Родной простор. Демократическое движение. Воспоминания. Часть 4 - Краснов-Левитин А.Э.

Родной простор. Демократическое движение. Воспоминания. Часть 4 - Краснов-Левитин А.Э.

(10 голосов4.9 из 5)

См. также дру­гие части тетралогии:
Лихие годы (1925–1941). Вос­по­ми­на­ния. Часть 1
Рук твоих жар (1941–1956). Вос­по­ми­на­ния. Часть 2
В поис­ках Нового Града. Вос­по­ми­на­ния. Часть 3
 

Вступление

В борьбе, и только в борьбе.

Как пре­мудро и пре­красно в этом мире, что все дости­га­ется лишь в борьбе. В борьбе с при­ро­дой, в борьбе с самим собой, в борьбе с силами зла и тьмы, в борьбе за правду.

Помню, сорок восемь лет назад умный и вдум­чи­вый про­по­вед­ник питер­ский про­то­и­е­рей отец Алек­сандр Мед­вед­ский, насто­я­тель Князь-Вла­ди­мир­ского собора, рас­ска­зы­вал о том, как кре­стьяне бере­гут хлеб, как едят его необык­но­венно тща­тельно, как бы свя­щен­но­дей­ствуя. И как неопрятно и небрежно обра­ща­ются с ним горо­жане. Далее про­по­вед­ник про­во­дил ана­ло­гию с хри­сти­ан­ством. “Легко нам доста­лось спа­се­ние, легко, — пра­во­сла­вие мы полу­чили от гре­ков, — и все­гда оно шло сверху, от кого-то, кто его насаж­дал, охра­нял, тол­ко­вал; не потому ли так легко рус­ский народ и рас­ста­ется с ним”.

Так оно и есть. И сей­час насту­пило время борьбы — за хри­сти­ан­ство, за мораль­ные цен­но­сти, за правду, за свет, за свободу.

Глава первая. На широких просторах

Помню, будучи в лагере, я сильно пору­гался с моим това­ри­щем Шоло­мом Кри­вым, убеж­ден­ным ком­му­ни­стом-под­поль­щи­ком. В раз­го­воре я очень пре­не­бре­жи­тельно ото­звался о бой­цах интер­на­ци­о­наль­ной бри­гады, защи­щав­шей Мад­рид от войск гене­рала Франко. Потом стало стыдно и перед Кри­вым (для него их память свя­щенна) и перед самим собой. Герои, кровь про­ли­вали и боро­лись про­тив фашистов.

Набро­сал в бараке сти­хо­тво­ре­ние, отнес к Кри­вому. Он рас­тро­ганно улыб­нулся. При­ми­ре­ние состо­я­лось. Сти­хо­тво­ре­ние было следующее:

Бор­цам интер­на­ци­о­наль­ной бригады,
сра­жав­шейся под Мадридом
в 1936—1939 годах

Из клу­бов, тюрем, эмиграции,
Фран­цузы, чехи и евреи,
За воль­ность всех, за брат­ство наций
Рва­ну­лись вы за Пиренеи.

Дорожка, ослик и сомбреро.
Толедо. Башни и ворота,
Порт­реты Ларго Кабальеро
Орли­ной тенью Дон-Кихота.

Локо­мо­тив на всех парах
И дни вели­кие Мадрида.
Порыв и свет во всех сердцах
От Анд до Дома Инвалидов.

Потом интриги и уловки.
Москва и Лон­дон. Сдача карт.
На дне мад­рид­ской мышеловки
Забыты вы в кро­ва­вый март.

И я из той же чаши пил
И был обма­нут без зазренья.
В ваш юный пыл, свя­щен­ный пыл,
Не кину камень осужденья.

Все­гда, с дет­ства, мне были милы юноши и девушки — борцы за правду. Само­от­вер­жен­ные и жерт­вен­ные. Эти образы сто­яли у меня перед гла­зами еще тогда, когда я вме­сте с Полей (моей нянюш­кой и дру­гом дет­ства) читал Жития свя­тых. Юно­шей Пан­те­лей­мона и Геор­гия Побе­до­носца, Алек­сия — чело­века Божия, вели­ко­му­че­ниц Ека­те­рины и Варвары.

Потом, в юно­сти, меня чаро­вали образы рус­ских подвиж­ни­ков-рево­лю­ци­о­не­ров, декаб­ри­стов и их чудес­ных жен: Тру­бец­кой, Аннен­ко­вой, Вол­кон­ской. Образы стра­даль­цев-народ­ни­ков: Желя­бова, Софьи Перов­ской, Веры Фигнер.

Не сочув­ствуя тер­рору, почи­тая память царя Алек­сандра (един­ствен­ного царя, кото­рый мне сим­па­ти­чен), самого чело­веч­ного и гуман­ного из царей, я не мог не пре­кло­няться перед геро­из­мом наро­до­воль­цев, перед их нрав­ствен­ной чисто­той и само­от­вер­жен­но­стью. И что с того, что они, как и я, сплошь и рядом ста­но­ви­лись жерт­вами обман­щи­ков, как и мой друг Шолом Кри­вой, попав­ший в совет­ский лагерь в награду за жизнь, отдан­ную миро­вой рево­лю­ции, — от этого не менее свят и высок их подвиг, от этого не менее светлы их образы. Я поэтому нико­гда не мог замкнуться в цер­ков­ной скор­лупе, — меня все­гда влекло на воль­ный простор.

“Зани­майся своим цер­ков­ным делом. Не лезь туда. Зачем?” — гово­рил мне в 1956 году мой друг, один из самых талант­ли­вых цер­ков­ных писа­те­лей тех лет.

“Пус­кай себе гры­зутся. Нам-то что?” — гово­рил про­стак-ста­ро­об­ря­дец, хорошо ко мне относившийся.

“А они нас защи­щали?” — рито­ри­че­ски спра­ши­вал моло­дой диа­кон, только что окон­чив­ший Академию.

А меня влекло на воль­ные про­сторы, и доста­точно было неболь­шого толчка, чтобы я вошел в нарож­дав­ше­еся демо­кра­ти­че­ское движение.

Впро­чем, и раньше я при­стально сле­дил за тем, что тво­рится на широ­ких про­сто­рах. А тво­ри­лось там после 1956 года много инте­рес­ного и необычного.

Как все­гда в Рос­сии, нача­лось с лите­ра­туры. В преды­ду­щем томе я рас­ска­зы­вал о пер­вых побе­гах рус­ской воль­ной мысли: о романе Дудин­цева, о его обсуж­де­нии в Доме Союза писа­те­лей. Я гово­рил о речи Пау­стов­ского, обо­шед­шей Москву, а потом и всю Рос­сию, я рас­ска­зы­вал о цер­ков­ном сам­из­дате, осно­во­по­лож­ни­ками кото­рого были мой друг Вадим Шав­ров и я. Но это все в гра­ни­цах доз­во­лен­ного. Если наши про­из­ве­де­ния и появ­ля­лись на Западе, то без нашего ведома, а ино­гда вопреки нашему жела­нию. Мы все оста­ва­лись свя­зан­ными с совет­ским режи­мом. Пупо­вина дер­жа­лась на одной тонень­кой ниточке, еле-еле, но все-таки мы дей­ство­вали как совет­ские граж­дане. Стать в откры­тую оппо­зи­цию к совет­скому обще­ству и госу­дар­ству у нас не хва­тало решимости.

И нако­нец, совер­ши­лось. В самом начале шести­де­ся­тых годов порвал пупо­вину Вале­рий Яко­вле­вич Тарсис.

Я услы­шал его имя пер­вый раз во Пскове, в кре­стьян­ской избе, где гостил у сво­его друга, ста­рого пско­ви­тя­нина. Он мне сказал:

— Тут одного писа­теля-сам­из­дат­чика, вроде вас, поса­дили в сума­сшед­ший дом. Это ожи­дает и вас.

— А что за писатель?

— Некто Тарсис.

Так я узнал о страш­ной драме, разыг­рав­шейся в это время, и о ее герое Вале­рии Тарсисе.

И опять мысль обра­ща­ется к лагер­ным раз­го­во­рам. К раз­го­вору с тем же самым Кри­вым. Как-то раз, когда газеты при­несли изве­стие, что ком­му­ни­сты полу­чили во Фран­ции на выбо­рах несколько мил­ли­о­нов голо­сов, я ска­зал: “Я бы всех их поса­дил в сума­сшед­ший дом”.

Кри­вой под­хва­тил: “Ну, конечно, выра­зить им собо­лез­но­ва­ние, что они сошли с ума, и заклю­чить в пси­хи­ат­ри­че­скую боль­ницу. На такое лице­ме­рие спо­со­бен церковник”.

На такое лице­ме­рие, однако, ока­зался спо­со­бен отнюдь не зло­по­луч­ный “цер­ков­ник”, а убеж­ден­ный ате­ист, това­рищ Кри­вого по пар­тии — Хрущев.

В конце пяти­де­ся­тых годов пер­вым писа­те­лем, про­ло­жив­шим дорогу в сума­сшед­ший дом, был извест­ный мате­ма­тик и поэт Алек­сандр Сер­ге­е­вич Есе­нин-Воль­пин (сын вели­кого рус­ского поэта), потом пошли веру­ю­щие хри­сти­ане (бап­ти­сты и адвен­ти­сты), неко­то­рые из мона­хов Поча­ев­ской Лавры, и вот теперь писа­тель Вале­рий Яко­вле­вич Тар­сис[1].

Вале­рий Яко­вле­вич может счи­таться осно­во­по­лож­ни­ком рус­ской воль­ной лите­ра­туры, рус­ского демо­кра­ти­че­ского дви­же­ния. С него поэтому начи­нать повест­во­ва­ние о рус­ском “resistance” (сопро­тив­ле­нии).

Он родился в 1906 году в Киеве. Его про­ис­хож­де­ние про­ле­тар­ское. Вся среда, в кото­рой про­шло его дет­ство, усло­вия, в кото­рых про­те­кала его юность, типичны для чело­века рево­лю­ци­он­ной эпохи, для тех лет, когда зва­ние совет­ского чело­века еще не имело того нестер­пи­мого налета пош­ло­сти, какое оно при­об­рело в ста­лин­скую эпоху.

Стр. 1 из 101 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки