­ча­е­мый соблазн — зеле­ный, синий, розо­вый и белый. Смаз­ли­вые, длин­но­но­гие как на под­бор… нет, не как, а вот именно что спе­ци­ально подо­бран­ные!.. Офи­церы, наря­жен­ные в весе­лень­кие кур­точки, уны­лыми стол­бами тор­чали у длин­ного поручня ограж­де­ния, отде­ляв­шего про­ход к три­бу­нам от самих три­бун, а они все время сме­я­лись, хохо­тали, стре­ляли гла­зами, и от каж­дой веяло таким элек­три­че­ством, что волосы на голове шеве­ли­лись, будто в силь­ную грозу. В кровь выхле­сты­вало явно избы­точ­ное коли­че­ство адреналина.

Плет­нев с пер­вого дня этой службы стал заме­чать какую-то стран­ную взвин­чен­ность как в себе, так и в това­ри­щах по «Зениту». Даже в коман­ди­рах. К вечеру у всех бук­вально под­ка­ши­ва­лись ноги и нестер­пимо хоте­лось ныр­нуть в ледя­ную воду… Преж­ние его сослу­живцы тоже толк­лись здесь, в Луж­ни­ках. Вчера он встре­тил Ани­кина, они долго мяли друг друга, хохоча и хло­пая по плечам…

Голуб­ков крякнул.

Плет­нев повернулся.

Одна из девок, поста­вив ногу в спор­тив­ной тапочке на сту­пень, изящно накло­ни­лась, чтобы завя­зать шнурок.

Голуб­ков негромко засто­нал. Потом сдав­ленно спросил:

— Слышь, а что там намалевано?

— Adidas, — про­чел Плет­нев над­пись на ее курточке.

— Это что?

Плет­нев пожал плечами.

— Навер­ное, назва­ние фирмы.

Девушка встре­пе­ну­лась, обо­жгла их лука­вым взгля­дом и легко побе­жала наверх. Судя по гра­ци­оз­но­сти дви­же­ний, она точно знала, что они смот­рят вслед.

— А зна­ешь, — грустно ска­зал Голуб­ков. — Мне батя гово­рил… Есть два вида муда­ков — зим­ний и лет­ний. Лет­ний — кото­рый по улице идет и на каж­дую юбку оборачивается.

Он вздох­нул.

— Ну?

— Что?

— А зимний?

— Зим­ний — кото­рый с улицы захо­дит и начи­нает с себя снег сши­бать рука­ви­цей. Хлоп, хлоп! Пых­тит, крях­тит, прямо захо­дится! Метель от него поднимается…

Плет­нев рассмеялся.

В про­ходе пока­за­лась боль­шая группа какого-то чинов­ного люда и жур­на­ли­стов. Репор­те­ров выда­вала фото­ап­па­ра­тура. Ино­странцы в целом легко узна­ва­лись по одежде и обуви — все в свет­лом, лег­ком, спор­тив­ного покроя, в туф­лях из мяг­кой кожи типа «мока­си­нов». Кроме того, они выгля­дели зна­чи­тельно без­за­бот­нее своих совет­ских сопро­вож­да­ю­щих — должно быть, дея­те­лей высо­кого ранга.

Сухо­ща­вый седой чело­век в тем­ных очках вни­ма­тельно осмат­ри­вал три­буны. Гре­мела музыка, раз­но­цвет­ные щиты мель­кали в руках сол­дат, и порож­ден­ный их сла­жен­ными уси­ли­ями спортс­мен в белых тру­сах и алой майке делал три побед­ных шага и рвал гру­дью лен­точку финиша… Муль­тик повто­рился раза четыре.

Седой ино­стра­нец снял очки и, повер­нув голову к сто­яв­шему рядом моло­дому чело­веку, задал несколько вопросов.

— Гос­по­дин Ханс­сен спра­ши­вает, не слиш­ком ли уто­ми­тельно для участ­ни­ков пред­став­ле­ния целыми днями сидеть на три­бу­нах? — пере­вел моло­дой чело­век. В его рус­ском чув­ство­вался лег­кий акцент. — Обычно это дела­ется сеан­сами по два-три часа с дли­тель­ными пере­ры­вами на отдых…

— Почему же уто­ми­тельно, — отве­тил солид­ный муж­чина в тем­ном костюме. В левой руке у него была папочка, в пра­вой руке он дер­жал пла­ток, кото­рым то и дело выти­рал рас­па­рен­ное лицо и шею. — Погода, слава богу, теп­лая… люди все моло­дые… ничего, пусть не волнуется.

Выслу­шав ответ, гос­по­дин Ханс­сен снова что-то спросил.

— А когда они будут кушать? Когда у них состо­ится обед? — осве­до­мился моло­дой человек.

Вопреки ожи­да­ниям, ответ­ствен­ный това­рищ не выра­зил сло­вами того, что было явственно напи­сано на его физио­но­мии, а именно — страст­ное жела­ние уви­деть, как гос­по­дин Ханс­сен про­ва­ли­ва­ется сквозь землю. Вме­сто того он заму­ченно пово­зил плат­ком по щекам и сказал:

— Да, да, они поку­шают… Они обя­за­тельно поку­шают… Они тут впе­ре­менку… одни кушают, зна­чит, дру­гие, стало быть, того… тре­ни­ру­ются. Пусть гос­по­дин Ханс­сен не переживает.

Гос­по­дин Ханс­сен изум­ленно вски­нул брови.

— Как же можно тре­ни­ро­ваться посменно? Какой смысл? Тре­ни­ро­ваться нужно всем вме­сте, иначе ничего не может получаться!..

Затрав­ленно ози­ра­ясь, чело­век с папоч­кой взял пере­вод­чика под руку и повлек его вперед.

— Ска­жите гос­по­дину Ханс­сену, что при­ни­ма­ются все меры по…

Плет­нев и Голуб­ков переглянулись.

— Во как, — наста­ви­тельно ска­зал Голуб­ков. — Прямо впи­яв­ли­ва­ется!.. Вот он, самый оскал-то.

И в задум­чи­во­сти пока­чал головой.

* * *

На дру­гой день Симо­нов отря­дил несколько чело­век сле­дить за газет­ными киос­ками, рас­пло­див­ши­мися на тита­ни­че­ской тер­ри­то­рии спор­тив­ного ком­плекса, как грибы. Сво­бодно про­да­ва­лись не только совет­ские газеты и жур­налы (кстати говоря, неожи­данно пове­се­лев­шие, утра­тив­шие тот веч­ный при­вкус суро­во­сти, что род­нил их с роди­мой «Крас­ной звез­дой»). Плет­нев с вожде­ле­нием смот­рел на глян­це­вые обложки «News», «Life», «Spiegel». Капи­тан Архи­пов шепо­том делился инфор­ма­цией, что в гости­нич­ных хол­лах можно уви­деть даже совер­шенно непри­лич­ный «Playboy», за кото­рый, по-хоро­шему-то, ничего отдать не жалко — такое в нем напе­ча­тано…. По-види­мому, этот факт был при­зван дока­зать, что совет­ские люди не боятся чуже­род­ного вли­я­ния и про­па­ганды. Однако поку­пать прессу офи­це­рам было вос­пре­щено. Напро­тив, в их задачу вхо­дило при­смат­ри­вать, чтобы поли­гра­фи­че­ской про­дук­цией поль­зо­ва­лись сугубо ино­странцы. А бес­страш­ные совет­ские люди были бы на вся­кий слу­чай защи­щены от раз­ла­га­ю­щего и гибель­ного воз­дей­ствия чуж­дой идеологии.

Сего­дня, однако, глав­ный упор сде­лали вовсе не на «Spiegel» и «Playboy», а на газету «Правда». Как объ­яс­нил Симо­нов, посту­пили све­де­ния, что ита­льян­ские реви­зи­о­ни­сты заду­мали акцию по рас­про­стра­не­нию под­дель­ной «Правды». Симо­нов не мог пока­зать ее в натуре — он и сам не видел, — но опи­сал кра­сочно. Шапка — точь-в-точь как у нашей, только вме­сто «Союз Совет­ских Соци­а­ли­сти­че­ских Рес­пуб­лик» на фаль­шивке напи­сано «Не Союз не Совет­ских не Соци­а­ли­сти­че­ских Рес­пуб­лик». Что же каса­ется содер­жа­ния, то оно являет собой набор злоб­ных паск­ви­лей на соци­а­ли­сти­че­скую дей­стви­тель­ность, кле­вет­ни­че­ских и анти­со­вет­ских ста­тей самого гнус­ного пошиба, напи­тан­ных тле­твор­ным ядом про­даж­ными жур­на­ли­стами из наи­бо­лее огол­те­лых и агрес­сив­ных импе­ри­а­ли­сти­че­ских кру­гов под руко­вод­ством ЦРУ.

С неко­то­рой нату­гой доведя фразу до конца, Симо­нов строго спро­сил, все ли ясно. Полу­чив утвер­ди­тель­ный ответ, опре­де­лил зоны ответ­ствен­но­сти, офи­церы раз­би­лись на пары и пошли работать.

Несмотря на отно­си­тельно ран­ний час, солнце палило нещадно. Голуб­ков с утра успел сбе­гать в пресс-центр и нака­чаться там какой-то бес­плат­ной апель­си­но­вой водой из авто­мата. Теперь нещадно потел, не уста­вая опи­сы­вать ее вол­шеб­ные свойства.

— Назы­ва­ется «фанта», — тол­ко­вал он в тре­тий раз. — Не знаю, что за «фанта» такая. Оран­же­вая. И вкус — прямо апель­си­но­вый. И такая, зна­ешь, све­жесть во рту от нее… Ста­каны рядом стоят стоп­кой. Ты один выта­щил для себя — бац! — откуда-то сверху дру­гой падает. Ста­каны тоже бес­плат­ные… На кнопку нажал — ш‑ш-ш-шу! Ну, как у нас гази­ровка. «Фанта» назы­ва­ется. Ну чисто как будто апель­син съел… Ой, жарища-то, а! Ско­рее бы уж в Кабул, что ли!..

— Дума­ешь, там про­хлад­ней? — спро­сил Плет­нев. — Иди вон на ветерке газеты посмотри…

Сам побрел к сле­ду­ю­щему киоску. Здесь с газе­тами все ока­за­лось нор­мально. «Правда» как «Правда», ничего особенного.

— Много ино­стран­ных берут? — поин­те­ре­со­вался он как бы между делом.

Киос­кер, чисто выбри­тый чело­век лет трид­цати, оде­тый в синий халат с вышив­кой «Союз­пе­чать» на ворот­нике, стран­но­вато на него поко­сился, а затем морг­нул, при­чем морг­нул явно со зна­че­нием — обо­ими гла­зами и мед­ленно. Мол, ты и я — мы одной крови… Плет­нев оду­рело поки­вал и дви­нулся дальше.

Часа через два они неспешно обо­шли все киоски.

— Ты пить-то не хочешь? — невзна­чай поин­те­ре­со­вался Голуб­ков. — А то пошли в пресс-центр сго­няем! Я же говорю: там такая вода оран­же­вая, «фанта» назы­ва­ется… бес­плат­ная!.. ну чисто апельсин!..

— Заткнись, а! — попро­сил Плет­нев. — Уже слы­шать не могу. Пошли! Где твой пресс-центр?

В холле пресс-цен­тра было душно, голоса сли­ва­лись в раз­но­род­ный гул, слы­шался смех, ино­стран­ная речь, какие-то дев­чонки в рус­ских пла­тьях и кокош­ни­ках сби­лись в стайку вокруг широ­ко­пле­чего под­тя­ну­того чело­века в сером костюме, а к авто­ма­там с хва­ле­ной «фан­той» выстро­и­лись оче­реди. Однако возле одного из них обна­ру­жи­лись два зна­ко­мых лица — весель­чак Зубов, преж­ний сослу­жи­вец Плет­нева, и капи­тан Архи­пов, сослу­жи­вец нынеш­ний. Оба дер­жали ста­каны и, судя по несколько напря­жен­ным лицам, пили из них далеко не первую порцию.

Плет­нев обнялся с Зубовым.

— «Фанта»! — ска­зал Зубов, как только объ­я­тия рас­па­лись. — Слышь, Плет­нев! Ну чисто апель­син! Мы тут с Колей!..

— Вы зна­комы? — спро­сил Плет­нев у обоих.

— На КУОС [5] е вме­сте были, — отве­тил Архи­пов. — Возьми ста­кан. Това­рищ, ну-ка позвольте!

Он оттес­нил в сто­рону какого-то юношу и выдер­нул кар­тон­ный ста­кан. Плет­нев с изум­ле­нием уви­дел, как — не врал Голуб­ков! — на его место упал другой.

— Пони­ма­ешь, — про­дол­жал Архи­пов нача­тую прежде речь. — Смотрю я на эту сучку и пони­маю, что она кого угодно вокруг пальца обве­дет! Швед косится на меня, ухмы­ля­ется, по-сво­ему лопо­чет, она по-швед­ски же и отве­чает! Он здо­ро­вый такой бычара, высо­кий, блон­дин… она и так на него гля­нет, и этак… и по всему видно — из нее уже давно сок потек!.. Ника­кого досто­ин­ства! Вот поз­воль ей только — да она прямо тут же ноги перед ино­стран­цем раз­дви­нет! И выбол­тает все что знает!.. Короче говоря, ни хера не пони­маю, только отдель­ные слова ловлю… пока вроде ничего опас­ного, но чую нут­ром — вот сей­час, сей­час уже сго­ва­ри­ваться начнут!..

Он с отвра­ще­нием вылил в рот остатки напитка:

— Вещь!.. Чего ждешь? Ставь ста­кан! Това­рищ, ну-ка позвольте!

И ото­дви­нул от авто­мата длин­но­во­ло­сого и одно­вре­менно лысого чело­века с над­пи­сью «Make love!» на обвис­шей майке.

Плет­нев под­ста­вил ста­кан. Зубов нажал кнопку.

Ш‑ш-ш-шу!

— Чую — сго­во­рятся! И пой­дут пра­хом все мои уси­лия по обес­пе­че­нию без­опас­но­сти!.. Ну, я ее тогда р‑р-раз! — за руку! Граж­данка, говорю, ну-ка прой­демте! Что?! Куда?! А вот туда! Туда-сюда, иди сюда!.. В штаб! А через пят­на­дцать минут ее пин­ком отсюда — р‑р-раз! Потом еще письмо в Уни­вер­си­тет нака­тают, что заме­чена в пове­де­нии, про­ти­во­ре­ча­щем высо­кому зва­нию совет­ского чело­века… выши­бут ее оттуда к едрене-фене, и поде­лом!.. сучка такая!..

Легонько икнув, Архи­пов снова шаг­нул к водо­пой­ному меха­низму. За ним и Зубов. Оба они сильно потели. Плет­нев при­смот­релся. Белые рубашки на их спи­нах и боках при­ни­мали явно оран­же­вый оттенок…

— Ну? — нетер­пе­ливо спро­сил Голубков.

Плет­нев допил, обли­зал губы…

— Класс! Ну про­сто чистой воды апельсин!..

* * *

Нако­нец все это кон­чи­лось. В послед­ний день Симо­нов выбил пре­ми­аль­ные ком­плекты — три пачки аме­ри­кан­ских сига­рет «муль­ти­фильтр» в пла­сти­ко­вых пач­ках и несколько упа­ко­вок дико­вин­ной фин­ской еды: кусочки кол­басы в пла­стике, наперстки со слив­ками, игру­шеч­ные жестянки с паштетом…

Сига­реты Плет­нев отдал Голуб­кову. Голуб­ков был в восторге.

Уле­тали ночью.

Шел дождь. Воен­ный аэро­дром «Чка­лов­ский» туманно мер­цал синими огнями, и почему-то каза­лось, что не само­леты с него должны взле­тать, а сам он вот-вот нач­нет, немного кре­нясь, под­ни­маться к низ­ким тучам, молочно осве­щен­ным отблес­ками прожекторов…

Поежи­ва­ясь, вере­ни­цей под­ня­лись по трапу.

С послед­ней сту­пени Плет­нев оглянулся.

А потом тоже ныр­нул в люк.

Птицы небесные

«…Нет, Пар­фен Дор­ми­дон­то­вич! — трес­ку­чей пуле­мет­ной оче­ре­дью отсту­чал Брон­ни­ков. — Парт­ком не поз­во­лит вам топ­тать ростки нового!..»

Он замер с под­ня­тыми над кла­ви­а­ту­рой руками и прислушался.

Точно!.. Зво­нок повторился.

Брон­ни­ков поспешно вышел в кори­дор, вклю­чил свет в при­хо­жей и отпер дверь.

— Здрасте, — ска­зал чер­ня­вый малый в кепке, рабо­чей тужурке, с чер­ным чемо­дан­чи­ком в руке. — Два­дцать шестая квартира?

— Два­дцать шестая, — под­твер­дил Брон­ни­ков. — Там же написано.

— Не верь гла­зам своим, — наста­вил чер­ня­вый. — Распишитесь.

И про­тя­нул какую-то бумажку.

— Что это? — опас­ливо спро­сил Брон­ни­ков, уби­рая руки за спину.

— На теле­фон пода­вали заяв­ле­ние? Так расписывайтесь!

— Ах, вот в чем дело! — обра­до­ванно и недо­вер­чиво ска­зал Брон­ни­ков. — Неужели?..

Не про­шло и полу­часа, как мастер ловко про­вел от коробки на лест­нич­ной клетке розово-жел­тый про­во­док, в кото­ром таин­ственно про­све­чи­вали метал­ли­че­ские жилки, и пове­сил новый чер­ный аппа­рат на стену в кори­доре. Тут же набрал номер, бурк­нул кому-то, что в два­дцать шестой постав­лен, выло­жил на сто­лик теле­фон­ную книжку, бес­тре­петно при­нял пред­ло­жен­ный трояк, кив­нул и удалился.

Закрыв дверь, Брон­ни­ков тут же подо­шел к теле­фону, под­нял трубку и послу­шал. Гудит! Руки чеса­лись кому-нибудь позво­нить. Набрал Ники­тин номер… никого. Про­шел на кухню, постоял у плиты, раз­мыш­ляя, не поста­вить ли чай­ник. Снова вер­нулся к аппа­рату. Опять послу­шал — гудит!

В послед­нее время жизнь вообще скла­ды­ва­лась довольно сим­па­тично. Неделю назад соседка Алев­тина Пет­ровна уехала к пле­мян­ни­цам в Яро­славль — у обеих были дети, обе рабо­тали и про­сили ее пожить там, чтобы при­гля­деть за ребят­ней. Надо думать, уехала надолго… Уже неделю Брон­ни­ков бла­жен­ство­вал, то и дело бес­со­зна­тельно отме­чая, что он в квар­тире один — один! — и нет у него ника­ких сосе­дей — пусть даже и таких тихих и милых, как Алев­тина Пет­ровна… Никого — хоть на голове ходи! Царь царем, сам себе хозяин!.. А тут вдо­ба­вок — бац! как с куста! — телефон!..

Он еще не успел допе­ре­жить свою радость, как вздрог­нул от прон­зи­тель­ного желез­ного дре­безга — аппа­рат зазвонил!

Несколько секунд Брон­ни­ков смот­рел на него в рас­те­рян­но­сти, потом запо­лошно схватился.

— Алло! Алло! Да!..

— Будьте добры Гер­мана Алек­се­е­вича, — ска­зал мело­дич­ный жен­ский голос.

В пер­вое мгно­ве­ние он не оце­нил все неве­ро­я­тие про­ис­хо­дя­щего, поэтому только обы­денно удивился:

— Гер­мана Алек­се­е­вича? Это я… я слушаю.

— Гер­ман Алек­се­е­вич, вы к трем часам смо­жете приехать?

— Куда при­е­хать? — спро­сил Бронников.

— В Союз писа­те­лей, — пояс­нила жен­щина. — У Васи­лия Дмит­рича к вам какие-то вопросы.

— У Васи­лия Дмит­рича? А кто это?

— Это Кув­шин­ни­ков, сек­ре­тарь Союза, — сухо пояс­нила жен­щина. — Хорошо вам зна­ко­мый. Так приедете?

— Ах да, Кув­шин­ни­ков!.. К трем? — тупо пере­спро­сил Брон­ни­ков. — Хорошо, да… я приеду.

— Спа­сибо.

— Подо­ждите! — закри­чал Брон­ни­ков. — А откуда у вас телефон?

— Какой телефон?

— Этот теле­фон, по кото­рому зво­ните! Ну номер, номер! Номер у вас откуда?

— Васи­лий Дмит­рич дал, — ска­зала она. — До свидания.

Брон­ни­ков услы­шал корот­кие гудки, постоял неко­то­рое время с труб­кой в руке, потом поло­жил ее на аппа­рат и про­шел в свою комнату.

Тихий дождь сле­зился по стеклу, было сумрачно, горела лампа, и в двой­ных стек­лах окна отра­жа­лись два Брон­ни­кова, чуть сме­щен­ные друг отно­си­тельно друга.

Классе в шестом черт дер­нул его одна­жды слиз­нуть с учи­тель­ского стола забы­тую само­писку, и, когда Вален­тин Яко­вле­вич, учи­тель лите­ра­туры, за ней вер­нулся, Брон­ни­ков шире всех раз­во­дил руками и громче всех повто­рял: «Ну ничего не пони­маю! Куда она могла деться?..» Через минуту Вален­тин Яко­вле­вич отвел его в сто­рону и ска­зал: «Гера, в жизни вся­кое бывает. Я никому ничего не скажу. Давай сюда и больше так не делай».

Вот и сей­час. Каза­лось, один из двух отра­жа­ю­щихся Брон­ни­ко­вых недо­уменно жести­ку­ли­рует и без­звучно тол­кует: «Ну ничего не пони­маю! Только что поста­вили — и тут же зво­нят! Откуда у них номер?..» А вто­рой руками не раз­во­дил, не гово­рил глу­по­стей, потому что ему и так все стало ясно.

Тогда, в июле, раз­го­вор с каг­эб­эш­ным Семе­ном Семе­но­ви­чем кон­чился, не начав­шись: Брон­ни­ков от всего отка­зался, заявив еще раз, что сроду не помыш­лял пуб­ли­ко­вать что-либо за гра­ни­цей в обход суще­ству­ю­щего порядка, то есть не через Союз писа­те­лей, а по своей ини­ци­а­тиве. И что ему это вовсе не нужно, потому что все, что он пишет, пре­красно нахо­дит дорогу к зару­беж­ному чита­телю и в рам­ках уста­нов­лен­ных пра­вил. Так, напри­мер, повесть его «Огни мар­тена» была опуб­ли­ко­вана в жур­нале «Октябрь», затем вышла отдель­ной кни­гой в серии «Новые имена» изда­тель­ства «Моло­дая гвар­дия», после чего ее пере­вели на поль­ский, бол­гар­ский, чеш­ский и немец­кий языки и издали в соот­вет­ству­ю­щих стра­нах соци­а­ли­сти­че­ского лагеря, а что до капи­та­ли­сти­че­ского, то его поряд­ков Брон­ни­ков не знает и знать не хочет. В насто­я­щее же время он рабо­тает над боль­шим рома­ном по дого­вору с изда­тель­ством «Совре­мен­ник» и наде­ется, что судьба его сло­жится не менее удачно. Все это была чистая правда, и, раз­го­ва­ри­вая с опе­ра­тив­ни­ком, сам он искренне недо­уме­вал и еже­се­кундно зада­вался вопро­сом: черт возьми, да как же это так вышло?

— А текст-то ваш? — хмуро спро­сил Семен Семе­но­вич с такой инто­на­цией, будто зара­нее знал ответ. — Вы почи­тайте, почи­тайте. Гля­дишь, узнаете…

— Ни в коем слу­чае, — твердо отве­тил Брон­ни­ков. — Неза­чем мне читать. Впер­вые вижу.

— Точно? — захо­тел под­твер­жде­ния оперативник.

— Точно. Не мой.

— Вы подумайте.

— Я поду­мал, — ска­зал он, холо­дея от того, что мгно­венно вооб­ра­зил, будто Юрец, или Катя Смоль­цева, или… кому он еще давал куски, черт побери?!. да, Степа Тро­пи­нин… что кто-нибудь из них мог доне­сти… а то и копии пред­ста­вить!.. Тогда вот он тут сей­час с досто­ин­ством отне­ки­ва­ется, а в гла­зах этого Семена Семе­но­вича выгля­дит, разу­ме­ется, пол­ным бол­ва­ном — фраг­менты руко­писи (да еще, чего доб­рого, со сле­дами мел­кой автор­ской правки, то есть с образ­цами почерка!) давно уж в соот­вет­ству­ю­щей папочке поле­жи­вают, а этот умник вон чего: не моя — и все тут!

— Как хотите, — почему-то очень скучно ска­зал Семен Семе­но­вич. — Тогда напи­шите объяснение.

И при­дви­нул чистый лист.

— Какое же я могу напи­сать объ­яс­не­ние, когда у меня ника­кого объ­яс­не­ния на этот счет нету?! — воз­му­тился Брон­ни­ков. — Я повто­ряю: руко­пи­сей ника­ких не пере­да­вал, тек­ста не знаю, а вы пока­зы­ва­ете мне жур­нал и хотите, чтобы я объ­яс­нил про­ис­хож­де­ние пуб­ли­ка­ции! Поми­луйте, я не могу этого сделать!..

— Вот так и напи­шите, — мирно пред­ло­жил Семен Семе­но­вич. — Знать, мол, не знаю, ведать не ведаю. С пол­ной откро­вен­но­стью. Мол, я не я и лошадь не моя.

И снова, гад такой, непри­ятно усмехнулся…

Делать нечего, и Брон­ни­ков хоть и с отвра­ще­нием, а все же напи­сал какую-то бели­берду, кото­рая при пере­воде на нор­маль­ный рус­ский язык так и зву­чала — я не я и лошадь не моя, — а в ори­ги­нале пред­став­ляла собой четыре или пять уду­ша­юще казен­ных фраз, щего­ляв­ших несколь­кими дее­при­част­ными обо­ро­тами и парой-дру­гой «како­вых» и «кото­рых».

Тем все, каза­лось бы, и кон­чи­лось. Во вся­ком слу­чае, больше его не бес­по­ко­или, на ули­цах не под­хо­дили, на раз­го­воры не зазы­вали. В Союзе он решил про­ис­ше­ствие не озву­чи­вать и никому из дру­зей и при­я­те­лей ничего не ска­зал — так мни­тель­ные люди опа­са­ются даже упо­ми­на­ния болезни, раз­ви­тие кото­рой в себе тайно подо­зре­вают… Решил для себя, что если снова что-нибудь подоб­ное про­изой­дет, тогда уж он напра­вит стопы в Союз — искать защиты… а пока не надо. Ска­жешь одно, а звон пой­дет как в том ста­ром анек­доте: «Слы­шали, Раби­но­вич выиг­рал сто тысяч в лоте­рею?» — «Ну, во-пер­вых, не в лоте­рею, а в пре­фе­ранс, во-вто­рых, не сто тысяч, а три рубля, и, в‑третьих, не выиг­рал, а проиграл!..»

А теперь вот как оно поворачивается!..

Он выклю­чил лампу и ходил по ком­нате из угла в угол, дожи­да­ясь, когда уже нужно будет оде­ваться ехать в Союз. И опять — один Брон­ни­ков раз­во­дил руками и голо­сил, а вто­рой только мрачно щурился, зная все наперед.

Нет, ну все-таки инте­ресно, кто и зачем пере­дал куски руко­писи?! Узнает ли он когда-нибудь об этом? Может, вообще через тре­тьи руки!.. Ведь всех про­сил — не пока­зы­вать никому, вер­нуть, когда про­чтется!.. Потом забы­лось, разу­ме­ется, и вот на тебе — рас­полз­лось. Какая глупость!..

Эти дея­тели, в жур­нале-то, тоже хороши. Не поин­те­ре­со­вав­шись его мне­нием, без спроса… взяли кусок, опре­де­лили как рас­сказ… назва­ние при­ду­мали!.. Будь оно все неладно!

И потом: зачем он отка­зался пожать про­тя­ну­тую руку этого рас­тре­кля­того Семен Семе­ныча или как там его, будь он три­жды нела­ден! Черт, все­гда боялся ихнего брата до ото­ропи, до оце­пе­не­ния, а тут на тебе — рас­храб­рился! Руки вам не подам, мило­сти­вый госу­дарь!.. Да ему, Семен Семе­нычу этому, сто раз пле­вать, подал ты ему руку или нет — он при испол­не­нии! Но все же, если с дру­гой сто­роны, — ведь и Семен Семе­ныч живой чело­век, и Семен Семе­нычу может быть обидно; и теперь он, может, из-за этой руки такого наво­ро­тит, что Брон­ни­кову небо с овчинку пока­жется! Мог бы, к при­меру, не заме­тить какого-нибудь мел­кого лыка, а теперь заме­тит: а, это ж того лыко, кото­рый сотруд­ни­кам гос­бе­зо­пас­но­сти руку брез­гует подать! Так в строку его, это лыко, в строку!..

И ладно бы о нем самом, о Брон­ни­кове, о его соб­ствен­ной судьбе шла речь — так ведь об Ольге, об Ольге речь, об Оль­ги­ной судьбе! Ее голос могут заткнуть из-за его неле­пого жеста, ее!.. О, идиот, идиот!..

Чер­тых­нув­шись, достал из стола поча­тую бутылку коньяку, плес­нул в чай­ный ста­кан пальца на два, выпил.

Сам он отлично знал, что роман, кусок из кото­рого кто-то опуб­ли­ко­вал под видом рас­сказа, он пишет в стол — а если под­хо­дить к делу совсем уж бук­ва­лист­ски, то под крышку ста­рой радиолы. Нико­гда не будет напе­ча­тан здесь, это ясно… но все равно — изда­вать за гра­ни­цей ему и в голову не при­хо­дило!.. Плохо это или хорошо, но Брон­ни­ков был отяг­чен неко­то­рыми негиб­кими пред­став­ле­ни­ями, одно из кото­рых пола­гало такой род дей­ствий — опуб­ли­ко­ва­ние за гра­ни­цей того, что здесь опуб­ли­ко­вано быть не может, — каким-то пре­да­тель­ством, что ли… какой-то под­ло­стью… нет, ну а разве не подло вре­дить род­ной стране?..

Зна­чит, в стол! — сле­до­ва­тельно, уста­лый подра­ги­ва­ю­щий голос его ныне покой­ной тро­ю­род­ной сестры Ольги Сер­ге­евны Кня­зе­вой нико­гда не вос­ста­нет с печат­ного листа, чтобы достичь ушей вни­ма­тель­ного и усерд­ного читателя!..

И все-таки он писал, писал… Все, что она рас­ска­зала ему пять или шесть лет назад, долго лежало, будто в коконе, отда­ва­лось глу­хо­вато, чуждо. Но одна­жды — будто в коконе этом куколка про­шла оче­ред­ную ста­дию мета­мор­фоза и уже готова была появиться в обли­чье бабочки — что-то забо­лело в душе, стало своим и при­ня­лось мучить. И упрямо не хотело ни отпус­кать, ни обле­каться сло­вами, и кор­чи­лось в немоте, тер­зало, а потом все-таки будило среди ночи вер­ной фра­зой, нако­нец-то ска­зан­ной кем-то в самое ухо!..

В руки ей по чистой слу­чай­но­сти попал жур­нал с его пове­стью «Огни мар­тена». Она позво­нила в редак­цию, сосла­лась на воз­мож­ность род­ства, попро­сила адрес, полу­чила теле­фон. Незна­ко­мый, неуве­рен­ный и сла­бый голос. «Доб­рый день… можно Гер­мана Алек­се­е­вича?.. Здрав­ствуйте… про­стите, пожа­луй­ста, я вот по какому делу… Меня зовут Оль­гой… Ольга Сер­ге­евна Кня­зева… Ска­жите, вашего дедушку по отцов­ской линии не Пет­ром ли величали?..»

Мать Ольги Кня­зе­вой, Клав­дия, в деви­че­стве носила ту же фами­лию — Брон­ни­кова. Ее отец был род­ным бра­том деда Гер­мана Брон­ни­кова — Петра Ники­фо­ро­вича… Сле­до­ва­тельно, сама Ольга Сер­ге­евна при­хо­ди­лась Гер­ману Брон­ни­кову тро­ю­род­ной сестрой.

Да, правда, отец и впрямь не раз и не два вспо­ми­нал о той ветви рода Брон­ни­ко­вых, к кото­рой при­над­ле­жала его дво­ю­род­ная сестра Клав­дия. Но отно­ше­ния пре­рва­лись давно, в самом конце два­дца­тых, когда Петра Ники­фо­ро­вича, сына извест­ного по всей Волге купца, сослали с семьей в Казах­стан на стро­и­тель­ство меде­пла­виль­ного завода, а позже он, попы­тав­шись спи­саться с род­ствен­ни­ками, никого из них по преж­ним адре­сам уже не нашел…

Ново­об­ре­тен­ная сестра Ольга Сер­ге­евна попро­сила Брон­ни­кова при­е­хать в Минск, и если можно — немед­ленно. Его давили неот­лож­ные дела, заботы, вообще было не с руки, но что-то стук­нуло в сердце — он на все плю­нул и приехал.

Встреча полу­чи­лась нелов­кой: еще по голосу понял, что она недо­мо­гает, но дей­стви­тель­ность пре­взо­шла ожи­да­ния: Ольгу доедала какая-то нут­ря­ная болезнь, она уже мах­нула на себя рукой, сми­ри­лась со ско­рым ухо­дом, но напо­сле­док хотела высказаться.

Брон­ни­ков хло­пот­ливо выва­лил свои бес­тол­ко­вые сто­лич­ные подарки. Разу­ме­ется, она на них и вни­ма­ния не обра­тила, будучи погло­щена кро­пот­ли­вой внут­рен­ней рабо­той: должно быть, весь вечер недо­вер­чиво при­смат­ри­ва­лась, оце­ни­вала, тот ли перед ней чело­век, спо­со­бен ли он, когда ее самой уже не ста­нет, поне­сти ее судьбу дальше? — чтобы когда-нибудь люди о ней все-таки узнали… Про­из­но­сила немно­го­слов­ные баналь­но­сти сию­ми­нут­ной жизни, уго­щала дра­ни­ками, налила само­гону. Брон­ни­ков уже начал про себя чер­ты­хаться и зада­ваться вопро­сом, какая нелег­кая понесла его сюда, коли ничему помочь и ничего попра­вить он все равно не может, — как вдруг ее будто про­рвало. Он встре­пе­нулся, стал было что-то запи­сы­вать, да вскоре мах­нул рукой, поло­жив­шись на память, — про­сто слу­шал, лишь изредка поме­чая кое-какие мелочи в блок­ноте. Ольга Сер­ге­евна гово­рила негромко, без над­сады, с неким тихим изум­ле­нием, будто сама диви­лась, как такое могло с ней быть?.. почему?.. зачем?.. что все это зна­чило?.. и правда ли, что неко­гда в бело­рус­ском краю, на холме над тихой реч­кой Кня­жой, сто­яла дере­вушка из один­на­дцати дво­ров со смеш­ным назва­нием Яку­шонки?.. Яблони да липы, више­нье и дули. Каж­дый двор — при куске земли на задах, а люди разные.

Про отца сво­его в силу мало­лет­ства Ольга точно знала только, что он, Сер­гей Кня­зев, ее люби­мый папка, был муж­чина серьез­ный, доб­рый, рабо­тя­щий. Обрывки кое-каких застоль­ных взрос­лых раз­го­во­ров да мамины горест­ные при­шеп­ты­ва­ния позже, уже на Урале, скла­ды­ва­лись в неяс­ную, туман­ную кар­тину его судьбы. С Импе­ри­а­ли­сти­че­ской при­шел пору­чи­ком, но при двух еще сол­дат­ских Геор­гиях. В Граж­дан­скую вое­вать не рвался, да все равно при­шлось, когда Укра­ина и Бело­рус­сия легли под окку­па­ци­он­ные немец­кие и австрий­ские вой­ска. Был кон­ту­жен, с тех пор душ­ными лет­ними днями перед гро­зой у него начи­нался непри­ят­ный тик — дер­га­лась голова, будто у ста­рика какого, — но как только дождь бурно про­ли­вался, выплес­нув тягост­ное напря­же­ние потем­не­лого неба, недуг про­хо­дил, оста­вив по себе лишь недол­гую боль в затылке… У отца было несколько бра­тьев — один стар­ший, Лавр, жил тут же, два дру­гих — Егор и Сте­пан — в Рос­ля­ках. Сте­пан жил с дедуш­кой Ефре­мом, а баба Настя умерла, когда Ольги еще и на свете не было.

Еще один отцов брат — млад­ший Тро­фим — слу­жил где-то далеко, почти на той сто­роне земли, в Азии. Его кор­пус квар­ти­ро­вался в ска­зочно дале­ком городе Таш­кенте, на пол­пути в те страны, где живут слоны, летают ковры-само­леты и малень­кий Мук стре­ми­тельно снует туда-сюда в своих огром­ных, рас­ши­тых золо­том туф­лях с загну­тыми носами.

Ольга видела Тро­фима лишь одна­жды. Это был высо­кий, кости­стый и широ­ко­пле­чий чело­век, с точ­ными и лас­ко­выми, как у хищ­ного зверя, дви­же­ни­ями. Волосы густые, чер­ные, лицо сухое, ску­ла­стое, с двумя рез­кими склад­ками на щеках, тем­ное, корич­нево-крас­ного оттенка, опа­лен­ное южным зноем, да еще, каза­лось, не только сна­ружи, но вдо­ба­вок и изнутри. Отец сме­ялся, повто­ряя: «Ну, Троша, ты чер­ней голо­вешки стал! тебе бы в Африку, к ефи­о­пам!..» Тро­фим в ответ согласно усме­хался. Глаза тоже были тем­ные, все­гда сощу­рен­ные. Пор­ту­пея и кобура рас­про­стра­няли вол­ну­ю­щее бла­го­уха­ние гру­бой ремен­ной кожи и ружей­ного масла. Пару раз давал поно­сить фуражку со звез­дой — Ольга нахло­бу­чи­вала ее, мча­лась к зер­калу полю­бо­ваться и чув­ство­вала горь­ко­ва­тый запах его оде­ко­лона. А то еще Тро­фим пах жар­ким потом. Они с отцом, рас­те­ле­шив­шись до под­штан­ни­ков, пере­кры­вали крышу. Мама послала ее отне­сти им квасу, дядька Тро­фим, чер­но­ко­жим чер­том легко мах­нув невесть с какой высоты, отпил из кринки, подал отцу наверх, а сам схва­тил Ольгу и под­ки­нул так высоко, что и крыша, и яблоня, и вся деревня оста­лись далеко внизу!.. Пой­мал — снова под­бро­сил, и она, счаст­ли­вая, летала в синем зной­ном небе, визжа и меч­тая лишь о том, чтобы дядька Тро­фим еще и еще под­бра­сы­вал ее, а потом ловил и при­жи­мал к себе. Он скоро уехал, но Ольга запом­нила его на всю жизнь…

Мама до заму­же­ства учи­тель­ство­вала. Когда дети пошли, стало не до чужих — своих бы оби­хо­дить. Корова, как у всех, три овцы, коза, деся­ток кур во главе с ярким, как пожар, гор­ла­стым лютым пету­хом, да земля, да печь, да чугуны, да грибы-ягоды в заго­товку, да со стар­шими бук­ва­рем заняться, а потом «Капи­тан­скую дочку» про­честь… Из один­на­дцати хозяйств лошади води­лись лишь в пяти — вот рыжая кобыла Краса, недавно при­нес­шая серого жере­бе­ночка, Кня­зе­вых и погубила…

Правда, и до того уж все шло сикось-накось. После пер­вых хле­бо­сдач при­шлось матери в тесто кар­тошку заме­ши­вать — и она все месила его, это тесто, месила, будто наде­ясь, что водя­ни­стые кусочки наво­все пере­трутся и снова у нее хлебы будут как прежде — луч­шие в селе… С пред­се­да­те­лем сель­со­вета, с Семой Коза­ком — кото­рый, когда с флота в два­дцать тре­тьем году вер­нулся, вырыл из родо­вой могилы барона Кронта, быв­шего вла­де­теля здеш­них име­ний, снял с него мун­дир, надел на себя и шатался пья­ный по селу в ком­па­нии таких же, как он, отпе­тых уха­рей — отец не ладил, руки не пода­вал. Вдо­ба­вок ко всему мясо велели сдать раньше срока. Отец соби­рался купить сколько поло­жено в чет­вер­го­вый базар и тем отве­тить по налогу, но Сема Козак спе­ци­ально при­слал одного из своих ком­бе­дов­цев пре­ду­пре­дить, что куп­лен­ное не возь­мет — пусть, дескать, отец кабана сво­его откорм­лен­ного режет. Да в кабане-то было две­на­дцать пудов, а на сдачу тре­бо­ва­лось всего три. Когда в дру­гой раз заяви­лись, не стер­пел отец, при­ло­жил к Семе руку… ну а они на него чохом… в общем, может, все одно к одному, а не только из-за лошади.

Ольге было восемь, Дашке десять, Любке шесть, а малютке Кла­вушке не испол­ни­лось и года, когда в раз­резе все­об­щей и ско­рей­шей кол­лек­ти­ви­за­ции начал сель­со­вет испол­нять раз­верстку, в свете чего была постав­лена задача рас­ку­ла­чить и сослать трех хозяев с семьями по явному клас­со­вому при­знаку лошади — у кого есть, тот и кулак. Для начала Красу свели со двора и угнали в посе­лок — в кол­хоз. Там, похоже, за ней чело­ве­че­ского при­гляда не было — два­жды она сры­ва­лась с при­вязи и воз­вра­ща­лась, и жере­бе­нок за ней. Кня­зев только бурел лицом и ухо­дил в поле, а малыши пла­кали от жалости…

А в начале июня, под самый Тро­и­цын день, глу­бо­кой ночью ворва­лись три мили­ци­о­нера, раз­бу­див и напу­гав гро­хо­том и кри­ками, — в кра­си­вых фураж­ках с крас­ной окан­тов­кой и звез­дами, совсем как у дяди Тро­фима, только сами злые как собаки, сер­ди­тые, — и ну махать ору­жием! С ними, конечно, Сема Козак и еще двое из ком­бе­дов­ской головки. Отец было вос­про­ти­вился — его избили на гла­зах у детей, руки за спи­ной свя­зали, вытол­кали из хаты и куда-то увели. Всех их постро­или в избе у стены — от мала до велика, раза три пересчитали…

Дали маме три дня на сборы — насу­шить суха­рей в дорогу да собрать самое необ­хо­ди­мое из пожит­ков. За эти три дня ком­бе­довцы еще два раза набе­гали — рас­тас­ки­вали то, что, по их поня­тиям, ссыль­ным все равно с собой не увезти. Как ни пла­кала мать, как ни молила — хозяй­ство пустили на рас­пыл, а багаж, ска­зали, пой­дет отдельно… Что ж, у совет­ской вла­сти слово — олово, ска­зано — сде­лано, отдельно пошел багаж — два чемо­дана и баул с теп­лыми вещами. Пошел — да не дошел, про­пал в пути тот багаж…

Через три дня дети­шек с трех рас­ку­ла­чен­ных дво­ров поса­дили на под­воду, мате­рям велели рядом идти — и погнали за четыре кило­метра в посе­лок, где был сель­ский совет и цер­ковь. Цер­ковь — к тому вре­мени давно бес­крест­ную, с выло­ман­ным ико­но­ста­сом, раз­де­тую, нищую, без икон, рек­ви­зи­ро­ван­ных ком­бе­дов­цами, — уже бит­ком набили такими же бедо­ла­гами. Загнали и этих, снова закрыли на засов. Две недели акти­ви­сты соби­рали по окрест­ным селам рас­ку­ла­чен­ных, под­во­зили новых жен­щин с детьми. Две недели они в той церкви изне­мо­гали. Воды им давали по три ведра на всех утром и вече­ром. Через день, а то и через два высы­пали за порог корыто бура­ков с поля. Малень­кие над­ры­ва­лись от крика, и Кла­вушка тоже не закры­вала рта…

Нако­нец настал день отправки.

Ско­ман­до­вали выхо­дить, посчи­тали по голо­вам, ходя­чих постро­или, а кто уже не мог дви­гаться, побро­сали на под­воды — и айда пехом до стан­ции Рос­ляки!.. Там уж паро­воз под парами бычился. Вагоны товар­ные, в каж­дом двухъ­ярус­ные нары, солома на полу и параша. Погру­зи­лись кое-как — с кри­ком, с бра­нью, с матюками.

Оста­ва­лась надежда, что в какую-то секунду страш­ный морок все-таки раз­ве­ется, разой­дется воню­чим болот­ным тума­ном и все те кики­моры, что их окру­жают, при­мут свое нату­раль­ное жабье обли­чье, поспешно упры­гают в осоку, а то еще, гля­дишь, какая и под каб­лук попа­дет! Ведь не может, не может такого быть! Навер­ное, мчится уже гонец, при­ги­ба­ясь к лоша­ди­ной шее, машет на скаку синим паке­том! а в том пакете высо­кий при­каз на веле­не­вой бумаге с печа­тями! а в при­казе ска­зано дело чер­ное отме­нить, жен­щин и детей вер­нуть, винов­ных же в их обиде нака­зать при­мерно!.. Конечно! Ведь так все должно быть? ведь так?..

Чуть помед­лив, будто и впрямь под­жи­дая, но так и не дождав­шись этого ска­зоч­ного гонца, состав тро­нулся и мало-помалу стал наби­рать ход. Он не спе­шил — сбав­лял, оста­нав­ли­вался, надолго обми­рал на каких-то разъ­ез­дах. В Витеб­ске снова откры­лись двери, сол­даты поки­дали на солому, как мешки с овсом, изби­тых, окро­вав­лен­ных муж­чин. Радостно вер­ну­лись они к своим семьям — правда, кое-кто был без созна­ния… Радостно и жены встре­тили их — плач, при­чи­та­ния!.. Мама бро­си­лась к отцу, при­ня­лась выти­рать сочив­шу­юся изо рта кровь…

Почти через месяц скорб­ный поезд встал в чистом поле у какого-то жал­кого полу­станка. То есть не в поле, конечно, а посе­редь глу­хой ураль­ской тайги. Слева — чер­ный гнусо-кома­ри­ный лес на болоте. Справа — такой же. Чах­лая нитка желез­ной дороги между ними, на кото­рой даже столь шум­ный прежде паро­воз казался при­тих­шим от испуга. Неши­ро­кая про­сека куда-то попе­рек — в пре­ис­под­нюю, должно быть…

Ох и длин­ной ока­за­лась эта просека!

Только к вечеру сле­ду­ю­щего дня выбрели нако­нец на поло­гий берег чешуй­чато свер­ка­ю­щей реки. Она весело несла куда-то яркую, цвета ясного неба воду и белые кипы пыш­ных обла­ков. Все вокруг было вызо­ло­чено закат­ным солн­цем. Раз­но­цвет кипел, сереб­рился, вспы­хи­вал мел­ким огнем, жар­кий воз­дух сло­ился, тек медо­выми пла­стами… Пре­сы­щенно гудели сон­мища раз­но­сорт­ной лету­чей мелочи, лако­мой до цве­точ­ной вкус­ноты; пья­ные шмели, золо­тые и брон­зо­вые мухи позва­ни­вали на раз­ные голоса, кое-как пере­ва­ли­ва­ясь с одной слад­кой чаши на дру­гую… И пор­тили эту неска­зан­ную кра­соту лишь какие-то мел­ко­трав­ча­тые, при­зе­ми­стые, тем­ные бараки — как при­гля­деться, довольно све­жие, постро­ен­ные, должно быть, преды­ду­щими пар­ти­ями ссыль­ных… а уж куда те ссыль­ные сами делись, про то сказу не было.

В бара­ках насе­ко­мых тоже хва­тало. В каж­дый из этих кло­по­вых тара­кан­ни­ков натол­кали по нескольку семей. Уже сле­ду­ю­щим утром взрос­лых погнали на делянки, а голод­ная детва оста­лась сама по себе хозяй­ни­чать. Хлеб­ные пайки заво­зили раз в три дня… скоро заря­дили дожди — ведь не зря наца­ра­пано кем-то на кир­пич­ной стене одной из общих камер Вла­ди­мир­ского цен­трала: «Коротко север­ное лето — кари­ка­тура южных зим!..» Печки в бара­ках были, а дрова при­хо­ди­лось тас­кать из лесу, и не у всех на это хва­тало сил после изма­ты­ва­ю­щего рабо­чего дня. За дождями посы­пал снег… летел, летел, летел, и лес под ним стоял как закол­до­ван­ный. Когда лег он на землю плот­ным празд­нич­ным покры­ва­лом (ведь тризна — это тоже празд­ник?), голо­до­мор уж пиро­вал вовсю. Каж­дый божий день вытас­ки­вали упо­ко­ен­ных, кое-как сно­сили подальше — на берег сты­лой реки, лишь к декабрю схва­тив­шейся креп­ким льдом, а до того упрямо дымив­шей в суме­реч­ном север­ном свете чер­ными полы­ньями. Если из барака день-два никто не выпол­зал, туда и не сова­лись — нечего там было делать… Ну а кто все же разут-раз­дет выби­рался на мороз и мог, пусть поша­ты­ва­ясь, сто­ять в неров­ном строю — тот брел в лес, стемна дотемна силился там удер­жать в руках пилу или топор. Крас­но­мор­дые учет­чики пере­тап­ты­ва­лись в вален­ках, похло­пы­вали себя рука­ви­цами по овчин­ным полушубкам…

Клоп два­дцать пять лет сухой чешуй­кой может про­ле­жать в запа­ян­ной про­бирке, а как при­ло­жишь к живому — тот­час при­со­сется. Вот и чело­век живуч. Умерли не все. И даже далеко не все детишки при­бра­лись. Сто­ило при­греть сол­нышку настолько, чтобы вер­хушки сты­лых буг­ров очи­сти­лись от снега, эти боль­шегла­зые тихие уродцы мол­ча­ливо поползли есть про­шло­год­нюю траву… Скоро корешки ее нали­лись соком… потом про­гля­нула мать-и-мачеха, за ней пер­вый оду­ван­чик — слад­кий, сахар­ный!.. а дальше уж полезло из земли что ни попадя — только рот успе­вай рас­кры­вать! И Кла­вушка выжила, тоже наравне со всеми пол­зала — ну зве­рушка мел­кая, и все тут, и даже кто-нибудь ино­гда улы­бался, на нее глядя.

Когда при­шло лето, Сер­гей Кня­зев решил бежать, пока оста­ва­лись послед­ние силы — отчет­ливо пони­мая, что на вто­рую зимовку их уж никак не хватит.

Надо ска­зать, здеш­няя непро­хо­ди­мая тайга только на пер­вый взгляд каза­лась дикой. Здесь тоже всюду юти­лась чело­ве­чья жизнь. Странно: погру­зили на одном краю земли (в каком, каза­лось прежде, только и может жить чело­век), при­везли на… нет, не на дру­гой край, до дру­гого края еще ехать не дое­хать, но все же поря­дочно завезли, в самую середку, в глу­хо­мань, и вот на тебе — тут тоже люди живут! тоже тес­нятся друг к другу!.. Пря­та­лись в тайге тем­ные кер­жац­кие деревни, к кото­рым вели непри­мет­ные стежки. Где-то невда­леке стоял лесо­об­ра­ба­ты­ва­ю­щий завод — должно быть, именно из его шпаль­ника постро­и­лись бараки, в кото­рых уми­рали ссыль­ные… В трид­цати кило­мет­рах за тай­гой — стан­ция Все­во­лодо-Вильва, где их в про­шлом году выса­дили. Еще дальше — город Кизел с уголь­ными раз­ра­бот­ками. За ним — какая-то неве­до­мая Губаха… Не исклю­чено, что в одном из обжи­тых мест можно бег­лецу зате­ряться?.. осесть?.. как-то устро­иться?.. Да, навер­ное! Во вся­ком слу­чае, никто из тех, кто уже тай­ком поки­нул лагерь, назад не вернулся…

К желез­ной дороге вели трид­цать верст той самой про­секи. Несколько раз в день по ней про­ез­жи­ва­лась лагер­ная мили­ция, высле­жи­вая бег­лых. И все равно — решился Кня­зев, собрал семью и глу­хой ночью повел ее по тайге зве­рьими тро­пами, сле­дуя пра­вилу не уда­ляться далеко от кон­ного марш­рута охран­ни­ков. Сол­дат­ский и офи­цер­ский опыт помо­гал ему. Когда рас­свело, ока­за­лось, что они не заблу­ди­лись, идут верно. Кла­вушку несла мама, папа — Любашку, Ольга и стар­шая Дарья брели сами. Все было хорошо, и, судя по всему, они ока­за­лись почти у цели, но тут, как на грех, рас­кри­ча­лась малая Кла­вушка, и никак мама не могла ее успо­ко­ить!.. И ровно в эту минуту по про­секе мет­рах в ста от них про­ез­жал патруль.

— Чу! Пет­ров! — ска­зал, должно быть, пер­вый мили­ци­о­нер, горяча свою кобылу. — Это что ж, бля, такое?!

— Да хер же его знает, Сидо­ров! — отве­тил второй.

Когда Кня­зева пере­стали бить, он уже не дви­гался. Свя­зали без­ды­хан­ному руки, бро­сили на круп лошади, и один повез его куда-то дальше, к железке. Как потом ока­за­лось, в Кизе­лов­скую тюрьму. Дру­гой, бра­нясь и раз­ма­хи­вая плет­кой, погнал семью обратно…

…На делянку мама больше не пошла, да никто ее особо и не понуж­дал. Во-пер­вых, толку от нее все равно ника­кого не было. Во-вто­рых, люто­вать началь­ство стало как-то меньше, не выка­зы­вало пер­во­на­чаль­ной рья­но­сти — то ли при­то­ми­лось, то ли сверху пере­стали их пого­нять. Однако и пайку без­дель­ни­кам не давали… Но было тепло, и пита­лись какими-то кис­лыми лепеш­ками из корешков.

Через несколько дней мама схо­дила за несколько кило­мет­ров в кер­жац­кую деревню и выме­няла един­ствен­ное, что у нее чудом сохра­ни­лось — тон­кое обру­чаль­ное кольцо — на буханку хлеба и немного денег. Ран­ним утром вывела Ольгу и Дарью на тропу, три­жды по оче­реди пере­кре­стила и ска­зала: «Добе­ре­тесь до дядьки Лавра — хорошо, а не добе­ре­тесь — тоже хорошо: вас возь­мут в дет­дом, там тепло и кор­мят. Идите, да при­слу­ши­вай­тесь! Слы­шите кон­ский топ — не шумите, бегите в лес, но про­секи из виду не теряйте. Уви­дите чело­века — прячь­тесь. А зве­рей не бой­тесь, они летом сытые. Ночью сади­тесь к тол­стому дереву спи­нами, имейте при себе палку. Если уви­дите в тем­ноте све­тя­щи­еся огоньки, знайте — это глаза каких-либо зверь­ков! Сту­чите пал­кой по дереву, и они убе­гут. Одна пусть спит, а дру­гая кара­у­лит. А как рас­све­тет, шагайте дальше. Хлеб эко­номьте, деньги бере­гите. Да не гово­рите никому, что вы Кня­зевы, а гово­рите, что вы Сергеевы!..»

Поце­ло­вала обеих на про­ща­нье и — расстались.

Через три дня они вышли к желез­ной дороге. Долго стра­ши­лись пока­заться из под­леска, испу­ганно смот­рели из-за кустов, при­ме­чали. В конце кон­цов — дро­жа­щие, гото­вые в любую секунду уле­пет­нуть — выбра­лись на голое место. Каж­дый миг ждали крика и брани, а то еще и побить могли за такое! — но никто на них не обра­тил вни­ма­ния. В дере­вян­ном сарае стан­ции пахло бан­ным паром, гря­зью, селед­ками, люди в рабо­чей одежде спали на полу. Когда откры­лась касса, Дарья робко про­тя­нула деньги… не верили они, что по-мами­ному будет, думали, ни денег не вер­нут, ни в поезд не поса­дят… Но тетка-кас­сирша только взгля­нула на них искоса, намор­щила лоб, счи­тая, а потом отсы­пала мед­ную сдачу и сунула две бумажки — билеты до Вятки. К вечеру у рельс сгу­сти­лась тре­вожно гудя­щая толпа. Когда пока­зался поезд, Ольга поняла, что сей­час их либо затоп­чут, либо вытолк­нут под колеса. Но какой-то дядька в буш­лате пере­ки­нул в ту руку, где уже был у него чемо­дан, еще и свой узел, отчего жилы на этой руке наду­лись синими верев­ками, а вто­рой при­жал их к себе. Когда поезд стал, он, бра­нясь зве­рьим голо­сом, реши­тельно рас­тал­ки­вая дру­гих, помог им забраться в вагон. Товар­няк был бит­ком, народу впри­тык. Те же нары в два яруса, свет сочится в щеля­стые стены. Хлеб свой они уж давно съели. На сто­ян­ках кое-кто выска­ки­вал взять кипятку, так ино­гда давали им попить — пони­мали, должно быть, отчего они сидят как две малые птахи, тесно при­жав­шись друг к другу. На стан­циях можно было купить кое-какой снеди, и денег у них немного оста­лось, но обе они твердо пом­нили, что от Вятки им еще и дальше ехать. Однако если уго­щали, не отне­ки­ва­лись. А если кто-нибудь спра­ши­вал: «Гос­поди, да куда же вы такие малень­кие одни едете?!» — то они отве­чали: «А мы Сер­ге­евы! Мы к дяде едем!..»

В Вятке стали нала­жи­ваться дальше — до Москвы. Денег не хва­тило. Раз­ма­зы­вая слезы, Дарья ото­шла от кассы. Ольга, хлю­пая, шла за ней. Их пома­нил чело­век, оде­тый, как все, непри­метно — пиджа­чок, сапоги… Ольга его пом­нила — тоже трясся с ними от стан­ции Всеволодо-Вильва.

— Бегёте? — хмуро, с при­щу­ром спро­сил он.

— Мы не бегём, — заныла Ольга. — Мы Сер­ге­евы, мы к дяде Лавру едем!..

— Вижу, к какому дяде… и от какого, тоже вижу. Сколь надо вам?

Дарья ска­зала. Дядька недо­вольно кряк­нул, потом со вздо­хом полез в кар­ман и отслю­нил несколько бумажек.

— Держи. Да будете ехать, гово­рите, что от Вятки только едете, — наста­вил он. — От Вятки! На улице Гле­бова вы живете, оттуда и едете, ясно?

Повер­нулся и ушел, огля­нув­шись напо­сле­док. Не на них, а так, вообще — как будто про­ве­рил, не сле­дят ли.

* * *

У две­рей зеле­ного вагона стоял хму­рый чело­век в чер­ной тужурке и такой же чер­ной фуражке с давно не чищен­ной и тускло бле­стев­шей кокардой.

Зало­жив руки за спину, он хмуро сле­дил, как две обо­рван­ные, исто­щен­ные дев­чушки под­хо­дят к его там­буру. Корот­кие щети­ни­стые усы недобро подергивались.

Дарья робко про­тя­нула билеты.

Чело­век не пошевелился.

— Одни, что ли? — спро­сил нако­нец он, все еще не выни­мая рук.

— Мы к дяде едем! — ска­зала Дарья. — Мы на стан­цию Росляки!..

— Мы Сер­ге­евы, — смело доба­вила Ольга, пря­чась за ее спину.

— Ишь ты, к дяде!.. — Кон­дук­тор нехотя взял билеты, рас­смот­рел и поин­те­ре­со­вался: — А вещей нет?

— Теперь нет, — ска­зала Дарья. — Нас обо­крали потому что.

Он вски­нул брови и снова вни­ма­тельно на нее посмотрел.

— Обо­крали, гово­ришь… А что у вас было-то?

— Чемо­дан был, — отве­тила Дарья, зажму­рив­шись на мгно­ве­ние от ужаса все круче наво­ра­чи­ва­ю­ще­гося вранья.

— И баул, — доба­вила Ольга, вспом­нив, как мама год назад упа­ко­вы­вала вещи.

— Баул, чемо­дан, — про­вор­чал кон­дук­тор. — Врете вы. Как вы их тас­кали-то, пига­лицы такие?

— Они лег­кие были, — успо­ко­ила его Дарья.

— А мы силь­ные, — писк­нула Ольга и опять спря­та­лась за сестру.

— И кружки нет? — подо­зри­тельно спро­сил кондуктор.

— Не‑а, — про­сто­душно раз­вела руками Дарья. — Украли. Воры про­кля­тые украли…

— Вообще ничего нет, что ли? — уточ­нил он.

Дарья помо­тала головой.

— Да-а‑а, — хмуро про­тя­нул кон­дук­тор. Потом акку­ратно сло­жил билеты и сунул в дер­ма­ти­но­вую чер­ную билет­ницу. — Ладно, заходите!..

Через пол­часа вагон был полон. Кри­чали дети, захо­ди­лись мла­денцы, кто-то над­рывно каш­лял, кто-то пла­кал в даль­нем конце, кто-то пьяно выкри­ки­вал обрывки часту­шек… В этом общем вагоне было тесно и душно, но все равно после теп­лу­шеч­ной вони он казался про­сто цар­ским. Вот он легонько дер­нулся в одну сто­рону… в дру­гую!.. и стал мало-помалу наби­рать ход.

Они сидели, при­жав­шись друг к другу, когда в про­ходе появился про­вод­ник и молча пома­нил Дарью пальцем.

Вагон кидало из сто­роны в сто­рону, и девочки с тру­дом про­би­ра­лись между чьих-то ног, тюков, каких-то коро­бок и узлов.

— Дер­жите-ка, — все так же хмуро ска­зал кон­дук­тор, про­тя­ги­вая два здо­ро­ву­щих ломтя хлеба, каж­дый из кото­рый был акку­ратно накрыт кус­ком сала. — На вот кружку вам, птицы небес­ные. Кипя­ток в титане… Вот еще возь­мите. Ночью холодно, накроетесь…

И вру­чил Ольге тужурку — такую же, что была на нем, только ста­рую, потер­тую и засаленную.

Про­брав­шись на свое место, тихо копо­шась, будто две скрыт­ные амбар­ные мыши, под­чи­стую съели хлеб и сало.

— Пить будем? — спро­сила Дарья.

— Спать, — про­шеп­тала Ольга, у кото­рой уже совсем сли­па­лись глаза. Вдруг она легонько встрепенулась.

— Даш, а это тот же дядька или другой?

— Какой дядька?

— Ну, кото­рый денег дал… и этот…

— Конечно, дру­гой, — ска­зала Дарья. — Тот на вок­зале остался. И него усов не было.

Колеса сту­чали на сты­ках, за окнами тяну­лись потем­нев­шие под дождем леса.

— А мне кажется — тот же, — про­шеп­тала Ольга, засыпая.

* * *

Ну, они, конечно, вся­кого ждали. В вагоне только и раз­го­во­ров было, что про Москву. Опеку над ними взяла пожи­лая жен­щина с груст­ными, даже горест­ными гла­зами, нака­зала звать себя тетей Шурой, слово за слово все у них поти­хоньку выспро­сила. Она тоже коче­вала невесть откуда невесть куда, пере­се­кая вме­сте со всеми раз­но­цвет­ную длин­ную землю, раз­ре­зан­ную желез­ными рель­сами и справа налево, и сверху вниз, и наис­кось. В одном из ее узлов нашлись варе­ные кар­тошки, яйца, сало, хлеб, яблоки! — и, каза­лось, ей совсем не жалко, что при­блуд­ные дев­чушки так много едят, хоть и толку от них при этом ника­кого — нае­дятся да и заснут, обняв­шись… Когда уж подъ­ез­жали к сто­лице, Ольга, поду­мав, серьезно и даже важно пред­ло­жила ей тоже ехать к дяде в деревню, что близ стан­ции Рос­ляки, — а то что ж ей теперь одной-то со сво­ими тюками? Тетя Шура всплак­нула, при­жи­мая ее к себе и гладя, потом поезд окон­ча­тельно сба­вил ход и содрог­нулся, останавливаясь.

То есть ожи­дали вся­кого — много в вагоне было гово­рено-пере­го­во­рено про мос­ков­ские чудеса-кра­соты. Но чтобы прямо сразу дворцы с башен­ками!.. Чтобы такие вот ска­зоч­ные, несу­разно широ­кие, при­зе­ми­стые и круг­лые дома!.. Крепко взяв­шись за руки и рази­нув рты, они брели по шум­ной пло­щади Трех вок­за­лов под гомон толпы, звонки трам­ваев, нетер­пе­ли­вое ква­ка­нье клак­со­нов, под гро­хот пры­га­ю­щих на брус­чатке под­вод и ряв­ка­нье грузовиков.

Москва, июнь 1928 г.

Ольга без конца ози­ра­лась, чтобы схва­тить всю кар­тину, и все равно окру­жа­ю­щее явля­лось ей как во сне — в виде каких-то стре­ми­тель­ных вспы­шек, не поз­во­ляв­ших раз­гля­деть себя тол­ком. Ей хоте­лось кри­чать и пры­гать, и только зве­ня­щее напря­же­ние, исхо­див­шее от хму­рой оза­бо­чен­ной толпы, с мура­вьи­ной поспеш­но­стью тес­нив­шейся, тащив­шей в раз­ные сто­роны свои серые мешки, топав­шей по брус­чатке сапо­гами, чунями и даже лап­тями, оста­нав­ли­вало ее от этого. Одеты были все по-раз­ному, но почему-то много попа­да­лось сей­час, в раз­гар лета, взо­пре­лых людей в дере­вен­ских тулу­пах и бара­ньих шапках.

— Вон там царь жил, — убеж­денно ска­зала Дарья, пока­зы­вая на чешуй­ча­тые крыши и шпили Ярославского.

— Там? Ты откуда зна­ешь-то? — усо­мни­лась Ольга. — Может, там вовсе!

И сама пока­зала паль­цем на один из при­гля­нув­шихся ей ска­зоч­ных домов.

— А может, и там, — легко согла­си­лась Дарья. — Ладно, пошли. Мамка гово­рила, нам на Бал­тий­ский вок­зал добраться надо…

— Не на Бал­тий­ский, а на Бело­рус­ско-Бал­тий­ский, — попра­вила Ольга.

Трам­вай, бит­ком наби­тый мол­ча­ли­выми хму­рыми людьми, долго-долго ехал по Москве, содро­гался, зве­нел. Тетка-кон­дук­торша, пона­чалу накри­чав на них за то, что пона­е­хали, потом сжа­ли­лась и велела встать за ее сиде­нье. Они отлично поме­сти­лись и всю дорогу оце­пе­нело обми­рали и ахали, без­жа­лостно плюща носы о стекло. Город был огро­мен, стра­шен и казался полу­раз­ру­шен­ным: то и дело попа­да­лись какие-то недо­ло­ман­ные церкви, обез­глав­лен­ные храмы с непре­мен­ным рва­ным крас­ным фла­гом на вер­хушке, груды досок и песку, тран­шеи, боль­шие кучи зачем-то поруб­лен­ных и неуб­ран­ных дере­вьев, похо­жие на буре­лом, остав­лен­ный каким-то страш­ным ура­га­ном, грун­то­вые улицы, на кото­рых гру­зо­вики взды­мали тучи бурой пыли, и мосто­вые, по кото­рым без­оста­но­вочно текла сует­ли­вая серая толпа, с тара­ка­ньей неусле­ди­мо­стью про­ни­цая поры города… Пожа­луй, иной содрог­нулся бы, почуяв те флю­иды нищеты и разора, что текли от этой массы грязно оде­тых и, похоже, физи­че­ски нечи­сто­плот­ных людей в оди­на­ково немы­тых гало­шах и мятых кеп­ках. Они поспешно шагали куда-то с хол­що­выми или дер­ма­ти­но­выми порт­фе­лями в руках. Ольга смот­рела, смот­рела, не могла насмот­реться, думая все только об одном: ах, как бы хорошо было рас­ска­зать мамке с пап­кой про все это! про машины! дома! трам­вай! про сколько народу здесь живет, тол­чется, клу­бится, пиха­ется, спе­шит куда-то, несется!.. Ах, кабы рас­ска­зать им!..

Трам­вай почему-то встал на пере­се­че­нии двух боль­ших улиц. Вожа­тый вышел и враз­валку напра­вился к стро­гому посто­вому в белой гим­на­стерке и белом кол­паке. Коротко пере­го­во­рив, он так же враз­валку вер­нулся, залез в вагон и сообщил:

— Ну, если кто спе­шишь, давай пеш­ко­дра­лом, быст­рее станет.

— А что? А как? Почему?

— Не знаю, — отмах­нулся он. — Нет про­езда. Встре­чают кого, что ли…

— Ама­нуллу-хана встре­чают, — сооб­щил ста­ри­чок в синей косоворотке.

— Какого хана? — изу­ми­лась кондукторша.

— Газеты надо читать, — наста­ви­тельно ска­зал ста­ри­чок. — Ама­нуллу. Афган­ского пади­шаха. Ну, царя по-нашему…

— Да что ж такое-то, гос-с-споди! — взвол­но­ванно ска­зала какая-то жен­щина. — Отро­дясь такого не было, чтоб ехать не пускали!

— Во как! — ото­зва­лась дру­гая. — Свово убили, теперь вон чужого при­везли, кланяются!..

После ее слов все как будто немного вздрог­нули, втя­нув головы в плечи, и уже никто не про­из­нес ни слова, только кон­дук­торша огля­ну­лась, ткнула эту дере­вен­скую тетку кула­ком в бок и сказала:

— Ну! Ну!..

Но ждали недолго: скоро мили­ци­о­нер сде­лал руки по швам и вытя­нулся, потом попе­реч­ная улица часто зады­шала быст­рым про­мель­ком чер­ных лако­вых машин, а еще через минуту трам­вай уже снова весело дер­гался и звенел…

На вок­зале они, по нау­ще­нию тети Шуры, боя­лись мили­ци­о­не­ров и дру­гих людей, кото­рые могут их, обо­рван­цев, высмот­реть и све­сти в дет­дом. Но ока­за­лось, что до них никому нет осо­бого дела, такими обо­рван­цами вок­зал кишмя кишит. Даже взрос­лые люди, тес­нясь, тоже сидели прямо на асфальте и на сту­пе­нях, при­ва­лив­шись друг к другу. Каза­лось, мно­гие из них чего-то молча ждут, и по тому, какими туск­лыми были их глаза, ста­но­ви­лось понятно, что дождаться этого они не наде­ются. Девочки нашли кассу, Дарья спро­сила, сколько стоит билет. Ничего больше сде­лать они не могли. Денег не хватало.

Они долго и непри­ка­янно бро­дили по вок­залу, пока нако­нец не при­ткну­лись в каком-то запле­ван­ном углу…

— Девочки! Девочки!

Ольга открыла глаза, уви­дела стро­гую тетку в белом халате, сразу села и испу­ганно под­жала ноги. Дарья тоже просну­лась. За окнами вок­зала было темно, а под сво­дами витал стран­ный гул, скла­ды­ва­ю­щийся из дыха­ния, говора и сон­ного бреда мно­гих и мно­гих людей.

— Вы чьи? — оза­бо­ченно спро­сила она.

— Мы Сер­ге­евы, — при­вычно завели сестры. — Мы к дяде в Рос­ляки… под Витебском…

— А роди­тели где?

— Сер­ге­евы мы… к дяде!..

— Вста­вайте! — велела жен­щина. — Идите за мной! Ну-ка не плакать!

Она при­вела их в какое-то поме­ще­ние, остав­ляв­шее ощу­ще­ние белизны и све­же­сти. Моя их в одной ванне, жен­щина все допы­ты­ва­лась, чьи же они будут, куда едут, и явно не верила той истин­ной правде, кото­рую они настой­чиво пыта­лись ей преподнести.

— К дяде! — ска­зала она, выли­вая на голову Ольге послед­ний ковш воды. — Как же вы едете к дяде, когда у вас нет ни вещей, ни денег? На, вытирайся!

И про­тя­нула полотенце.

Потом накор­мила греч­не­вой кашей и пока­зала, где спать, — две отдель­ные рас­кла­душки. Они послушно легли, но, когда она уда­ли­лась, Ольга, вся дрожа, тут же пере­бра­лась к Дарье, и они уснули, обнявшись.

Молоч­ная лет­няя ночь только-только начала пере­ли­ваться в утро, когда опять при­шла эта доб­рая жен­щина. Она посмот­рела на спя­щих сестер, вздох­нула и пока­чала голо­вой. Раз­бу­див, пер­вым делом велела умыться и одеться. Их обноски ока­за­лись про­жа­рен­ными, без вшей. Жен­щина снова дала им каши, а потом сказала:

— Вот вам билеты. Вот вам две буханки хлеба. Вот вам кусо­чек масла на дорогу. Поезд через час, оде­вай­тесь, я вас отведу.

Ольга смот­рела в ее глаза, и ей каза­лось, что они очень похожи на глаза того дядьки, что дал им деньги в Вятке, и глаза кон­дук­тора, и глаза тети Шуры, и мамины глаза — и глаза мно­гих-мно­гих людей вокруг, в кото­рых серым дымом клу­бится несча­стье и жалость.

* * *

Файз Мухам­мад катиб, сын Саид Мухам­мад Могола, извест­ный под про­зви­щем Хаза­раи Мухам­мад хаджа , проснулся в неболь­шом номере гости­ницы «Наци­о­наль».

Если бы дело про­ис­хо­дило осе­нью, сле­до­вало ска­зать, что он под­нялся затемно. Однако об эту пору даже самая тем­ная доля молоч­ной ночи поз­во­ляла рас­смот­реть кон­туры зда­ний, стен, башен… Позе­вы­вая, Файз вклю­чил лампу, поси­дел, мас­си­руя шею и заты­лок, неспешно выпил ста­кан воды, затем наскоро при­нял ванну, совер­шил намаз и уже минут через десять сел пра­вить вче­раш­нюю запись — мно­гое в ней он в спешке наме­тил несколь­кими сло­вами, и теперь, пока еще жили в памяти детали и подроб­но­сти, сле­до­вало пре­вра­тить их в пол­но­цен­ные эпи­зоды, в стра­ницы соч­ных и кра­соч­ных свидетельств.

Фик­си­руя про­ис­хо­дя­щее, Файз, как пра­вило, писал по-англий­ски. Англий­ский он знал в совер­шен­стве, и все-таки это был чужой язык, отде­лен­ный от его соб­ствен­ного суще­ства тон­кой, про­зрач­ной, почти при­зрач­ной, но все же суще­ству­ю­щей плен­кой, кото­рая пре­пят­ство­вала погру­же­нию в него такому пол­ному, как в дари или пушту. Англий­ская ско­ро­пись полу­ча­лась раци­о­наль­ней и жестче. Часто ему не хва­тало вре­мени, чтобы пере­би­рать свер­ка­ю­щие рос­сыпи род­ного языка в поис­ках под­хо­дя­щего сино­нима; а англий­ское словцо выле­тало само собой и с харак­тер­ным щелч­ком вста­вало на место.

Но даже тща­тельно выправ­лен­ная, его руко­пись оста­нется чер­но­ви­ком и еще очень не скоро пре­вра­тится в книгу. Испи­сав четыре или пять таких тет­ра­дей, Файз снова тща­тельно пере­чи­тает их и опять кое-что попра­вит. Потом зася­дет за пере­вод. Обле­ка­е­мые в слова дари и араб­ского, попа­дая в иные кон­тек­сты, свя­зы­ва­ясь иными ассо­ци­а­ци­ями, собы­тия неуло­вимо меняют не только внеш­ность, но и суть, и под­час ему самому ста­но­вится странно — да то ли он видел, что кур­ча­вится теперь перед ним завит­ками пись­мен­ной вязи?.. Так или иначе, скоро за дело при­мутся при­двор­ные пере­пис­чики (он и сам бы с удо­воль­ствием взялся, блес­нув мастер­ством кал­ли­графа, да у него нико­гда до этого руки не дохо­дят). Они испещ­рят широ­кие листы тяже­лой китай­ской бумаги плот­ной вязью стиля наста­лик , а худож­ники укра­сят поля и заго­ловки при­чуд­ли­выми орна­мен­тами. Навер­няка появится и несколько мини­а­тюр, ярко сия­ю­щих немерк­ну­щей сине­вой бадах­шан­ского лазу­рита, из порошка кото­рого изго­тов­лена краска. Затем пере­плет­чики оде­нут стра­ницы в бычью кожу — и биб­лио­теку эмира попол­нит еще один том, повест­ву­ю­щий о его жизни и под­жи­да­ю­щий того вре­мени (может быть, весьма отда­лен­ного), когда некий гря­ду­щий уче­ный исполь­зует его, чтобы обо­га­тить рас­сказ об исто­рии страны.

Да, он был кати­бом, то есть сек­ре­та­рем, и вел лето­пись слав­ных дея­ний сво­его гос­по­дина и пове­ли­теля, равно как гос­по­дина и пове­ли­теля всей страны — вели­кого Амануллы-хана.

Файз Мухам­мад со вздо­хом отло­жил перо и повел пле­чами, раз­ми­ная затек­шие мышцы.

Недавно ему испол­ни­лось шесть­де­сят пять лет, и трид­цать из них он, выхо­дец из кре­стьян­ской семьи хаза­рей­ского клана мухам­мад ходжа‑и хазара , слу­жил при дворе. Кстати говоря, ловко пере­вран­ное назва­ние рода, озна­чав­шее «хаза­рейцы рода мухам­мад хаджа», одна­жды стало про­зви­щем — близ­кие дру­зья звали его «ува­жа­е­мый хаджа Мухам­мад, хазареец».

Файз Мухам­мад начал уче­ние в род­ной деревне под руко­вод­ством кост­ля­вого муллы Мир­мух­сина. В моло­до­сти ста­рик слу­жил под зна­ме­нами шахов из дина­стии Садо­заев, попал в плен к сирий­цам, много пре­тер­пел лише­ний и тягот, но зато выучил араб­ский, что и поз­во­лило ему по воз­вра­ще­нии на родину стать сна­чала кори-хоном, а затем, по смерти преж­него муллы, насто­я­те­лем сель­ской мечети.

Файз был смыш­лен, весел, насмеш­лив и сооб­ра­зи­те­лен. Должно быть, что-то в его душе и теле дей­ство­вало ско­рее, чем у дру­гих: напри­мер, он, заду­мав­шись, мог выро­нить из паль­цев пиалу — но, мгно­венно очнув­шись, тут же и под­хва­ты­вал, не дав кос­нуться дастар­хана. Поэтому уже лет с шест­на­дцати одно­сель­чане именно его выстав­ляли в каче­стве пере­го­вор­щика с пра­ви­тель­ствен­ными чинов­ни­ками, вечно норо­вив­шими насчи­тать недо­и­мок больше, чем на самом деле. Пуза­тые усачи пона­чалу посме­и­ва­лись, а потом начи­нали пых­теть, воз­му­ща­ясь мало­лет­ством и уверт­ли­во­стью соп­ляка, — но, так или иначе, не раз и не два Файзу уда­ва­лось отсто­ять правоту соплеменников.

Ему еще не было девят­на­дцати, когда одер­жи­мый мулла Умар, втайне собрав пол­сотни своих после­до­ва­те­лей, к кото­рым при­мкнуло при­мерно еще столько же самых отпе­тых него­дяев из хаза­рей­ской округи, под зеле­ным шиит­ским зна­ме­нем и с име­нем имама Хус­сейна на устах дви­нулся в сосед­нюю область, на земли пле­мени аймак , дабы огнем и мечом вра­зу­мить заблуд­ших и заста­вить отречься от про­кли­на­е­мого Про­ро­ком суннитства.

Однако отряд встре­тил оже­сто­чен­ное сопро­тив­ле­ние и скоро был обра­щен в бег­ство и рас­сеян. Дело кон­чи­лось пла­чевно не только для Умара. Несмотря на то что его голова наравне с парой десят­ков дру­гих укра­сила один из кольев на базар­ной пло­щади селе­ния Гарыз, жажда мще­ния в серд­цах людей пле­мени аймак  не полу­чила над­ле­жа­щего уто­ле­ния. Поэтому уже через день, когда род­ной Зард-Санг, в пол­ном соот­вет­ствии со своим кра­си­вым назва­нием, [6] вызо­ло­тил склоны окрест­ных гор пла­ме­нем пожа­ров, Файз, его отец и брат, а вме­сте с ними еще несколько остав­шихся в живых хаза­рей­цев, бро­сив иму­ще­ство и скот, выскольз­нули в уще­лье и бежали из род­ных мест.

Отец посе­лился в Навуре, а Файз в том же году уехал в Кан­да­гар и посту­пил в одно из мед­ресе, при­чем сразу в сред­ний раз­ряд уче­ни­ков — аусат . Через шесть лет, уже моло­дым мул­лой, он пере­ехал в Пеша­вар и про­дол­жил обра­зо­ва­ние, уде­ляя вни­ма­ние не только язы­кам — англий­скому, фран­цуз­скому, латыни, — но и осно­ва­тельно зна­ко­мясь с лите­ра­ту­рой на дари и арабском.

Два­дца­ти­пя­ти­ле­тие он встре­тил в Дже­ла­ла­баде, где слу­жил кем-то вроде асси­стента на кафедре свя­щен­ной исто­рии мед­ресе Хаз­рати Имам. Работа остав­ляла много вре­мени для про­дол­же­ния заня­тий. На одном из бого­слов­ских дис­пу­тов его подо­звал к себе чело­век, ока­зав­шийся одним из чинов­ни­ков двора тогдаш­него эмира — бла­го­сло­вен­ного Абдур­рах­ман-хана, — и пред­ло­жил наве­стить его в Кабуле, наме­кая, что, дескать, столь несрав­нен­ные таланты должны укра­шать собой бле­стя­щий двор пади­шаха, а не глох­нуть в жал­кой провинции.

Когда Файз и впрямь собрался пере­ехать в Кабул, то при­был туда ров­не­хонько на сле­ду­ю­щий день после ско­ро­по­стиж­ной смерти эмира Абдур­рах­ман-хана. Стал искать доб­рого чинов­ника, явился по ука­зан­ному им адресу и обна­ру­жил его домаш­них в пол­ном смя­те­нии — еще поза­вчера отец семьи не вер­нулся со службы. У близ­ких были самые мрач­ные подо­зре­ния отно­си­тельно при­чин, поме­шав­ших ему это сде­лать, — ведь сколько невин­ных людей стра­дает, когда власть пере­хо­дит из одних рук в другие!..

Неболь­шие сред­ства, кото­рыми рас­по­ла­гал Файз, поз­во­ляли задер­жаться в сто­лице на пол­года или год. Он устро­ился самым скром­ным обра­зом, сняв угол в мед­ресе Дав­лят-хан. Однако очень скоро Сар­вари Иск­ха­зан, насто­я­тель мечети Сорока муче­ни­ков, оце­нив его зна­ния и свой­ства харак­тера, взял Файза к себе млад­шим мул­лой. Служба поз­во­ляла содер­жать семью, вос­пи­ты­вать детей. Время текло свои чере­дом, гро­моздя вокруг какие-то собы­тия и пере­мены, но остав­ляя ему воз­мож­ность жить жиз­нью каби­нет­ного мусуль­ман­ского уче­ного. По реко­мен­да­ции насто­я­теля и с поз­во­ле­ния вла­стей он несколько раз выез­жал в Европу, иссле­до­вал тамош­ние биб­лио­теки, сде­лал ряд важ­ных откры­тий, касав­шихся неко­то­рых древ­них авто­ров, руко­писи кото­рых счи­та­лись утра­чен­ными. Так, в Кельн­ской штадт-биб­лио­теке уда­лось обна­ру­жить вто­рую часть книги Сайид Хусайна ат-Тарихи «Цветы воз­му­жа­ния», прежде извест­ной всего лишь в цитатах…

Худо­ща­вый, с ран­ней седи­ной в бороде, с мон­го­ло­ид­ным раз­ре­зом вни­ма­тель­ных чер­ных глаз и лег­кой усмеш­кой, все­гда тро­гав­шей уголки губ, Файз Мухам­мад, каж­дое утро неспешно шагав­ший к своей мечети, про­слыл среди жите­лей Кабула чело­ве­ком уче­ным, обла­дав­шим глу­бо­кими позна­ни­ями в шари­ате, в исто­рии и лите­ра­туре, познав­шим хик­мат  — фило­со­фию, калам  — бого­сло­вие, хисаб  — мате­ма­тику и все при­мы­ка­ю­щие к ним дис­ци­плины. Его счи­тали зна­то­ком в науке о звез­дах и пред­ска­за­те­лем буду­щего, опыт­ным в состав­ле­нии горо­ско­пов и иску­шен­ным в искус­стве гада­ния по бук­вам — джафр . Бла­го­даря своей уче­но­сти, уеди­нен­ному образу жизни и репу­та­ции путе­ше­ствен­ника, пови­дав­шего много уди­ви­тель­ного в даль­них краях, он про­слыл чело­ве­ком необык­но­вен­ным, близко зна­ко­мым не только с магией, но и со сверхъ­есте­ствен­ными силами.

Тот же ста­рый и ува­жа­е­мый мулла Мухам­мад Сар­вари Иск­ха­зан пред­ста­вил его одна­жды эмиру Хабибулла-хану, атте­сто­вав при этом сво­его уче­ника как чело­века боль­шого ума и уче­но­сти, одно из неоце­ни­мых досто­инств кото­рого — заме­ча­тель­ный почерк.

Хабибулла-хан огля­дел Файза с ног до головы, потом вяло мах­нул рукой:

— Это, как его… почерк, гово­ришь? Ну, пусть пере­пи­шет что-нибудь…

— Что при­ка­жете пере­пи­сать, гос­по­дин? — подался к эмиру ста­рый мулла.

— Ну, это… Коран пусть пере­пи­шет, вот! — нашелся пове­ли­тель. — И чтобы быстро! Когда сделаешь?

— Через неделю, гос­по­дин, — отве­тил Файз.

— Через неделю? — Эмир недо­вер­чиво выка­тил на него мут­но­ва­тые глаза и вдруг хихик­нул: — Ну давай, давай… пере­пи­сы­вай! Посмот­рим, что ты там нава­ля­ешь… небось, как индюк боро­дой!.. пере­пис­чик еще!..

Непри­ятно пора­жен­ный, Файз вслед за учи­те­лем выпя­тился из зала при­е­мов и, про­стив­шись, поспе­шил домой, чтобы немедля при­няться за работу. Хоро­шую бумагу и све­жие чер­ниль­ные орешки он купил, загля­нув по дороге на Вер­блю­жий базар…

Через неделю Файз пред­ста­вил свой труд эмиру. Тот, похоже, под­за­был, о чем идет речь, ну да мулла Мухам­мад Сар­вари Иск­ха­зан почти­тельно напомнил.

— А‑а-а, — про­гу­дел эмир. — Да-да… как же!.. пере­пис­чик!.. Ну пока­зы­вай, что ты там нацарапал!

Однако, поли­став и несколько раз при этом удив­ленно хмык­нув, Хабибулла-хан отло­жил све­жую пере­пись Корана и ска­зал, под­няв на Файза взгляд сощу­рен­ных глаз:

— Ну понятно… почерк у тебя под­хо­дя­щий… а исто­рию зна­ешь, мулла?

Вме­сто Файза отве­тил его учитель:

— О гос­по­дин, моло­дой мулла све­дущ не только в исто­рии, но и в дру­гих нау­ках! Он…

— Хорошо! — обо­рвал эмир, хлоп­нув себя по тол­стой коленке. — Решено! Пиши исто­рию Афганистана!

— Афга­ни­стана? — ото­ро­пело пере­спро­сил Файз.

— Да, Афга­ни­стана! — вооду­ше­вился эмир. — Все уста­рело! Все пере­врано! Мы не знаем, в какой стране живем! Давай, пиши! От начала прав­ле­ния эмира Ахмад-шаха Дур­рани и до конца прав­ле­ния моего отца — покой­ного ныне Абдур­рах­ман-хана, да усла­дится его душа аро­ма­тами рая!.. Ахмад-шах Дур­рани — это какой год? Когда он роди­теля сво­его прирезал?

— Это год… — запнулся было Файз, но тут же выпра­вился: — Тысяча сто шести­де­ся­тый хиджры… или тысяча семь­сот сорок седь­мой от рож­де­ства Христова…

— Вот видишь! — как будто обра­до­вался эмир (во вся­ком слу­чае, лицо его иска­зила гри­маса, похо­жая на усмешку). — Все зна­ешь! Моло­дец! Пиши! Нам нужна новая исто­рия Афга­ни­стана! Пол­ная и чест­ная! Когда она появится, мы уни­что­жим весь преж­ний хлам! Все — с чистого листа!

— Но, ваше вели­че­ство, — начал было Файз. Он хотел напом­нить вла­дыке, что суще­ствует целый ряд тру­дов преж­них исто­ри­ков, кото­рые, конечно же, никак нельзя сбра­сы­вать со сче­тов, поскольку они явля­ются бес­цен­ными источ­ни­ками давно забы­тых све­де­ний, — однако учи­тель сунул ему локоть в бок, и они снова выпя­ти­лись прочь.

Сле­ду­ю­щие две­на­дцать лет пре­вра­тили жизнь Файза Мухам­мада в сущий ад.

Хабибулла-хан ока­зался очень тре­бо­ва­те­лен и при­дир­чив. Он давал Файзу чрез­вы­чайно труд­но­осу­ще­стви­мые зада­ния и тре­бо­вал испол­нять их в ука­зан­ные сроки. Он не хотел слы­шать о том, напри­мер, что детально разо­браться в гене­а­ло­гии Ахмад-шаха Дур­рани и пред­ста­вить исчер­пы­ва­ю­щий спи­сок его потом­ков (како­вых у силь­ного и люб­ве­обиль­ного пади­шаха древ­но­сти насчи­ты­ва­лось не менее семи­де­сяти чело­век муж­ского и жен­ского пола) с ука­за­нием сро­ков жизни, заня­тий, глав­ных побед и пора­же­ний невоз­можно не только за четыре дня, но и за четыре недели — и даже четыре месяца не выгля­дят чрез­мер­ными для такой работы! Тем не менее, когда ока­за­лось, что пер­вое зада­ние не выпол­нено (сму­щенно улы­ба­ясь, Файз стоял перед тро­ном, рас­тол­ко­вы­вая эмиру, что, веро­ятно, при­дется поехать в Герат, Теге­ран и, воз­можно, в биб­лио­теку Сор­бонны, где он встре­чал одну цен­ную руко­пись, каса­ю­щу­юся инте­ре­су­ю­щего их пери­ода), эмир хмуро выслу­шал объ­яс­не­ния, затем с доса­дой отмах­нулся и сде­лал знак в сто­рону две­рей. Через секунду два дюжих и довольно воню­чих охран­ника под­хва­тили исто­рио­графа, еще не пони­ма­ю­щего смысла про­ис­хо­дя­щего, под его смуг­лые и не очень муску­ли­стые руки, а изви­ваться и сучить ногами Файз при­нялся, когда понял, что его воло­кут на конюшню. Судо­роги, плевки, сдав­лен­ные про­кля­тия и зме­и­ное шипе­ние, изда­ва­е­мые им, не помогли, а только вызвали неод­но­крат­ный смех про­чих участ­ни­ков экзе­ку­ции. Полу­чив два­дцать пять пле­тей, Файз, дрожа от нена­ви­сти, нерв­ного пере­на­пря­же­ния и страха, чув­ствуя себя навеки обес­че­щен­ным и пони­мая, что сне­сти подоб­ное оскорб­ле­ние ему не удастся, вышел из ворот Арка и, поша­ты­ва­ясь, побрел к пло­щади Чаук…

Несколько дней он лежал в горячке, а когда при­шел в себя, ока­за­лось, что из дворца за ним два­жды при­хо­дили по воле эмира, но, сни­зойдя к его болез­нен­ному состо­я­нию, остав­ляли в покое.

Под­няв­шись на ноги, Файз побрел туда сам. После болезни он стал суту­литься, и взгляд чер­ных глаз уже нико­гда не был таким живым, как прежде…

В конце тысяча девять­сот вто­рого года он под­нес эмиру пер­вый том Исто­рии: рас­сказ о слав­ных дея­ниях шахов дина­стии Садо­заев, окан­чи­ва­ю­щийся на тысяча восемь­сот сорок вто­ром году. Вто­рой том поспел еще через два года. В нем изла­га­лась тща­тельно выправ­лен­ная Хабибул­лой-ханом исто­рия Афга­ни­стана со вре­мени прав­ле­ния Дост Мухам­мад-хана до Мухам­мад Азам-хана — то есть до тысяча восемь­сот вось­ми­де­ся­того года. После­ду­ю­щие собы­тия пред­по­ла­га­лось опи­сать в тре­тьем томе труда под общим назва­нием «Тух­фат ал-Хабиб», то есть «Пода­рок Хабибулле». Однако эмир, вновь озна­ко­мив­шись с содер­жа­нием пер­вых двух, при­шел в него­до­ва­ние по поводу непра­виль­ной трак­товки неко­то­рых фак­тов и запре­тил изда­ние. Самого же Файза избили пал­ками, после чего он две недели не мог встать на ноги.

Тем не менее, когда исто­рио­граф ока­зался вновь спо­со­бен при­няться за работу, эмир пове­лел при­сту­пить к напи­са­нию нового сочи­не­ния под назва­нием «Сирадж ат-тава­рих», то есть «Све­тиль­ник исто­рий». Эмир поз­во­лил вклю­чать в него одоб­рен­ные им фраг­менты из преж­него труда, бла­го­даря чему работа над пер­вым томом завер­ши­лась довольно скоро — к сере­дине тысяча девять­сот вось­мого года.

Годом позже Хабибулла-хан раз­ре­шил нако­нец открыть в Кабуле мед­ресе нового типа по евро­пей­скому образцу — «Мак­таби Хабибия», — где пре­по­да­вали совре­мен­ные запад­ные науки и ино­стран­ные языки. Как на грех, очень скоро в сте­нах этой школы эмир­ские вла­сти рас­крыли тай­ную орга­ни­за­цию кон­сти­ту­ци­о­на­ли­стов — сто­рон­ни­ков про­ве­де­ния реформ. Семе­рых аре­сто­ван­ных рас­стре­ляли. Осталь­ные семь­де­сят под­верг­лись раз­лич­ным нака­за­ниям и кон­фис­ка­ции иму­ще­ства. То ли по ошибке, то ли по навету Файз Мухам­мад тоже был отне­сен к числу мятеж­ни­ков и бро­шен в тюрьму Шер­пур. Однако эмир рас­по­ря­дился осво­бо­дить уче­ного — исто­рик дол­жен тру­диться, а не терять попу­сту бес­цен­ное время в зло­вон­ной яме.

Памя­туя о про­шлом опыте, вла­сти­тель при­ка­зал более тща­тельно про­ве­рять и редак­ти­ро­вать тек­сты, выхо­дя­щие из-под пера Файза Мухам­мада. Сек­ре­тарь эмира сле­дил за сти­ли­сти­кой, насто­я­тель мед­ресе про­ве­рял пра­виль­ность исполь­зо­ва­ния араб­ских выра­же­ний. Еще трое отве­чали перед эми­ром за точ­ность изла­га­е­мых собы­тий. Года за четыре были напи­саны и выпу­щены в свет пер­вые два тома. Про­чтя стра­ницы только что отпе­ча­тан­ного тре­тьего, касав­ши­еся ордена «Звезда Индии», пожа­ло­ван­ного коро­ле­вой Вик­то­рией эмиру Абдур­рах­ман-хану, Хабибулла-хан снова воз­не­го­до­вал. Тираж он при­ка­зал сжечь, а изло­жен­ные собы­тия пере­пи­сать заново — дабы всем был поня­тен истин­ный смысл собы­тия: не коро­лева жало­вала эмира, а эмир ока­зы­вал ей высо­чай­шую милость, снис­ходя до того, чтобы при­нять пога­ный англий­ский орден!..

Вес­ной тысяча девять­сот девят­на­дца­того года слав­ный эмир Хабибулла-хан потре­бо­вал от Бри­та­нии предо­ста­вить нако­нец стране пол­ную неза­ви­си­мость — и в самом ско­ром вре­мени пал на охоте от шаль­ной пули одного из слуг соб­ствен­ного брата, Насруллы-хана, всю жизнь питав­шего про­ан­глий­ские настро­е­ния. Дол­гая и мучи­тель­ная смерть него­дяя, от кото­рого Насрулла-хан откре­стился сразу после роко­вого выстрела, не могла иску­пить поне­сен­ной стра­ной утраты — о чем и ска­зал Ама­нулла-хан, нынеш­ний пра­ви­тель Афга­ни­стана, вос­ходя на уна­сле­до­ван­ный им престол…

Файз Мухам­мад ото­рвал взгляд от тет­рад­ной стра­ницы, поло­жил перо и снова посмот­рел в окно, огла­жи­вая тем­ными ладо­нями кипенно-белую бороду.

Перед ним рас­сти­ла­лась серая брус­чатка широ­кой пло­щади. Справа вид­нелся укра­шен­ный колон­нами фасад при­зе­ми­стого широ­кого стро­е­ния — вчера ска­зали, там был манеж, где рус­ский царь когда-то брал уроки вер­хо­вой езды… Прямо за пло­ща­дью, слева от кур­ча­вых лип неболь­шого парка сто­яло вну­ши­тель­ное крас­ное зда­ние, укра­шен­ное башен­ками, шпи­лями и фигур­ной, выпук­лой кир­пич­ной клад­кой. Солнце взо­шло, в пер­вых лучах над пло­ща­дью мер­цал лег­кий лет­ний туман. А стены и башни Кремля, чуть подер­ну­тые его лег­чай­шей кисеей, каза­лись тяже­лее и строже — мол­ча­ливо и грозно выси­лись они надо всем сущим, как будто охра­няя мир и под­дер­жи­вая в нем над­ле­жа­щий порядок.

Донесся пере­лив­ча­тый звон часов на одной из башен…

Файз Мухам­мад вздох­нул. Как странно устроен белый свет!.. как по-раз­ному живут люди!.. Он не мог отде­латься от впе­чат­ле­ния, какое про­из­вело на него вче­раш­нее посе­ще­ние Кремля… Эти кори­доры!.. стены!.. охрана!.. Ощу­ще­ние мощи, вели­чия!.. Гул­кие шаги, тишина!..

Во дворце шаха в Кабуле рас­по­ряд­ком жизни ведал при­двор­ный цере­мо­ний­мей­стер… ста­ра­тельно испол­няли свои обя­зан­но­сти коню­шие и столь­ники, име­лись при­двор­ные аст­ро­логи, ска­зоч­ники и чтецы… Как смешно это вспом­нить, когда смот­ришь на Крас­ную площадь!..

Да, Рос­сия велика и могуча… но и Бри­та­ния тоже велика и могуча!

С неза­па­мят­ных вре­мен две дер­жавы кру­жили вокруг Афга­ни­стана, будто две сви­ре­пые собаки у лако­мой кости, драка за кото­рую гро­зит обеим кро­ва­выми ранами. Ска­лили клыки, рычали, деланно бро­са­лись, отпры­ги­вали, попу­сту под­ни­мая пыль… А кость как лежала себе, так и лежит.

Сопер­ни­чая с Рос­сией, Англия ока­зы­вала пушту­нам зна­чи­тель­ную помощь и под­держку, поскольку видела в них желез­ный щит для отра­же­ния сво­его сопер­ника — в слу­чае, если он воз­на­ме­рится захва­тить Афга­ни­стан. До поры до вре­мени это было выгодно стране. Затем Вла­ды­чица морей решила сде­лать больше — силой впра­вить еще один бес­цен­ный брил­ли­ант в Корону! Ведь как хоте­лось видеть Афга­ни­стан новой про­вин­цией Индии!.. Не вышло — была вынуж­дена отсту­пить… снова замах­ну­лась… опять неудача. В конце кон­цов натя­нула умиль­ную маску союзницы…

Но что пока­зы­вают послед­ние собы­тия? Вновь пре­да­тель­ство, про­во­ка­ции! Кто, как не англи­чане, орга­ни­зо­вал чудо­вищ­ную меж­до­усо­бицу в Кан­да­гаре, при­вед­шую к почти пол­ному истреб­ле­нию пле­мен кызыл­ба­шей? Кому еще это могло пона­до­биться? У Англии цели все­гда одни и те же, и спо­собы их дости­же­ния тоже не меня­ются: пер­вым делом вне­сти раз­дор, рас­ко­лоть, посе­ять веко­вые обиды, осла­бить всех — и затем нало­жить свою твер­дую руку!..

Ах, если бы вожди южных пушту­нов оста­лись верны шари­ату! Или хотя бы слу­чайно про­чли нуж­ный аят! Или слу­шали бы ино­гда муллу в мечети! Они, воз­можно, не про­пу­стили бы мимо своих осли­ных ушей, они бы знали: «О вы, кото­рые уве­ро­вали! Не берите иудеев и хри­стиан дру­зьями: они — дру­зья один дру­гому. А если кто из вас берет их себе в дру­зья, тот и сам из них. Поис­тине, Аллах не ведает людей неправедных!..»

Помня это, они не под­да­лись бы на про­во­ка­цию хри­сти­ан­ской Англии, поро­див­шую такие несчастья!..

А Рос­сия — Рос­сия теперь совсем дру­гое дело. За несколько дней пре­бы­ва­ния в Москве Файз Мухам­мад не раз и не два видел сво­ими гла­зами — храмы пусты, церкви раз­ру­шены!.. если стоит целая, так нет ни кре­стов на ней, ни коло­ко­лов!.. не видно людей у цер­ков­ных ворот!.. двор все­гда зава­лен каким-нибудь хла­мом, облом­ками каких-то стро­е­ний, гря­зью!.. запу­сте­ние, разор!..

Это все­лило покой в его сердце. Слава Гос­поду, рус­ские пере­стали быть хри­сти­а­нами. Эмир прав — теперь с ними можно иметь дело всерьез.

Правда, ему как исто­рику хорошо пом­ни­лась драма, глав­ным дей­ству­ю­щим лицом кото­рой стал неко­гда несчаст­ный эмир Шер Али-хан [7]… но ведь если рас­су­дить, тогда рус­ские еще оста­ва­лись хри­сти­а­нами, что вполне объ­яс­няло их под­лость и двуличие!..

Файз обмак­нул перо в чер­нила, при­ме­ря­ясь, как бы лов­чее впи­сать необ­хо­ди­мую фразу туда, где для нее, к сожа­ле­нию, совер­шенно не оста­лось места. Нере­ши­тельно пово­див жалом над стро­кой, раз­до­са­до­ванно цык­нул и при­бег к давно испы­тан­ному спо­собу: поста­вил лишь две цифры — девять и четыре, то есть девя­но­сто четыре, номер оче­ред­ной вставки, — а саму вставку под этим же чис­лом поме­стил далеко за сере­ди­ной тет­ради, где отвел стра­ницы для раз­ре­ше­ния подоб­ных казусов.

Он про­чел и попра­вил вче­раш­ние записи и теперь про­смат­ри­вал по вто­рому разу. Глаза спо­койно сколь­зили по строкам…

Эмир с пер­вых дней сво­его цар­ство­ва­ния при­бли­зил Файза к себе, ска­зав, что ему все­гда было больно смот­реть, как отец обра­щался с выда­ю­щимся уче­ным, одним из самых разум­ных и зна­ю­щих людей сво­его поко­ле­ния (доведя бед­ного Файза этой неждан­ной лас­кой бук­вально до рыда­ний). И что он, Ама­нулла-хан, все­гда будет рад совету чело­века столь здра­вого, столь умуд­рен­ного зна­ни­ями и опы­том жизни.

Разу­ме­ется, Файз все равно не посмел бы сове­то­вать пове­ли­телю впря­мую. Тем не менее, исто­рик с тре­во­гой сле­дил за дей­стви­ями эмира и, будучи при­вле­каем к поли­ти­че­ской дея­тель­но­сти, как мог, исполь­зо­вал свое хоть и неболь­шое, но все же под­час зна­чи­мое вли­я­ние, чтобы смяг­чить резуль­таты реше­ний пра­ви­теля… Несо­мненно, моло­дой эмир куда разум­нее злого и взбал­мош­ного Хабибуллы-хана, тут ска­зать нечего. Более того, его натура в извест­ной сте­пени поэ­тична — именно поэтому он спо­со­бен на дела, кото­рые кажутся доб­рыми, неза­ви­симо от того, в пол­ной ли мере пред­ви­дит он их послед­ствия. Эмир хотел постро­ить жизнь страны по образцу Тур­ции, пре­об­ра­зо­ван­ной уси­ли­ями вели­кого Кемаль-паши. Кемаль-паша взял себе фами­лию Ата­тюрк, что зна­чит «Отец турок». Воз­можно, в тай­ных гре­зах Ама­нулла-хан видел себя, по при­меру сво­его кумира, поиме­но­ван­ным похо­жим обра­зом — ска­жем, Афган­дада, «Отец афган­цев». Или как-нибудь иначе… неважно, если дело до того дой­дет, много най­дется слад­ко­го­ло­сых умни­ков, гото­вых помочь пове­ли­телю выбрать звуч­ное про­звище… Ата­тюрк — его идеал. Неуди­ви­тельно, что возле Ама­нуллы-хана вечно кру­тятся турец­кие офи­церы, пре­по­да­ва­тели воен­ного учи­лища, тор­го­вые пред­ста­ви­тели Осман­ской Тур­ции, дипло­маты. Он хочет от них совета и помощи — не пони­мая того, что их реко­мен­да­ции идут враз­рез с обы­ча­ями ислама! Кото­рый, между про­чим, куда более суров и строг здесь, чем в изне­жен­ной Тур­ции, рас­тлен­ной, соблаз­нен­ной при­ме­рами сосед­них стран — евро­пей­ских и хри­сти­ан­ских. Турки давно утра­тили тот высо­кий и бес­ком­про­мисс­ный дух, кото­рым напоял неко­гда Про­рок сердца своих вои­нов и после­до­ва­те­лей, поэтому Кемаль-паше и уда­лось дове­сти до конца свою борьбу — во благо народа вопреки народу…

А в Афга­ни­стане!.. ох-хо-хо!.. Эмир не думает об этом… ах, все-таки Ама­нулла-хан очень недаль­но­ви­ден!.. и никто не осме­ли­ва­ется ска­зать, что он сам себе роет яму!.. Файз Мухам­мад тоже не осме­лится, потому что ска­зать такое — зна­чит поку­ситься на самые сме­лые, самые дерз­кие, самые доро­гие его мечты!..

И что в резуль­тате? Да, эмир хочет добра, а добро тре­бует денег — ведь только день­гами, если не счи­тать ору­жия (впро­чем, ору­жие — это те же деньги), можно заткнуть рты про­тив­ни­кам этих непро­ду­ман­ных и лихо­ра­доч­ных пре­об­ра­зо­ва­ний. Поэтому Ама­нулла-хан чека­нит монету, в кото­рой лига­туры в шесть раз больше серебра, и пус­кает ее по курсу почти в два раза выше преж­ней сереб­ря­ной. Он вво­дит новые налоги на землю, таможню, пред­меты тор­говли — и народ уже сто­нет под гне­том, кото­рый эмир, в своем стрем­ле­нии к благу, взва­лил на него… Пра­вильно оце­ни­вая англий­скую угрозу, нави­са­ю­щую над стра­ной, пади­шах пыта­ется пере­стро­ить армию, вво­дит все­об­щую воин­скую повин­ность — и вынуж­ден усми­рять пле­мена, воз­му­щен­ные отме­ной своих при­ви­ле­гий. Он издает мно­же­ство зако­нов, испол­нить кото­рые нельзя, поскольку они про­ти­во­ре­чат друг другу, уби­рает с постов испы­тан­ных вре­ме­нем чинов­ни­ков, кото­рые этим зако­нам про­ти­вятся, назна­чает новых — неве­же­ствен­ных без­гра­мот­ных людей, уме­ю­щих лишь вымо­гать взятки. Желая добра, он уста­нав­ли­вает такую систему для жалоб­щи­ков и взы­ва­ю­щих о помощи, что поло­же­ние сла­бых ухуд­ша­ется, а тре­бу­ю­щие спра­вед­ли­во­сти не могут ее добиться. Он осно­вал жен­ские школы и отме­нил обя­за­тель­ное ноше­ние чадры! На фото­гра­фии в англий­ском жур­нале сама шахиня появи­лась с откры­тым лицом!.. Он изве­стил хаки­мов и выс­ших мулл, что наме­рен вскоре заме­нить араб­ское письмо лати­ни­цей!.. Запре­тил пытки и рас­стрел из пушки!.. Уста­но­вил, что смерт­ная казнь воз­можна лишь с его раз­ре­ше­ния!.. Даже поз­во­лил людям сбри­вать усы и бороды!..

И где же добро? — три года назад вспых­нул мятеж на юге страны, война дли­лась пол­тора года, погибло пят­на­дцать тысяч чело­век, госу­дар­ству нане­сен огром­ный мате­ри­аль­ный и духов­ный урон… Потом воз­му­ще­ние на севере… сле­дом вос­ста­ние в Кух­да­мане… и снова Дже­ла­ла­бад!.. рас­кол, меж­до­усо­бица!.. Трон ощу­тимо кача­ется. Кто помо­жет? Что будет дальше?..

Вздох­нув, Файз взгля­нул на часы, вытер перо и закрыл чернильницу.

Он засте­лил разо­рен­ную постель и бро­сил поверх нее халат. Надел чистое белье, све­жую сорочку. Повя­зал гал­стук. Побрыз­гал на бороду оде­ко­ло­ном. Еще через пять минут перед зер­ка­лом стоял моло­жа­вый гос­по­дин лет пяти­де­сяти, с серьез­ным и вни­ма­тель­ным выра­же­нием лица, оде­тый если не щего­ле­вато, то, как мини­мум, с акку­рат­но­стью и тща­нием, что явля­ется луч­шей реко­мен­да­цией при пер­вой встрече. Файз Мухам­мад еще раз рас­че­сал влаж­ные волосы, сунул рас­ческу в кар­ман и вышел из номера.

Под­няв­шись на дру­гой этаж и пройдя кори­до­ром, он кив­нул двум креп­ким гвар­дей­цам-охран­ни­кам, сидев­шим на сту­льях у золо­че­ной двери, и сел в кресло напро­тив, под фикус.

Минут через десять дверь отво­ри­лась и выгля­нул ста­рый Фатех Вахид-хан, во дворце испол­няв­ший долж­ность постель­ни­чего, а в поезд­ках отве­чав­ший за все, что каса­лось удобств и ком­форта эмира. Файз поспешно вскочил.

— Как он?

— Чудит немного, — негромко отве­тил Фатех. — Заходи.

Фатех снова открыл дверь, и Файз с покло­ном пере­сту­пил порог.

— Черт знает что! — уви­дев его, обра­до­ванно вос­клик­нул эмир. — Бол­ваны! Нет, ну ты пред­став­ля­ешь?! Спра­ши­ваю — где мои мани­кюр­ные щипцы? Ханума взяла!.. Почему ханума взяла мои мани­кюр­ные щипцы? с какой стати? у нее своих нет?.. — вор­чал вла­сти­тель, про­со­вы­вая пуго­вицы сорочки в тугие петли. — Отве­чают: потому что при­слуга ханумы заде­вала куда-то ее соб­ствен­ные. Хорошо, идите в город, купите новые! Три раза посы­лаю за мани­кюр­ными щип­цами! При­хо­дят: нет, гос­по­дин, в Москве нет мани­кюр­ных щип­цов! — Ама­нулла-хан снова воз­му­щенно воз­зрился на сво­его исто­рио­графа. — Ты можешь в это пове­рить? Чтобы во всей Москве не было мани­кюр­ных щип­цов — можешь?!

Файз осто­рожно пожал плечами.

— Гос­по­дин, я не осме­ли­ва­юсь пред­ло­жить вам свои, но… может быть, послать в посольство?

— Да ладно, — отмах­нулся эмир. — Не к спеху. Я тебя зачем позвал… — Он сколько мог вытя­нул шею (при его ком­плек­ции полу­чи­лось немного) и захлест­нул ее пет­лей гал­стука. — Не нра­вится мне это, вот что.

Файз недо­уменно под­нял брови.

— Нет, я все, конечно, пони­маю! — сар­ка­сти­че­ски вос­клик­нул эмир, выпя­чи­вая под­бо­ро­док и ловко завя­зы­вая узел. — У нас свои порядки, мы мусуль­мане и хоро­ним мерт­ве­цов в тот же день до заката солнца, как пред­пи­сано шари­а­том! А у них свои порядки, и они посту­пают со сво­ими покой­ни­ками, как счи­тают нуж­ным — напри­мер, кла­дут в мав­зо­лей на все­об­щее обо­зре­ние!.. Я пони­маю, что они, допу­стим, не верят, что в первую же ночь к телу должны явиться Мун­кар и Накир! Но нам-то к этому как отно­ситься?! Почему я дол­жен… м‑м-м… — Он пере­шел на фран­цуз­ский: — воз­ла­гать венки и отда­вать честь этому трупу, по чьей-то неле­пой при­хоти вовремя не похо­ро­нен­ному?! Да меня после такого кощун­ства к раю и на пушеч­ный выстрел не подпустят!..

И опять с воз­му­ще­нием уста­вился на собе­сед­ника. Файз Мухам­мад мелко кивал, поку­сы­вая ус и размышляя.

Дей­стви­тельно, ново­пре­став­лен­ного в первую же ночь после смерти должны были посе­тить Мун­кар и Накир — два пла­мен­ных ангела с чер­ными лицами, — чтобы нена­долго вдох­нуть в него жизнь и устро­ить пере­крест­ный допрос насчет его веры и преж­него суще­ство­ва­ния… И только лишь после того как он, мно­го­кратно ули­чен­ный во лжи и дву­ли­чии, под их огнен­ными плетьми все-таки будет вынуж­ден вспом­нить нестер­пимо горь­кую правду о себе и без лукав­ства и увер­ток пове­дать ее Божьим послан­цам — только тогда он полу­чит воз­мож­ность окон­ча­тельно уме­реть, с неопи­су­е­мым облег­че­нием погру­зив­шись в покой, дожи­да­ясь того дня, когда про­тру­бит с высо­кой горы над Иеру­са­ли­мом вест­ник Все­выш­него — ангел Исрафил!..

Но могут ли ангелы посе­тить покой­ника в неза­ры­той могиле? И если нет, то каков ныне его статус?

Тут, несо­мненно, было над чем поло­мать голову. Однако, в какие бого­слов­ские тон­ко­сти ни пус­кайся, суще­ствуют неко­то­рые неот­ме­ни­мые обсто­я­тель­ства: воз­ло­же­ние вен­ков к телу вождя миро­вого рабо­чего класса В. И. Ленина есть акт, необ­хо­ди­мый для успеш­ного веде­ния пере­го­во­ров с рус­ской цар­ству­ю­щей пер­со­ной — Гене­раль­ным сек­ре­та­рем ЦК ВКП(б) Сталиным.

Пред­ва­ри­тель­ные пере­го­воры уже про­вели, но сам  на них не при­сут­ство­вал: вме­сто него на просьбы Ама­нуллы-хана довольно уклон­чиво, по-евро­пей­ски, отве­чал некто Рыков, глава пра­ви­тель­ства, — чер­но­во­ло­сый худо­ща­вый чело­век с очень уста­лыми гла­зами; эмир остался им недоволен.

— Видите ли, гос­по­дин, — ска­зал Файз Мухам­мад, почти­тельно скла­ды­вая руки. — С одной сто­роны, то, что они не верят в соше­ствие Мун­кара и Накира, не есть для нас при­чина отка­заться от своей веры в это. С дру­гой — шариат пред­пи­сы­вает класть умер­ших ниже уровня земли. А он, как я пони­маю, и лежит ниже уровня земли — вчера сек­ре­тарь пре­ду­пре­дил, что туда при­дется спус­каться по сту­пень­кам, — стало быть, это усло­вие выпол­нено. А то, что лицо его не закрыто зем­лей… ну, в конце кон­цов, не смот­рите на него, гос­по­дин! Пере­сильте себя! Вы не можете сорвать переговоры!

— Пере­го­воры! — брюз­жал эмир, про­тя­ги­вая руку Вахид-хану, дер­жав­шему запонки наго­тове. — Что за пере­го­воры, если люди не пони­мают про­стых вещей! Что за пере­го­воры, если я не могу втол­ко­вать им глав­ное! Дружба! дружба! но мне нужны не слова, а пуле­меты и пушки! И бойцы к ним!.. А они отве­чают, что это вызо­вет меж­ду­на­род­ные ослож­не­ния… Какие ослож­не­ния?! Турк­мены по сей день то и дело совер­шают раз­бой­ные набеги на нашу тер­ри­то­рию! Почему их набеги не вызы­вают меж­ду­на­род­ных ослож­не­ний?! Почему нельзя пере­одеть совет­ских сол­дат в турк­мен­ские одежды, чтобы все думали, что это оче­ред­ной набег турк­ме­нов?! Кто запо­до­зрит в них красноармейцев?!

— Может быть, зав­траш­няя встреча со Ста­ли­ным все поста­вит на место? — осто­рожно пред­по­ло­жил Файз Мухаммад.

— Может быть, может быть!.. не знаю!.. Ладно, что там у нас?

— У нас посе­ще­ние выставки, ваше вели­че­ство. В один­на­дцать часов… то есть можно выезжать.

— Машины ждут, — под­твер­дил Вахид-хан, пода­вая эмиру трость.

— Какой еще выставки? — бурк­нул эмир.

— Какая-то глав­ная сокро­вищ­ница рус­ской живо­писи, ваше вели­че­ство. По при­гла­ше­нию мини­стра куль­туры… точ­нее, просвещения.

Ама­нулла-хан муче­ни­че­ски зака­тил глаза, над­рывно вздох­нул, про­бор­мо­тал несколько слов молитвы, а потом, обре­ченно мах­нув тро­стью, широ­ким шагом напра­вился к дверям.

* * *

«Пак­кард» стоял у подъ­езда. Задрав сбоку сталь­ной кожух, шофер Саве­лий Дол­гу­шев кол­до­вал в моторе.

— Доб­рый день, Саве­лий Дани­лыч, — ска­зал Ана­то­лий Васи­лье­вич, под­ходя к машине. — Что, неполадки?

— Доб­рый, коли не шутите, — хмуро ото­звался Дол­гу­шев, с ляз­га­ньем вер­нул гул­кую желе­зяку на место и вытер вето­шью пальцы.

Дол­гу­шев возил нар­кома лет шесть, и Луна­чар­ский, хорошо зная его колю­чий нрав, сжился с ним, как сжи­ва­ются люди с неудоб­ной мебе­лью, — про­щал такое, за что дру­гому давно бы уже пока­зали на дверь, если чего не хуже.

— Ну‑с, — весело ска­зал он, уса­жи­ва­ясь на пас­са­жир­ское сиде­нье. — Какие новости?

Дол­гу­шев молча тро­нул машину, а уже дое­хав до угла, неопре­де­ленно хмыкнул.

— Свояк приехал…

— Откуда? — живо заин­те­ре­со­вался Луначарский.

«Пак­кард» рас­пу­гал стаю кошек, сидев­ших возле помойки, осто­рожно сунулся в под­во­ротню, возле кото­рой на двух ска­мьях рас­по­ло­жи­лась ком­па­ния весе­лых бес­при­зор­ных, выру­лил из пере­улка и пока­тил вдоль свер­ка­ю­щих на солнце трам­вай­ных рельс. По тро­туа­рам спе­шил бод­рый утрен­ний народ. Навстречу шла поли­валь­ная машина, пре­вра­щав­шая пыль­ную серя­тину мосто­вой в соч­но­цвет­ный камень. Веер бело-голу­бой воды с ее пра­вого бока укра­шала неболь­шая, но яркая радуга, и, мгно­венно схва­тив ее взгля­дом, нар­ком почув­ство­вал ост­рый укол бес­при­чин­ного восторга.

— С‑под Рязани, — отве­тил нако­нец шофер. — С уезду Зарай­ского… с деревни.

Ана­то­лий Васи­лье­вич не торо­пил: цедит в час по чай­ной ложке, сукин сын, а понук­нешь — так он и вовсе заткнется, потом на кри­вой козе не подъ­едешь… вот характерец!

— Я ж ему и говорю: что-то ты, Семен, вроде как с лица припух?

Дол­гу­шев повер­нул голову и посмот­рел на хозя­ина с таким выра­же­нием, будто именно от него ждал ответа на этот непро­стой вопрос.

Взгляд был таким настой­чи­вым, что нар­ком про­све­ще­ния невольно пожал плечами.

— Вику едят, — отве­тил вме­сто него води­тель и странно гык­нул — не то хохот­нул, не то еще что.

— Вику? — уди­вился Луна­чар­ский и смор­щился, при­по­ми­ная: — Вика, вика!.. Это же… м‑м-м…

— Во-во. Трава такая, скот кор­мят. Мыши­ным горош­ком еще назы­вают… А они хлеб пекут. Чет­верть муки, три чет­верти вики… И пухнут.

— Мд-а-а‑а…

— Уро­жай-то был неваж­ный, а зерно осе­нью все равно ото­брали, — пояс­нил Дол­гу­шев. — И в городе кре­стья­нам хлеба не про­дают. Не поло­жено им хлеба! Свой должны иметь!

Ана­то­лию Васи­лье­вичу пока­за­лось, что на послед­нем слове Дол­гу­шев отчет­ливо скрип­нул зубами. Он повер­нул голову и при­стально посмот­рел на шофера сощу­рен­ным взгля­дом сквозь поблес­ки­ва­ю­щие стек­лышки пенсне.

Свер­нули на Лубян­скую площадь.

— Вы, това­рищ Дол­гу­шев, не пре­уве­ли­чи­вайте! — сухо ска­зал Ана­то­лий Васи­лье­вич, отводя взгляд. — Вика! Без­об­ра­зие, конечно!.. но этак, зна­ете, можно мно­гое пере­черк­нуть! Будет у них хлеб, будет! Вы зна­ете, во сколько раз воз­рас­тет сель­ско­хо­зяй­ствен­ное про­из­вод­ство к концу пяти­летки? Есть, конечно, вре­мен­ные труд­но­сти, но…

— Согнали в кол­хоз народ, — про­го­во­рил Саве­лий Дани­ло­вич так, как если бы в ушах у него зву­чал не чело­ве­че­ский голос, а, ска­жем, воро­нье кар­ка­нье. — Все разо­рили. Что получше, началь­ники по избам рас­та­щили. Уходу за ско­том нет, так поре­зали и сожрали. Лозунги всюду висят. Я бы, гово­рит, все лозунги снял, а один оста­вил: мы про­пали! И тире бы, гово­рит, поста­вил. Так вот ска­зал, — спо­койно закон­чил Дол­гу­шев, в свою оче­редь повер­нул голову, чтобы взгля­нуть на нар­кома и завер­шил: — Свояк-то мой, говорю, так сказал.

— Какое тире? — недо­уменно мор­щась, спро­сил нарком.

— Да он вос­кли­ца­тель­ный знак так назы­вает, — хмык­нул Дол­гу­шев. — Негра­мот­ный, что с него возьмешь…

«Пак­кард» заскри­пел тор­мо­зами, останавливаясь.

— Вы, това­рищ Дол­гу­шев, — ска­зал Луна­чар­ский. — Вы… ах, ладно, потом пого­во­рим! — и только с доса­дой мах­нул рукой, захло­пы­вая за собой дверцу.

В этот ран­ний час Нар­ко­мат был пуст, и кори­доры, обычно день-день­ской напол­нен­ные гомо­ном голо­сов, сту­ком поспеш­ных шагов, трес­кот­ней маши­но­писи, летя­щей из две­рей мно­го­чис­лен­ных каби­не­тов, пора­жали тиши­ной и гулкостью.

Однако в при­ем­ной его уже дожидались.

— Здрав­ствуйте, това­рищи! — бро­сил Луна­чар­ский, стре­ми­тельно шагая к две­рям каби­нета. — Заходите!

Битых два часа ушло на то, чтобы еще раз про­го­во­рить план меро­при­я­тий по обес­пе­че­нию зав­траш­него визита Ама­нуллы-хана в Уни­вер­си­тет и посе­ще­ния Боль­шого театра.

Уже довольно раз­дра­женно под­водя итоги, Ана­то­лий Васи­лье­вич снова под­черк­нул, как важен для страны визит Ама­нуллы-хана — пра­ви­теля дру­же­ствен­ной дер­жавы, в сно­ше­ниях с кото­рой СССР крайне заин­те­ре­со­ван; эмир живет по ста­ринке и может не понять той искрен­ней про­стоты, кото­рую при­внесла в жизнь всех слоев воз­рож­ден­ного обще­ства Вели­кая Октябрь­ская соци­а­ли­сти­че­ская рево­лю­ция; поэтому сле­дует все­мерно огра­дить его от необ­хо­ди­мо­сти менять свои при­вычки и пред­став­ле­ния; сту­денты в пиджа­ках, тол­стов­ках и про­чих кожа­ных курт­ках на встречу с эми­ром допус­каться не должны — только в пиджач­ных парах и свет­лых сороч­ках с гал­сту­ками; допуск граж­дан на зав­траш­ний вечер­ний спек­такль в Боль­шом дол­жен опре­де­ляться нали­чием вечер­него туа­лета: граж­дане в смо­кин­гах, граж­данки — в длин­ных платьях!..

— Ну и будет пустой зал, коли так, — снова упрямо повто­рил дирек­тор театра Клим­чу­ков. — Если теперь даже про­стой блузы с баш­ма­ками ни за какие деньги нельзя купить, то где ж вечер­ний туа­лет взять? Разве что в том же театре, в костюмерной!

И хохот­нул вдо­ба­вок, ози­рая при­сут­ству­ю­щих с про­сто­душ­ным и необид­ным видом — мол, а что ж, я же правду говорю!..

— Вы, Инно­кен­тий Кон­дра­то­вич, напрасно столь весело сме­е­тесь, — холодно заме­тил Луна­чар­ский, сни­мая пенсне и при­ни­ма­ясь неспешно про­ти­рать стекла кусоч­ком замши, все­гда лежав­шим на чер­ниль­ном при­боре. — На вашем месте я бы сей­час не хихи­кал, а самым вни­ма­тель­ным обра­зом раз­мыш­лял, как все-таки обес­пе­чить выпол­не­ние этого труд­ного пору­че­ния! Костю­мер­ные, гово­рите? — ради бога, давайте из костю­мер­ных! Буду только при­вет­ство­вать! Но дей­ствуйте, дей­ствуйте!.. Имейте в виду, това­рищ Ста­лин пору­чил кон­троль за всей ситу­а­цией, свя­зан­ной с визи­том Ама­нуллы-хана, това­рищу Ягоде. — Ана­то­лий Васи­лье­вич осто­рожно поса­дил пенсне на нос, обвел при­сут­ству­ю­щих взгля­дом и про­го­во­рил раз­дельно и с нажи­мом, словно под­чер­ки­вая, что он и мысли не допус­кает, будто кто-нибудь может не знать этого имени или долж­но­сти, зани­ма­е­мой его обла­да­те­лем: — Заме­сти­телю пред­се­да­теля ОГПУ!.. Реко­мен­дую поста­раться. Вешать на себя ярлык сабо­таж­ника, дис­кре­ди­ти­ру­ю­щего народ­ную власть в гла­зах ино­странца, — вам это надо?

Клим­чу­ков не отве­тил, только побу­рел и стал нервно пере­би­рать раз­ло­жен­ные перед собой бумаги.

Через десять минут Луна­чар­ский, оза­бо­ченно погля­ды­вая на часы, уже снова сидел в машине. Пока доби­ра­лись до гости­ницы, он успел соста­вить в уме планы двух ста­тей, кото­рые непре­менно тре­бо­вала «Правда». К зав­траш­нему дню — о поло­же­нии в Ака­де­мии наук, а об отно­ше­нии к рели­гии в школе — к чет­вергу. В мозгу созрели фор­мулы, кото­рые, он знал, будут сами по себе жить до той поры, когда най­дется минута взяться за перо, — и тогда сво­бодно и убе­ди­тельно обле­кутся сло­вами. «Если дея­тель­ность уче­ного не уве­ли­чи­вает коли­че­ства пищи, зна­чит, пища для его ума была недоб­ро­ка­че­ствен­ной!..» «Про­ле­та­риат добился того, чего нико­гда не было при царе — сво­боды испо­ве­да­ния. Мы про­яв­ляем тер­пи­мость к чужой вере. Но разве можно не уда­лять из школ веру­ю­щих учи­те­лей?..» И еще одна мысль мельк­нула, уже совсем само­стий­ная, ини­ци­а­тив­ная: не выска­заться ли по поводу пора­жен­че­ского заяв­ле­ния Буха­рина перед уча­щи­мися раб­фака — насчет того, что управ­лять стра­ной, ока­зы­ва­ется, труд­нее, чем думали боль­ше­вики, когда при­ни­мали власть?..

У подъ­езда «Наци­о­наля» пере­ми­на­лись трое непри­мет­ных, пле­чи­стых, в кеп­ках и кур­точ­ках, насто­ро­женно постре­ли­ва­ю­щих взгля­дами по сто­ро­нам, а также два сотруд­ника нарко­мин­дела, давно ему знакомых.

— Здрав­ствуйте, това­рищи! — ожив­ленно поздо­ро­вался Луна­чар­ский. — Едем?

— Ждем, — отве­тил один из них, ответно кив­нув. — Не торо­пятся их величества.

— Ну, дело пади­шах­ское, как гово­рится, — рас­сме­ялся нар­ком про­све­ще­ния. — Восточ­ных нег томи­тель­ная сла­дость!.. Ничего, подождем.

Скоро появи­лись охран­ники эмира — двое встали у две­рей, двое про­ша­гали к чер­ному «роллс-ройсу», пред­на­зна­чен­ному для гостей. Непри­мет­ные пле­чи­стые тоже подобрались.

— О, ваше вели­че­ство! — Луна­чар­ский про­се­ме­нил впе­ред, кла­ня­ясь, но кла­ня­ясь как-то боком и неопре­де­ленно; мимо­лет­ная неопре­де­лен­ность объ­яс­ня­лась воз­ник­шим в послед­нюю секунду в душе раз­драем: ведь еще по дороге он твердо решил про себя, что сего­дня кла­няться вообще не ста­нет, поскольку в про­ле­тар­ском госу­дар­стве поклоны давно и навечно отме­нены; однако при появ­ле­нии цар­ству­ю­щей особы в ушах зазву­чал низ­кий, сип­ло­ва­тый голос Ста­лина: «Из так­ти­че­ских сооб­ра­же­ний, това­рищи, мы не должны отно­ситься к Ама­нулле-хану так, как он того заслу­жи­вает в силу своей клас­со­вой при­над­леж­но­сти. Нам, това­рищи, в насто­я­щий момент при­дется закрыть глаза на то, что Ама­нулла-хан — пред­ста­ви­тель самой вер­хушки пира­миды угне­те­ния. — Крат­кая усмешка, пауза, и затем почти лас­ко­вым голо­сом: — Еще будет время об этом вспомнить!..»

Когда он слы­шал этот голос (неважно, въяве, на засе­да­ниях Сов­нар­кома или, как сей­час, зву­ча­щий в памяти), на него в первую секунду нака­ты­вало лег­кое голо­во­кру­же­ние. Ему каза­лось, что по край­ней мере один из тех несколь­ких десят­ков, а то и сотен смыс­лов, вло­жен­ных в слова Ста­лина, суще­ствует спе­ци­ально для того, чтобы он, Луна­чар­ский, снова вспом­нил, как велика милость гово­ря­щего! как много в нем доб­роты и вели­ко­ду­шия, поз­во­ля­ю­щих столь снис­хо­ди­тельно отно­ситься к его, нар­кома про­све­ще­ния, преж­ним гре­хам! К тому, что в годы сто­лы­пин­ской реак­ции он стал на путь реви­зии свя­щен­ного уче­ния — марк­сизма! Что при­мкнул к махи­стам и допус­кал боль­шие поли­ти­че­ские про­счеты! Что в группе отзо­ви­стов «Впе­ред» вел борьбу про­тив самого Ленина и ленин­ской линии, трус­ливо отка­зы­ва­ясь от рево­лю­ци­он­ной борьбы! И что на нем лежит несмы­ва­е­мое клеймо реви­зи­о­ни­ста и пере­рож­денца, да еще и с бого­стро­и­тель­скими наклон­но­стями, а кто не пом­нит этого клейма в точ­но­сти, так пусть откроет работу Ильича «Мате­ри­а­лизм и эмпи­рио­кри­ти­цизм», в ней все про него ска­зано вождем миро­вого пролетариата!..

Именно вос­по­ми­на­ние об этом голосе, каж­дый звук кото­рого вызы­вал в его душе одно­вре­менно злобу, страх, гип­но­ти­че­ское жела­ние пови­но­ваться и надежду на то, что он про­щен навсе­гда, навечно! — оно-то и заста­вило нар­кома в послед­нее мгно­ве­ние изме­нить тому гор­де­ли­вому посылу, с кото­рым он напра­вился было к две­рям, и вме­сто того, чтобы перед лицом восточ­ного дес­пота про­явить про­ле­тар­ское досто­ин­ство и несги­ба­е­мость, выну­дило этак вот, по-рачьи, ско­со­бо­читься перед падишахом.

Впро­чем, кажется, никто не обра­тил внимания.

Эмир уже роко­тал, про­тя­ги­вая руку:

— Рад вас видеть, Ана­то­лий Васи­лье­вич! Вы снова будете нашим Вергилием?

— О да, ува­жа­е­мый Ама­нулла-хан, о да! — нар­ком рас­сы­пал неж­ное вор­ко­ва­ние отменно постав­лен­ной фран­цуз­ской речи. — Това­рищ Ста­лин пору­чил именно мне… ведь мы не можем отдать вас в руки неве­до­мых экскурсоводов!..

Эмир при­гла­сил его в машину и всю дорогу до Тре­тья­ковки рас­спра­ши­вал о поста­новке музей­ного дела в Совет­ской Рос­сии — рас­спра­ши­вал дело­вито и даже с уди­вив­шим Луна­чар­ского зна­нием дета­лей, выка­зы­вав­шим непразд­ность этого интереса.

— Видите ли, гос­по­дин эмир, — отве­чал Луна­чар­ский. — Во главу угла мы ста­вим сохра­не­ние наших куль­тур­ных цен­но­стей. Ведь они при­над­ле­жат народу! Если в цар­ское время… — Он осекся. — Гм-гм… если до рево­лю­ции был воз­мо­жен про­из­вол по отно­ше­нию к пред­ме­там искус­ства, когда каж­дый вла­де­лец мог в любую секунду про­дать или пода­рить при­над­ле­жа­щие ему кар­тины, скульп­туры, архео­ло­ги­че­ские древ­но­сти или пред­меты рос­коши, име­ю­щие худо­же­ствен­ное зна­че­ние, то есть рас­по­ря­диться ими по сво­ему усмот­ре­нию и тем самым лишить жаж­ду­щий куль­туры народ воз­мож­но­сти не только физи­че­ски вла­деть ими, но даже и любо­ваться на музей­ных стен­дах, то теперь наше куль­тур­ное насле­дие нашло надеж­ную защиту! Мы вни­ма­тель­ней­шим обра­зом сле­дим за охра­ной памят­ни­ков куль­туры. Это досто­я­ние народа, и ни одно хоть сколько-нибудь зна­чи­тель­ное явле­ние искус­ства теперь не может быть утрачено!..

Одоб­ри­тельно кивая, эмир осмот­рел зда­ние. В двух шагах за ним сле­до­вал бело­бо­ро­дый и немного суту­лив­шийся чело­век. Он то и дело что-то поме­чал в тет­ради. Луна­чар­ский помор­щился, при­по­ми­ная. Это был лето­пи­сец эмира, этот, как же его, м‑м-м… Их зна­ко­мили вчера, но вто­ро­пях, и Ана­то­лий Васи­лье­вич забыл имя.

В холле про­изо­шла неболь­шая заминка — слу­жи­тель­ница реши­тельно встала в про­ходе, бес­ком­про­миссно ука­зы­вая эмиру на короб с гру­дой гигант­ских вой­лоч­ных тапочек.

Эмир рас­те­рянно огля­нулся. Нар­ком уже под­ле­тал к винов­нице глу­пого недо­ра­зу­ме­ния. Полы пиджака сте­ли­лись по ветру.

— Вы что себе поз­во­ля­ете?! Не видите, что про­ис­хо­дит?! Что вы тут со сво­ими бахилами?!

— Так поло­жено же, Ана­то­лий Васи­лье­вич! — зале­пе­тала ста­рушка. — Пар­кет же!..

— Моз­гами думать поло­жено! — отре­зал Ана­то­лий Васи­лье­вич и, с улыб­кой повер­нув­шись к эмиру, снова пере­шел на фран­цуз­ский: — Про­хо­дите, ваше вели­че­ство, про­хо­дите! Это, видите ли, у нас для посе­ти­те­лей! Мы всеми спо­со­бами ста­ра­емся беречь досто­я­ние народа!..

* * *

В каби­нете глав­ного смот­ри­теля Тре­тья­ков­ской гале­реи Вале­ри­ана Ива­но­вича Тру­ха­нов­ского пахло сер­деч­ными кап­лями. Сам же он, стар­че­ски сгор­бив­шись и далеко и низко, под самую лампу сунув седую вих­ра­стую голову, быстро писал что-то на листах желто-серой бумаги, то и дело про­ты­кая бумагу сталь­ным пером и рас­сы­пая веер мел­ких чер­ниль­ных брызг.

Писа­нина не лади­лась — набро­сав несколько слов или, как мак­си­мум, целую фразу, Вале­риан Ива­но­вич, шепча что-то ярост­ное, пере­вер­ты­вал лист дру­гим кон­цом, начи­нал заново, снова бра­ко­вал, пере­во­ра­чи­вал на чистую сто­рону и, стре­ми­тельно выпи­сав начало пред­ло­же­ния, снова вычер­ки­вал — со скри­пом, скре­же­том и даже с какими-то мел­кими опил­ками, злобно выди­ра­е­мыми пером из дур­ной бумаги.

Когда нако­нец ему уда­лось испи­сать, чудом не похе­рив ни еди­ного слова, целую стра­ницу, дверь каби­нета при­от­кры­лась и послы­шался низ­кий голос:

— Вале­рьян Ива­ныч, можно к вам?

Смот­ри­тель под­нял голову, нервно дер­нул щекой и бро­сил на вошед­шего взгляд, кото­рый никак нельзя было назвать ни при­вет­ли­вым, ни даже равнодушным.

— Мило­сти прошу, Алек­сей Вик­то­ро­вич, — скри­пуче ска­зал Тру­ха­нов­ский и доба­вил ядо­вито: — Почему так робко? Обычно вы не стесняетесь!..

— Да кто же вас знает, Вале­рьян Ива­ныч, — хохот­нул Щусев, про­ходя в каби­нет. — Может, вы меня сразу мок­рыми тряпками!

Смот­ри­тель снова дер­нул щекой и молча при­дви­нул к себе новый лист.

— Все-таки пишете, — полу­во­про­си­тельно про­из­нес Щусев.

Вме­сто ответа перо звонко покле­вало донышко чернильницы.

— Напрасно вы, Вале­рьян Ива­ныч! — Щусев с серд­цем мах­нул рукой, сел в кресло и заки­нул ногу на ногу. — Ну вот видит бог — напрасно!

Скрип пера стал еще ожесточенней.

— Послу­шали бы вы меня, голубчик!..

Сразу после этого про­стран­ство возле пись­мен­ного стола шумно взо­рва­лось: брыз­нув чер­ни­лами, перье­вая вста­вочка поле­тела в одну сто­рону, лист в дру­гую, а глав­ный хра­ни­тель, вско­чив на ноги и опро­ки­нув стул, с гро­хо­том рух­нув­ший на пар­кет, воин­ственно выста­вил кло­ка­стую боро­денку, при­жал сжа­тые кулаки к груди и тонко закричал:

— Не смейте назы­вать меня голуб­чи­ком!.. Не смейте!.. Как вы могли! как вы могли!..

Замол­чав, он огля­нулся, как будто только что проснув­шись, и стал тря­су­щи­мися руками под­ни­мать стул. Щусев вско­чил, помог. Смот­ри­тель сел, обес­си­ленно под­пер голову руками.

— Как вы могли!..

— А что мне оста­ва­лось? — раз­дра­женно спро­сил дирек­тор Гале­реи. — Что?! Если б я, как вы, начал им пре­пят­ство­вать в их безум­ном стрем­ле­нии пода­рить Ама­нулле-хану луч­шую кар­тину Кусто­ди­ева, мы бы сей­час с вами уже зна­ете где сидели?! В холод­ной! А через неделю — на Солов­ках! А кар­тину они все равно бы забрали! Без нашего с вами уча­стия! Вы хоть это-то пони­ма­ете, Вале­рьян Иваныч?!

— Луч­шее, луч­шее полотно Кусто­ди­ев­ского зала! — засто­нал смот­ри­тель, качая голо­вой из сто­роны в сто­рону. — Луч­шее полотно! «Куп­чиха»! Боже мой, боже мой!.. Что же они делают! Этот басур­ман только паль­цем повел — мол, какая инте­рес­ная живо­пись!.. И на тебе: Луна­чар­ский уже руками машет! «Пожа­луйте! Дар совет­ского пра­ви­тель­ства!..» Мер­за­вец!.. А вы!.. а вы!..

— Ну что, что я?! — Щусев в свою оче­редь при­жал кулаки к груди. — Да, мы должны сопро­тив­ляться им, но не в лоб! Не напро­лом! Потому что, если нас с вами поса­дят, через две недели они отсюда вообще все выве­зут! Пой­мите! Смот­ри­теля Эрми­тажа после его про­те­стов тут же в ГПУ взяли — и что теперь там дела­ется, зна­ете?! Лучше меня вы все зна­ете, Вале­рьян Ива­ныч! Гру­зо­ви­ками выво­зят! Гру­зо­ви­ками!!! Рудольф Лепке недур­ные деньги на этом зара­ба­ты­вает! Рудольф Лепке знает, с кем иметь дело! Рудольф Лепке — это вам не…

— Гос­поди, да кто это?! — исте­рично выкрик­нул Вале­рьян Иваныч.

— Бер­лин­ский аук­ци­о­нист, — бурк­нул Щусев, пере­ды­хая. — Одно­вре­менно и извест­ный маршан.

— О‑о-о!.. — снова засто­нал смот­ри­тель. — Мер­завцы!.. Все равно!.. Вы!.. а вы!.. ведь вы всю Москву раз­ру­шили, Алек­сей Вик­то­ро­вич! Всю Москву!.. Ваше имечко про­кли­нать будут, вот уви­дите!.. Проклинать!..

— Я?! — изу­мился Щусев. — Это вы мне?! Да если бы не я, вообще бы уже ни одной церкви не оста­лось! Храм Хри­ста Спа­си­теля уже пова­лили бы! Я вам больше скажу: они его еще пова­лят, можете не сомне­ваться! Я вам про это и тол­кую: нас не будет, им вообще никто палок в колеса не вста­вит! Они тогда гало­пом по всему! Вскачь!.. Поэтому мы должны быть! А чтобы нам быть, нужно же как-то гибче! как-то разум­ней! Газету откройте — по шах­тин­скому делу один­на­дцать чело­век вчера к рас­стрелу при­го­во­рили! Да вам за пять минут такое же вре­ди­тель­ство наве­сят! Еще бы не вре­ди­тель­ство — цар­ству­ю­щей особе в подарке Совет­ского пра­ви­тель­ства отка­зы­вать!.. Ну, рас­стре­ляют вас — и что? Кто тогда всем этим хозяй­ством ста­нет заве­до­вать? Никто? Тогда они сразу все и выве­зут, будьте уве­рены! Чохом!..

Он тоже рух­нул в кресло и стал запа­ленно обма­хи­ваться ладонью.

— Что тво­рят-то, гос­поди!.. — бор­мо­тал Тру­ха­нов­ский. — Как же могут они так!..

— А что вас удив­ляет? Нор­мально они себя ведут, — сар­ка­сти­че­ски щурясь, ска­зал Щусев. — Как самые обык­но­вен­ные заво­е­ва­тели. Как татары. Как хун­хузы какие-нибудь там… Если б хун­хузы Москву захва­тили, что было бы? Вот именно это и было бы — на поток ее и раз­граб­ле­ние!.. Все чужое, ничего не жалко! все с бою взято! все свое теперь! хва­тай, вези, про­да­вай!.. А вы как думали? Только так…

— Хун­хузы, — тупо повто­рил смотритель.

— Ну да, — кив­нул дирек­тор. — Или кто там еще — ван­далы? вест­готы?.. Вар­вары, в общем… Можно почи­тать, что вы написали?

Помед­лив, смот­ри­тель тра­ги­че­ским жестом про­тя­нул ему лист.

— Бла­го­дарю… Так-так… Ну понятно… «Ограб­ле­ние Тре­тья­ков­ской гале­реи…» Здо­рово. «Рас­хи­ще­ние народ­ного досто­я­ния!..» Ого!.. Не шутка — «Под непо­сред­ствен­ным руко­вод­ством нар­кома про­све­ще­ния Луна­чар­ского!..» Я вам скажу, одно это уже на уго­лов­ную ста­тью тянет. А вы как думали? — облыж­ная кле­вета и дис­кре­ди­та­ция… И потом, зря вы так, Вале­рьян Ива­ныч, все-таки Ана­то­лий Васи­лье­вич тоже делает что может… конечно, не очень много он может… да и сда­ется, что страшно ему очень… но все-таки кое-что делает!..

— Что он делает! — взвился Тру­ха­нов­ский. — Вы зна­ете, что из Оста­фьев­ского име­ния графа Павла Сер­ге­е­вича Шере­ме­тева выгнали?! На кухне быто­вал! За шесть­де­сят руб­лей слу­жил хра­ни­те­лем сво­его соб­ствен­ного дома-усадьбы — памят­ной по Вязем­ским, по Пуш­кину, по Карам­зину! Про­гнали как лишен­ного выбор­ных прав! Без хлеб­ной кар­точки оста­вили! А при этом Ана­то­лию Васи­лье­вичу хва­тает сове­сти жить летом в Оста­фьев­ском доме на даче! Вы это знаете?!

— Знаю, знаю… нехо­рошо, что тут ска­жешь… Но у вас тут тоже, зна­ете ли, не очень славно. «Совет­ская власть попу­сти­тель­ствует разо­ре­нию и обни­ща­нию страны!..» Хлестко, хлестко, ничего не ска­жешь… прямо как для сле­до­ва­теля писали… А адре­су­ете, зна­чит, на высо­чай­шее имя: «Ува­жа­е­мый това­рищ Ста­лин! Счи­таю своим дол­гом поста­вить Вас в извест­ность…» Вы серьезно? Дума­ете, това­рищ Ста­лин не в курсе?.. Смешно, право слово, про­сто смешно! Мы взрос­лые люди, Вале­рьян Ива­ныч! Нельзя же быть таким наивным!..

Он сло­жил лист попо­лам и мето­дично порвал в мел­кие клочья.

Смот­ри­тель молча наблю­дал за его действиями.

— Так что же делать? — спро­сил он, когда Щусев высы­пал обрывки в урну.

— Не знаю, — вздох­нул дирек­тор Тре­тья­ков­ской гале­реи. — Дер­жаться надо. Их не переспоришь.

* * *

Поезд мед­ленно тянулся, подолгу стоял на стан­циях. При­жав­шись друг к другу, девочки сидели на своей полке. Ольга то и дело вспо­ми­нала маму, папу, сест­ре­нок. Если б можно было сей­час кинуться обратно — туда, на Урал, в тайгу! Как же они там одни?! Как?..

Но колеса настой­чиво сту­чали, отве­чали: вот-так, вот-так, вот-так. Или еще: нель-зя, нель-зя, нель-зя.

Дашка ругала ее, если она начи­нала пла­кать, и поэтому Ольга пла­кала только во сне.

Ближе к вечеру вто­рого дня пути они вышли на стан­ции Рос­ляки. До деревни оста­ва­лось кило­метра три, и можно было идти по дороге, но Дарья решила, что в таком обо­рван­ном виде на улице пока­зы­ваться нельзя. Дали кру­галя, про­бра­лись задами. Когда Ольга уви­дела дом дяди Лавра, у нее и вовсе под­ко­си­лись ноги, и она села на жел­тую ботву.

— Ты чего? — спра­ши­вала Дарья, при­жи­мая к себе и гладя по голове. — Ты не плачь! Теперь все у нас будет хорошо! Все­гда будет хорошо! И мамка с пап­кой при­едут! Не плачь!..

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки