Между небом и Львами. Записки на полях церковного года

• От автора
• Приложение

Оригинал

От автора

Не сочтите за нескромность, но мне хотелось сделать такую книжку, какую самому интересно было бы почитать, будь она написана кем-то другим. Это не значит, что такая книга будет «хорошей», или «удачной». — Бывает, человек чувствует, что его организму не хватает каких-то важных элементов, к примеру, железа или кальция: бывает также, что человек остро чувствует, как ему не хватает иного, помимо собственного, свидетельства размышлений, колебаний, поисков в той области, которая ему наиболее дорога. Я говорю о сегодняшней, только становящейся и вполне не совершенной жизни в Церкви: об этом я хотел бы прочитать сам, и об этом я писал эти записки. — Записки о церковной жизни в момент ее проживания, в ее осуществлении в себе и вокруг. — Записки во многом субъективные и пристрастные. Поэтому заранее приношу свои извинения всем, кто посчитает себя чем-либо задетым написанным здесь.

07.12.2000.

Впервые побывал в селе Львы, своем новом месте служения. Сопутствовал мне землемер Иванов, он и проводил к старосте, Морокуевой Зинаиде Алексеевне. После необходимой преамбулы: «по благословению владыки будем восстанавливать храм» и т. д., обратился к ней с просьбой обойти местных жителей и собрать подписи на прошении об открытии.

13.12.

Вновь у старосты Зинаиды Алексеевны, пожилой женщины 1928 года рождения, незамужней и бездетной. Она — местная активистка, по ее словам: «одиннадцать созывов была депутатом, по два года — 22 года!» Зинаида Алексеевна расстаралась, собрав подписей даже больше, чем нужно. Общается со мной сдержанно: для нее я человек неизвестный и чужой, но по всему видно, что намерение открывать в селе церковь ей по душе. На мои слова о том, что будем восстанавливать своими силами, восклицает: «Да разве ж теперь сделаешь как раньше! Такая церква была у нас: взойдешь — все блестит. А какие картины были по стенам!» Староста коренная, львовская и помнит, как в 1940 году закрывали церковь: дед у нее был здесь дьячком. Речь у нее своеобразная, употребляет выражения «таперича», «дак»; а почти после каждого предложения добавляет «о-от», то есть, «вот». Пересказывая мне то, как доводила до сведения местных жителей весть об открытии церкви, передает обо мне в третьем лице: «Говорю им (т. е. местным бабкам), святой из Ярославля приезжал, патриархия будет церковь у нас открывать». «Святой» — в смысле священник, а под «патриархией» подразумевается епархия.

От старосты подъехал к зданию церкви и, не входя внутрь, обошел вокруг. Снаружи, лет двадцать назад, ее побелили, выкрасили крышу и купол, чтобы храм не портил вид со стороны московской трассы. С восточной стороны пролом из алтаря. В полукруглой апсиде видны кучи хлама, занесенного снегом, испражнения, а дальше, через арку — залитые птичьим пометом дощатые укрепы, железные части механизмов, угадывается в сумраке высокое подкупольное пространство. Гуды мусора и в половину моего роста насыпь старых удобрений. Картина удручающая, но могло быть и хуже. Конструкция и коробка здания в состоянии достаточно пригодном для ремонта и восстановления.

25.12.

За минувшие дни случились следующие события.

В четверг я отправился в епархию сдавать собранные подписи и заявление об открытии церкви. Несколькими днями ранее на мою просьбу о возможности получения Указа о переводе секретарь епархии, викарный епископ И., вкрадчиво отвечал: «Ты, батенька, — аферист, начинающий, правда, а из нас хочешь больших аферистов сделать. — Как это возможно получить Указ в церковь, которая еще официально не передана? Это юридически невозможно!» Теперь, когда я вошел в приемную епархиального секретаря, на его столе меня уже поджидал Указ о переводе во Львы. Документ готов! Я оставляю Берендеево! Как пишется в сентиментальных романах, «я едва не лишился чувств». Епископ принялся искать в шкафу мое личное дело. Как назло, оно не находилось, и, копошась в шкафу, перекладывая папки, он сетовал: «И где это оно запропастилось, твое дело, батюшка?» Епископ И. уже начинал терять терпение, когда я узнал знакомый переплет, на который и поспешил указать.

Он раскрыл папку: «Так, вот оно дело. Вот Указ. А чтобы стимулировать тебя в скорейшем открытии церкви, еще и командировочное удостоверение…»

У меня перехватило дыхание и померк свет, когда он стал зачитывать эту бумагу:

«Командировочное Удостоверение

Ради пользы Святой Церкви Вам благословляется временное исполнение обязанностей штатного священника Никольского женского монастыря г. Переславля-Залесского.

От исполнения этих обязанностей Вы будете освобождены после представления рапорта о возможности совершения регулярных богослужений в храме Петра Митрополита с. Львы Ростовского района».

От всей души я воскликнул: «Владыка, кому я обязан этим сюрпризом?!» — на что по ухоженной физиономии секретаря епархии промелькнула осклабина самодовольства и вредности: — «Мне, отче, мне…»

— Но, Ваше Преосвященство, как же я буду восстанавливать храм? И в Переславль ездить из Ростова!..

— Ничего, отче, поездишь. Ты сам настоял на переводе, а нам пришлось забрать у матушки священника на твое место. Вот тебе и придется временно помочь матушке игумении. И нечего тут обсуждать!

Я взял у него благословение и ушел, ничего не соображая. В приемной зале из своего кабинета появился владыка М., благодушно осеняя десницей ожидающих просителей. Машинально благословившись, уже на выходе столкнулся с улыбающимися переславльскими отцами, один из которых тащил перед собой картонную коробку, вкусно пахнущую копченой ряпушкой. «Вот счастливчики, — подумал я с завистью, — небось, так не улыбались бы, если бы их отправили в женский монастырь». Уезжал я из епархии в подавленном состоянии и в полнейшей растерянности.

Вернувшись в Ростов, сразу поспешил в Шурскол, село, в своем именовании сохранившее все, что осталось от древнего исчезнувшего племени, кажется, мери. Здесь размещается территориальная администрация, к которой относятся и мои Львы. В этот самый Шурскол меня гнала слабая надежда, что удастся договориться о помощи техникой в дирекции совхоза «Киргизстан» (тоже топонимический памятник незадавшихся прожектов брежневского времени, связанный с переброской рабочих сил из Киргизии для подъема местного сельского хозяйства). Но и здесь меня ожидало разочарование. Я просил директора помочь техникой и людьми; заметив мгновенное недовольство на его лице, малодушно добавил: «или хотя бы техникой» — в расчистке мусорных завалов и ссыпанных в церкви удобрений. Директор с досадой отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, сказав, чтобы я как-нибудь в другой раз «вышел на него», или, может быть, он сам при случае выберется, чтобы посмотреть на месте.

В пятницу я был в Переславле у своего друга отца К. Мы замечательно посидели: он и матушка всячески меня утешали. За чаем и коньяком в шутку мы придумывали самые нелепые варианты, как бы мне избежать монастырской командировки. Например, рассуждал я, можно было бы на крайний случай остричься наголо и сбрить бороду: мое дело, имею право. В таком виде в монастырь меня точно не примут. Отец К. раскатисто засмеялся: «Представляю эту картину. Нет, лучше себя не уродовать». Матушка предложила заняться поисками доктора, который согласился бы сделать съемный гипс на руку. Она так подробно расписывала, как следует себя вести с этим гипсом, что я спросил: «Tы, верно, шутишь?» — Да, что ты! Я совершенно серьезно, это лучший выход. В детстве, когда мне не хотелось идти в музыкальную школу, я бралась за крышку консервной банки, знаешь, такую с зазубренными краями, и сжимала ее».

— Только женщины могут так делать, — сказал я с уважением. — Я не суеверный, но когда так делаешь, то это непременно с тобой случается.

— Неужели поломанная рука не стоит, чтобы не попасть в монастырь?

— Да, стоит, конечно, но таким образом…

— Вот мужики трусы!

Отец К. поднял прямоугольную стопочку с коньяком и возгласил: «Матушка, отец, послушайте умного человека! Я скажу, как бы я сделал. Просто бы поехал к владыке М. и поговорил с ним, так, мол, и так, как благословите?» — «Отец, твое здоровье!»

Так я и решил сделать. В субботу поехал в кафедральный собор на всенощную, где, по моим предположениям, должен был присутствовать правящий архиепископ М.

Вот собор, крыльцо и певчие спешат с нотами. Иподиакон у дверей ризницы рассеянно копошится в чемодане с владычными облачениями. Спрашиваю его: «Здесь?» — он молча указывает поворотом головы в сторону алтаря. Старенький владыка сидит справа от престола в кресле. Подхожу под благословение, а он тихо произносит на ухо: «После службы прошу ко мне». Вот те на! Неужели меня ожидает архиерейская выволочка? Ну что же, это даже хорошо. Значит, у меня есть шанс быть выслушанным. В конце службы, после первого часа, священники, человек около десяти, все, кто был на всенощной, спускаемся к солее. Еще в алтаре каждого из нас владыка приглашает пройти к себе, добавляя при этом: «На чашку чая». Вот что, оказывается, значило его «прошу ко мне».

Архиепископ в лиловой мантии с красными и белыми полосами, в черном клобуке с крестом, старенький и седенький, опираясь на посох, выходит на амвон. Владыка говорит слово. Сегодня, в память мученицы Варвары, день его архиерейской хиротонии, он вспоминает, как несколько лет назад, неожиданно для самого себя, уже в весьма преклонных годах, стал епископом на Ярославской кафедре, — «так сотворил мне Господь во дни сии…» Внемлют ему все прихожане и служители умиленно.

Я поджидаю владыку, пока он выйдет на соборное крыльцо, и здесь, взяв под локоть, сопровождаю к зданию епархии. По пути пересказываю, то, что было уже говорено не раз: церковь во Львах требует скорейшей уборки, иначе ударят морозы и набухшие удобрения окаменеют до весны. Необходимо срочно закрывать оконные проемы в барабане, сварить стяжки, заложить проломы… Говорю, что у меня имеется горячее желание за два-три месяца выгрести удобрения хотя бы из летней церкви и подготовить помещения, чтобы к Пасхе можно было провести первую службу. А если придется служить в монастыре, да еще в другом городе, то не останется ни сил, ни времени заниматься открытием церкви. — «Благословите, владыка, вести работы по храму и не ездить в монастырь!»

Владыка, выслушав мои резоны, разрешил считать командировку отмененной, добавив, что у матушки и так имеется три священника.

Дальше была трапеза, а после нее я поехал домой, переполняемый радостными чувствами.

14.01.2001.

Почти весь январь безуспешно пытался организовать вывоз удобрений из теплого придела. Совхозный агроном, привезенный для обследования удобрений, прикинул на глаз, что их в церкви примерно 35–50 тонн, а возможно, и больше. И по-прежнему при каждом моем визите в администрацию директор отделывался неопределенным обещанием как-нибудь заглянуть во Львы…

Примечательно, что в границах этого совхоза «Киргизстан» даже автобусные остановки представляют собой юрты, сделанные из бетона. И уже повеяло полнейшим сюрреализмом, когда, проезжая мимо кирпичного строения на взгорке — мастерской или цеха, — прочитал синие буквы на фасаде «имени Ибн-Сины». Со стороны «Ибн-Сины» открывается дивный вид на серое зеркало озера Неро и маковки Спасо-Яковлевского монастыря.

01.02.

Провели собрание общественности села у церкви. Приятно удивлен, что собралось около двадцати человек, примерно половина от наличествующих жителей села Львы. Помимо старух, четверо мужчин. Договорились производить уборку мусора и удобрений из летней церкви собственными силами.

В первый же день уборки резко упала температура, и еще — сильный ветер со снежными заносами. Упорно работали несколько часов и расчистили алтарь. Народу собралось немало, все благодаря инициативе старосты Зинаиды Алексеевны.

Взял на постоянную работу по церкви Николая в качестве мастера на все руки (в чем не перестаю сомневаться) с оплатой 35 рублей в день. До меня он некоторое время работал у приятеля-священника, но после нескольких глубоких запоев был рассчитан. Теперь клятвенно заверяет, что два месяца как «в завязке». Конечно, мне трудно ему верить, и он, видя мои колебания, прибавляет: «Я в зиму никогда не запиваю». Договорились, что плачу двадцать рублей на руки, а пятнадцать откладываю, чтобы затем выдать ему за месяц круглую сумму (как страховка для меня — на случай «никогда не говори никогда»). Когда мы закончили рядиться об оплате и уже ударили по рукам, просит:

— А первые дни прошу выдавать мне полную сумму.

— Это почему?

— Мне нужно восстановить инфраструктуру.

Прибегнув к такому сложному эвфемизму, Николай разъясняет, что после последнего запоя, окончившегося горячкой и больницей в Ярославле, он совсем поиздержался и у него нет даже мыла и зубной щетки.

07.02.

Уборка летней части церкви близка к завершению. Осталось на день-другой работы. Понимая, что дальше невозможно отсиживаться в своем укрытии, еду в епархиальное управление. Нужно отыскивать средства для ремонта: пора покупать кирпич, доски, заказывать рамы и двери и, конечно, добыть денег на оплату работ.

После разговора с владыкой М. прошло больше месяца, и прежде чем с головой уйти на поиски средств, я хотел бы удостовериться, что недоразумение с моей командировкой все же разрешилось.

Вхожу. Секретарь епархии епископ И. сидит за своим столом не поднимая глаз. Разбирает бумаги. Похоже, не в духе? Думаю: кого же он напоминает? — Ну, конечно, несколько приземистую копию Добролюбова, но, разумеется, без чахоточной изможденности. Серый подрясник отличного сукна с узорно отстроченным воротом, небольшая панагия; массивные квадратные очки придают вид мидовского функционера или политобозревателя застойного времени…

Не поднимая головы от бумаг, викарный спрашивает:

— Кто это к нам пожаловал?

Господи, пронеси, отвечаю:

— Иерей Александр Шантаев.

— А чем ты занимаеп1ься, иерей Александр Шантаев?

— Убираю удобрения во Львах.

— Отчего же ты ослушался и проигнорировал свою командировку, разбойник в рясе?

Оправдываюсь осторожно:

— Ваше Преосвященство, войдите в мое положение: в помещении церкви огромные залежи удобрений, больше тридцати тонн. Я просил владыку М. разрешить мне заняться уборкой и готовить церковь к службе. Владыка благословил…

— Ну, так и готовь себе на здоровье. Но тебе же было назначено служить в монастыре в воскресные и праздничные дни, а ты не поехал, потому что для тебя ничего не значит приказ вышестоящего начальства. Tbi, молодой священник, предпочитаешь действовать своевольно.

Отвечаю:

— Владыка, я испросил у правящего дозволения не ездить в Переславль. Он разрешил, сказав, что у матушки и без меня достаточно священников.

Проговорив эту фразу, я прикусил язык, да поздно; епископ сразу же вскипел:

— Хочешь архиереев лбами столкнуть! Старчик не разобрался в ситуации, и ты не замедлил этим воспользоваться. Когда ты у него был?

Отвечаю:

— На всенощной в соборе, на Варварин день…

И. передразнил:

— На Вар-ва-рин день, ишь какой! Почему в соборе на всенощной? Разве тебе не известно, что приемный день — понедельник, а не суббота?

— Виноват, владыка, простите…

Епископ И. продолжает отчитывать, но как-то без аппетита, между делом рассовывая бумаги по пластиковым файлам. Подзывает подойти ближе, подвигая к себе какую-то распечатку, и тычет пальцем: смотри! Я читаю крупным шрифтом пропечатанный заголовок «Список священства епархии для представления к наградам». Острие черной ручки пробегает по списку до столбца фамилий, в конце листа зачеркивает, надписывает что-то на полях, подчеркивает с восклицательными знаками. Я стою рядом у плеча, силюсь разглядеть, но не разбираю бисерного почерка и вижу только восклицательные знаки в конце.

— Понимаешь теперь, к чему приводит непослушание? — епископ с ударением на слове поворачивается ко мне. Я киваю.

— Понимаешь?

Я снова киваю. Что бы это ни было, похоже, гроза миновала. Дальше уже вполне деловая беседа по оформлению приходских документов.

08.02.

Вечером стук в окошко, отличный от уже знакомых мне стуков. Кто бы это мог быть? Оказывается, это пришел отец П.:

— Ну как, ты еще не вышел из подполья? — Вкратце я пересказал ему наш разговор с секретарем епархии. В общем, лед тронулся…

Мы пили пиво и разговаривали о разных пустяках, впрочем, любопытных. Отец П. собирает материалы по святьшям Ростова Великого. Я посетовал, что из Ростовского архива (РФ ГАЯО) изъяли 386 фонд и передали в Ярославль материалы консистории и местных храмов, на которые я рассчитывал в первую очередь, задумывая заняться темой о жизни священства второй половины XIX века.

— Шла целая война, чтобы не отдавать этот фонд, я в курсе, — сказал о. П.

Вспомнив, я поделился с ним любопытными данными, которые вычитал из только вышедшего роскошного трехтомного издания полного Свода церквей и монастырей Ярославской епархии. Касательно Львов там было сказано, что нынешняя каменная церковь построена в 1807 году на месте прежней, деревянной, на средства крестьянина Авраамия. Отчество и фамилию запамятовал. И самое любопытное, что якобы, согласно преданию, святитель Иаков приплыл в древнюю деревню Лев на своей мантии про озеру от стен Яковлева монастыря.

— Это какой-то миф, вероятно, один из множества, пущенный А. А. Титовым, — авторитетно заявил отец П.

10.02.

Первая панихида во Львах, на кладбище у церкви. В открываемой заново церкви все неизбежно первое: первая панихида, первое водосвятие. Когда-нибудь, даст Бог, и первая Пасха…

Пришло человек пятнадцать. Поминали родных. Кладбище очень маленькое, тесное, окруженное березами и кустами сирени. Спрашиваю: «Отчего не видно старинных надгробий?» — Отвечают: — «Здесь уже лежат пятым слоем: все надгробия давно ушли в землю…»

В тот же день заехал в городскую библиотеку, что в здании церкви у Ростовского кремля. В шкафу с редкими изданиями попалась на глаза книжечка «Ростовский уезд и город Ростов Ярославской губернии. Сочинение И. Хранилова. М., 1859».

Сделал выписки: «Вид с гор на Ростов и озеро очаровательный. Превосходную также картину представляют многочисленные холмы, тянущиеся непрерывной грядой от окрестностей заштатного города Петровска на запад вглубь Угличского уезда.

Жителей в Ростове считалось к 1858 году 5145 душ муж. пола и 5080 душ женского, и всего 10,225 человек, в том числе:

Дворян потомств. — 31 м. и 67 ж.

— — — — личных — 234 м., 274 ж.

Духовенства белого — 210 м., 266 ж.

Монашествующих — 33 м., 69 ж.

Отличительная особенность занимаемой городом местности — густые туманы Причиною тому большое тинистое озеро и болота, лежащие не в дальнем расстоянии от города. <…> Казалось бы, такая атмосфера должна располагать местное население к простудам, лихорадкам и цинготной болезни; но этого, напротив, незаметно, вероятно, потому, что селитряные частицы и соляно-кислый газ противодействуют злокачественности туманов, и между тем ароматы, навеваемые из многочисленных садов и огородов, смешиваясь с бальзамическими испарениями большой сосновой рощи, находящейся близ города, много, со своей стороны, содействуют очищению воздуха» (с. 57–60).

Замечательны эти «селитряные частицы» и «бальзамические испарения», то бишь в духе доктора Айболита, как бы научно-медицинские пресуппозиции. И еще, фантастическая цифра духовенства: в одном Ростове духовенства было почти столько же, сколько сейчас во всей епархии! В среднем на 17–18 жителей Ростова приходилось одно лицо духовного звания, или сословия.

11.02.

Отвозил в епархию подготовленные к регистрации прихода документы. Секретаря, викарного Угличского И., сегодня не было. В управлении тихо и пусто. С лестницы, ведущей на второй этаж, доносится запах тушеной капусты. Окошко в бухгалтерию заперто. Рядом на столе для посетителей разбросаны бумаги с пропечатанными шапками прошений. «Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему…» Это черновики, плоды творческих терзаний батюшек и посетителей епархиального управления. Неизвестная женщина набросала первую строчку о «заочном развенчании с отбывающим срок мужем»… На другом листке, прихваченном мною, попытка сформулировать просьбу о разрешении отпевания: «…И раб Божий (перечеркнуто) покойник Силохин И. Н., скончавшийся от употребления некачественной водки в состоянии запоя (последние слова перечеркнуты). Как вы благословите отпеть его по просьбе родных (дальше неразборчиво)». Незавершенный документ с неровными строками и почерком, в котором буквенные сочетания тяготеют к закруглениям, как потеки воды к форме капель. На оставшемся свободным пространстве листа, наискось, другой рукой торопливо выведено «свечи №60–10 п., № 140–15 п. Иконы, свидетельства о крещении (20 шт.). Всего–1770 руб.».

Постучал в кабинет к владыке М. Старческий голос ответил: «Да?» — Приоткрываю дверь: — Владыка, можно?

— Да, батюшка…

Владыка, маленький, широкий, в черном подряснике, с белой седой бородой и розовой лысиной, сидит в натопленном кабинетике за столом и просматривает газеты.

После благословения — жест присаживаться на свободный стул у стола. Владыка спрашивает: «Где же вы служите, батюшка?» Я доложил, что праздничные и воскресные службы служу у отца такого-то (что не совсем правда, потому что обычно я служу, где придется), а все прочее время занят на церкви: много забот и хлопот, главное — поспеть к Пасхе с первой службой…

Владыка добродушно расспрашивает о Львах: большое ли село, сколько жителей и оказывают ли какую-нибудь помощь? Вскоре у владыки запищал в ухе слуховой аппарат, он его вынул, пощелкал и оставил на столе. Не знаю, все ли он разобрал из моих слов? Я громко кричал ему в ухо, а он благожелательно кивал, и неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы в дверь не постучала старенькая монахиня и строго не произнесла: «Владыка, обедать».

15.02.

По рассказам Зинаиды Алексеевны, в алтаре летней церкви была кузница, а трапезную часть по причине высоты подкупольного пространства поделили на два яруса. На первом сделали мастерскую сельхозтехники, на втором устроили склад инструмента, деталей и всего прочего. Это было еще в пору колхозного расцвета, в 60-е годы. Народу во Львах числилось больше тысячи: тогда здесь действовали школа, садик, столовая и медпункт. В конце 70~х от тысячи жителей осталась пара сотен, и колхоз влили в Шурскол, где было более крупное и процветающее сельхозпредприятие (тогда и начали ссыпать в церковные помещения удобрения).

Теперь, в начале XXI века, в селе Львы проживает три десятка постоянных жителей (если не брать в счет приезжающих на выходные родственников и дачников). Все пенсионеры.

Но я отвлекся. Меня сейчас больше всего заботят остатки межэтажных перекрытий внутри церкви, неохватные деревянные балки на восьмиметровой высоте. Концы этих балок уложены в гнезда, пробитые в толстой, около метра, кладке стен. Наш Николай, с помощью хитрой системы верёвочных укрепов, выводит эти балки из гнезд. Несколько пожилых мужиков, львовских, помогают. В качестве подмастерья Николаю нанял на работу Сережу, молодого человека лет двадцати пяти, умственно отсталого. Меня он зовет «дядя Саша», так ему проще. Других, увы, за те деньги, какими я сейчас располагаю, не наймешь. С виду он выглядит вполне нормальным, насколько мы все так выглядим, если не придавать значения малоподвижному выражению лица. Николай с ним работает и поэтому знает его лучше. Как он говорит, «главное, на него не кричать, а то он теряется и уходит в себя». Но точно поставленные задачи выполняет очень старательно. Если утомится, садится у буржуйки и мгновенно засыпает. Я просил Николая присматривать, чтобы он не замерз или не обжегся. «У меня других забот мало, отец!» — с укором отвечал Николай. Его укор мне понятен: наше предприятие по восстановлению церкви пока является ни на чем не основанной авантюрой. Это еще все как бы не настоящее. — Настоящее в этом только то, что несколько старых местных жителей освободили часть помещения от удобрений. И то, что этот, какой-никакой, а все-таки мастеровитый, Николай, получающий гроши, без нормального питания мерзнет здесь до костей, почти в одиночку ковыряясь в кирпичах и ржавых конструкциях. И настоящее то, что мне сейчас больше некуда деваться, — здесь крайний рубеж моего существования.

18.02.

«…Где падаль, там соберутся и орлы», — кажется, так сказано в Писании. Тут как-то на горизонте возник мужичонка местный, львовский, с ленинским именем-отчеством Владимир Ильич Попов. Приходил со всем народом убирать мусор из церкви. Из себя — лет за шестьдесят, лицо испитое, в серых остьях щетины, глазки слезятся, щуплый, сдвинута на затылок бурая, некогда черного кролика, шапка; тонкая красная шея в морщинах, фуфайка, валенки с галошами… В глаза бросаются эти непропорционально большие валенки и столь же большие рукавицы, которые, как это делают дети, приходится, насовывая, тыркать в подмышки, поскольку норовят сползти. Но еще ухватистый и лопату с вилами держит вполне крепко.

Среди людей, приходивших на уборку церкви от удобрений, помимо десятка старых женщин, трех-четырех мужиков, был также местный дурачок Лева, покладистый, подолгу не убирающий с круглого лица выражения некоего мимолетного восклицания, каким люди обмениваются, когда говорят, например: «А, здравствуйте!» С этим «а, здравствуйте!», замершим, как выпавшие цифры на табло, он исправно носил ведра с мусором из точки «А» в точку «Б» часа по четыре кряду. Лева — природный дурачок, а Владимир Ильич в нашем маленьком коллективе зачем-то «играет в дурачка», или, проще сказать, придуривается. Такую он придумал себе проекцию в местном сообществе степенных старых женщин и немногословных мужиков. Например, считает в соответствии со своей добровольно взятой ролью вносить задор, то есть хрипло кричать маоистские призывы: «Бабоньки, поднажми!», «Даешь на Пасху первую службу!». Или напоказ отчаянно заводит — подозреваю, что нарочито, неподобно гласу, хотя мог бы и попохожее, — первые строки рождественского тропаря «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума». «Отец святой! — это ко мне, — я ведь в детстве на крылосе пел! Ты мне перепиши, как там дальше, а то я позабыл. Я же человек церковный! Ты вот поп, а я Попов!

— Приклудник ты, Вовка, — сказала Зинаида Алексеевна.

Я спросил, что это значит, слово это мне не встречалось.

— Выдумщик, балабон…»

За все дни уборки раза три приступал Ильич ко мне с рассказом, как к нему наезжал за луком покойный отец Георгий из Ростова. «Георгий Иванович», в именовании Ильича. В те времена, когда на весь район было два-три служителя Божия. Здесь старых, «прежних» священников часто зовут по имени-отчеству. По своей немногочисленности они отложились в памяти местных этакими «матерыми» жрецами православного культа — не чета нам, нынешним худым разночинцам. История вовсе и не история, а как бы эпический фрагмент, где априорный авторитет митрофорного протоиерея Горгия удостоверяет исключительность самого Ильича: «Меня Георгий Иванович уважал; говорит, приезжай, Ильич, ко мне в гости, для тебя — пост, не пост, — всегда стопочка найдется! — Только у меня во всех Львах лук брал, а! Во как!»

Пока сообща с народом убирали мусор, мне импонировало его радение о деле: «Отец святой, что ты! Ты же пол-то крыть будешь? Сейчас по зиме надо думать о материале, к лету он вздорожает». «Ильич», как я к нему стал обращаться, а местные кличут просто «Вовка» (надо бы к этому прислушаться, потому что дельных мужиков в деревне «Вовками» не кличут), все грозился свести со знакомым перевозчиком леса, чтобы приобрести пиломатериалы без накруток, «с борта». У нас как раз возникла срочная нужда сварить стяжку, т. е. металлическую полосу, не дающую рассесться церковной коробке. Одну стяжку в колхозные годы посередине вырезали, и теперь ее требовалось нарастить. Другую разбили, или она лопнула от подвижек здания, так что теперь нужно было дотачивать небольшим фрагментом. Николай настаивал на этом как на первостепенном деле, не допускающем отлагательства. Опять же Ильич предлагал свести с другим своим знакомцем, москвичом здешним, живущим круглый год во Львах, деловым, рукастым, у которого станки по дереву, сварка. И так подбивал Ильич, что я, наконец, не вытерпел:

— Веди скорее к своему приятелю, знакомь, срочно нужно стяжки варить.

Он:

— Так я тогда и «камазиста» позову, что лес возит?

— Отлично, Ильич, давай и его!

Оказалось, один — мордатый мужик с опухшей, впрочем, добродушной физиономией, держащийся не без артистизма (небрежные величественные жесты), с меланхолической иронией к сложившимся обстоятельствам: выстуженный дом со следами пьянства и запустения, пустые консервные банки, горка сигаретных бычков на столе, весьма не свежий общий дух… Дружок его, «перевозчик леса», или, как еще называют по марке машины, «камазист», поначалу принятый за осетина (потом выяснилось — дагестанец), Юсуф зовут, похоже, не первый день составлял компанию своему мастеровитому приятелю.

…Бегут впереди меня в сторону церкви — работу посмотреть. Юсуф делится на ходу, что уважает всякую веру, почитает «Ису».

Мордатый, по имени Игорь, ходит барином вокруг церкви, а около него Ильич вьется, как ординарец. Смотрят, прикидывают. Рассказываю:

— Нас сварка стяжек сейчас держит. Работа стоит из-за того, что не можем опустить все балки перекрытия под куполом. С балок можно до стяжек достать, а если их уберем, потом придется специально леса ставить.

Молодцы вызываются:

— Дело нехитрое, устройте нам помост на балках, бросим жилу, будет вам сварка…

День спустя узнаю, что Ильич назначил цену в 1000 рублей.

— Откуда такая цена? — спрашиваю Николая.

— Ильич сказал, он у них главный.

— Ильич-то?!

— Ну, да.

Спрашиваю при встрече:

— Ильич, что за цена? Ты же обещался по-свойски, сам ведь говорил, что работы на полчаса…

Ильич широко распахнул свои слезящиеся глазки:

— Отец святой! Да нешто я решаю? Это Юсуф сказал, что если внизу работать, взял бы бутылку, не больше, а здесь вон сколько метров! Работа на верхотуре!

Говорю:

— Триста рублей, не больше.

— Как скажешь, мы посоветуемся.

Мой Николай приносит известие на следующий день — за триста не хотят, соглашаются за 500. Ладно, выхода нет, пусть варят за эти деньги.

Утром поехал к Николаю, захватил его с собой — и во Львы. Нашли Игоря с Юсуфом: — Так и так, деньги у нас на исходе, меньше взять не можете?

— За меньше и браться не будем.

— Ну, тогда делайте за вашу цену…

Садимся в машину, и я с досадой рассуждаю вслух перед Николаем:

— Вот заметь, у людей с такой философией никогда не бывает жизненного успеха, потому что они жлобы!

19.02.

Заезжал во Львы забирать домой рабочих. Начался пост. Николай замерз, зуб на зуб не попадает:

— Эх, сейчас бы чашку горячего бульона. Отец, благословите мне есть не постное, надо восстановить каллораж.

— Что?!

— Уровень калорий, замерзаю на морозе.

— Умоляю тебя, выражайся по-человечески.

(Примечание по ходу: Николай не один год обтирается «при батюшках» и перенял манеру благословляться, которой одинаково кокетничает и лукавит. На самом деле чихать он хотел на все благословения…)

01.03.

О работнике Николае.

Балансирует на грани утраты личности. Всякий раз с усилием отползает от последней черты. Почти бомж, почти спившийся… Из поколения тех самых «физиков», инженеров и младших научных сотрудников, зачитывавшихся Хемингуэем и Евтушенко. Сам себя называет «человеком упущенных возможностей». При общении с ним постоянно сквозит подтекст: «Да вы знаете, кем бы я мог быть!» Я не лезу с расспросами, но, надо полагать, в свое время, возможно, имела место какая-то большая жизненная неудача, личная катастрофа, от которой не смог оправиться.

Из отрицательного в нем: никогда не признает свою вину, что мешает наделить настоящим доверием. Ни в чем, даже в работе, не производит впечатления достоверности. В нем какой-то нравственный метаболизм, имеющий отношение к душевному состоянию, норовящему подняться и убежать, как молоко на плите.

Из положительных черт: коммуникабелен, незлобив. Правда, ужасно многословен, любит усложнять намеченную работу теориями. Растратившийся человек, но сохранилась привычка пощеголять. В периоды дееспособности для выхода в магазин, «на люди», тщательно наглаживает единственные приличные брюки с тонкой серой полосой, слегка расклешенные к низу, от костюмной пары из хорошей материи. Есть бежевый плащик с большими лацканами и хлястиком сзади — его выходной наряд. Недавно подарили пальто персикового оттенка, которое он самолично ушил, и получилось нечто похожее на бушлат моряка. Пегий густой волос и пестрая клочковатая борода. Физиономия уже не столь отчетлива от многих следов долгой молодости (он 1948 года): мешки ярусами под глазами (пьет крепкий чай — отсюда желтые белки), набрякший коричневый нос, брыли на щеках… Николай примечателен взглядом и ухмылкой. Взгляд быстро зажигаемый, поскольку человек он «востроглазенький», «живой», высокий лоб собирается в дуги морщин при разговоре. Глаза по-прежнему выдают нерастраченность натуры, впрочем, бегают, когда заходит речь о каких-то проступках. В кущах между усами и бородой прячется кривоватая, вверх правого угла большого рта, улыбка. Зубы почти покинули полость рта, и теперь он похож на подвижный провал греческой комической маски.

Как многие неглупые, хотя и пьющие люди, запоем читает всякие книжки. Причем амплитуда самая широкая: от Роберта Желязны до Игнатия Брянчанинова, «приближается к православию», по его словам.

Пока все о Николае, хотя можно было описать еще немало его черт. Я не знаю, сколько он продержится. В один из ближайших дней он может запить, и по нашему обоюдному соглашению всякие взаимоотношения на этом закончатся. Я поминаю его в молитвах время от времени, но не могу сказать, чтобы часто.

15.03.

Наброски в городском парке, по дорожке к озеру: снег оставляет впечатление набухшей соли. Разноголосица грачей, базарная, азартная, ликование фехтующих пиратов. Неизвестная мне птичка — я совсем не различаю птичьих пород — вьет свое «тьюи-тьюи». Подумалось — может быть, это пенка? Хотелось бы называть ее «пенкой». Ее звуки разносятся, как скрип серебряного колесика или будто вбивают серебряные гвоздики…

Токи ручьев промыли в рыхлом снеге дороги, вьются руслами, открывая черный асфальт, но еще не быстро. Стволы сухи. Это странно, у ранней весны, будто пересохшие губы. В круглых проталинах основания стволов, как десны, почерневшие и влажные. Но выше — деревья немые, ничем недвижимые. Оголенные кроны повторяют то же усилие, что совершают не набравшие силу ручьи, — черными потеками размываются в сером, пробирающем ознобом простуды или хандры небе.

17.03.

(Поезд № 127 Ярославлъ-Москва. Еду в Москву искать средств.). Шесть часов вечера. Светлое купе. Не могу оторваться, так притягивает ровный, лиловеющий, словно архиерейская мантия, свет за окном. Прекрасное равновесие освещения и почти полная бесцветность природы. Деревья, до каждого прутика, кустарники, избы, заборы — все кажется прографленным прилежной рукой какого-нибудь немецкого мастера. Непременно где-то на холме, или в поле, одинокое деревце с круглой кроной. Мартовский лес не разлепляет век. Под каждым деревом — аккуратная лунка проталины. Минуем село, перпендикулярное ветке путей. Оно поднимается разбитой дорогой вверх на закат. На миг отпечатывается взорам эта черная дорога с зеркальными пятнами воды, в которой застыло отражение заката. Необыкновенно тоскливая пустота вдоль улицы. Искусственный ряд высоких худых деревьев, кажется, тополей, с вершинами, как шершнями, засиженными грачами. Вот синева неба оттаяла и провалилась легким утренним пятном заката. Спустя минуту — и — около километра плавного ходу вдоль посадок, вокруг огнистого захода, свежего, как взблеск новой монеты, синева всклубилась белым, завиваясь в перистые вихри, распространяясь в глубину мечтательными ярусами, открывая прекрасную Фаворскую даль, в какую следует подыматься одним лишь ангелам и чистым душам. Не поспев на эту вечерю, вдоль пути бегут обратно сутулые спины отвалов.

07.04.

— У меня сегодня раскалывается голова. Наверное, магнитные бури?

— С семи до двадцати одного…

— Что!?

— С семи до двадцати одного. Передавали по радио — активность на солнце…

— А…

Я произнес «а» и задумался о человеке, сидящем на соседнем сиденье машины, бежавшей по слепящей утренним солнцем трассе от Ростова, мимо села Песочное, по направлению ко Львам. От него густо и тяжело пахло, не спасало и опущенное стекло, и приличная скорость, что субъективно влияло на мою головную боль, привнося в не обусловленное ничем раздражение, державшееся ровным полем, подобно нимбу, ноту досады на собственную брезгливость. Кто-то из старцев сказал, а старческие слова высекаются, как затеей на душевном стволе, — «брезглив — значит, блудлив». Для самодиагностики — это симптом. Алкоголики, оказывается, чувствительны к вспышкам на солнце, любопытно…

Несмотря на то, что он однажды уже пилил у меня дрова со товарищи, его все равно что не было. Был только исходивший от его тела вонючий порзный дух, который не то вился клубами, не то стоял облаком, а возможно, фонтанировал воздух молекулами, испускаемыми, в свою очередь, соответствующими запахотворными бактериями и микробами. Внимание к этому человеку сфокусировалось из-за его невзначай сказанных слов. Я уже каким-то образом отношусь к нему, а минутой прежде он был только функцией, которую требовалось переместить из Ростова во Львы на пару часов поденной работы.

На месте, в церкви, ему предстояло сложить несколько кирпичных столбиков. Они служат опорой для поперечных лаг, на которые сверху будет настилаться продольная доска пола («пятидесятка», шпунтованная, привезенная «камазистом», приземистым тяжеловесом Саркисом, из вологодских пределов на собственном «Камазе» с прицепом, 2600 руб. за куб). Ему, Николаю уже другому (тот первый, продержавшись зиму, сражен в начале марта продолжительным запоем), требовалось доложить пять таких столбцов. До него на минувшей неделе работали трое. Двое почти не отпечатались в памяти каким-то приметным образом. Третий же, «Вова», отложился, как откладывается случайно выхваченный фрагмент заурядного фильма, когда, к примеру, стоишь в очереди у вокзальной кассы. Он сидел на том же соседнем сиденье, рядом с водительским, он него тоже пахло перегаром, причем не изнутри, а от всего его существа. Перегарный запах, как ни странно, шел ему и соответствовал его физиономии, белой с красными прожилками, как креветочное мясо. Вова был мастером кирпичной кладки. Конечно, когда-то был, не теперь, когда стал перебиваться кратковременными шабашками. Квалифицированный работяга, работающий умело, яростными периодами, перемежаемыми заглатыванием дешевой водки или аналогичной жидкости, и чем ближе к вечеру, тем менее сообразительный. Потому и остались недоделанными несколько столбцов, что Вове уже не хватало воображения подгонять и состыковывать друг с другом неровные части красного кирпича, как принято именовать, «б/у», т. е. уже прежде использованного, в нашем случае — на перегородку стены, отделявшей кузницу от помещения склада в подкупольной и алтарной части.

У Николая одутловатое лицо в степени остаточного явления, распухший нос, весьма деформированный, дряблые щеки, грязно-розовые пересохшие губы, коричневая лоснящаяся кожа. Следствие общего распада отражается на лице, плывущем вдаль и в стороны, как облако, причудливо принявшее форму, отдаленно напоминающую человеческое выражение с каким-то оттенком, например, едкой усмешки, а потом медленно и неохотно расстающееся с этим выражением, продлевая и растягивая его в движении. Физиономия Николая когда-то приобрела выражение недоумения с акцентом скуксенности и теперь ее длила.

…Нужно показывать, где именно ставить столбики.

— Примерно здесь, в центре и здесь.

Он послушно отмеряет металлической рулеткой. Движения шатки и нерациональны, но, исходя из его состояния, естественны.

— Лишь бы достало длины лаг, они из шпал, 2 метра восемьдесят сантиметров. Значит одна шпала ляжет на столбик здесь, рядом состыковывается другая. — Меряем. Следующий столб здесь.

Я:

— Ладно, дальше сам рассчитаешь…

Он:

— Нет, ты отметь, а то я забуду.

У него узкие мелкие руки, как у подростка. Вечером отдам триста рублей в эту темную цыпкастую щепоть и забуду. Скоро его не будет — это явственно. Напьется гадости, замерзнет зимой под забором. Сам он уже безвозвратно утек, оставшееся не в счет.

08.04.

Временами, моментами жизнь будто кинофильм. По натянутому полотну экрана скользит гигантская проекция окоема, крупный план лиц, какого-то разговора, сегодняшнего, торопливого, предельного до отчаяния и лишнего, уходящего в никуда, в монтажную корзину жизни. Место: соборная площадь перед лаврой, у Северной башни на взгорке, откуда, кажется, можно упасть, как с обрыва в холмистую низину с дымами труб, церквями, желтыми особняками и краснокирпичными дворцами этого жадного, надменного городка, работающего Богу. Мы говорили с Н., вот-вот отъезжающим из Академии в Сибирь, преподавать в новооткрытую семинарию и готовиться к постригу. Он успел объясниться с девушкой, только привыкшей к их дружбе, а теперь вдруг ошарашенной объяснением о состоявшемся выборе. При рассказе об этом его корежило, он восклицал, взывая: Господи, помилуй, Господи! Ему казалось, что он ужасный подлец и ломает чью-то жизнь, хотя, по моим предположениям, они едва ли целовались. Без сомнения, после затянувшейся семинарщины всякое живое чувство, пусть и с избытком пенной рефлексии, такое, почти живое и настоящее, было для него прорывом в чувствах и сразу же бегством от них. Еще толком этого не осознав, он торопился бежать в Симбирск, или Тобольск, чтобы, скорее обрядившись в рясу с клобуком, учить недорослей греческому языку.

Мы беседовали наспех, не успевая договаривать мыслей, на ходу комкая темы. Я опаздывал на автобус, а он торопился на встречу с очередным духовным лицом, которого требовалось вызволять из плена оригенистских заблуждений, как то диктовал христианский долг в понимании Н.

Красивое измученное лицо, волнистая бородка русого волоса и заведомая обреченность его натуры быть бесплодно мучимым нерешительностью и угрызениями, а ведь ему за тридцать.

26.04.

(В электричке на Ростов.) Набухший лед опустился на дно пруда, как затонувшее облако. В облаке старухи с мостков полощут белье.

27.07.

На днях заезжали о. С. и м. Татьяна, уже не помню зачем. Уходящим, вспомнив, что любят занимательные цифры и курьезы, кричу:

— Знаете, сколько было попов в Ростове в 1859 году?

— Ну?

— Духовенства белого — 210 душ и 266 матушек!

— Вот кто скажет после этого, что не нужна революция, — звонко кричит Танька уже за забором.

13.12.

Простудился после поездки в Москву. Последний раз, перебирая давнишние журналы «Вопросы философии», отложил несколько номеров для перечитки. В 3 номере «ВФ» за 1990 год публикация писем С. Н. Булгакова С. Н. Дурылину.

Из письма от 2 июля 1912 г.: «Однако, кроме шуток, — пишет Булгаков, — то, что Вы рассказываете о своих наблюдениях, оч<ень> грустно одной стороной, хотя, может быть, и отрадно с другой. Путь от христианства до штунды или толстовства, т. е. от религии к морали, есть сухой и печальный, хотя по-своему, для идущих им, и правый путь. Не повторится ли и здесь бессмертная повесть (невольно вырвавшаяся у западника Щедрина) о мальчике в штанах и без штанов. Как восставать против штанов, но ведь, ей Богу же, не о штанах жив будет религиозно человек, и если в сектах много порядка, чистоты, добродетели, то святость настоящая возможна только в Церкви, где на одного этого святого приходятся миллионы пьяниц и дикарей» (с. 159).

Насчет «сект» и «святости» — здорово!

Не поленился залезть в собрание соч., чтобы уразуметь, о каких-таких «штанах» идет речь? — А ведь до притчевости метко и точно уже, будто на уровне народной сказки или этнообразующего мифа!

«Мальчик без штанов (русский). Где тебе понять! Сказывал уж я тебе, что ты за грош черту душу продал, — вот он теперь тебе и застит свет!

Мальчик в штанах (немец). — «Сказывал»! Но ведь и я вам говорил, что вы тому же черту задаром душу отдали… кажется, и эта афера не особенно лестная…

Мальчик без штанов. — Так то задаром, а не за грош. Задаром-то я отдал, стало быть, и опять могу назад взять… Ах, колбаса, колбаса!»[1]

16.12.

Прочитал книжку Д. Лаврова. Современную перепечатку с издания 1912 г., о св. царевиче Димитрии Угличском[2]. Летописи, следственные розыски, другие источники передают и картину убийства достаточно ярко (вопрос об ожерельице и ответ маленького царевича), и примечательные подробности накануне («утром встал дряхл, головка с плеч валилась»). Открывается поразительная близость суеверия царскому двору, и как должное, присутствие вереницы гадателей и ведунов, некоей «уродливой женки», ходившей в дом царевны-матери и убитой по ее приказу после смерти царевича «за сглаз» (sic!). Далее обвинения и розыски против Романовых, в т. ч. будущих патриарха-отца и венценосца-сына, в чародействе и использовании каких-то волшебных корней (мандрагоры?): «Один из холопей Александра Никитича Романова донес, как говорят, облыжно, что его государь Александр Никитич держит у себя «коренъе». Это коренъе холоп подложил будто в хозяйскую казну. Коренъе нашли. Романовых арестовали, допрашивали, даже приводили к пытке…»

Атмосфера рисуется весьма и весьма специфическая, а влияние множества церквей и монастырей столь же обрядно и условно, как и теперь. Это то «доброе язычество» проявляется, которым любовался С. Н. Булгаков в письмах Дурылину.

И еще, материя смерти детской… На детских похоронах можно заметить, что детская смерть, прощания, плачи, похороны содержат много тактильной силы, объятий, трогания, небеглого всматривания, целования, чего гораздо меньше в прощаниях со взрослыми. Ребенка хотят почти поглотить живыми объятиями. Через мертвенность ребенка почти настигается внешняя граница смерти, она подставляет себя, укрывая ребенка от всех. И эти следы его ухода, как прятки. Дитя спряталось, «как уснуло», сильно и всерьез (как умеют только дети), что не дозваться, не найти. Приметы болезни, раны, кровь, ссадины — не столь отвратительны и малофизиологичны. Хотя это все органическое, но высшая степень родного (а что может быть роднее ребенка?) преобладает над его внешней мертвенностью: родной запах тельца, но с холодом, едва тленным, застывшая слеза и запекшаяся кровавая слюна на губе…

Странно, что царевича Димитрия даже не переодели. Такой государственный страх и ужас вызывала его смерть, что не обмыли его, не переменили одежды. Несчастнейшая, воистину, царица-мать не обняла последний раз тело-кровинку.. В спешке не посмотрели, что у него зажато в ручках, не обтерли запекшуюся кровь, смешавшуюся на вспоротом горлышке с землей. Потом это стало частицей, размером с голубиное яйцо, переданное гражданам Углича. Но как странно это, какая смута за этим, дикая русская нелепица…

17.03.2002.

Титов А. А (1844–1911). «Город Ростов в гигиеническом отношении поставлен в весьма неблагоприятные условия. Расположенный, на болотистой, низменной местности, на берегу тинистого озера, город испытывает на себе всевозможные лишения и неприятности, происходящие от недостатка хорошей воды и от болотистого грунта земли. Весною же слух ростовцев часто поражается похоронным звоном в городских церквах: хоронят умерших от чахотки. Болезнь эта, по свидетельству докторов, чаще всех других недугов поражает местных жителей, которые умирают большей частью весной, исчезая с земли вместе с последними льдинками[3].

02.04.

Сегодня встал раньше обычного, без двадцати семь. До двух часов ездил между Львами и городом… Выгребавший удобрения экскаватор — сломался; нужно было выяснять и договариваться на другой день. Много бесполезной суеты, переговоров с бригадами шабашников, пока без особого толка. Попутно свозил собаку на прививку в ветлечебницу, купил картошки у Вовки, львовского хитрого мужика. Утомился, набегался, приехал домой, пообедал и лег отдохнуть. Разумеется, уснул. Вижу сон. Построен он на допущениях, которых на самом деле не было и не могло быть, причем лица, образы, участвующие во сне, разновременные. — Одноклассница, лет двадцать ее не видел; еще одна соседская девочка из раннего детства, которую никогда больше не видел после переезда. В этом сне одноклассница — женщина уже моих лет — служит нянькой у каких-то людей и нянчит ту, другую девочку из детства. Я проснулся, открыл глаза. Рядом со мной вытянулись по бокам мои кошки: Масявка и Пушок. Перевернувшись на другой бок, снова заснул. Вижу продолжение сна, или его новый уровень: теперь одноклассница оказалась каким-то образом вписанной в реальность моего прежнего берендеевского прихода. В этом новом сне, при встрече у колодца, что рядом с почтой, куда ходил за водой, я ей пересказываю только что приснившийся сон, выражая удивление тем, что будто-то бы некто в первом сне выражал осуждение, что одноклассница подрабатывала нянькой у девочки. Дальше пошел развиваться неизбывный сюжет с моим оставлением прихода, сетованиями бабок и всякими, до сих пор болезненно переживаемыми чувствами…

07.11.

Минул целый холм времени — сколько-то месяцев. И я снова возвращаюсь к этим запискам. Отчитываться перед собой не буду, нет нужды хронографировать, сколько и чего прошло. Церковь, во всяком случае, большая ее часть, почти-почти готова. Сегодня ставят входные двери. Завтра съезжает из Львов на родину, бригада закарпатских рабочих. Останется доводить, утеплять и устраивать зимний придел к службе.

21.11.

С., лет тридцати с небольшим, автомеханик, коренной ростовчанин. Мы ездили с ним в Ярославль покупать кое-какие детали для моей машины. Он порядочен, умеет делать все, что можно сделать руками и с помощью инструментов, от дома до катера и машины. Бережлив, экономен, скуповат Но сознательно, своеобразно ленив, поскольку избегает такой инициативы в деле, которая требовала бы риска и ответственности за других людей. Здесь такая мораль в трудовой деятельности. Предпринимательское поле необширно и достаточно примитивно, поэтому каждый, кто чего-то может делать руками: автослесарь, сантехник, механик, плотник, электрик, — все перебиваются в разной степени успешности «шабашками», но всячески избегая вовлекать каких-то еще компаньонов в свою деятельность. Нет доверия никому. Выведено из практического опыта твердое убеждение, что самый давний знакомый и друг «кинет» и, в любом случае, будет грести «под себя». С. еще «ленив», или «индифферентен», в том роде, что не настроен жизнью и сознанием на официальную деятельность, или работу. Он исходит из такой реальности, когда люди перебиваются внутри теневой сферы услуг по всяким знакомствам, кустарным поделкам, в поиске возможной дешевизны. Он рассчитывает свою нишу автомеханика как человека, обслуживающего заведомо старые и подержанные отечественные автомобили, битые, с долгими сроками эксплуатации, зная, что у нас в Ростове, как и вообще в провинции, не предвидится изменения ситуации на автомобильном рынке. Но это к «маркетингу» провинциальной реальности.

С. несколько лет живет с женщиной, вроде и женой, но без официального оформления отношений. Совместно они держат «точку», прилавок с нанятым за процент с продаж продавцом, торгуя женским бельем. Товар покупается сожительницей на оптовом рынке в Москве и, с некоторой наценкой, перепродается здесь, в Ростове. Прибыток не особенный. По словам С., «чистыми» в день выходит рублей 300 (около 8 долларов). Торговля все более хиреет, что вызывает постоянные сетования и даже предположения, что их торговлю «сглазили». По этому случаю С. рассказал следующую историю. В 1999 году, который, как пояснил Сергей, был особенным годом в колдовском отношении (перевернутые три «6»), они с сожительницей навестили некую целительницу-ведунью. Она им наворожила «на торговлю» и вручила особую заговоренную денежку, привлекающую деньги, чтобы, значит, «деньги к деньгам». Наказано было носить эту заговоренную монету постоянно при себе. «И дела шли успешно, — рассказывает С., — пока случайно не потерялась денежка. С тех пор в торговле наступил спад. — Мы как раз покупали на авторынке приспособление для пробивания отверстий в металле. — С. взял пять копеек и пробил аккуратную дырочку. — Вот если был у меня такой дырокол, как теперь, я бы пробил дырку и носил деньгу на шее, а так…»

25.11.

Анна Костылева. «Золотое кольцо».
13 ноября 2002 г.

«Новый архиерей

Аскетам и бессребреникам опасаться нечего»

В Ростово-Ярославской епархии — новый архиерей, девяносто третий по счету. Епископ К., ранее он был епископом Тульским и Белевским. Сменил архиепископа М., который был правящим архиереем с 1993 года и ушел на покой. Епископу К. 41 год. С первых же дней своего пребывания на кафедре владыка К. посетил многие ярославские храмы и стал ездить по области, знакомясь с епархией. Верующие сразу же заметили, что новый владыка любит порядок во всем, строг, но в то же время добр и искренен, не лишен чувства юмора Епископ К. распорядился, чтобы все ярославские храмы были открыты не только во время служб, но и в течение всего дня, чтобы в любое время можно было зайти в церковь помолиться, поставить свечку. С областными властями владыка К. собирается решать в первую очередь важнейшие вопросы, такие, как возвращение церкви иконы Толгской Богоматери, которая хранится в художественном музее; возвращение здания духовной консистории, сейчас в нем областной военкомат. Новый владыка считает, что в учебных заведениях необходимо ввести преподавание основ православной культуры. Беспокоит епископа К. и обилие сект в Ярославле и области. Новое церковное управление, естественно, привело к некоторым кадровым перестановкам. Владыка К. приехал в Ярославль из Тулы с несколькими священнослужителями, среди них его секретарь — иеромонах П. Некоторые из приезжих священников уже служат в ярославских храмах. Так, в Яковлевском храме в Заволжском районе настоятелем стал отец Г., в Богоявленской церкви (на Подбелке) будет служить отец А., уже знакомый ярославским верующим. Он служил в селе Курилове под Ярославлем, а потом уехал в Тулу, теперь вот вернулся вновь в наш город. Отец А. возглавлял в свое время православную гимназию в Дубне, возможно, такая гимназия наконец-то откроется и в нашем городе. Произошли и некоторые другие назначения, и кадровые перестановки. Диакон Н., обладающий удивительно красивым голосом, переведен новым владыкой из храма Михаила Архангела в Федоровский кафедральный собор. О других переменах только говорят. Пока все служат на своих местах. Ходят слухи, что в Федоровском кафедральном соборе будет новый настоятель. Сейчас настоятелем является отец Б., обладающий неплохими организаторскими способностями. Однако отец Б. разъезжает на «Мерседесе» серебристого цвета, и это не может не смущать верующих. Как говорят, на место настоятеля Федоровского кафедрального собора прочат отца М., который является настоятелем храма Никиты Мученика. Игумен С., служащий сейчас в селе Сулость (известный среди православных как образованнейший, умнейший священник), возможно, будет переведен в Спасо-Яковлевский монастырь. Как предполагают верующие, основные кадровые перестановки произойдут после Рождества. А пока владыка знакомится с епархией. В некоторых храмах епископ К. появляется неожиданно, без предупреждения. Приходит на службу и стоит в сторонке. Службы должны совершаться строго по канону, и здесь нет мелочей. Рассказывают, что когда епископ К. увидел роскошные покои игуменьи В., то поразился, что так живут монахини. Сам владыка К. аскетичен во всем. Однако тоже пока живет в Толгском монастыре, поскольку у него нет своей резиденции. Судя по поступкам нового владыки, священникам-бессребреникам и нестяжателям нечего опасаться, никто их сана не лишит и за штат не выведет. Владыка М„ отошедший на покой, так любимый и почитаемый верующими, будет служить в Казанском монастыре и в храме Параскевы Пятницы на Туговой горе»[4].

* * *

Смена архиерея в Ярославской области наделала много шуму. Ничего вроде не произошло, а прежняя жизнь обрушилась: от нее остались руины. Не найти более сильного подтверждения, чем смена епископа на кафедре, тому факту, что наша русская церковно-православная жизнь не просто (согласно определению Устава РПЦ) «имеет иерархическую структуру управления», она сугубо «архиереоцентрична». Правящий епископ обеспечивает своей фигурой тот общий локус реальности, в котором существует, размножается, копошится, предпринимая попытки деятельности или маскируя хроническое (помимо календарного богослужения) «на-все-забивательство» приходское священство. Фигура епископа привносит общий знаменатель во всю эту равно монотонную и пеструю картину поповско-приходской жизни необходимый коэффициент «всамделишности». Когда одна персона архиерея сменяет другую, реальность на время зависает. Схватившись за самое дорогое и близкое, укрыв под долгими рукавами ряс детишек и ближних чадушек, священство с обвыкшей обреченностью наблюдает, как на небесах с шумом переставляются созвездия, закатываются светила, а множество иных мелких звезд спадает, как незрелые плоды смоковницы. Затем, конечно, снова происходит перезагрузка системы: прежний архиерей вменяется в «никогда не бывшего», а новый в — «бывшего от начала век». И все опять продолжает течь своим чередом.

Присылки нового преосвященного ждали. Иные — тревожась за места и положения; другие — без всякого своекорыстного интереса, т. е. без всяких расчетов на улучшения или надежд на перемены. Владыка М. после случившегося удара почти отошел от дел. Насколько это возможно, кое-как оправившись, учитывая возраст, он потихоньку наезжал в монастыри и приходы. Вообще, надо заметить, своеобразие архиерейской миссии владыки М. заключалось именно в этом кротком служении: в разъездах по монастырям, церквам и приходам, где он никогда не считал зазорным почтить своей молитвой, простой проповедью и благословением местное православное население. В своем лице он представлял тот образ прежней православной церковности, которая сегодня естественным образом уже почти вывелась. Последние представители — совсем уж единичные анахронизмы — доживают свой век в заштатности или позабытыми на безлюдных приходах. Это такая церковность, хочу пояснить, которая сочетала и искреннюю веру, и, по старинной привычке, непритворную лояльность государственной власти. Служили Богу и сохраняли верность Отечеству, за которое воевали, вместе с которым терпели лишения и разруху, перед которым смирялись (если, не с той ноги ступив, вдруг поколачивало и притесняло, как в «хрущевские» 60-е годы), которым простодушно гордились (космос первые покорили, победили в хоккей канадцев)… Незримые, но прочнее стали и искусственных волокон, преемственные кровные связи хранила эта церковность с землей, крестьянством, нацией, вековыми родными просторами, фабричными дымами, храмами с куполами-луковицами у погостов или в излучинах рек — не важно, зовись все оно Русью или Советами… Ни за что не держались, кроме Бога, и даже Им не надмевались, а сама церковность эта разлита была в воздухе и в воде, в дыхании и крови, а вовсе не мыслилась каким-то отвлеченным «институтом» с отделами и программами…

При ветхости и старческой беззащитности владыка М. не мог на многое воздействовать, не торопился, если не избегал намеренно, применять власть и силу. Он единственно мог продолжать жить как жил, в пределах собственных убеждений и поступков: служить, молиться, рукополагать, выслушивать жалобы, принимать прошения, высказывать замечания или пожелания, без всякой надежды, что их исполнят или хотя бы прислушаются… Ходили слухи, что в последний год отношения с викарным епископом совсем разладились. Неизвестно, какие силы тут сыграли свою роль, но викарный Угличский был отослан поднимать новоизобретенную Биробиджанскую епархию. На древнюю Ярославскую кафедру назначили нового главу.

* * *

Смены архиерея ждали, но случилась она все равно неожиданно. Большинство из нас, священников, узнали об этом как о свершившемся факте из местных теленовостей, я тоже.

Как-то вечером за ужином при включенном телевизоре вдруг слышу: «В Ярославской епархии новый архиерей…» Я подпрыгнул на стуле и закричал сестре: «Тая, послушай, что говорят по телевизору!» Там говорили, что новый епископ Ярославской епархии, владыка К., прибыл из Тулы. Он достаточно молод, взыскателен и, по словам телекомментатора, своей первоочередной задачей ставит наведение порядка в епархии…

В тот же вечер позвонил знакомому отцу в Питер, у которого в Туле имелись родственные связи:

— Отец В., что-нибудь можешь сказать про нового нашего архиерея?

— Слышал, деятельный, но попов не очень жалует…

— В смысле?

— Ну, сам понимаешь, чинит всякою тесноту, крут, строг и прочее…

— А, ну понятно, — сказал я, хотя было ровным счетом ничего не понятно…

* * *

… Прибытие епископа К. в нашу губернскую столицу ожидалось на Покров. Когда же прибыл, то стали передавать, что появился он внезапно, «яко тать в нощи». В первый же вечер в Ярославле на всенощной праздника объехал несколько церквей в городе и нашел, что не везде служится служба, некоторые священники без уважительных причин нарушают устав и т. п. Кого-то — сразу же под запрет, как передавали, кого-то — к награде… Во всем этом шлейфе слухов трудно отделить действительные факты от вымысла.

Нас, ростовских священников, пока не собирали и ничего до нас официально не доводили. Как это должно происходить, не знаю, но какая-то официальная церемония доведения до сведения священства поставления на кафедру нового архиерея должна же производиться? Благочинный, при встрече, на вопрос: «Ну, что, отец В., что слышно про владыку?» — в панике отмахивается: — «Сам ничего, отец, пока не знаю…»

После Покрова от благочинного последовало телефонное сообщение, что в ближайшее воскресенье владыка будет совершать служение в Ростове, в Успенском соборе. В сообщении имелась ремарка: из священников непосредственно на службе должны присутствовать только те, у кого есть замена на приходах. В тот день у меня было отпевание во Львах, и меня подвозил до собора один из родственников покойного, сам житель Ярославля. Дорогой он спрашивает: «Как новое начальство?» — Я пожимаю плечами: — «У нас пока тихо…» Даже он, человек, по идее, достаточно далекий от внутриепархиальных хитросплетений, почему-то знает, что епископ К., высказал какие-то нелестные комментарии относительно той или другой известной в Ярославле церковной личности. Проезжаем деревню Песошню, сворачиваем с трассы к Ростову, где спрямляется участок дороги, перерезающий болотные пустоши. Против светлого экрана неба великолепно вплывает в озерную линию ансамбль Яковлевского монастыря. Такое дивное зрелище, что всякий раз замирает сердце. Какое совершено иное, невиданное теперь, религиозное чувство породило эти формы, какой сложной, организованной и плотной жизнью наполняло их…

* * *

Народу в Успенском соборе не особо много — в половину возможностей помещения. Публика все та же, отдельными лицами знакомая по соборным служениям в Спасо-Яковлевском монастыре и иных городских храмах. Большинство, конечно, женщины. Преимущественно пожилые, но есть и не старые. Дети, несколько мужчин, немного молодежи…

Постепенно, когда людей, находящихся на службе в церкви, приучаешься воспринимать одним общим узором, создается впечатление, что общая масса прихожан состоит из слабой, невзрачной, болезненной какой-то публики. В силу обстоятельств, близких к естественному отбору, завсегдатаями церквей в провинции становятся люди не успешные ни в чем, не красивые, не сильные, не здоровые, не те все, кто полон деятельной энергии, инициативы и силы выживания. Всё одни «прицерковленые», хворые, скучные и безрадостные христиане нашего времени.. Церковь у нас здесь, в Ростове-Великом, не в Лавре и не в Москве, будто совсем спала с тела — одна кожа да кости, еле передвигает ноги, и едва достает сил заполнить половину собора на архиерейском служении…

Я прошел в алтарь, обширнее иного сельского храма, поклонился престолу. В это время архиерей благословлял священство после причастия. Отец Н., заметив меня, замахал призывно, знаком показывая пройти к епископу для благословения. Я назвал себя и благословился. Владыка, видно, не разобрав название храма и фамилию, сказанные скороговоркой, переспросил и ответствовал: «А, это церковь с колоннами, покрашенными в такой ядовитый цвет». — «Не ядовитый, владыка, а карминный», — ответил я. — «Ну, прости, батюшка, не знал…»

Наш архиерей, я заметил, склонен к иронии, это уже интересно…

Но иное — совсем другая атмосфера была в алтаре, нежели при архиепископе М. Лица вокруг, кроме тех, которым полагалось присутствовать по статусу, были все новые и молодые («племя младое и незнакомое»). Протодьякон Георгий, знаменательная и выпуклая фигура нашей епархии (в буквальном и переносном смысле), был заметно озабочен, не то, что обычно, когда, перемещаясь с алтаря на солею, опуская свои шутки-прибаутки, как толстый шмель, нарезал круги вокруг старенького М. Владыка К. ровным голосом, но со значением давал указания отцу протодьякону, что-то насчет стирки и чистки своих облачений. Потом был выход на Причастие. Довольно долгая проповедь епископа К.

Если бы не холод в огромном соборе, — а я не догадался поддеть под рясу свитер, — она, конечно, стоила того, чтобы выслушать ее со вниманием. Я все пытался уловить некую «программность» в словах нового владыки, отфильтровать из его речи очертания его «идеи». И «программы» и «идеи» значат очень много в любой среде, в том числе и в церковной… В его инаугурационной, в каком-то смысле, исходя из древности Ростовской кафедры, речи, за умеренной консервативностью православно-церковных взглядов, читалась еще толика взвешенного патриотизма, толика упора на традиционализм; в ней сквозили прозрачные обещания перемен в жизни епархии. Каковы эти изменения, владыка не уточнял. Единственно, определенный упор прозвучал в намерении всячески поднимать церковное образование, просвещение и требовать это от других.

После службы последовала трапеза в палате кремля. Начиная еще с речи отца Р., как соборного настоятеля ответствовавшего архиерею от имени ростовского духовенства, и в дальнейшем, когда потекли застольные здравицы всех, кому полагалось по чину, — мэру города, игуменам, протоиереям, — проявилась одна комичная особенность: все выступавшие с речами и славословиями не могли избежать повторения одной и той же фразы о прибытии архиерея «на нашу древнюю ростовскую землю». Благочинный, пожилой протоиерей отец В., припозднился и, когда взял слово, начал с патокой в голосе с того же: «Возблагодарим Господа о Вашем посещении древней ростовской земли…» Выступая со здравицей, отец благочинный, как обычно, переходил от одного церемониального заверения к другому; в том духе, что «мы, служители на ниве Христовой, по мере сил будем нести наше служение…» и т. п. Случайно мне досталось место за боковыми столами, близко к главному столу, где восседал владыка с начальствами и местными властями. И я расслышал, как епископ К. негромко вставил: «Не по мере сил, а сверх меры». Благочинный, выдувая торжественную руладу, на секунду отвлекся, чтобы парировать: «Как здоровье позволит». Владыка вернул пас: «И позволит, и поможем». Эти реплики прозвучали практически неслышно для остальных и очень быстро. Потерявшийся отец В., а он человек полный и апоплексический, обычно красен лицом, а здесь стал малиновым, смешался и кое-как докончил свое слово. Против обычного протодиакон Георгий был невесел и как-то неприметен: то ли дело прежде, когда, опережая тосты, он зачинал громоподобно: «Владыке нашему многая лета!», «Архимандриту, игумену, настоятелю, отцам, игумении, мэру (имярек)» и прочим всем, вплоть до каждого батюшки и матушки поименно. Владыке К. даже пришлось в шутку понукать его не неволить себя и пригубить рюмочку.

Еще к тому, что удалось приметить. Владька определенно умен, что отнюдь не само собою разумеющееся качество даже для архиерея, и, будучи не лишен чувства юмора, имеет склонность подшучивать, «поддевать», пуская ироничные замечания по разным поводам. Но, поскольку пока еще всем нам, «поповству», достоверно не известно, насколько в серьезной близости соотносится у него слово с делом, владычни шутки вызывают двусмысленную реакцию: на лицах отцов проступают мучительные подобия улыбок. Смех не такой, какой должен был звучать в компании трех десятков половозрелых мужей, и какой обычным делом было слышать на прежних застольях — широкий, бодрый и густой, смех, ничем не сдерживаемых голосовых связок, а какой-то тщедушный смешок, сутулясь, прошмыгивал над столами с салатами и закусками.

И завершилась трапеза необычно, как-то невиданно…

Едва подали после закусок фирменный грибной суп в горшочках, владыка встал и откланялся. Он настоятельно попросил «уважаемых отцов» трапезовать дальше без него, не стесняясь, а сам удалился с мэром и настоятелем собора обозревать Кремль.

После его ухода кто-то, в том числе и я, предпочел уйти, а многие остались, поскольку обед был заказан по полной форме и ожидались еще многие вкусные вещи. Не пропадать же добру.

01.12.

День морозный, сухой и бесснежный. Позвонил отцу П. и предложил прогуляться на озеро. В первый раз в этом году выхожу на зимнее озеро. Миновали белый крест надгробия протоиерея Аристарха Израилева, храмы и остроконечную колокольню Авраамиева монастыря — «Абрамия», как зовут местные жители, напротив слепящего вечерним солнцем морозного неба. Когда небо, воздух и окрестности прохвачены сильным морозом (сегодня минус двадцать) да еще в такой, как сегодня, солнечный вечер, дымы, поднимающиеся из труб домов и котельных, необыкновенно величавы. Матовые клубы созерцательно курятся вверх, достигая огромной высоты и замирая.

Город с покатыми металлическими крышами, церквами, куполами и трубами похож на дредноут, вытащенный на берег для зимовки. Мы прошли от монастыря мимо «Рольмы» до храма Косьмы и Дамиана и повернули обратно. По льду от ветреных заносов — мягкие, мелкие, снежные приступочки, — так иней съежился в лилипутские горки. Лед похож, не знаю почему, на бок щуки: такой же холодный, глухой, с глубинным оттенком. Замечательно… Почти никого на обширнейшем пространстве. Несмело проявляются редкие цепи огней. Очень далеко, пока солнце не село, виднелось несколько фигурок рыбаков. Да еще самоходный трактор на огромных дутых шинах, перехваченных цепями, проехал от Угодич.

Пока шли обратно, село солнце и опустилась настоящая ночь. А времени всего около пяти вечера. Мальчишки выскочили на лед на коньках, покатались минут десять и убежали прочь с мороза. Мы посплетничали о церковной жизни, коснулись непременной нашей с отцом П. темы Ростова и ростовцев, Титова и Артынова… Все больше определенных фактов, что царевич Петр Ордынский был все-таки исторической личностью. — Такой отзвук вынес отец П. с последней конференции в Ростовском кремле.

03.01.2003.

Знаменательнейший день! Сегодня, в престольный праздник святителя Петра, митрополита Московского, состоялась первая служба в отремонтированном зимнем приделе. Господи! Два года — нет, не ремонтов, хлопот, тревог и унижений, а жизни, — ею же все меряется.

21.01.

В Толгском монастыре под Ярославлем прошло первое епархиальное собрание при новом владыке. Общие собрания духовенства в епархии не собирались, наверное, года три. Последнее, помнится, было, когда викарным епископом Переславль-Залесским пробыл недолгое время епископ А. Когда его сменил новый викарный Угличский И., а владыка М. одряхлел и стал больше болеть, собрания не проводились вовсе.

В 11 часов молебен. Владыка в белом облачении у иконы, по бокам несколько старейших священников. Среди них узнаю отца Николая из Алексина, соседнего с Берендеевом прихода. Старенький, улыбчивый, лицо розовое в белых остьях щетины на щеках… Священство, как снаряды в пороховом погребе, плотной массой, без промежутков заполняет собор, оставляя свободным небольшой пятачок, на котором едва умещается владыка с сослужащими. Полумрак с огнями свечей и горячими бликами, преизобилие в монастырском храме, как в арабской сказке, всего золотого и витиеватого, стройное пение, стремительные перемещения дьяконов вокруг архиерея в центре. В какой-то момент, по знаку плотной дьяконской ладони, все разом подхватывают тропарь Крещения. Пение воодушевляет безмолвствовавшую отцовскую братию. Доселе все напряженно и сурово обступали нещуплую персону архиерея в немоте, а теперь — в возможности открыть рот и произвести звуки — в русло тропаря ворвались все сдерживаемые, не выражаемые и не высказываемые чувства. Звуковой ряд — Мусоргский; видеоряд — Эйзенштейн. Мягкий охристый сумрак, дрожащие огни свечей и глухие тени под сводами.

Поют: Во Иордане крещающуся Тебе, Господи…

Подтекст: Господи, помилуй! Что с нами будет?

По окончании молебна и целовании креста из владычних рук перешли в трапезную палату. Немало времени ушло на то, чтобы всем рассесться и утрамбоваться в тесноте по лавкам вдоль стен, между колонн, беленных слабо-желтой охрой, о которую, помню, не один год все честные отцы в черных рясах немилосердно пачкаются боками и спинами.

Владыка открыл собрание короткой протокольной частью. Констатировал избрание постоянных и временных членов епархиального совета, секретаря и проч. Из постоянных членов вывел прежнего, при владыке М., настоятеля кафедрального собора протоиерея Б. Этот Б. в восприятии владыки, похоже, персонифицирует весь декаданс нашей епархиальной жизни, отчего он несколько раз прошелся по его отсутствующей на собрании персоне. Пример из уст архиерея: «Чего стоит один из перечней по Ярославской епархии. Вот он, кстати, у меня под руками. Под № 1. стоит протоиерей Б., а в конце, в графе «прочее», напечатано «архиепископ М.»…»

Основную часть своей речи епископ К. посвятил впечатлениям от Ярославской епархии, в которой он пребывает уже три месяца. Впечатления эти, как и следовало ожидать, крайне неблагоприятные: дисциплинарные и уставные нарушения, застой в социальной и педагогической деятельности, разгул сектантства на территории области, непочитание начальства, падение авторитета Церкви в глазах общества… Среди прочего поведал владыка о каком-то священнике, который заменил старые храмовые иконы репродукциями под видом отдачи на реставрацию, а сам продал их и купил автомобиль.

В конце доклада были озвучены указания, обязательные к исполнению, которые привожу ниже, для памяти:

1. Служить литургии не менее двух раз в неделю. Неопустительно совершать вечерние богослужения перед литургиями.
2. Держать церковь в чистоте, особенно алтарь.
3. Иметь в храме, помимо облачений, подрясник и рясу.
4. Запрещается совершать общую исповедь.
5. Вести богослужебный журнал и ежемесячно сдавать благочинному отчет о службах за месяц. (Примечание: С начала года я сам пришел к мысли попробовать вести Журнал Богослужений. Что вышло — см. в Приложении.)
6. На Великом посту служить все Преждеосвященные литургии в городских и районных церквах. В малолюдных деревнях и селах, там, где нет возможности служить все Преждеосвященные, приезжать на службу в церковь благочинного.
7. В Пасху в городах и районных центрах совершать крестные ходы.
8. Отмечать соборным служением памятные дни местночтимых святых и новомучеников.
9. В отпуск отправляться после личного разрешения епископа.
10. Открыть воскресную школу.
11. Говорить проповеди перед венчанием, исповедью и отпеванием.

Вот основные положения двухчасовой речи епископа К.

05.03.

Андрей Битов в «Новой газете» пишет о России: «…А в России — человек вечно какой-то преждевременный. И не умеет совместить пространство с постепенностью освоения. Обещание — с выполнением. И вечно образуется разрыв между стремлением иметь все сразу — и неквалифицированностью, беспомощностью. (…) Все вечно срывается. Взрывается. После взрыва начинаются разговоры об особой душевности… (Потому что — о чем же еще говорить, ежели все снова сорвалось?!) Все живое. Все шевелится. Вечно в процессе рождения — как-то слишком сыро для жизни»[5].

* * *

В России последнее столетие-полтора не было, наверное, человека, который бы не тяготился государственным устройством, и ничего не мог с ним поделать, не мог изменить, выправить, иначе как сломав. И не было таких государственных устройств, которые можно было бы чинить, править, изменять, реформировать, улучшать. Они были таковы, что могли быть только сломаны. И всякий раз снова возникает на новом месте такое государственное устройство, которое, наверное в силу предшествующего опыта, набирает, усиливает свои превратные стороны, подчиняющие и искажающие все прочие, которые не могут быть изменены ничем, а только сломом. Вообще посмотришь, в России никогда ничего нет, кроме текущих превратных государственных форм в черновом становлении. И всегда человек рождается не вовремя, или при революции, или при культе, или в эпоху застоя, или в перестройку, или в период кардинальных реформ. Когда же он может родиться просто так, как в Дании или в Голландии, так, чтобы ему зачлась его жизнь? Великому большинству людей ничего не нужно: ни идей, ни нравственных усилий, ни перемен сознания, кроме лишь приватности. Дайте приватности, пожить от рождения до смерти своим домом, семьей, работой, праздниками, нажить какие-то привычки и неизменяемые обычаи. И когда-нибудь определенный процент великого большинства, обжившись, сможет что-то сделать не наспех, додумать мысль, понаблюдать природу, полюбить Родину. Мы ничего этого не успеваем, поскольку вечно несемся в теплушках, даже если сидим безвылазно по глухим посадам.

* * *

После полуночи (0:20) вышел на двор. По ул. Ростовской фонари еще не погасли, их выключают в час ночи. Морозно, и, как пар, стоит туман. А раньше еще, часов в десять, над Авраамиевым монастырем высоко висел серпик луны. В темном, будто мягком на ощупь, как фланель, и глубоко черно-синем небе — ясный серп. Даже стало радостно, что он именно такой, как на восточном ковре у тети Маруси в г. Жирновске. Ковер этот висел в моем детстве над кроватью, на нем восточный шейх умыкал на коне красавицу из дворца. И такое же небо, и такой же серпик луны, как ноготь, тонко обрезанный.

Непонятный, странный шум отвлек с улицы за забором. Вроде металлический, но не механический. В глухо различимой темноте за забором, едва разбавленной слабым электричеством на расстоянии, проплыли две головы в шапках, одна с папиросой. Что это такое? На чем они так высоко едут, что видно над нашим забором, но явно не на велосипедах. Присмотрелся внимательнее — на телеге с лошадью. Странно, едут себе, цигарками пыхтят, может, рыбаки?

10.03.

Первый день поста. Последние два дня служил, и вчера еще съездил в Авраамиев монастырь на вечерню к отцу П. одолжить комплект черного облачения, заодно постоял на службе. Во время вечерни полагается переодеваться, меняя белые ризы на черные. В конце следуют молитвы на начало поста и чин прощения. Во время общего испрашивания прощения на клиросе начинают петь стихиры Пасхи. В храме все обряжено в темные ткани, начало марта, все уже внутри взведено на пост, а тут эти особенные распевы светлого торжества, которые любому церковному человеку памятны как примета радостных праздничных торжеств, всеохватной весенней пасхальной радости. Возникает смещение представлений, теряешься на миг… ты весь уже перетянут ремнями и портупеями подступившего поста, а поют Пасху… Но все же удивительно хорошо, умилительно их слышать сейчас, на берегу поста. За оконцами надвратной церкви — серое озеро во льду, деревья, сумерки, цепи огней…

16.03

Утром выехал на воскресную службу во Львы. В Ростове в воскресное утро, после вчерашнего рыночного дня, обычная тишина и безлюдье. С ночного мороза дороги еще сухие. На ул. Бебеля — три пожарные машины. Недалеко от перекрестка сгорел дом. Очевидно, он загорелся под утро, поскольку в девятом часу уже весь выгорел изнутри. Снаружи этот деревянный, на четыре окна по фасаду, дом почти не повредился, а внутренность — вся черная, с черными языками сажи из окон по направлению пламени. Людей, кроме пожарных и какой-то женщины в серой куртке, никого.

После службы ехал обратно по той же улице. Горевший дом стоит безлюдно с выпластанными наружу черными провалами. На крыше, сверху печной трубы, зачем-то вставлен красный флаг с серпом и молотом. Что значит этот красный большевистский флаг в трубе сгоревшего дома? Зачем его туда поместили? — Знак ли это пожара, «красного петуха», или жест отчаяния, и флаг, как манифестация несчастья? Это не может быть просто дурной шуткой, а, несомненно, что-то должно означать.

01.04.

Случайно попал в руки выпуск газеты «Русь Державная», № 03 (105) за 2003 год. Полистал и просмотрел его с чувством, похожим на то, с каким смотрю репортажи новостей из Северной Кореи о торжестве учения чучхе. Все в этой газете, как и в иных подобных газетах и журналах от «Русского Вестника» до «русского Дома», слишком чрезмерно, страдательно, заполошно, сердито, скорее злобно, особенно, когда речь заходит о всяких мировых исторических вопросах. Модель несчастья в вариациях примерно одна: нехорошие люди, враги православия и, собственно, русских, обманули простой народ, захватили все богатства и погубили великую русскую государственность, а с ней (государственностью) и возможность быть мировой сверхдержавой. Как следствие, Россия утратила свое значение в мире и перестала быть полюсом. Как следующее следствие — нимб всемирного значения перестал осенять макушку «третьего Рима», а минареты «святой Руси» вновь на какое-то время утратили амбиции быть главными кафедрами вселенского христианства. Но, тем не менее, вещают заголовки газет, «судьбы мира зависят от России» (из выступления одного генерала на Иринарховских чтениях в Борисоглебе). Цитата: «Англичане выдвинули несколько критериев для России, при которых она вновь может вернуть себе статус сверхдержавы». — И как же им невмоготу, этим генералам и игуменам, без «статуса сверхдержавы»! Нет сверхдержавы — нету и Великого русского Православия. Во что же тогда верить? Можно ли верить во что-нибудь вообще, без всемирного призвания себя? Прочие заголовки: «Святая Русь жива», «Ушел Дух Божий», «Одоление смуты», «За веру Христову»…

И потом, такой неестественный, вычурный стиль статей, — то ли подразумевается «былинность», то ли предполагается, что у «русских державников» должна быть какая-то своя особенная речь, не похожая на речь обычных людей. Цитата: «Поможем, братия и сестры, выстоять Борисо-Глебскому монастырю. Неужели оскудела земля Русская на отзывчивых, добросердечных людей? Подставим плечо игумену Иоанну (Титову) — наместнику обители и братии (…). Ибо великую ношу принимают они на себя. И поддержим братьев молитвенно…» — Где я это слышал? Такой звучный голос возглашает с переливами… Не в «Александре Невском» ли Эйзенштейна? Или в «Кащее бессмертном» режиссера Рома, где актер Самсонов или Самойлов в роли богатыря размахивает мечом против Кощея, актера Милляра, с ратью?

И еще, запамятовал, как это правильно называется, — уклонение от омонимистических обязанностей называть вещи своими именами, но при этом, с дурным упорством, замещая имена на декоративные синонимы. Например, о выездной встрече редакции «Руси Державной» в Санкт-Петербурге пишут, что это приезд редакции в Северную Пальмиру, в другом абзаце пишут — град Петров..,

Помниться, как-то смотрел по городскому телеканалу Ярославля репортаж о работе пожарных. За все время очерка пожарные вообще не были названы пожарными, а исключительно — ярославскими огнеборцами, героическими огнеборцами и, пустившись во все тяжкие в конце репортажа, дама-корреспондент обозвала их «огнетушителями».

В том же материале «Русь Державная» на Леушино» говорится о Леушинской иконе Похвалы Богородицы «Аз есмь с вами, и никтоже на вы». Что-то я читал про эту икону, но по давности уже забыл, не суть. Мое внимание привлек в этой статье прелестный образчик «православного магизма». Цитата: «Санкт-Петербургскому списку Леушинской иконы пожалован дореволюционный царский червонец В сентябре 2002 года когда на берегах Невы (опять! — А. Ш.) гостила Феодоровская икона Леушинская святыня крестным ходом была изнесена в Александро-Невскую лавру и приложена к образу Феодоровской Царицы Небесной. Леушинская Похвала приняла благодать Царской иконы и сделалась как бы ее преемницей. По всей видимости, ей надлежит, сыгратъ важную роль в восстановлении державной династии на Руси». Впечатление, будто читаешь листовку какого-нибудь «Белого братства» со своими, непонятными непосвященным мистическими событиями, истечениями духа и проч. И что это за особая благодать «Царской иконы» иного надо полагать, более высшего свойства, чем просто благодать Богородичного образа?

Кстати, о крестных ходах. Такое последние годы пошло поветрие, ужас! На той же странице, в следующей рубрике, читаю: «Грех Богоотступничества и цареубийства все еще тяготеет над русским народом и не дает ему распрямиться. Он, этот грех, затмил его духовные очи и не дает ему вспомнить, что он является народом-Богоносцем и должен выполнить те задачи, которые возложены на него Промыслом Божиим. Так считают участники покаянного Крестного хода Адлер-Краснодар…» А выше, в материале под названием «Голос русского объединения» одним священником (Алексеем Морозом) разъясняется, что «крестные ходы сегодня — это форма усиления общей молитвы, насыщение верой нашего русского народа».

Не далее как позавчера позвонил мне на мобильный отец В., помощник нашего нового благочинного архимандрита С. (сменившего прежнего благочинного протоиерея В.). Позвонил и говорит: «Батюшка, отчет за март пора сдавать, звоню, чтобы напомнить». Отвечаю отцу В.: — «Спасибо, я помню, он у меня уже написан, вот только машина в ремонте, завезу сразу, как починят». Отец В. говорит: — «Отец С. просил передать, что вечером на Пасху будет общий крестный ход благочиния». Я удивился. Всю Страстную придется крутиться, потом ночь на Пасху служить, а вечером еще на крестный ход. Я этого, конечно, не сказал, а как бы в шутку отвечаю: — «Хорошо, батюшка, я принял к сведению и, если буду в силах, приду». — Он же будто не слышит, или действительно не слышит, но продолжает: — «На крестный ход — обязательно. Вечером в Успенском соборе пасхальная вечерня, а потом крестный ход — благословение Владыки». Я повторяю: — «Хорошо, батюшка, если буду стоять на ногах, непременно приду». А отец В. опять не слышит и продолжает: — «И вашим прихожанам передайте, пусть, кто желает, собираются с храмовыми иконами и хоругвями».

Я представил себе эту картину, как трое моих постоянных прихожан: больной Лева, Нина Федоровна и древняя Зинаида Алексеевна — с хоругвями и иконами совершают марш-бросок от Львов до Ростова, вливаясь в общий крестный ход, чтобы, как выше говорилось, «усилить общую молитву». Мы еще какое-то время проговорили с отцом В. По-моему, он мог долго говорить, если бы мне не приходилось беречь единицы на своей карточке.

08.04.

Сегодняшний день как-то сам собой сложился в домашнее сиденье, чтение. С субботы по понедельник было несколько служб. После литургии Благовещения, вчера, съездил навестить о. К. с семьей. В деревне на подъезде к дому К. застрял в непролазной грязи. Потом некоторое время втроем, вместе с отцом и матушкой, выталкивали мою машину, попеременно садясь за руль. Проснулся с накопившейся усталостью. Посмотрел новости, механически и привычно — «что там, наконец, в этом Ираке?» В Ираке, если анализировать «контрольные замеры» разных каналов, похоже, с тех пор, как войска коалиции перешли городскую черту Багдада и лопнула надежда Битвы за Багдад, куда-то запропастилось ожидаемое яростное сопротивление гвардии Хусейна (этих диковинных оксюморонов Эль-Хаммурапи и Эль-Навуходоносор), яростной обороны в духе Сталинградской, каждого квартала, и неприличное такое ожидание на государственных телеканалах ОРТ и РТР мягко сменилось предрешенностью. Эта враз наступившая предрешенность, явно спущенная по инструкции, не менее, а, пожалуй, более противна, чем упрямое, но последовательное сопротивление фактам на советском телевидении, когда говорилось о Чили, войне в Бейруте, на Фолклендах и проч.

После утренних процедур и чаев к 12 часам я съездил в приход благочинного С. отдать назначенный мне налог в епархию за квартал 600 рублей. Отдал скрепя сердце. Чуть позже решил съездить в библиотеку, взять что-нибудь почитать. — Улечься на постель, почитать и выспаться — наиболее верный способ отдыха, тем паче, что завтра мне предстоит суд по все тому же делу об удобрениях.

Взял самое свежее, что имелось в двух основных ростовских библиотеках: номер «Знамени» (1/03), «Звезды» (3/03) и не вполне новую, но только сейчас полученную библиотекой книжку «НЛО» (№ 55; 3/02).

Беглое впечатление от читанного, вперемешку со сном. Основное, пожалуй, что поневоле бросается в глаза, — преизбытство пишущих евреев, то есть, почти все, что ни пишется, — пишется евреями, их как прорвало. Констатирую это как простую данность, без подтекста и второго плана. Кое-что читать можно из пользы, что-то из любопытства, но в основном все публикуемое может быть интересно разве что непосредственным участникам тесных кружков, знакомым, приятелям, родственникам за границей, но не есть собственно литература. Отсюда и множество проблем и вопросов, которые условно, «всерьез» ставятся в том же «Знамени»: «Литература non fiction: вымыслы и реальность». Неизбежная обратная крайность, — эстетически невыносимый продукт типа «Русского дома» или отстойного «Нашего современника». И неизбежное следствие рецидива «национального» в культуре — провокаторство, или провокационность. — «Господин Гексоген» Проханова и подобное, чему названия и имена я не удержал в памяти. В принципе, сегодня русские идеи и мысли стали определенно формой диверсии, саботажа, провокаторства, как те фальшивые бумажные ассигнации рублей, что распространялись наполеоновской армией среди русских крестьян.

30.04.

Набросок для памяти про историю с удобрениями

В начале 2001 года, 3 января, в престольный праздник святителя Петра, митрополита Московского, я впервые попал внутрь церкви. К тому времени уже месяца два формально я исполнял обязанности настоятеля и все оттягивал момент знакомства с церковью. Я просто боялся.

Уход с прихода в Берендееве, как бы я ни хотел, сказался довольно тяжело на моем душевном состоянии. Мы жили с сестрой и животными (собакой и кошками) в недостроенном наполовину доме, без окон и дверей, в старой половине из двух комнат, жались к треснувшей печке с размороженным котлом, терпели отчаянную нужду, и у меня просто не было сил посмотреть, в каком состоянии пребывает храм, куда я решил перейти из своего прежнего обжитого и налаженного приходского устроения. Новый год мы встречали впервые в нашем доме в Ростове: сначала были на молебне в Покровской церкви, заехали в иконописную школу, а потом, вместе с отцом Д. и матушкой Т., поехали к нам встречать Новый год. Тогда и возникла идея отслужить молебен 3 января в память Петра митрополита, в день, на который к тому же пришелся и день рождения сестры Таи.

Не очень рано, около полудня, 3 января мы подъехали к церкви. Остались фотографии того дня: нас было человек пятнадцать на двух легковых машинах и лошади, запряженной в телегу, на которой приехали ученики иконописной школы. Перед западным входом, на месте паперти, намело снежный горб, а дряхлые двери, обшитые железным листом, были заперты на большой ржавый замок. Проваливаясь в снегу, мы обошли церковь и с восточной стороны, в алтарном полукруге обнаружили пролом, прорубленный в окне и приспособленный под дверь. Вошли в алтарь мы с о. Д., за нами все, кто приехал, и молча рассматривали картину мерзости и запустения, открывшуюся глазу. Бывают и куда более горестные примеры разрухи, но на меня то, что я увидел, произвело гнетущее впечатление. И самое жуткое, помимо проломов, трещин, разбитых окон, птичьего помета, каких-то надстроек, ржавых конструкций, непонятных механизмов, — центральная часть помещения на несколько метров вверх была заполнена грязно-серой массой со специфическим кисло-сыроватым духом — минерально-фосфорными удобрениями.

Тогда я еще не успел разглядеть, что творилось в следующем помещении, так называемой зимней церкви. Там удобрения были не насыпаны грудой, а лежали цельной спекшейся массой ниже уровня фундамента до середины оконных проемов, а местами и под самую крышу.

Зиму 2001 года мы с жителями Львов посвятили расчистке летней части церкви от удобрений и птичьего помета. Это описано выше. Никаких денег у меня не было. Я не работал, не служил, не получал содержания от епархии, не имел сбережений, и если бы не сердобольная помощь Т. В. Поповой, подбрасывающей раз в месяц несколько тысяч рублей, я не знал бы, что и делать.

Перескочу сразу на год вперед, в весну 2002 года, Великий пост. На то время я уже располагал большими средствами, полученными от моего друга В. Д. Попова[6] на восстановление церкви. Деньги я получил в феврале. До весны занимался сметой и проектом, а к Пасхе решил во что бы то ни стало расчистить церковь от удобрений. Обстоятельства дела изложены в рапорте на имя викарного епископа И. и в объяснительной, вытребованной прокуратурой. Привожу ее здесь целиком.

Объяснительная

По поводу ситуации, касательно извлечения удобрений из помещения церкви святителя Петра митрополита с. Львы, можем пояснить следующее. Проблема как таковая существовала давно, около двух десятилетий[7].

Все эти годы в помещении церкви находилось большое количество удобрений. Они лежали совершенно бесконтрольно, под худой крыше с открытыми на восток проломами в стене, с разбитыми окнами наверху, в подкупольном барабане, и если была опасность загрязнения окружающей среды — то она была и все эти годы, поскольку зимой через отверстия в стенах и окнах в церковь набивался снег, а в теплое время он таял вместе с удобрениями и уходил в почву. Только, наконец, в прошлом 2001 году мы закрыли имеющиеся в восточной части проемы и забили оконные отверстия наверху.

С первых месяцев открытия церкви и юридического оформления прихода мы задались целью уборки удобрений. Первым делом нам пришла в голову мысль нанести визит главе администрации Ростовского м/о и поставить его в известность о нашем трудном положении и невозможности что-либо сделать собственными силами. Глава администрации отнесся к нашему вопросу с пониманием и тут же позвонил директору совхоза «Киргизстан» Овчарову, попросив его оказать нам помощь в этом вопросе, поскольку наличествующие удобрения административно относились к данному совхозу. Овчаров назначил время для беседы у себя в кабинете. На беседу он пригласил агронома совхоза Калюжного, которому поручил разобраться в ситуации. Калюжный выехал вместе с нами на место, в с. Львы и осмотрел удобрения. Он пообещал решить вопрос с необходимой техникой. Заручившись его обещанием, мы продолжали ездить в «Киргизстан» до лета 2001 года, ожидая обещанной техники. Так и не дождавшись, мы вновь решили обратиться к главе администрации в начале лета 2001 г. с жалобой на бездействие руководства «Киргизстана». Глава администрации выслушал нашу жалобу и тут же позвонил Овчарову с настоятельной рекомендацией заняться вывозом удобрений. Сразу после этого, в ближайшие дни мне позвонили из «Киргизстана», сообщив, что директор совхоза вместе с агрономом выезжали во Львы, чтобы еще раз прояснить ситуацию. После этого я увиделся с Овчаровым в машинном парке, где им вновь были даны указания Калюжному подобрать необходимую технику. Вскоре приехал экскаватор и трактор с тележкой. Они работали один день, вывезли две тележки, затем трактор сломался. Агроном Калюжный, попросил разыскать несколько рабочих, чтобы отгребать удобрения от стен, для удобства работы экскаватора нагружающего в самосвал. Мы не располагаем в приходе никакой рабочей силой, но, тем не менее, привезли из г. Ростова трех человек в ожидании, что из «Киргизстана» прибудет техника Приехал один самосвал, но погрузчик так и не объявился. Мне пришлось отпустить рабочих, на что Калюжному было сказано, что впредь мы не имеем возможности предоставлять никакой рабочей силы, поскольку в приходе нет никого, кроме одного священника, а равно нет и средств, чтобы осуществлять дорогостоящий наем. Калюжный клятвенно обещал вывозить удобрения и дальше. Затем просил немного подождать, пока ослабнет полевая страда и нагрузка на технику. Мы снова ждала Несколько раз безуспешно пытались обратиться к руководству, но нас не хотели и слушать.

Наступила осень, потом зима Весной мы снова обратились в «Киргизстан» с упреками в бездействии и получили некорректный ответ, что мы, мол, сами виноваты. Ситуация оказалась для нас совершенно непонятной, мы не знала как нам следует действовать дальше, и было неудобно снова беспокоить главу муниципального округа. Поэтому мы решились самостоятельно изыскать возможности для извлечения удобрения из помещения церкви, поскольку подступала горячая пора ремонтных работ, а состояние стен и стяжек в храме требовало незамедлительного вмешательства специалистов, чему препятствовало наличие удобрений. Поэтому во второй половине апреля 2002 года мы начали расчистку помещения церкви.

Нам было абсолютно неизвестно, что следует обращаться за разрешением в какие-то инстанции, и никто, к сожалению, не просветил нас по этому поводу. Во всяком случае, мы активно пытались достучаться во все кабинеты, которые, на наш взгляд, имели отношение к хранящимся удобрениям. Накануне вывоза мы даже объездили несколько фермерских хозяйств с просьбой забрать удобрения себе, но они никому не понадобились.

Настоятель церкви Петра митрополита с. Львы, Председатель приходского совета священник Александр Шантаев.

14 мая 2002 г.

* * *

…Едва удобрения оказались извлечены из церкви, не прошло и недели, как меня спешно разыскали сотрудники санэпидемстанции. Они глухо и невнятно поначалу внушали, что я совершил нечто ужасное, и суть ужаса не в том, что я вытащил удобрения из церкви, а в том, что об этом стало известно природоохранной прокуратуре. Теперь недоразумение грозит для меня обернуться судебным разбирательством. В этой истории остались до конца не проясненными два момента. Каким образом это стало вообще, кому бы то ни было известно? И не просто известно, но и необходимо? О том, что удобрения существуют и заполняют церковное помещение, оказывается, никто не знал из тех, кто должен был знать: ни комитет по экологии, ни санэпидстанция, во что трудно поверить. Знали власти, к которым я обращался, но, оказывается, их знание ничего не значило, и оно юридически не подтверждаемо. Первотолчок, как мне думается, но я никогда не смогу это удостоверить, был дан неким человеком, владеющим кафе-магазином во Львах, у моста[8].

Едва приехали представители прокуратуры, следователь и вызвали на место меня, как появился и владелец кафе, став тут же давать какие-то пояснения. Потом я узнал от санитарного инспектора о существовании какой-то письменной жалобы, открывшей ход делу. До сих пор не знаю, была ли эта жалоба в местную санэпидстанцию и тамошние работники, чтобы перестраховаться и снять с себя возможную ответственность, переправили ее в природоохранную прокуратуру, или сразу эта жалоба попала туда? Все, с кем мне приходилось разговаривать из тех, кто так или иначе участвовал в этом деле, из тех, кто подводил меня к судебному разбирательству, а затем вел его, на первых порах отвечали двусмысленно и уклончиво. К концу дела, правда, все, кому не положено, стали откровенны. А тогда, когда выдвигались первые обвинения в нарушении санитарных норм, я все никак не мог поверить, что это не розыгрыш. Когда инспектор санэпидстанции, принимая в своем казенном кабинетике, тесном — на два стола, с треснутым телефоном, не пишущими ручками в пластмассовом стаканчике, — в котором стоял устойчивый запах старой бумаги, сигарет, пыли и, похоже, носков, с серьезным видом составлял протокол о нарушении, опрашивая меня, а я еще пытался дозваться до него, как бы восклицая: «Да, вы что? В себе ли вы? Четверть века под вашим носом были удобрения, а я всего лишь сдвинул их на несколько метров в бок и тем самым уже совершил преступление!»

Когда инспектор санэпидстанции написал в протоколе «…обнаружено из храма д. Львы в водоохранную зону реки Мазиха на расстоянии 30 метров от берегового уреза реки выгружено 35–50 тонн минеральных удобрений, что является нарушением санитарных правил и нормы охраны поверхности вод от загрязнения», я спросил его, как же вообще они разрешили в свое время подвоз и складирование удобрений в таком месте? Он ответил, что это было в те еще годы, задолго до него. «Да эта речка, Мазиха, — ручей в метр шириной!» — воскликнул я. «Но этот ручей впадает в озеро Неро, — ответствовал инспектор, — а дождевые стоки от минеральных удобрений и проникновение их в речку Мазиху могут нанести непоправимый ущерб озеру Неро». — «Хорошо, а как же у вас рядом с милицией и дальше у молокозавода в настоящее время сливается городская канализация в озеро, и вы считаете это допустимым правонарушением?» — «Ну, это совсем другое, — сказал инспектор, — мы подчиняемся городской администрации, а она на этот счет распоряжений не давала».

А потом были новые протоколы, дознания и допросы уже в прокуратуре, где побывал я раз пять или шесть, И с первых дознаний, еще у стен церкви, рефреном зазвучала подлая фразочка, которую то и дело приходилось слышать из разных уст: «незнание не освобождает от ответственности». «Ладно, — смирился я, — делайте что ходите…» Я уже не стал обращаться к главе администрации за помощью — теперь это было вне его компетенции, чем мог, он уже не помог. Директор совхоза «Киргизстан» повел себя просто по-свински. Он вообще открестился от того, что знал или слышал об удобрениях. Когда дело вовсю пошло раскручиваться и уже разбиралось в разных инстанциях, руководитель отдела сельского хозяйства района (в прежние годы большая шишка) в моем присутствии упрашивал этого Овчарова прислать технику и вывезти к себе эти треклятые удобрения, чтобы не ворошить сор в избе. Удобрения действительно вывезли прочь всего за день, на нескольких грузовых автомобилях, когда уже прокуратура стала приглашать самого Овчарова к себе за объяснениями. Но крайним в любом случае оставался я. Я тронул эти удобрения и тем самым качнул снежный ком разбирательств. Много людей потом сочувственно говорили мне: «Зачем вы делали это, не посоветовавшись с нашей инстанцией, мы бы помогли решить вопрос», — «Откуда я знал о вашем существовании? — отвечал я им. — Согласно моим представлениям о дисциплине, я ходил за решением вопроса к тем людям, которые, на мой взгляд, несли за него ответственность. К директору совхоза — владельцу этих заброшенных и забытых удобрений, к его замам… А когда все усилия найти там помощь оказались напрасными, я пошел к непосредственному начальнику директора — главе администрации района. Все. Больше я не знал, куда идти».

Мелких перипетий в этом деле было много, но мне скучно на них останавливаться. В определенный момент в прокуратуре сказали, что для защиты моих интересов требуется адвокат. Помощник прокурора, работающий со мной по этому делу, когда встал вопрос об адвокате, сказал, что у него имеется знакомый адвокат, который неоднократно работал по делам, связанным с природоохранной прокуратурой, и он может свести меня с ним. Я понял, что наличие именно этого адвоката существенно упростит и ускорит ход дела. На тот момент, и на всем протяжении разбирательств, мне было все равно, кто будет адвокатом, и я согласился с предложенным вариантом.

Адвокат С. оказался вполне приятным человеком. Относительно гонорара сказал, сколько мне будет посильно. Иной адвокат, возможно, и развалил бы все дело, а возможно, и обозлил орган прокуратуры своими придирками, чем усугубил бы мое положение. Лишение свободы или условный срок осуждения мне в любом случае не грозили, это я сразу понял. Но впереди маячила внушительная сумма штрафа. В итоге она составила более 3000 долларов. Если бы на месте С. был другой адвокат, он, может быть, и выиграл разбирательство, но гарантий таких не было. Адвокат С. повел линию закулисных соглашений с прокуратурой. Суть их в том, что прокуратура доводит дело до суда, записывает себе в баланс выигранное дело, назначая мне штраф, и я плачу для видимости 0,5% от суммы штрафа (что-то около 1500 рублей). Предоставляю штрафную квитанцию об уплате, а после суда прокуратура больше не взыскивает с меня никаких денег по уплате штрафа. Без предписания же прокуратуры, штраф никем не может взыскиваться. На этом и порешили. В процессе подготовки дела, на запрос прокуратуры по моему вопросу, из епархии поступил ответ, копия которого была вручена и мне. На бланке епархии «Московский Патриархат Ярославская Епархия» и прочее, копии в соответствующие инстанции и т. п. писалось:

«Ярославское Епархиальное Управление рассмотрело Ваше представление от 13.06.2002 г. №20/2002 «Об устранении нарушений законодательства» в приходе церкви Петра митрополита с. Львы Ростовского района. Церковь Петра Митрополита является памятником архитектуры федерального значения[9]. Складирование в ней минеральных удобрений МСП «Киргизстан» является грубейшим нарушением Закона об охране памятников. Указанное предприятие обязано было немедленно вывезти принадлежащие им удобрения, но длительное время игнорировало все обращения по этому вопросу. Это не давало возможности не только проводить богослужения, но и приступить к наведению порядка в поруганном и оскверненном храме. По заключению специалистов, хранение удобрений привело к аварийному состоянию памятника, который в ‘ближайшее время мог обрушиться Священник А. Шантаев обращался с просьбами о принятии мер по вывозу удобрений в различные инстанции, однако нигде не получил поддержки. Это и спровоцировало его убрать удобрения из помещения храма[10].

Ярославское Епархиальное Управление считает, что к решению подобных вопросов должны оперативно подключаться как Администрация района, так и все причастные к этому вопросу инстанции, которые, к сожалению, проявили лишь равнодушие.

Поскольку приход обладает правом юридического лица и самостоятельно ведет хозяйственную деятельность, свящ. А. Шантаеву сделано предупреждение о недопустимости подобных действий и предписано законным порядком решить вопрос»[11].

* * *

В процессе дознания руководству «Киргизстана» в лице Овчарова удалось уклониться от ответственности за эти пресловутые удобрения. Всем местным жителям было прекрасно ведомо, что они принадлежат «Киргизстану», а Зинаида Алексеевна работала в помещении церкви кладовщицей и даже помнит время, когда их начали привозить и ссыпать на хранение, используя церковь под склад. Но следствие не посчитало нужным приглашать местных жителей в свидетели. Около 80-го года, накануне Московской Олимпиады, проводилась наружная реставрация церкви, чтобы жалкий вид развалин не портил впечатление с дороги. Они уже тогда хранились здесь, забирались и вновь складировались. И хотя МСП «Киргизстан» стал правопреемником всех окрестных совхозных земельных угодий вокруг церкви, полей и лугов, но, как сказано в моем обвинительном заключении: «Свидетель Овчаров Александр Николаевич показал, что церковь в с. Львы МСП «Киргизстан» под склад не использовало и минеральные удобрения в здании церкви не складировались». Получается, что тонны удобрений взялись ниоткуда и никому было не ведомо, откуда они взялись. Чудеса!

Когда мой адвокат, следователь и помощник прокурора перетерли между собой судебные перспективы и возможные последствия, адвокат мне посоветовал не упрямиться и для упрощения проблем пойти на полное признание своей вины и добровольное содействие следствию, обещая в конце, после суда, полное закрытие дела без последствий (так потом и оказалось). Когда я согласился, наше общение с представителями следствия изменилось и стало доверительным и почти задушевным. Тут я услышал немало ремарок из уст следователя, жалко, что все не упомнил. Молодой следователь говорил: «□тупость наша, — человек страдает за благое дело (про меня). Мы понимаем, что нет вашей вины, но вы крайний, и вам отвечать». Или еще: «С нас требуют количества доведения дел до суда». Конечно прозвучало непременное — «закон есть закон, даже при несовершенстве законодательства». И, наконец, пресловутое «незнание, не освобождает от ответственности»…

В конце 2002 года в присутствии адвоката мне вручили обвинительное заключение. Оно начиналось такими словами: «Шантаев А. З. совершил порчу земли». Я почувствовал себя деревенским колдуном. Оставалось ждать повестки в суд. 1Де-то в январе 2003 года пришла повестка, но мой адвокат заболел, и суд был перенесен. Следующий суд был назначен на 9 апреля.

Прежде я не был в суде, а теперь вот оказался. Мы прошли в зал судебных заседаний. Я сел на скамью подсудимых в центре, адвокат занял место за столом слева, помощник прокурора справа, чуть позднее вошла судья, и мы встали. Выслушали церемониальные слова о начале слушаний по делу такому-то, обвиняемый такой-то. Я назвал себя, уточнили мои паспортные данные, и в течение минут пяти-десяти прошел наш процесс. Адвокат заявил ходатайство о закрытии дела, упомянув о том, что я положительно характеризуюсь, впервые совершил правонарушение и т. д. Потом встал помощник прокурора и заявил суду, что в связи с моим деятельным раскаянием, помощью следствию, положительными характеристиками, частичным погашением ущерба и продолжающимся его погашением (что было неправдой, между нами заранее оговоренной), а так же относительно не большим размером ущерба, он просит суд закрыть дело. Судья, довольно милая женщина лет 40, в сером брючном костюме, с короткой стрижкой, несомненно умная, с удовольствием нас выслушала и даже движением тонких бровей выразила приятное изумление в единодушии, выражаемом стороной защиты и стороной обвинения. Она спросила меня, есть ли у меня возражения, я ответил: «Разумеется, нет». Тогда она попросила нас вновь встать и объявила, что в связи с известными фактами дело не представляет сложности и судебное решение будет вынесено, как только будут распечатаны необходимые материалы. «Впрочем, — сказала она, обращаясь ко мне, — если вам удобно, вы можете заехать за постановлением суда завтра. А вам, — она обратилась к прокурору и адвокату, — мы вышлем в Ярославль».

На следующий день я заехал в канцелярию суда и получил «Постановление о прекращении уголовного дела». В разделе «Постановила», потому что судья женщина, сказано: «Прекратить уголовное дело в отношении Шантаева А. 3., обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного ст. 254 ч. 1 УК РФ на основании ст. 28 УПК РФ — в связи с деятельным раскаянием».

И в чем здесь смысл, позвольте узнать? Сами развезли это дело, бегали, ездили, составляли экспертизы, беспокоили немалое число людей, даже привлекли четверых свидетелей по делу (в том числе и беднягу экскаваторщика, выгребавшего удобрения, и даже конторщицу, выписавшую платежную ведомость), исписали кипу бумаги, задерживались после службы вечерами, составляя протоколы допросов, привлекли к суду, упросили признать вину и сами же ходатайствовали о закрытии…

03.05.

Прошлой ночью на озере встал лед и ушел на дно. Вчера на протяжении дня погода резко менялась. Солнце то выкатывалось, и небо будто светлело, то небо вдруг натягивалось, наливалось темным, и стремительно прорывался ливень, закручивался ветер, начинало хлестать, метать ветки, бить потеками по окнам… Сегодня я специально завернул к озеру посмотреть на воду. Озеро Неро хмурое, зеленовато-синее, темное. Чайки, белые, но с черным кантом на крыльях, планируют под ветром, сердито кричат между собой, взлетают и снова садятся на воду. В Спасо-Яковлевском монастыре заклепали в колокола, благозвучно, с перебором, не слишком громко, а может, просто ветер относит звуки в сторону. К сентябрю планируют перенести сюда из Ярославля духовное училище.

19.06.

Перебирая сегодня дискеты со старыми, берендеевскими, еще записями, обнаружил файл:

«Записная книжка 1999 года»

* * *

Матушка К. рассказывала детям про татаро-монгольское нашествие. Детки, Сережа, четырех лет, и Коля, восьми, очень боялись, что татары снова нападут, сожгут дома и всех возьмут в полон. Матушка их успокаивала и говорила, что татары теперь совсем переменились и стали почти русскими и уже не нападут. Чтобы совершенно успокоить, она привела в пример знакомых, в том числе и меня (посчитав татарином), говоря, что это уже другие татары. Сереженька, который меня любит, отчего-то расстроился и со слезами стал отрицать: «Отец Александр не татар, не татар!» — Коленька серьезно ему отвечал: — «Отец Александр татар, но не монгол, и к тому же он покаялся».

* * *

Константин Иванович, муж покойной нашей церковной старосты Антонины, перенес онкологическую операцию. Я забирал его из ярославской больницы, и он по дороге рассказывал, как однажды пришел делать клизму чуть раньше назначенного срока. В кабинете на кушетке лежал доктор со спущенными брюками и сам себе ставил клизму. Он попросил Константина Ивановича подойти и потрогать грушу, есть ли в ней жидкость? Тот исполнил просьбу. Доктор поблагодарил и посоветовал почаще прибегать к клизме, а также при изжогах не употреблять в пищу огуречную, помидорную, яблочную и прочую кожуру.

* * *

Последние дни с напряжением следил за новостями. И вот началось — война западной цивилизации с Сербией. Америка и Европа выступили против православной славянской страны. Так совершаются необратимые повороты в истории. Мира, который был вчера, больше нет. Свершилось нечто бесповоротное.

И стыдно, и больно. За последние годы я привык к этому, и эти чувства зарубцевались. Исследовать все новые особенности того, что происходит с Россией уже нет никакого желания. Определенным образом это наступило после Чечни, и ельцинские выборы 1996 года только окончательно закрыли эту область. Как опустившемуся пьянице или продажной женщине, моей душе уже ничего не в позор, касательно России. Все слишком понесло. Отлично зналось, что раз так подхватило и затянуло в такую стремнину, то тут никакими реформами не отделаешься. Рано или поздно вынесет на камни и расшибет. Уже сильно ударило, это случилось вчера.

В Югославии война, а в Берендееве, за линией третьего дня украли корову.

Еще к тому, что проявила война на Балканах. В разговорах с теми, наперечет, людьми, с кем я мог говорить в последние годы (с тем же о. И.), я утверждал, что всякий новый круг унижения великодержавных русских чувств, всякий еще более сильный ушиб позора полезен православному человеку, живущему в России, Это излечивает, понятно, через неохоту, с большой болью нашу христианскую душу от великодержавной гордыни. Этой гордынею за несколько последних столетий (еще прежде старца Филофея) пропиталась сущность русского Православия. Я не богослов, но интуитивно понимаю, что тем самым «русский Христос» исказил черты истинного Христа в русской духовной вселенной. Отзвуки искажения желающий исследовать честно обнаружит во множестве проявлений, почти во всем строе и церковной и народной действительности.

Все, что свершилось, для нас страдание, но и польза.

* * *

Священник и люди.

В Берендееве вся жизнь на виду. Нет тем, закрытых для обсуждения. Наивно было бы считать, что люди не обсуждают (и не осуждают) меня. Лучше всего не придавать этому значения, не предполагать, что они могут думать обо мне? Долгое время, пытаясь задабривать людей, я считал, «что мои люди любят меня». Тому действительно было много признаков, и я к тому же несколько юродствовал — непомерные для меня нравственные и нервные нагрузки заставляли особенно распахнуто выходить к людям. Позднее жизнь моя установилась, я стал степеннее, обеспеченнее, и статус мой изменился. Я купил машину, меня стал возить водитель. Сблизившись с вышестоящим священством, я перестал заискивать перед паствой, что прежде делал искренне и с увлечением, полагая, что таким образом проявляется моя любовь к сельскому простому люду. Я достаточно отстранился, временами делая какие-то хорошие дела, милосердствуя, что-то проповедуя и без особого трепета утешая. И, конечно, нисколько не странно, что когда спал тот пыл, которым я подогревал приход, ушла моя беззащитность, зависимость, душевная увлеченность иными душами, тогда обнаружилось разделяющая меня и людей непреодолимая разница. Первые годы не мог стоять вопрос: свой я здесь, прижился ли, приняли ли меня? Это был аффект и запал человека, который почти жертва. До того ли было людям, чтобы исследовать вопрос, насколько человек, прилюдно себя тратящий, который протягивает каждому, от старухи, до ребенка и уголовника-пьяницы, свою неприкрытую душу, — свой или чужой? А вот когда отвел от себя постороннее участие и отдалился в независимое существование, вопрос всплыл как исследование ощущения: кто этот священник, что живет у нас четвертый год? Это «он», и он есть «тот». Он тот, кто не мы, он не свой. Не один из нас, а тот, на кого «мы» смотрим со стороны, а он, нами не переваренный, не прогретый нашим нутром, не усвоенный, живет мимо нас, живет не по нашей линии и только пользуется нами.

Почему я стал об этом думать? Потому что до меня доходит, как иные люди осуждают меня, какие нелепости городят, тогда, как я не делал им никакого зла, и мне не было до этих людей никакого дела. Вот это отсутствие «дела» к ним священника и стало той злой ревностью, что плодит немыслимые слухи. Я человек мнительный, и без того сам себя довольно изводящий, и мне узнать некую нелепицу, еще и гадкую, — это заболеть на некоторое время душевным расстройством. Или я замечаю, как отдельные люди, не большинство, но особо ревностные, избегают у меня исповедаться и причащаться и, наконец, совершенно перестают это делать, начиная ездить в другие места, даже довольно далеко. И как сегодня на исповеди одна пожилая женщина, чьей семье, я считал, что сделал очень много доброго, оказал много поддержки и потерпел их ради сильные искушения и переживания, — она признается, воздохнув, без симпатии, что сильно осуждает меня. Значит, нет меры добра той, с которой начинают любить, принимать и прощать. Да, если у тебя самого нет любви. Но в оправдание скажу, что любовь была, есть.

Священнику, живущему на приходе, в селе и при церкви, не имеющему тылов и возможности для полной независимости, невозможно совершенно освободиться от влияния народа, от его жаркой и близкой пасти. Не путать здесь так наз. воцерковленных христиан с деревенскими жителями. В селе будто все христиане, но на самом деле христиан здесь ничтожно мало. Все прочие — христианский люд, крестьяне, «наши, деревенские, крещеные». Они дышат своим страстным жаром в лицо священника, они могут его растерзать, как волк ягненка. Будь или подлинно, совершенно блаженным, кидайся им в объятия, и тогда они не смогут сделать ничего плохого, совесть не позволит. Или будь осторожным, не позволяй себе ни на минуту забывать, что любой из народа, если он не стал по-настоящему христианином, не впитал дух Евангелия по существу своему, очень жесток и часто лжив. Как и народ в целом жалостлив, душевен, так и лукав, и жестокосерд, особенно к страданию «не своих». Может оказать милость, а может и проявить равнодушие. И легко осудит, предаст, отречется. Хотя потом, скорее всего, очень сильно будет переживать и каяться…

* * *

Внешне, по набору вещей и обстоятельств, жизнь моя получается и благополучной, и благопристойной. В жизни, в которой я состою и участвую, выполняя определенную роль, происходят замечательные события. Большой охват переживаний и потрясений. Глубина вовлеченного присутствия. Пространство властного смотрения. Но я никак не моту получить пропуска (билетика) на право войти в собственную жизнь (пусть даже в эту) и пожить ею без остатка. Где-то не здесь я весь, Где?

С одной стороны, церковная жизнь навязывает незыблемые правила, точные и обустраивающие, как само церковное помещение и течение календарного круга. С другой стороны, «я», не весь растворенный в этой церковности, мелькаю, как блик, как нечаянный звук, как мелкая мошка, в устроенном сумраке этого богослужебного пространства, с его множеством обязательных вещей, стоящих на своих незыблемых местах. Желаю отдохнуть, успокоиться и упокоиться и не могу. Эта мошка мелькает, и все ей боязно, и везде ей нехорошо, зябко или горячо, и невозможно отыскать тихий уголок и забыться. Забыться… Ключевое слово. Но забыться наоборот, чтобы всему вспомниться! Так и хочу отдохнуть, чтобы открылось забытое.

Очень знакомое читаю у Владимира Бибихина «Из записей на тему самопознания»: «Сам собой ты не здесь, а в завороженности Другим, когда твоя воля тебе в некотором роде диктуется. Не то что я устал принимать решения. Американец каждый день принимает решения и не устает. Но что бы ни говорил американец, во мне есть древняя поза принимающего дары. (…) Я принимаю дары, счастлив и спокоен. Вчера терзался и видел один тупик, сегодня принимаю дары, счастлив и спокоен»[12].

В «Завороженности Другим» (Богом) очень важна твоя личная свобода. Собственно, беспричинность, — не по долгу это влечение к Боiy делает тебя счастливым и исполняющимся. Но влечение по предписанным положениям и в установленные сроки приводит к изношенности Его Святыни в твоем немощном организме и дряблом сердце. Почему часто священники шутят на грани хулы и чаще мирян болеют. В Церкви-организации есть довлеющая императивность предписанных выходов к Богу, предстояний и обращений. Без святости личной (а где она эта святость?) в строе организации начинает преобладать отталкивающе грубая, плотяная косность.

Отчего я чаще утомительно несчастлив, отчего я неживой в этом строе? Я не выдерживаю служения по расписанию, по «принуждению». И я предельно устал от ответственности и суетной многозаботливости, последнее — тягчее всего. Это не по мне. Это можно сколько-нибудь времени терпеть, но когда-то начинаешь и переставать понимать необходимость терпения. Или она сама по себе уходит? Так я терпел, потому что нужно было восстанавливать церковное помещение, ну и собирать приход, а также и организовывать служение. Все это, конечно, относительно и, в принципе, возможно до бесконечности. Я довел это до какой-то реальности и больше не интересно в этом участвовать. Дальше умирание…

Минувший пост, вспоминаю как мучение, как действительную муку, страдание, непонятное по причинности. За одну неделю мог два раза заболеть и выздороветь. Будучи здоровым с утра, вдруг на вечерне заболевал во время многолюдной исповеди и пробивался насморком и лихорадкой. Выздоравливал и через пару дней снова болел и маялся неизвестно чем. Унывал и падал духом где-то глубоко в стороне от видимой воли, а там, в закрытой области души, со мной творилось какое-то вразумление и мучение. Опять же и дары то давались, то снова отбирались. «Что Tы, Господи, со мною делаешь, оставь меня!» — так хотелось крикнуть, но в посту так кричать тем более невозможно.

Рывками, пунктиром куда-то пробивалась линия жизни вперед, через дни-недели, и что я должен уразуметь?

* * *

Валентин Распутин. «От каких несчастий мы произошли?»[13]

«О русском типе, как о типе человека несостоявшегося, изломанного, неокультуренного, непредсказуемого, то впадающего в спячку, то в буйство, говорили всегда. Но никогда, по-моему, так плотно и яростно, как теперь. Я не имею в виду врагов России, там все понятно и неинтересно. Но и сами мы, составляющие сердцевину этого типа… знаете, как искры с треском из костра, взвиваемся и вопрошаем: что мы за люди?!

Другое дело — русский человек чрезвычайно чувствителен к характеру работы. Ему необходимо воодушевление в работе, азарт соревновательность, он любит напряжение, трудность и, конечно, смысл. В размеренной, текущей работе он становится вялым, она ему не интересна, не отвечает его порывистой натуре. «Раззудись, плечо, размахнись, рука» — вот это по нему. Когда дело считалось гиблым, купцы прежде прибегали к последнему средству — выкатывали бочку вина. И дело спасалось. Из-за вина? Нет это было не главным. От полетного, удалого, вихревого настроения от азарта, в котором дух захватывает: не может того быть, чтоб не смогли!»

Да, русский человек не умеет беречь себя. Пока он на ногах, к врачу не пойдет и о здоровье хлопотать не будет Он не умеет и ценить себя В его спешке, в том, что хватается за самое тяжелое, выбирает самое опасное, в неупорядоченности жизни есть какая-то жертвенная струна, звучащая постоянно. Он словно бы был обманут, ибо задумывался Творцом и приходил, в мир с иной целью, нежели предлагается здесь, и для другой жизни, нежели сложилась на земле. Я не уверен, что устремлен он к Царствию Божию, по грехам этого не скажешь, но к чему-то, помимо земного пути, стремится, торопится жить, и не принимает тесные формы жизни».

* * *

Работаю в архивах. Был во Владимирском архиве, а сегодня в Ярославле. Берендеево неуловимо. Точнее, невозможно отследить хотя бы одно официальное упоминание о Федоровской пустыни здесь, в Б. Но узнал, когда закрыли здесь церковь (бумаги из Владимирского губисполкома), сегодня проследил, как перемещалась Берендеевская округа в рамках территориальных переделов.

Мне кажется, если написать историю церкви в Берендеево и описать само Берендеево, тем самым его можно спасти. Как иначе мне по силам спасти этот мир, его людей, все, что пережил, видел и чувствовал, судьбы, души? Только рассказав его, распустив затерявшийся во времени клубок обстоятельств.

* * *

В русской деревне не осталось общих праздников. Должны же быть совместные сборы, объединяющие людей в народ? Единственное место массового присутствия людей — храм. И то лишь отчасти: на Рождество, в большей степени на Пасху. Тогда действительный народный праздник, большой, общий, без оглядки на время и обстоятельства. Других праздников нет. Как нет тех энергий общего Труда, Силы, Надежды, Свободы, элементарного чувства национального, которое могло бы свести людей в круг народного праздника.

* * *

(О соседе Алексее Сергеевиче. Размышления, когда сидел перед службой за столом у окна, а А. С. набирал воду из колодца.)

А. С. — хороший человек. Он встает спозаранку и добросовестно трудится до темна. Питается собственным трудом, питает жену и детей. Не завидует чужому добру. У него редкое качество здоровой рассудительности, он избегает осуждения и говорит о человеке только то, что знает определенно. Ровного нрава, не гневлив, не сварлив. Относится бережно к животным, к вещам, к земле. Не пьет и не курит. Все, что имеет, заработал своими руками и тяжелым трудом. Кто он? — Праведник. Но не ведающий ничего выходящего за пределы эмпирического опыта. Кто Бог для А. С.? «Что-то такое, что, возможно, есть». Бог для него — «неопределенность», не затрагивающая его непосредственных интересов и нужд. На Пасху и Рождество можно поставить Богу свечи. Но это обряд, обычай, не более. Вид у него при этом близкий к смущению, а вдруг спросят: «Что ты здесь делаешь?» — А. С. мыслит в пределах прочности и постоянства вещей в реальном мире. Он домысливает вещи до округлости и устойчивости, а нередко сам, собственными руками, усовершенствованиями и придумками, доводит их до этих качеств. Как это делает с машинами, заново перебирая старые механизмы, на место обычных грузовых колес приставляя толстые тракторные шины, чтобы можно было проезжать в поисках заработка по любому бездорожью.

Работящая добрая жена и трое детишек. Тщательные, без послаблений, совместные труды по огороду, в сарае, со скотиной, постройки, доделки… За его забором могут убивать и грабить, но пока не сунутся к нему на участок, не станет ничего делать. Если сунутся, — может прибить. Будут кричать о помощи — поможет. Но по своей инициативе ничего делать не станет. Было время, когда всем желающим выдавали кредиты на обзаведение фермерским хозяйством. Другие, в основном мигранты и переселенцы, набрали этих кредитов и техники. Ничего с фермерством хорошего не вышло, технику распродали и землю тоже. Задолженность по кредитам государство простило. Я спросил А. С. — «чего же ты не подсуетился в свое время, когда можно было, — была бы у тебя сейчас и земля и трактор (предел его мечтаний — собственный трактор)?» — «Нет, — ответил он, — нас так приучили, что с государством шутки плохи. Тем вот повезло, что долги списали, а если не списали, так бы я и пошел бы по миру с семьей?»

«А. С., в чем для тебя счастье?» — спросил я его как-то между прочим, когда мы ехали за тесом для крыши.

«В чем счастье? — переспросил он. — Счастье, батюшка, это лечь в тенек после сенокоса и выпить холодного пива…»

* * *

Бабка Мария, девяносто шести лет. Высокая от природы, жилистая, сейчас, конечно, согбенная, говорит прибасывая. Передвигается дрожащим дряхлым шагом, как бы частой, негнущейся буквой «Г», тыча впереди себя палкой. И зимой и летом в одной и той же бурой плюшевой куртке и в одних и тех же валенках с галошами. Лицо почти до носа скрыто коричнево-серым платком, оттуда, из полумрака, блестят два подслеповатых зрачка. Они студенистые, слезливые, упрямые, похожие на глаза старой дворняги с дурным характером. У бабки Марии есть то, что именуется словом «норов». От старческого ослабления ума или по природе, не знаю, она отличается невероятным упрямством. Другая бабка в церкви так и млеет, когда ее подхватывают под локти и участливо провожают к скамейке, подводят к исповеди, придерживают у причастия. Но сколько я ни пытался приставить кого-то к бабке Марии, она с гудением, страшно серчая, отпихивала непрошеных помощников, желая непременно подойти самой. Всякий раз с замиранием сердца я гляжу на ее дерзкие пробежки, и пару раз удачно ловил ее, когда она уже валилась, вперед или назад. Дряхлой бабке свойственно терять равновесие, когда она застоится. Тогда она кренится вперед или, позабывшись, попытается вьшрямиться и валится назад. Когда она подходит и жалуется: «Батюшка, я упа-а-ла!» — надо полагать, что имел место один из двух случаев.

Сколько я здесь знаю ее, она имеет твердое намерение никого не обделить наследством из своего многочисленного потомства, от детей, внуков до пра-правнуков. «Наследством» именуется серый кособокий дом с двумя маленькими окнами по фасаду, провисшей крьппей и сенями, наклоненными в сторону противоположную той, куда накренился сам дом. Одно время, чем-то обидевшись на своих наследников, бабка решила завещать свой дом церкви, я еле отговорил ее.

Бабка Мария настолько упряма в своем желании быть самостоятельной, что исключительно сама сажает свою картошку, не допуская никакой помощи от родных. В пересказе других бабок это выглядит так. — Посреди участка она ставит табурет, на нем поллитровку и стакан. Пройдет рядок и пригубит, потом еще рядок, и снова к стопочке, так за день управится и с участком, и с «поллитрой».

На последней службе бабка Мария принесла на канун мешочек риса, граммов триста, и пакет чесноку. Я не знал, что это приношение от нее, иначе бы поостерегся, но по неведению отдал все приношение одной бедного вида бабульке. На мою беду она оказалась свахой бабки Марии. Они живут в соседних домах, по разные стороны одного забора, и давно не ладят. Бабка Мария перед домом углядела у свахи в руках свое добро и кинулась отнимать. Отняла и унесла добычу, обругав и бедную старуху, и мне порядком досталось.

Сегодня на всенощной, когда я обходил храм с каждением, бабка Мария как раз с замедлением преодолевала церковный порог. На всякий случай я ускорил свой шаг, чтобы отойти подальше, не в шутку предположив, что вдруг ей взбредет в голову огреть меня палкой. Но, кажется, обошлась, она уже забыла обиду.

Фамилия у нее — Мареева, и все ее называют «бабка Мареева».

* * *

Зачем мы, христиане, все время натыкаемся на боль о России? Касается ли она нас? Как касается? Мы зачем-то верим, что Христос где-то в России.

Может, лучше перешагнуть через эту боль. Может, она, такая пьянящая и мучительная, такая дающая чувствовать умиление и слезы, такая спрятанная, ночная, есть только прелесть? Зачем мы не просто христиане, как испанцы или греки? Почему опять и опять бьемся душою об эту проклятую, неверную сторону. Почему бы не повиниться перед всем миром, перед всей историей? Повиниться — отказаться от нашего Христа. — Русский Христос? Простите нас, Он умер.

Но здесь же наш. Христос? Как мы можем отступить, хотя бы пядь? Где еще пролилось столько крови христианской, в которой растворено столько Его Причастной Крови?! Его кровью упитана наша земля. Как мы можем отдать ее и отдать то, о чем мечтаем? Чем не успокоимся. Чем не можем уснуть. Родину.

* * *

Вчерашний день прожил с мыслью, что завтра пятница. И сегодня проснулся с намерением уехать в Ростов, поработать в архиве. Позвонил бабе Кате попросить, чтобы она пришла покормить собаку, а она спрашивает: «А разве, батюшка, службы не будет?» — «Какой службы?» — «Как же, сегодня всенощная!» — Я стал убеждать м. Катерину, что она ошибается, сегодня только пятница, а она стоит на своем — нет, суббота, вчера пятница, а позавчера, помните, мы приходили убираться в церкви к празднику, это был четверг! У нас же в это воскресенье — престол.

Я говорю Катерине: — «Ну, ладно, сейчас у кого-нибудь еще спрошу, вы все путаете».

Положил трубку, а сам думаю, если вдруг сегодня суббота, куда у меня запропастился один день, что я делал? Стал считать: в понедельник День Святого Духа — служили. После службы приезжал Т. настраивать модем и налаживать выход в Интернет. Вечером того дня, помню, был в гостях у В. Он приехал из Ярославля с концертов, где пел «Реквием» Верди и «Алеко» Рахманинова, Ладно. Во вторник рано утром уехал на электричке в Ростов, в архив и копался в бумагах до вечера. Вечером опять был у В. В среду, помню, отдыхал с утра, перепечатывал материалы из архива. Вечером ездили в деревню Нестерово, искать речку Рокша на предмет установления, можно ли там ловить рыбу? Речку нашли, пес Панч в ней выкупался, я запугал леску в корнях. Выпили на берегу пива и уехали. Немного проехались по окрестностям, нашли кем-то оброненную маскировочную сетку и взяли ее с собой.

В четверг с утра поехали в Переславль, чтобы пройти медкомиссию для пересдачи на водительские права. Прошли часть кабинетов. Невропатолога на месте не оказалось. Послали оплачивать прохождение медкомиссии в бухгалтерию, что помещается в здании стационара. На проходной, по другую сторону стеклянных дверей, стояли носилки. На них, укрытый простыней, лежал молодой парнишка. Правую руку, смуглую и полноватую, закинул себе на левое плечо и с выражением кротости и нежности, можно думать, спал. Но, минуя носилки, я увидел на его груди кровавое пятно и отпечаток сукровицы на простыне. След от ножевой или огнестрельной раны. Я прошел дальше по коридору, а племянник Вадим остался у проходной и потом рассказывал, что перед носилками откуда-то из темной бытовки вышли два небритых мужика в спецовках, первый с высокой и длинной косой, а второй с метлой: «Как Смерть, вышли», — сказал Вадим. Позднее, возле помещения нарколога, я видел, как они убирали газон.

Вечером того дня ездили снова в Нестерове, потому что выяснилось, что вчера оставили на берегу мой походный раскладной стульчик. Вчера сначала позабыли этот стульчик, а потом нашли маскировочную сеть. Приехали на берег, стульчик стоял, повернутый к воде, как будто и не уезжали. Солнце, густая зелень, желтые головки одуванчиков, много комаров. Из Нестерове поехали в Горки, где я около часа пытался ловить рыбу. Поймал сразу же одну маленькую, которую потом отпустил, а больше ничего.

Получается, вчера была все-таки пятница. Мы опять были в Переславле, где я закончил проходить медкомиссию. Затем были в Крицком монастыре. Там сотрудники музея любезно пошли навстречу и согласились помочь с поисками материалов по Берендеево и Феодоровскому монастырю. Выяснилось, что у них имеются портреты игумении Евгении и протоиерея Свирелина. Это меня окрылило. Затем мы были в бане, а вечер провели дома. Выходит, сегодня суббота. А я чуть было не уехал в Ростов накануне всенощной нашего престольного праздника! Позвонила баба Катя и сказала, что только что слушала радио, где передали, что сегодня 5 июня, суббота. «Я уже понял, — ответил я. — Слава Богу, что позвонил вам, а то бы укатил в Ростов, вот был бы конфуз!»

Сегодня в ночь снился нелепый сон со странным сюжетом. Снилось, что нашу семью: маму, Таю, меня — преследуют чеченцы, требуют выкупа и т. п. Все, что откладывается во впечатлениях от телехроники… Запомнился какой-то «Шамиль» с бритым черепом и черной густой бородой, который ухватил мою черную бечевку с крестиком и хотел ее сорвать, со свирепым выражением лица. Во сне я очень решительно отстоял у него свой крест. Господи, помилуй! Смог бы так наяву?

* * *

После обеда поехали с Вадимом в Горки, на р. Шаху искупаться, а по пути заехали в Алексино к отцу Николаю Сокову. Мне нужно было одолжить у него несколько штук «рукописаний», как называют здесь разрешительные молитвы, да и заодно попытаться записать интервью для нашей газеты «Переславльский Ковчег». Батюшка был дома, простуженный. Встал с постели, наперебой с матушкой уговорили усесться за столом на кухне, а сами сели по бокам и принялись расспрашивать о житье-бытье: что за работы делаются при храме, что еще собрались строить?.. Сам о. Николай все кручинится о своей церкви, и крышу, мол, надо докрашивать, и стены добеливать, что не успели сделать с прошлого лета, дел много… «Вот заболел. Покойника отпевал на ветру, на кладбище, вспотевши, и простудился».

Я говорю отцу Николаю: «Только вы один теперь покойников провожаете до кладбища, у нас никто больше так не делает».

Матушка Нина интересуется, сколько у меня получают певчие. Я называю сумму, а она жалуется на отца Николая: «Нам батюшка ничего не дает и сам не берет. Все для церкви. Мне платит только двести рублей, обещал на Троицу еще сто добавить, вот не дает до сих пор».

Говорю: — «Батюшка бессребреник, а я не такой, всеми деньгами сам распоряжаюсь».

Матушка в сердцах: — «Он (батюшка) первый в ад попадет!»

Отец Николай: «Да что ты такое говоришь! — С укоризной и досадой из закутка, куда пошел переодеться в подрясник: — «Да… Ничего не платит… — А у меня и денег-то не бывает» (он произносит: «не быват»).

Вышел опять на кухню, поправляя на груди серебряный крест с украшениями.

— Какой, батюшка, крест-то у вас знатный…

Он осклабился как-то по-детски и, поглаживая крест сверху, видно похвала пришлась по душе, ответил: «Это мне отец Николай Лихоманов из Тутаева подарил…»

Сели опять за стол.

— Батюшка, — говорю, — расскажите о себе?

— Ну, что о себе сказать… Родился я в 1930 году, 17 декабря, в селе Обнорское Любимского района нашей Ярославской области. В селе стоял храм великомученика Георгия, в нем и крестили. Семья у нас была средняя, но крепкая: была лошадь, две коровы. Родители люди верующие, соблюдали праздники и посты. С младых ногтей я при храме. Алтарничал. В те годы священников-то забирали… Священник, отец Сергий, который крестил меня, он три раза был забран. …Окончил семь классов, в 1950 году призвали в Советскую армию.

— При Сталине служили?

— В годы «великого Сталина» служил под его знаменами, — посмеивается отец Николай. — Приходилось тайно хранить свою веру, крестик носил в гимнастерке.

— В комсомол вступать не заставляли?

— Комсомола избежал своим недостоинством. Подступятся, а я говорю: «Не готов морально, надо мне достигнуть совершенства…»

Потом, после армии, продолжал помогать при церкви, читал и пономарил…

Ослаба была в отношении церкви примерно до пятьдесят девятого года, поэтому местное начальство веровать не препятствовало. Рядом с нашим селом было другое, с церковью Введенья, и меня, значит, общественность стала просить поступать во священники. Я и сам-то замечтал уже о священстве. Владыкой был епископ Исайя. В 1956 году была у него хиротония во епископа Угличского. Пришел из военных, был морским капитаном. Правящим владыкой Ярославским его не ставили, так и умер в 1960 году епископом Угличским.

Значит, я приехал посвящаться, а без подрясника. Не было у меня подрясника, так владыка свой дал. Он был высокий, худой, а я тоже не толстый — а низкий. Владыка взял трубку и позвонил женщине, которая его обшивала. Она пришла и справила мне по росту.

Служил в селе Павловка три года, затем перевели вторым священником под Ярославль, а после сюда, в Алексино, в 1961 году.

— Что отложилось в памяти о тех годах?

— Отложилось в памяти, что за нами смотрели. Никита Сергеевич провозгласил, что скоро веры не будет, и стали гайки закручивать. Смеялись над нами, пальцем тыкали — «мол, вас отменили»…

… После Исайи был владыка Никодим Ротов с 1960 по 1963 год. Приедет из Москвы, указов наподписывает и опять в Москву. В дела епархии вникать ему было некогда, весь был во внешних сношениях.

Церковь наша Покровская с 1941 по 1946 год закрывалась. Потом, после войны, разрешили хлопотать об открытии. Была у нас такая женщина — Минеева Матрена Михайловна, — так она по своему усердию храм открывала. Тогда вопрос стоял, где церковь открывать? — В Ефимьеве, в селе Филипповском или в Алексине? Народ там денег насобирает, пошлет ходоков в Ярославль, а те приедут на вокзал и, первым делом, в буфет… А Матрена придет к начальству, сядет, и хоть ее чем ни стращай, не уйдет: «открывайте, говорит, нам церкву». — Как сказано? — «Толцыте и отверзится вам». — У других не открыли, а у нас открыли. В 1970 году преставилась Матрена, Царство Небесное…

Позднее стали опять поджимать. Директор школы была женщина негодна…

— Что так?

— Да что? — На детях все вымещала. Детей у нас двое девочек — не хотела учить, все на них вымещала. А они способные, учились хорошо, только это и спасало.

Потом был случай, пришли меня агитировать — уйти из священников. Приехало начальство из учхоза «Дружба», уговаривать, — «Переходи к нам, Николай Иванович, мы тебе новый дом дадим, работу по специальности, брось ты этот пережиток…»

— А что же у вас за специальность?

— В армии был шофером, в машинах хорошо разбирался, вот они и сманивали… Ушли ни с чем. Помощи от властей никакой не было за все годы и по настоящее время… Только помогает нам Господь и Его Пречистая Матерь…

После беседы отец Николай вышел проводить меня и, как говорит, «посмотреть на Вадима», племянника, который ему чем-то понравился еще с прошлого визита. Думаю, скорее всего, тем, что Вадим — профессиональный водитель и любит машины. У них с батюшкой свои общие темы. Батюшка напялил на голову прозрачную, из сетчатки, шляпу с мятыми полями, накинул серую курточку и, улыбаясь добрым, всегда розовым лицом с короткой белой щетиной на щеках и подбородке, окая и простаковски, извинительно, неспешно, растягивая с легким сипом слова, попрощался и наказал подъехать к церкви, где бабка Еликонида живет, и взять у нее рукописания.

Еликонида погорела прошлой осенью, осталась бездомной сиротой, а ей уже девяностый год! Старуха, не ведающая ни лести, ни лукавства. В свое время, должно быть, здорово доставалось от нее о. Николаю по молодости. По привычке все держит в своих руках, и ключи от храма у нее. Вот, лежит на кровати, укрытая одеялом, в чужом доме. На днях ее выгоняют с этой квартиры, батюшка ломает голову, куда ее пристроить: «Придется брать к себе. Тяжкий крест, но ведь свой, почти полвека под Еликонидой прожили… Дал бы Бог моей матушке терпения…»

Говорю ей, кто я и откуда: «Отец Николай наказал передать мне пять штук молитв». Бабка, сначала мне подумалось, при смерти, — лежит под одеялом, слушает, и не знаю, слышит ли? Она услышала, откинула одеяло, и открылись до колен опухшие ноги-колоды буро-розового цвета с круглыми желтыми ногтями. Эти две жуткие ноги лежали под платьем как бы отдельно от этой маленькой старушонки с круглым монашьим лицом. Но она постепенно поднялась и села на кровати, свесив руками, по одной, свои ноги.

Спрашиваю:

— Помочь?

— Сама…

Вышли из избы, она с двумя палками, по одной в каждой руке, пробирается среди высоких одуванчиков. У меня был с собой фотоаппарат, и я сделал несколько кадров.

* * *

Разрушенный Берендеевский торфозавод. От конца села через поле тянется кривая линия траншей. Это вынимают трубы отопления, водоснабжения и еще чего-то. Извлеченные ржавые трубы в комьях земли покоятся на перекладинах поверх траншей так, словно наружу извлекли железные корни завода, и он усох.

* * *

…Я первый раз так нешуточно вымотался к весне, вкупе с Великим постом и относящимися и не относящимися к нему переживаниями. Я был внутри нервного срыва к Пасхе. Пожалуй, я даже и сорван был, но единственно внешний автоматизм спасал от разоблачения, что я болен душевно и психически… Пищу без тени иронии. Но потом весна, лето — совершенно другая пора, и срыв исчез из видимости. Но я продолжал оставаться уставшим, не знаю, сбитым или, лучше сказать, подраненным. Просто лето играет по своим законам, и если уж оно, как полагается, солнечное, звездное, с речкой и цветами, то невозможно не поддаться и не увлечься делом — написанием хроники, росписью храма и прочим по мелочи. Вот оно истекает, но так неправильно, так долго и обманчиво, когда весь сентябрь, всякий день, ожидаешь конца этой осенней дряблости, а с утра солнце, тепло, упрямая прилипчивость листьев к веткам. Лето не кончается, хотя календарно уже кончилось, но продолжает пытать хорошей погодой, полным классическим списком того, чем полагается увенчаться правильному лету, т. е. «бабьей» порой, мутной паутинкой между кустами, поздними ромашками, ветром в высоком небе, наконец, всем этим левитановским «багрянцем», во что одеваются леса…

Я же не о погоде, а том, Господи, как мне вырваться из навязших необходимостей, из сублимированных видимостей долга, вязких страхований. Все забилось, нечем дохнуть, вверх: сердцем, мыслью.

— Ты позвал, и я побежал. И где я теперь? Как мог, Господи, пытался искать Тебя? А в итоге сам — потерянная драхма.

Я же знаю, что Ты меня не терял. Как я мог не найтись?

20.06.

(Примечания 2003 года к записям 1999 года.) Несколько последних лет, где-то с года 1998, я пытался найти ответы на вопрос, который тогда еще даже толком не смог сформулировать. Постепенно круг недоумений стал концентрироваться. Я стал понимать, что размышления и тревоги связаны непосредственно с тем, чему я принадлежу, в чем нахожусь, с тем, с чем я накрепко связан, — с церковно-приходской жизнью. Если отвести в сторону счеты, которые можно предъявлять собственному христианскому состоянию, совести, множеству личных дурных качеств, все равно в остатке наличествует категорическое непонимание (неприятие) многих вещей нашей (моей) церковной реальности. Приходская жизнь, которую я в Берендееве отчасти застал и во многом сотворил личными усилиями в русле тех интенций, что улавливал как генеральные, пришла к тупику. Жить дальше в Берендееве можно было, только разрушая то, что сложилось. Я ушел из Берендеева, полный смутных отрицаний, но мало что уразумев. Отрицания, на какой-то момент совпавшие с неблагополучием житейским, бытовым, денежным, вели меня почти к разрыву с официальной церковностью. Разочарования жизненные, как правило, очень тесно сплетаются с духовными. Наверное, можно сказать, что весь 2001 год я несознательно, но целенаправленно отходил от церкви. Здесь слово «церковь» неизбежно двоится, и следует уточнить, что отходил не от Церкви, Невесты Христовой, Тела, которому Он Глава, и от Которой, надеюсь, никогда не отступлюсь, а от той «церкви», которая отчасти осуществилась как плод моих собственных усилий, а отчасти которую у меня на тот момент хватило опыта и духу воспринять. Это был отход от ложных мнимостей, парализующих чувство любви и свободы, без которых истинная Церковь для меня немыслима. Я хотел снова быть внутренне свободным. «Быть свободным» — значит, прежде всего, не быть связанным ложными обязательствами, соглашаться с любезным «большинством», не бояться не угодить чьим-то представлениям и надеждам на твой счет и не стараться подпадать под те настроения, что бытовали в епархии и в церковных кругах. Я всегда, мне кажется, был пассивно внушаем и всегда с этим напряженно боролся. Но, противостоя чему-то сознательно, на бессознательном уровне, через атмосферу, через воздух, через общее движение и давление я все же проникался какими-то настроениями. Мой образ существования и мышления в Берендееве был слишком сжат и закупорен. Мое интеллектуальное общество составляли разве что отец С., да отец К. Один был рефлектором «просвещенного столичного священства», впрочем, очень искаженным и в мыслительном отношении малопродуктивным. Мне приходилось не то реконструировать, не то с нуля собирать «точку зрения» этих персонажей в отражении С. Рассуждать с ним о чем-то, что было бы за пределами его собственных очень недалеких интересов было почти невозможно. С отцом К. — иная картина. Он чадо, как принято говорить, известного лаврского старца отца Н. И, по мере своих способностей и темперамента, был в те годы агентом влияния этого отца Н. Что тот декларировал в своих интимных беседах с чадами, отец К. проповедовал на кровлях. Отец К. — энтузиаст, но без собственных, или почти без собственных, взглядов. Как всякий идеалист, он задумал установить во вверенном ему округе всеобщую любовь, умилительное христианство, державничество, почитание святых царственных мучеников, подъем религиозного просвещения и прочая. Я поначалу всем этим проникся, надеясь выйти за приходской круг, чему-то научиться и что-то уразуметь. Он, конечно, натура увлекающаяся, но необъективная и непоследовательная, слишком переменчивая во мнениях. Нельзя было быть уверенным, что какое-нибудь положение или мнение относительно какого-либо лица, высказанные со всей категоричностью, вдруг, без всяких видимых глазу причин, не претерпят кардиального изменения. Отец К. — человек по-своему хороший и добрый, но страстный, темпераментный и подобен невыдержанному вину. — Это все ничего, но он в этом смысле — не человек дела; человек, не имеющий систематизированных взглядов, не имеющий самостоятельности во мнениях. Он тоже, как и С., верно или искаженно, кого-то отражал. Общаясь с ним, рассуждая и откровенничая, никогда нельзя было быть уверенным, что он говорит от собственного лица, что думает сам, а не под влиянием очередной поездки к старцу или авторитетному священнику.

Я пришел в Церковь, пережив, живя в лавре, сильнейшее желание служения. Так все сложилось одно к другому: взгляды, возраст, внутреннее душевное состояние. Иного пути я не видел, все другое было, как пресное тесто, без соли и закваски. На тот момент я не видел иного пути, да и теперь не вижу и не мыслю. Попав в лавру и прожив там время, я проникся атмосферой, но по сути остался прежним, «ветхим» человеком. Какие-то стороны моей натуры были изменчивы и поверхностны, я был христиански и православно необразован, не был готов ко многим соблазнам. Но в основах личности я был уже вполне сформирован. Я был прежде тот, что и теперь. Мне кажется, что суть моя всегда та же, и она существует, действует, живет исходя из имманентной данности личностного ядра. Я таков, каков есть. В разную пору кажусь себе лучше или хуже, но я тот, что был всегда, — я себя всегда знаю и узнаю. Выбор состоялся, и я был рукоположен. Я окунулся в приходскую жизнь сначала во Введенском, а спустя год в Берендееве, однозначно став священником, но еще не будучи им. Дело не только в опыте, а я даже в общепринятом смысле не был серьезно воцерковлен. Я принял, т. е. как бы пакетом заимствовал, все священнические стереотипы, взгляды, манеры, настроения, а потом долго, несколько лет распутывал и разбирал это наследство.

21.O6.

(Продолжение вчерашней, записи.) С первых дней после рукоположения меня изумляло, насколько никому нет дела до новопоставленного священника. Мою готовность и пригодность никто не испытывал, разве кратко переговорили — сначала владыка, потом секретарь епархии. В пятницу рукоположили в диаконы: я раз или два взмахнул кадилом в этом качестве и уже на ближайшей воскресной службе оказался священником. Дней десять меня старательно и терпеливо обучал служить литургию отец Игорь Мальцев, покойный, Царствие Небесное. Он замечательный, истинно русский священник, с огромным опытом священнослужения. Кое-как я запомнил основные литургические действия, но ни разу, например, не отпевал и не венчал, не служил самостоятельно всенощную, да вообще ничего не знал, как делать, а уже стал настоятелем церкви в селе Введенском. Меня довезли до нежилого церковного дома, бросили в конце ноября без еды и без денег и забыли о моем существовании. Первые месяцы я сидел за книжками, пытаясь запомнить необходимые последования, составлял длинные шпаргалки для каждой службы, беспрестанно терялся и путался. А уже в Берендееве едва осилил первые ремонты, наветы и разбирательства по анонимным письмам прежней матушки, как оказался вовлечен в приходскую и общественную деятельность отцом К. Сходу потребовалось много слов, готовых формул, эмоций, силы убеждения. Следовало говорить с разными людьми о православии, о вере, о настоящем моменте, и я говорил, писал, участвовал, заседал… — Чувствовал, что уже не согласен со многим, что меня нечто тяготит, а от чего-то воротит, что я не знаю правильного пути и сам нахожусь на распутье. Мне отчаянно хотелось остановиться, выйти за круг служебной, требной, церковно-деревенской карусели и побыть в стороне, помолчать в бездействии. Тогда, в разговорах с немногими людьми, с кем можно было говорить откровенно, а говорить можно было только с кем-то из подобных себе, т. е. из священнического цеха, потому что оставалась извечная опаска «не смутить непосвященных», я искал обсуждения вопроса, не дававшего мне покоя. — Что делать с людьми? Что делать с теми, кто ищет подлинной христианской жизни? Что им можно дать помимо прописей, если человек пришел в церковь, переживает воцерковление и ищет помощи в том, как быть христианином в буднях, за стенами церкви, дома, в прочей своей жизни? Он ищет того, что мне самому неведомо. Для меня самого остался нерешенным этот насущный вопрос повседневной христианской практики: «Как быть христианином всегда?» Здесь нужно было опытное участие, но я еще не пережил этого опыта.

Поэтому, когда в Берендееве приход стал концентрироваться и все больше приходило людей не старых, деятельных, социально активных, я просто боялся их энергии воцерковления. С определенного момента я перестал понимать, что нам вместе делать. Можно было направить их духовное развитие по известному пути псевдомонашеского послушания, запретов, норм, обрядничества, с неизбежным заражением эсхатологией, магизмом и ксенофобией (к сожалению, на практике достаточно частый путь «воправославливания»). Или подвести их к самостоятельности поисков своего пути. Я пытался делать второе, но чувствовал, что моей священнической данности для этого недостаточно. К тому времени я уже слишком «перегрелся» на приходе. И, за неимением какого-то другого достойного выхода, предпочел уйти в никуда, в рассеяние, на несуществующее место, в несуществующую приходскую церковь. Мне думается, подсознательно я искал чего-то равнозначного смерти, потому что уже не мог оставаться прежним и искал перерождения. Переродиться же я мог только через действие, а не внутренними упражнениями, к которым не имею способности и необходимой воли.

22.07.

Сижу за столом и стучу на компьютере. Поднял глаза к окну и вгляделся во фрагмент неба, что видно за окном в промежутке между ветками деревьев. Время 14–30 пополудни. Я всмотрелся в облако причудливой формы, косматистое и разносимое в стороны, и явственно углядел в нем голову Бога Саваофа. Эта огромная голова напоминала известное Микеланджелово изображение в «Сотворении Адама», только лицо Бога Отца было развернуто более в фас. Синее небо смотрело сквозь глазницы, орлиный нос, жуткое и строгое выражение, белые морщины, седые волосы, всклокоченные по сторонам. Ужасное и величественное зрелище длилось с полминуты и затем распалось.

18.08.

Позвонил меланхоличный отец В. и передал от имени благочинного срочное распоряжение, поступившее из епархиального управления, о составлении исторического описания храма. Зачем оно понадобилось, непонятно, но я как человек исполнительный составил и отправил по назначению.

Вот, что удалось собрать:

Краткое историческое описание церкви свт. Петра, митрополита Московского с. Львы Ростовского благочиния Ярославской епархии

Церковь села Львы исторически связана с двумя именами: святителя Льва, папы Римского (память 3 марта н. с.), и святителя Петра, митрополита Московского (память 6 сентября и 3 января н. с.).

Согласно историко-археологическим сведениям, собранным А. А. Титовым (1844–1911) в известном труде «Ростовский уезд Ярославской губернии»[14], уже в глубокой древности, во времена святителя Иакова Ростовского (конец XIV века), в местности, позднее получившей прозвание Львы, стояла обветшалая деревянная церковь. По житийной легенде, святитель Иаков, изгнанный по ложному обвинению из Ростова, переправился на своей мантии на другую сторону озера Неро. Позднее, согласно неизвестному преданию, используемому Титовым, его мантию прибило к острову напротив нынешнего села Львы. «На этой мантии, — пишет А. А. Титов, — нашли две иконы Всемилостивого Спаса и св. Льва, папы Римского. Первую из этих икон князь Иван Иванович Пушболъский-Верша внес в градскую церковь Спаса (известную ныне под именем Спаса на площади), приложив к этой церкви на вечные времена и Левский остров, а на месте обветшалой церкви поставил новую, во имя св. Льва папы Римского, и обретенную его икону отдал в новосозданный храм»[15].

Это одна из известных версий возникновения прозвания села Львы, или, по дореволюционному именованию, в единственном числе — Лев. По другим версиям, приводимым тем же ростовским краеведом и собирателем старины, подобное именование «Лев» могло появиться вследствие того, что некий князь «Лев Дмитриевич Приимков-Баламыш построил здесь себе дом, дав ему свое имя Льва». И, якобы, в старину на этой земле имелся монастырь, настоятель которого носил иноческое имя Лев[16].

Сейчас, конечно, уже невозможно с уверенностью говорить об истинности или ложности тех или иных устных сказании, во множестве, без источниковедческих ссылок и критического разбора используемых А. Титовым, но приходится довольствоваться тем, что имеется.

Возникновение настоящей каменной церкви во имя святителя Петра, митрополита Московского относится к 1807 году. Известно, что церковь была построена на средства крестьянина Авраамия Васильевича Маркова[17].

Согласно описаниям А. А. Титова: «до 1838 года этот храм был холодный, но в означенном году несколько перестроен и обращен в теплый; во время перестройки прежняя колокольня отошла, вследствие чего в 1849 году и была построена новая, в связи же с церковью, которая существует и до настоящего времени. В 1864 г. церковь обнесена каменною оградою»[18].

С делением церкви на летнюю и зимнюю части в теплой половине был сооружен придел во имя святителей Московских Петра, Алексия и Ионы (память 18 октября). Мотивы благословения наречения именно данных имен, равно как и имени свт. Петра в главном приделе в новосооруженной церкви, к сожалению, пока не прояснены.

В позднейшие годы, вплоть до рубежа XIX–XX веков, строение церкви неоднократно видоизменялось. Возможно, вследствие допущения архитектурно-технических просчетов, сводчатый верх зимнего придела был разобран и заменен на плоский; перестраивалось помещение трапезной и паперти.

В Ростовском филиале Ярославского государственного архива хранится собрание Метрических книг и Исповедных росписей села Лев с 1807 по 1859 годы. Если взять одну из Метрических книг, к примеру, за 1827 год, можно узнать, что: «в приходе родилось и святого крещения сподоблено мужеска 4. женска 7 обоего 11 человек, а таких младенцев кои б порождении святого крещения не получили, в 1827 году не имелось.

Имена: Алексий, Ирина, Василий, Федосья Марфа, Мария Иоанн, Любовь, Устинья Авраам.

В нашем львовском приходе в 1827 году бракосочетающихся не имелось.

Итого в нашем приходе померло и при церкви погребены в 1827 году мужеска 4, женска 4 обоего 8 человек:.

Андрей — 2 г. оспа

Иоанн–1 г. корюхой

села Песошни

вдова Наталья Федоровна 80?

Агония — 3 г. корюхой

Иван — 5 л. чесоткой

Марфа — 3 месяца корюхой

Федосия 8 месяцев неизвестной[19]

Василий 1 г. неизвестной

Данную нам к нашей церкви из оного правления записную книгу на 1827 год, которую по прошествии онаго года, присем в Духовное правление и представляем. 1828 года генваря «14» дня — К сему рапорту села Льва священник Алексей Васильев руку приложил дьячок Алексей Иванов руку приложил пономарь Василий Иванов руку приложил»[20].

Архивные данные отдельно взятого небольшого населенного пункта лишь подтверждает общую статистику высокой детской смертности в крестьянских семьях дореволюционной России. К концу XIX века село Лев имело «42 двора и 128 ревизионных душ, при 127 наделах»[21].

По свидетельству местных старожилов, церковь в с. Львы оставалась действующей до 1940 года. Местная жительница 1929 г. р., староста села Львы З. А. Морокуева, вспоминает, что в 1938 году был арестован настоятель церкви, иеромонах (возможно, игумен?), носивший в постриге имя Венедикт.

«Он вечером-то службу отслужил, а утром-то пошли, у нас дед Дмитрий был дьячком, пошел, а его нет… Дед-то пошел, да идет обратно, говорит: «Отца Венедикта украли…» Ночью забрали, никто ничего не знает. Мы все говорили, что украли… До войны, это в 1938 году (…). Дед Дмитрий он в 38 году помер. Как батюшку забрали, он так сразу и слег. В Евстафия Плакиду его хоронили…[22]

В 1940 году арестовали последнего настоятеля, священника Николая. По воспоминаниям жителя с. Львы П. М. Шинакова, 1924 года рождения: «19 декабря, в зимнего Николу, после службы священник и говорит: «Православные христиане, я говорит, последнюю службу веду, вот, больше нельзя мне». И какое дело — он отслужил, домой ушел, утром его хватились, нету, а его в час, что ли-mo ночи, заехал воронок, и увезли»[23].

До 1942 года лишенная священнослужителей церковь оставалась нетронутой, со всем имуществом, облачениями и убранством. Ключи хранились у старосты Прасковьи. В 1942 году председатель колхоза «Красные Львы» отдал распоряжение ссыпать в помещение церкви зерно. В качестве зернохранилища церковь использовалась до 1961 года. В этом году после укрупнения колхоза по решению местной власти в летнем помещении храма организована механическая мастерская и кузница. За последующие годы строение церкви понесло значительный урон: безвозвратно погибли росписи, разрушена кладка сводов и арок, вырезаны металлические стяжки, от чего каменная коробка покрылась многочисленными трещинами, обрушена часть стен по северному фасаду, не сохранились потолки и пол. Создается впечатление, что люди, захватившие церковное здание и использующие его в своих колхозных нуждах, пытались нанести ему как можно больший ущерб, не обоснованный никакими техническими целями или хозяйственными задачами.

Самый крупный и трудно восполнимый урон строению церкви святителя Петра был нанесен в апреле 1961 года. В самый разгар хрущевских гонений на Православную Церковь, почти в те же дни, когда состоялся первый полет в космос, тогдашний председатель укрупненного колхоза «Восьмое марта», куда входило и село Львы, Никитин В. С. организовал разрушение колокольни. По словам очевидца П. М. Шинакова, «ему не нравилась колокольня». По его же приказу обрушили купол храма, кресты, вынесли хранившееся в алтаре летнего храма церковное имущество, иконы и богослужебные книги и сожгли.

С начала 70-х гг. помещение церкви стало использоваться под склад минеральных удобрений.

В середине 80-х годов склад был заброшен, и около 50 тонн удобрений остались лежать в стенах церкви. Многолетняя химическая реакция привела к разложению связующих элементов кладки и собственно кирпича, что привело к крайне опасной ситуации, грозящей полным обрушением здания.

В декабре 2000 года Комиссия по передаче имущества религиозного назначения при Администрации области поддержала ходатайство Высокопреосвященного М., Архиепископа Ярославского и Ростовского, о передаче церкви с. Львы Ярославскому Епархиальному управлению. В том же месяце Указом правящего Архиерея Архиепископа М. на должность настоятеля церкви был назначен иерей Александр Шантаев.

В 2001 году церкви выдан Антиминс на главный престол во имя святителя Петра, митрополита Московского. В том же году происходило частичное освобождение помещения церкви (летней половины) от удобрений, а также начальные восстановительные работы, позволившие отслужить первую службу на Преображение Господне, 19 августа 2001 года. В дальнейшем, в связи с капитальной реконструкцией и реставрацией помещений церкви, службы были приостановлены.

В 2002 году из храма были извлечены все удобрения, осуществлены наружные ремонтно-восстановительные работы.

Служба св. Пасхи 2002 года была отслужена посреди ремонтно-строительных развалов, в отсутствие части стен, окон и электричества.

К концу того же года нами была восстановлена зимняя, теплая, часть церкви и устроен правый придел. В приделе установлен престол, но без освящения (кроме окропления св. водой) и без чтения молитв, и на престол перенесен Антиминс из летней церкви. На этом Антиминсе совершаются службы до сей поры. Первая служба в новосооруженном приделе состоялась 3 января 2003 года в престольный праздник свт. Московского Петра, всея России чудотворца,

В настоящее время в храме совершается регулярное богослужение.

Приход церкви составляют жители с. Львы и расположенного неподалеку села Песочное, исторически относящегося к данным территориально-приходским границам. Общее число постоянных жителей с. Львы и с. Песочное — около сорока человек пенсионного возраста. Школ, предприятий, госучреждений и больниц на территории прихода не имеется.

27.08.

Услышал из теленовостей, что сегодня около полудня Марс приблизится к Земле на кратчайшее расстояние. Это называется «Великим противостоянием». Прежде настолько близко планеты сходились, если верить сказанному, 57 000 лет назад.

Начало дня переменчивое, на некоторое время выглядывает солнце…

…Мое увлекательное писание прервал звонок: представился референт владыки, иподиакон.., и ошарашил известием, что владыка на святителя Петра, наш престольный праздник 6 сентября, будет у нас служить. Я говорил с референтом минут десять, задавая вопросы, которые стали возникать один за другим: «Как быть с этим, как с тем?» И до моего сознания все более доходило, что этот приезд неминуем. Я спешил расспросить, как можно больше. Первое со службой: здесь надо готовить кафедру, сколачивать помост и настилать ковром. «Колокольного звона нет, потому что нет колокольни», — сразу пояснил я иподиакону. — «Подъезд надо приготовить для выхода из автомобиля, территорию убрать от сорняков для крестного хода…»

— Трапеза. Без нее не обойтись…

— На сколько человек рассчитывать?

— Рассчитывайте примерно на 10 сопровождающих…

— А что из напитков? Сколько перемен блюд?

И дальше в том же духе…

Я положил трубку, и некоторое время не мог убрать с лица глупую улыбку, чтобы пойти поделиться с сестрой известием, что к нам едет владыка.

* * *

Незадолго перед выездом на службу прошел короткий сильный ливень. На всенощной Успения никого не было, кроме одной-единственной Нины Федоровны из Песошни. После чтения паремии из первой книги Бытия, которую я сам и читал, сказал проповедь по смыслу чтения для одной слушательницы, не считая, конечно, певчих Параскевы и Светы. После службы Нина Федоровна подарила мне книжку стихов борисоглебского поэта Константина Васильева. Он умер тому два года. Она назвала его великим поэтом. Очевидно прочитав на моем лице недоверие, пояснила: «Великими называют всех, но он действительно хороший поэт». Книга приятная по оформлению, издана в Ярославле, тираж всего 1 тыс. экз.

Н. Ф. извинилась, что не сможет прийти на завтрашний праздник, потому что завтра в Ростове похороны ее близкого товарища В., педагога-музыканта, который основал в Ростове ансамбль народных инструментов. Когда мы доехали до ее дома, Н. Ф. поведала нам с певчими трогательную историю, связанную с покойным. У него была маленькая черная собачка по кличке Вакса. Когда В. стало плохо, перед отправкой в больницу он передал собачку своему другу, присмотреть. Умирать он не думал, конечно. А собачка перегрызла веревку и убежала от друга искать хозяина, и что удивительно, прибежала в больницу и нашла его. Врачи, которые прекрасно знали этого человека и хорошо к нему относились, сказали: «Ну, ладно, собачка маленькая, в виде исключения позволим вам держать ее у себя в палате под кроватью». И так она и была с ним до его смерти. Что дальше стало с Ваксой, Нина Федоровна не знает, но переживает, как она теперь без хозяина[24].

Очень трогательная, жалобная история. Мне тоже жалко. Покойный учился вместе с Альфредом Шнитке. Н. Ф. рассказывала, что в свое время его звали в Москву, в оркестр народных инструментов, но он не захотел уезжать из Ростова.

И еще одно из впечатлений этого дня, самое чудесное. Когда после службы мы выехали изо Львов к Ростову, на небе вышла дивная радуга полной дугой. Я такой полной радуги никогда не видел. Она долго держалась и была необыкновенно плотная, сияюще-яркая, огромная, видимая отовсюду, особенно на фоне отходящего от дождя неба. Небо темное в полуденной части, дальше расходится свежей лазурью, высыхает. Светит вечернее солнце, пуская лучи между зелени деревьев. Пахнет деревянной кадушкой с дождевой водой и немного йодом. Это, наверное, оттого, что озеро цветет и затягивается ряской…

Я развозил певчих по домам и, петляя по улицам, то и дело выскакивал навстречу радуге. Над дорогой ее яркий обод, играющий всеми цветами. Она возникала впереди, и край ее уходил за дома. Странная, волшебная картина…

«Завтра в Ростове великий праздник — престол главного Успенского собора», — не иначе знамение праздника, подумалось.

06.09.

Приезд владыки не состоялся. Вместо него на престольном празднике присутствовал благочинный, архимандрит С. В конце службы мы обменялись торжественными речами, а Зинаида Алексеевна от имени жителей села преподнесла ему великолепную косичку лука.

08.09.

На выходе из епархиального управления завернул, по привычке, в торговую лавку и купил книгу об отце Павле Груздеве.

…Помню, на заре своего священнического служения как-то я приехал из Введенского в Ярославль и зашел в епархиальное управление. В небольшом кабинете секретаря, заполняя почти все пространство своей персоной, сидел тучный, «ражий» отец Владимир П, и, если был на месте, спрашивал протяжно-выпукло «окая»: «Чего тебе, отец? Tы ко мне или к владыке?»

В кабинетике, несколько большем, принимал владыка М., беседуя с посетителями, выслушивая кляузы приходских ходоков или читая прессу. Меня тогда здорово обременяли нестроения с введенскими церковницами, и мне требовался духовный и житейский совет опытного священника. Поэтому я попросил владыку порекомендовать такого человека, к которому можно было бы обратиться с просьбой о духовном руководстве в трудных вопросах. Он покивал большой седой головой, вслушиваясь в говоримые мною слова, потому что был уже глуховат (через пару лет он стал носить аппарат в ухе, потому что слух совсем ослаб). У владыки М. искусственные вставные челюсти с белыми, ровными зубами на подбор, и артикуляцией он напоминал чем-то русских эмигрантов из первого поколения (м. б., владык Родзянко или Кривошеина?), привычных говорить на других языках. Через небольшую паузу, немного подумав, он сказал: «Вот есть у нас отец Павел Груздев, его считают старцем, может быть, к нему стоит съездить?»

Съездить, конечно, стоило, но не пришлось. А через несколько месяцев дошел слух, что отца Павла не стало.

Нина Федоровна из Песошни недавно, когда у нас зашел разговор об отце Павле, вспомнила случай, как ее близкие знакомые ездили к нему в церковь, в село Верхне-Никульское в давние, советские еще годы. Нина Федоровна начала рассказывать, а потом сказала: «Ой, Господи, там слово неприличное». — И прикрыла рот рукой. Я говорю: — «Ну, раз начали, так уж договаривайте». — Ее знакомые, художник с женой, быв у отца Павла, стали очевидцами, как кто-то из приезжих сделал ему замечание, что у него-де крест лежит не на положенном месте (очевидно, тот крест, что должен был находиться рядом с требным Евангелием, на аналое, у которого проходит исповедь). На что отец Павел ответил: «Ми-и-лай! Да если я его положу там, где положено, так ведь…» Здесь я вынужденно опускаю это выражение, в ненормативной лексике являющееся синонимом слова «украсть».

11.09.

Полнолуние. Выходил сейчас на улицу. Час ночи.

Минуя восток, на южной стороне неба — сияющий диск луны. Небо высокое, безмерное, особенно оттого, что под луной, захватывая наискось всю видимую площадь, как на гравюрах Доре, тихо клубятся подсвеченные холодно перистые облака, волнистые и частые, подобно ребрам стиральной доски. Но они особенные, эти облака, устилающие небосклон плавно-комковатой массой, словно руном, мутно-серебристые в середине и светлые по краям. Через все небо протянулось великолепное крыло — клубящийся хитон, локоны; там, где должно быть лицо, — синий, с лазурью, овал неба: ангел над Ростовом, едва уловимо плывет…

Приближаясь издали, минуя даль, набегает, перестукивает, как циферблат, пущенный через гигантский динамик состав и отходит… Становится тихо. В прорехе на краю облачной гряды щекочет напряженный зрачок искристое ядрышко Марса. Облака выровнялись и сошлись в волнистую рябь. Над озером, где-то очень далеко, беспокойно гомонят утки. Словно в вату, глухо бьет ружейный выстрел. Сейчас сезон охоты, то и дело слышны отдающиеся эхом выстрелы.

16.09.

На престольном празднике во Львах благочинный, архимандрит С. на проповеди по окончании службы поведал перед собравшимися, что Указом правящего архиерея я награжден камилавкой, которая будет вручена 16 сентября в Ивановской церкви (по местному прозванию), в день памяти блаженного Иоанна Милостивого. Это преамбула.

По всей епархии, под проливными дождями, прошли крестные ходы накануне Толгской. В самый праздник в Ярославле и на Толге, под страхом спущенных нам от благочинного всевозможных прещений, обязано было присутствовать все священство Ростовского района.

Позвонил отец С. — узнать, как прошел у нас престольный праздник и вообще, не слыхать ли чего?

— Слышно о том, что 16 сентября будет служение владыки у «Ивана милостивого» и что потом, по словам благочинного, возможно, владыка захочет осмотреть городские церкви, в которых еще не был. Еще меня наградили камилавкой.

— Почему сразу камилавкой, — удивился о. С., — сначала же полагается красной скуфьей?

— Почем мне знать?

Через какое-то время позвонил отец В., помощник благочинного, исполняющий за него всю неблагодарную работу. «Отец, — принялся нудить он в трубку,–16 сентября владыка К. служит в Иоанновской церкви, всем приказано быть. Нужно припасти камилавку, будут награждения…»

Снова позвонил отец С. и со смехом рассказал, что ему тоже позвонил о. В. и передал от благочинного наказ — быть на службе 16-го и, на всякий случай, иметь с собой камилавку.

— Что значит, на всякий случай? — не понял о. С.

— Владыка, говорят, будет всем священникам вручать камилавки по случаю передачи Толгской иконы Божией Матери.

— А если не будет?

— Ну, ты все равно припаси, — отвечал отец В., — не сейчас, так потом пригодится. — Tbi припаси, отец… владыка, говорят, будет в хорошем настроении…

На другой день снова звонит отец С., чтобы сообщить, что на епархиальном складе кончился запас камилавок:

— Как быть отец? Может Тая (моя сестра) нам сошьет?

— Из чего?

Трубку взяла Т., жена о. С.:

— У нас стулья есть красные, бархатные, их можно ободрать. Там, правда, бархат с рубчиком…

— У нас у самих есть вишневый велюр. Тая когда-то купила на распродаже переходящее знамя, только оно очень сыплется. И потом, знаешь, возиться, клеить из картона цилиндр… Нет уж, увольте.

Накануне, в аккурат перед архиерейской службой мне нужно было поехать в Ярославль и заодно, если повезет, приобрести камилавку на епархиальном складе. Но моя поездка закончилась ничем, точнее, я не доехал до епархии, потому что на въезде в город «не справился с управлением». как пишут в протоколах автоинспекции, а на самом деле был подрезан «Газелью» и на полном ходу въехал ей в «зад». На службу мне так и не удалось попасть, и мои перипетии с праздником и наградами на этом закончились.

Как выяснилось из рассказа отца С., камилавки давали всем, или почти всем, поскольку по случаю торжеств передачи Толгской иконы монастырю владыка действительно издал Указ о награждении всего священства очередными наградами. Большинству наличного состава священства очередными наградами были как раз камилавки.

К службе не всем удалось «припасти» эти наградные уборы, поэтому, таясь, их передавали друг другу, чтобы поставить на блюдо, с которого владыка под пение «аксиос» брал их для возложения на голову награждаемого. С. одолжил камилавку у одного батюшки, который, пока вручали, укрылся на клиросе.

* * *

Ярославская ГТРК 16.09.2003 14:20

Жители села Львы ведут «луковую жизнь»

«Предприимчивые огородники села Львы Ростовского района Ярославской области продают лук не килограммами, а косами, которые пользуются особой популярностью среди жителей столицы.

Есть в окрестностях Ростова на берегу озера Неро село Львы. Рассказывают, что название село получило от фамилии князей Львовых, якобы живших здесь. Другая легенда гласит, что когда-то водились в этих местах львы. Но не только легендами славится село. В любой, даже самый неурожайный год лук вырастает здесь на зависть каждому. Однако вырастить хороший урожай даже на такой благодатной земле — целая наука ухаживают за ним, как за младенцем. Большинство местных жителей уже пенсионеры, и лук стал их основным кормильцем. Расположение на Московской трассе — одно из преимуществ села. Продажей лука и других огородных трофеев занимается здесь практически каждый. Чтобы придать товарный вид, плетут львовцы своеобразные луковые косы, средний вес которых около 5 кг. Сплести такую косу совсем не просто: нужна сноровка, глазомер хороший, чтобы луковку к луковке подобрать, да и времени уходит немало. Говорят, что так лук хранится лучше, да и привередливые москвичи охотно покупают, в основном, конечно, для украшения интерьера. В удачный день продавец таких косичек может заработать до 600 рублей.

Заинтересовалась местной достопримечательностью и группа туристов из Тайваня. Руководитель группы Инь Кин Шенъ признался, что изучает русскую культуру и много путешествует, но подобного нигде не встречал. И кто скажет, что у львовцев «горе луковое». Не горе, а жизнь у них такая, луковая».

08.11.

Осень пришла. Еще с середины августа было уже и не лето. Долго было зелено, сыро: то прохладнее, то теплее. Шли дожди, и трава на дорожке перед домом была в росе. Вспыхивали желтым листья, кружились и падали. Перекапывали огород, поднимая землю с исподу черными комьями, а на нее сыпался пестрый сор листьев. Вчера, еще с ночи загулял ветер, и даже почти буря, учитывая близость озера. Весь день налетали порывы, трясли дом и забор, ломали сучья, качали деревья и провода, стряхивая немилосердно охапки листьев. А сегодня утром посмотрел в окно — вот и осень… Высокие гибкие липы, оголившись, открыли небо. Еще обернутые пронзительными золотыми лохмотьями остались низкий ветвистый клен да неизвестной породы молодое деревце у дороги.

Я простужен, болею и не выхожу из дому, разве только минут на десять выгулять собаку. Сидя читаю или читаю лежа. Откладываю одну книгу, беру другую… Именно о Церкви мне сейчас важно читать, потому что я снова будто упустил нить, связующую причины. Говоря о Церкви, т. е. области духовной (точнее, и духовной, по преимуществу, и имеющей реальные, физические координаты, подобно человеку), легко можно принять свое собственное внутреннее нестроение как общецерковное состояние. Можно распространить свое собственное состояние на Церковь, увидеть ее «сквозь себя», словно через призму, где сила отражения и преломления определяется гранями духовной ясности или непрозрачности, мутности. Вообще, думая о Церкви, всегда необходимо задаваться вопросом: «Не следствие ли твоего личного недомогания многое из того, что тебе лично кажется не правильным, не должным, ложным или искажающим ее свойства?» Конечно, но если я, скажем, проехал в вагоне метро и заразился гриппом, мое недомогание только частный случай общей пандемии. Любые церковные вопросы неотделимы от конкретной души, они ею обналичиваются, в преломлении через нее становятся возможными, она (душа) — единственная область их не абстрактного существования. Поэтому лично для меня Церковь не так много значит без Веры. Церковь — это все. И в то же время Церковь совсем не все. Когда моя вера здорова, «не сбита с прицела», тогда Церковь — все. Когда же я. оставаясь христианином, все хуже удерживаю свою нацеленность на Христа, когда дрожит душа и расслабляется сердце. Церковь слабеет со мной. И как я теряюсь на распутиях, и как теряет меня Бог, так и я теряю Церковь.

01.11.

Эти дни захвачен чтением объемистой книги о святителе Афанасии (Сахарове)[25]. Горько, где-то тягостно, читать об этих бесконечных арестах и лагерных мытарствах. Аресты следуют бесконечной чередой, при постоянных примерах необыкновенной стойкости духа самого свт. Афанасия, его соузников и соратников, при помощи и пожертвованиях, связанных с немалым риском быть самому за это лишенным свободы. При всем этом явственно ощущается обволакивающее эти светлые фигуры торжество какого-то дьявольского морока, всеобщее, почти поголовное, согласие на скотство, ненависть и равнодушие.

И что мы за страна? Полвека не прошло со времени этой лагерной пучины, а для нас это стало чем-то настолько чужим, инородным, что мы, каждый из нас, будто никак не связаны преемством ни с той страной, ни с теми людьми, ни с тем грехом, что тогда творился. А если мы не связаны с грехом, значит, и не связаны с подвигом таких людей, как свт. Афанасий, свт. Иосиф Алма-атинский, и многих других. И уже лобызают и славословят наши патриоты и церковники «царя Вавилонского» — товарища Сталина. И несет от их конспирологии и патриотической патетики торжеством вертухая.

03.11.

Вечером, или уже ночью (22:29), закончил чтение книги о святителе Афанасии (Сахарове).

Некоторые примечательные особенности, отмеченные в книге, захотелось выписать.

* * *

Цитата из письма святителя Афанасия от 4 мая 1955 г.: «Исправление церковных книг — неотложное дело. Надо не только то, чтобы православные умилялись, хотя бы и непонятными словами молитвословий. Надо, чтобы и ум не оставался без плода. Помолюся духом, помолюся и умом. И я думаю, что и в настоящей церковной разрухе в значительной доле повинны мы тем, что не приближали наше дивное богослужение, наши чудные песнопения к уму русского народа…» (с. 38).

От себя могу добавить, как много нерешенного, не сделанного, необходимого и, в то же время, рискованного, взрывоопасного стоит за необходимостью хоть что-нибудь делать в направлении людей, идущих в Церковь, могущих уяснить в ней и сокровища мудрости, и получить пищу уму и сердцу, но всего этого не достигающие в силу чужеродности и смутности речей, а также нашей церковно-приходской скороговорки. Служил недавно, подменяя знакомого отца в его храме на всенощной, и, слушая из алтаря кафизму, что тараторил псаломщик, даже знакомые тексты не понял, а что говорить про обычных прихожан? Но зато ведь «по чину» вычитывали, целиком!

* * *

По дороге в очередную ссылку поезд с заключенными, среди которых был и св. Афанасий, остановился на вокзале нашего Ростова Ярославского в 12 часов ночи. Здесь владыка встретил день своего ангела, в тюремном вагоне, глядя, может быть, на огни города (с. 76). Я часто слышу стук поездов за своим окном, в особенности ночью, когда звуки долетают свободнее. И той ночью кто-то слушал стук отбывающего поезда…

* * *

О высмеивании владыкой Афанасием елейности и ханжества прицерковной публики: «Возьмите эту ложечку, ею сам владыченька кушал» (с. 86).

* * *

Из книги вполне ясно, почему владыка Афанасий отказывался от поминания заместителя и т. д., а позднее патриарха Сергия. И совершенно логично возвращение к поминанию вполне законно избранного (из обстоятельств времени, но не из канонической практики) патриарха Алексия (Симанского).

* * *

О самоубийстве. Здесь рассказывается история о девушке, дочери хозяев, у которых проживал на поселении одно время епископ Афанасии. Органы принуждали ее доносить на владыку, но она предпочла повеситься, чем заниматься доносительством. «Впоследствии он (владыка Афанасий — А. Ш.) говорил по этому поводу, что не всякое самоубийство можно принять как таковое, считал, что эта девушка пожертвовала за него жизнью, и всегда молился о ней» (с. 165).

* * *

Мнение владыки Афанасия по поводу новых, недавно составленных акафистов: «То справедливо, что наше богослужение не есть нечто застывшее, окаменелое, не допускающее никаких изменений и замены одних песнопений другими. История богослужения говорит о другом. Так, например, было время, когда в богослужении преобладали кондаки. Потом появились каноны и почти совсем вытеснили кондаки. Может быть, теперь настало время, когда благопотребно ввести в наше богослужение акафисты, сократив другие песнопения: каноны, стихиры, Псалтирь. Но это было бы справедливо лишь в том случае, если бы на замену употребляемых до сих пор молитвословий явилось достаточное количество новых — акафистов, и по глубине богословского содержания, и по силе выражения, и по изяществу поэтических форм еслиуж не превосшедших прежние каноны, стихиры и богодухновенные псалмы, то хотя бы равных им. <…> То, что в свое время писал о новых акафистах святитель Филарет, в полной мере можно сказать об акафистах, появляющихся в наши дни. Большинство новых акафистов не «произведения духа», а только произведения «литературы» и читающих не «возводят к созерцанию», а по большей части только «осыпают градом хвалебных слов, с напряженным усилием собранных» (с. 220).

Примечательно, что епископ Афанасий, столь дорожащий строем православного богослужения, о чем вполне красноречиво свидетельствует данная книга, заговаривает о вопросе изменения богослужения, которое «не есть нечто застывшее, окаменелое». Как я чувствую из современного церковного состояния, ныне не допускается и малейшего конструктивного действия в направлении какого бы то ни было изменения богослужебного строя. На архиерейских соборах высказываются отдельные мнения о тех или иных несоответствиях (утрени — с вечера, молитв об оглашенных и пр.), но не более. «Верхам» деятельность в этом направлении кажется перманентно «несвоевременной». «Низы» же готовы разнести Церковь за любую церковно-славянскую букву, сдвинутую с места, или, напротив, выпотрошить богослужение до чистого «харизматизма». Наш корабль вечно чем-то раскачиваем, и любое ненасильственное, не революционное действие, всякая осторожная работа кажется опасной, могущей поднять уровень волны и захлестнуть корабль.

Не столь важны какие-то конкретные изменения, как потенциальная возможность и «добро» на действия в этом направлении. Не все может быть удачным, но многое надо хотя бы испробовать опытным путем. Владыка Афанасий тяготел к акафистам, пусть бы кто-то, разделяющий его предпочтения, попробовал поупражняться в этом направлении. Я, к слову, сочинил один акафист и вполне почувствовал, что это за труд. Но сам я не тяготею к акафистам, кроме некоторых старых и классических, стараюсь избегать их употребления. Хорошо было бы максимально русифицировать каноны, «вытащить их из южно-славянского языкового плена». В канонах много прекрасного для ума и сердца, для подлинного уяснения веры. Но, слушая или читая их, эти древние корневые, тяжеловесные словеса, я чувствую, что цепляюсь захтоническую образность, за «хлебниковщину» непрозрачных словес и упускаю порой важность содержания.

Назрела необходимость не с молчаливого «незапрещения», которое в церковном делании сомнительно для делающего, а с определенного, внятного дозволения разрешить на приходах испытание путей христолюбивого движения богослужений навстречу тем, кто ему внимает. Надо пройти и через отдельные крайности, неудачи, злоупотребления, профанации, чтобы наработать материал для применения. Приходское богослужение в том виде, что сейчас обязательно к исполнению, прости, Господи, почти мертвенно. Помогает в какой-то мере там, где есть личная искренность служащего, а где нет — ничего не помогает.

Кто желает ввести акафисты, пусть пробует вводить. Кто желает адаптировать каноны, пусть бы адаптировал. Кто хотел бы упростить вечерни и утрени или насытить их пояснениями, толкованиями и чтениями, пусть и это делает. Ничто не будет друг другу в соблазн, если бы не наше кликушество и провокационность, вечные эти наследки рабства и несвободы. «Кто ест, для Господа ест, ибо благодарит Бога: и кто не ест, для Господа не ест, и благодарит Бога» (Рим.14:6).

* * *

Важно для здравомыслия и трезвения мудрое мнение владыки Афанасия, живот свой положившего за Церковь и ни в чем не поступившегося ради истины: «Владыка Афанасий не смотрел так оптимистически. Он думал о том, что история завершается и может случиться, что Россия, как древний Израиль, навеки потеряет благословение Божие и окончательно лишится Его милости. «Сказано, что врата адовы не одолеют Церкви, — говорил он, — но нигде не сказано, что в России сохранится Церковь, и Россия может окончательно потерять ее» (с. 243–244).

* * *

Изречение-совет владыки Афанасия: «Не спешите стать старцем, оставайтесь подольше юношей» (с. 256). Он же говорил: «Молитесь сидя, лежа. Кто как может, но только молитесь…» (с. 265).

05.11.

Что скрывать, я не сторонник почитания царя Николая II в той форме, что ныне вменяется в «патриотических изданиях» как единственно должное, Я принимаю решение Архиерейского Собора 2000 года о прославлении царского семейства в числе многих угодников, новомучеников и исповедников с формулировкой: «Прославить как страстотерпцев и исповедников Российских Царскую семью». Но остановиться на какой-то мере мы никогда не умели, или, скорее, мера, предложенная на Архиерейском Соборе, является слишком неопределенной, выражающей колебания многих архиереев на самом Соборе (вспоминаю здесь позицию покойного митрополита Нижегородского и Арзамасского Николая)? В итоге не удовлетворяющей как сторонников почитания, так и противников? Нам не достает исторической вменяемости, поэтому мы предпочитаем до исступления сокрушаться и каяться в чем-то прошедшем (революция, казнь царской семьи), что в силу давности не затрагивает непосредственно нашей личной совести, лишь выступая симуляцией ответственности. В отношении сторонников, голос которых более громко слышен, исполнен жест «доброй воли», имена царственной семьи Романовых включены в списки почитания. Но в России все последние годы почитание царской семьи — одна из составляющих целого, каковое (целое), аккумулировано в гигантскую проекцию «Святой Руси», нового мифа, пришедшего на смену «Третьему Риму». «Святая Русь» — это идеологическое учение, во многом сформулированное покойным преосвященным Петербургским Иоанном и, помимо него, дополненное и достраиваемое поныне многими единомышленниками и последователями. Причем закрепленное ими за собой идеологическое пространство таково, что у несогласных любые возражения и аргументы разом оказываются в полюсе противостояния «исконным», «истинным» ценностям русского православия и являются не чем иным, как проявлением «модернизма», «обновленчества» и, неизбежно, излюбленной этими господами «апостасийности». Список имен на знамени весьма красноречив: прп. Иосиф Волоцкий, те же святые царственные страстотерпцы, а также имена, за которые только разворачивается борьба: Иоанн Грозный — царь, «старец» Григорий Распутин. Вот-вот — и картина достроится, стоит еще немного поднажать. Уже слышно, где-то в обителях инокини снимают с себя постриг в знак протеста «непризнания святости Распутина» и разъезжают по городам и весям таящиеся, как заговорщики, агитаторы и провокаторы…

…Вот наткнулся, перечитывая воспоминания владыки Василия (Кривошеина), на здравый взгляд относительно Николая II и, честное слово, позавидовал тому времени, когда еще можно было публично высказать такой взгляд.

Владыка Василий пишет в 1977 году (как много изменилось за 25 лет!) в письме небезызвестному отцу Дмитрию Дудко: «Что касается Ваших слов об императоре Николае «величайший святой земли Русской», скажу прямо, простите за откровенность: я был поражен, точно кто обухом по голове ударил. И многие здесь церковные люди это так же восприняли. Никаких ярлыков я Вам не наклеиваю. Вы хорошо делаете, что жалеете императора Николая П и его семью, я тоже, но я не выделяю его из десятков миллионов русских людей, зверски загубленных советской властью».

И в другом письме тому же адресату: «У меня лично, как и у всех, кто Ваше обращение читал, некоторые места его вызвали недоумение и даже скорбь. Имею в виду прежде всего Ваши «монархические» пассажи об императоре Николае П, Ваше утверждение, что «он величайший святой земли Русской». Не могу с этим согласиться. Лично я чту память императора Николая П: в годовщину его смерти в нашей патриаршей церкви в Брюсселе совершается торжественная панихида, убийство его и его семьи — одно из гнуснейших преступлений, содеянных большевиками, но отсюда до утверждения, что юн величайший святой земли Русской», очень и очень далеко. Что Вы тогда делаете с преподобным Сергием и преподобным Серафимом Саровским, этими бесспорно величайшими русскими святыми. Конечно, Николай II был благочестивым православным христианином и русским патриотом, но отрицать, что на нем как личности лежит значительная доля вины за постигшую Россию чудовищную катастрофу, совершенно не неизбежную, невозможно[26].

07.11.

«Из прежних епархиальных времен»

* * *

Святейший патриарх спрашивает у епископа.., викария Переславского:

— Владыка, вы за экуменизм, или против?

— Я, Ваше Святейшество, как тот мужик, у которого Ленин спрашивал: Вы за первый интернационал или за второй? — Мужик отвечает: Как вы товарищ Ленин, так и я. — Как Вы, Ваше Святейшество, так и я.

* * *

Был в епархиальном управлении и попался на глаза секретарю отцу В. Как раз недавно к Никольскому монастырю, усердием матушки Евстолии, приписали недавно открытый Федоровский монастырь. Отец В. говорит: «Ну, как там, в Берендееве (разумея, что прежде берендеевская церковь была подворьем Федоровского монастыря)? — Скоро даст вам матушка Евстолия винтом под зад!

Он обращается к о. А., благочинному: «В воскресенье на архиерейскую службу к восьми часам». Тот говорит: — «Да вот у матушки Евстолии в воскресенье день ангела…» — «Ничего, ничего, без тебя обойдутся. К ней придут матушка Перепетуя и матушка Сакердонья…»

* * *

В память прп. Даниила Переславльского служили в Никольском м-ре. Перед Великим входом, во время пения Херувимской, когда в алтаре сослужащие с архиереем священники подходят к владыке, у жертвенника целуют его в ручку и получают что-либо из священных предметов для Великого входа, протодиакон Георгий поторапливает нас: «Быстрее, быстрее, отцы! Подходим, называем свой титул, звание и зарплату».

* * *

Накануне службы в Никольском м-ре, вечером, позвонила из Киева сестра. У них передали в новостях, что некий священник отец Александр из Ярославской области подорвался на гранате. Тая, конечно, мне не призналась, что звонила затем, чтобы убедиться, что со мной все в порядке и что я не тот о. Александр, о котором передавали в новостях.

После службы, когда выпало несколько свободных минут, улучив момент, я поинтересовался у о. Н., правда ли, что, будто бы, какой-то священник взорвался на гранате. — «Да, я что-то слышал, — с печалью в голосе ответил отец Н., — кажется, в Угличском районе. Но что там точно произошло — просто не в курсе…»

После трапезы в Никольском монастыре владыка М. предложил нам сопровождать его в Данилов монастырь, где он собирался отслужить молебен прп. Даниилу Переславльскому. После молебна, когда поклонились мощам, в. алтаре я стал невольным слушателем истории, которую владыка со скорбным лицом, воздохнув горестно, рассказывал о. благочинному и настоятелю монастыря. В момент, когда я прислушался, владыка говорил: «…У меня такие скорби с одним батюшкой… Я его рукоположил в дьяконы, думал, он исправится. Он, правда, перестал пить. После хиротонии в священники не остался проходить практику, уехал куда-то, а потом объявился перед самым Рождеством на приходе, который ему назначили в селе Путчино. Сразу после праздников пошел на требу, совершать крещение, и зачем-то взял с собою гранату. Зачем он ее взял?! Зачем ему граната?! Поди, знай… (Владыка М. закачал головою в клобуке и сделал удивленное лицо.) Он забыл что ли про нее, полез зачем-то в карман и нечаянно выдернул чеку. Взорвался он и еще одна женщина. Правда, слава Богу, все живы… После был обыск у него дома, и нашли еще десять гранат…»

Тут я нашел уместным вставить: «Владыка! Мне вчера сестра звонила из Киева и рассказала, что у них об этом передавали по телевизору».

Владыка: «Господи, помилуй! И до Киева докатилось…»

* * *

Отец И. рассказывал другой случай. Пришли по приглашению в один дом на соборование священник с дьяконом. Оба сильно навеселе. Хозяева, увидев их состояние, сказали: «Нет, мы не желаем, чтобы вы соборовали нашу больную». В общем, отказали… И что же! Священник с дьяконом развернулись к дверям, обнялись, запели песню и пошли. Так и ушли с песней.

* * *

Отец Георгий — мужчина крупный, обширный, с зычным голосом, недаром же протодиакон.

После службы в гимназической церкви в Переславле отец А. пригласил владыку и всех сопровождающих и сослужащих на трапезу. Из напитков на стол поставили какой-то греческий коньяк. Отец протодиакон взял бутылку рассмотреть этикетку. Там написано что-то типа «алкоголь протос». Он, прищурившись, читает: «Алкоголь хлопотос», — вот умницы греки, предупреждают!

* * *

На епархиальном собрании наш старенький, седой владыка М. зачитывает штатный список священства епархии: «Священников столько-то… Дьяконов, монахов, иеромонахов, архимандритов…» В заключении владыка читает: «Архиепископ — один, протодиакон — один…»

* * *

Отец С. приехал в епархиальное управление. В разговоре с о. В. упомянул, что их (разумея себя и матушку) в районной газете похвалили.

Секретарь епархии отец В. ему в ответ: «Отец! (Он особенно трубно и сочно выдувает это «О».) Про меня в газете так можно расписать, что я мощами предстану» (надо брать во внимание его особенную тучность и широту).

С отцом С. был его приятель отец А. из Костромы, старый знакомый о. В. Они приезжали просить, чтобы о. С. поскорее разрешили приступить к ремонту и открытию разрушенной церквушки. Отец А., намекая, что у о. С. имеются связи в городской администрации, даже сам глава администрации за него ходатайствует, говорит о. В.: «У отца С. теперь есть «крыша»…

Отец В. с ловкой, как у него нередко бывает, бурсацкой находчивостью отвечает: «Не надейтесь, отцы, на князи, на сыны человеческия…»

* * *

Со мною был случай. Просили отпеть в церкви мужчину, умершего от перепоя. В затруднении, я позвонил в епархию и спросил у о. В., как поступить, можно ли отпевать в храме? Тот неспешно прогудел в трубку: «Отец, со всяким из нас может случиться, отпевай…»

* * *

Из беседы священников благочиния за трапезой. Общая тема — разговор о деньгах.

Один отец говорит: «Деньги ничего не решают…» Другой резонирует: — «Особенно если их мало…»

08.11.

Завозил вчера в Яковлевский монастырь сведения о престолах, которые епархиальная канцелярия запрашивает третий раз за год.

Попутно, будучи в монастыре, зашел в лавку и купил несколько книг. Среди них небольшую брошюрку «О духовничестве»[27], составленную игуменом (теперь уже епископом) Илларионом Алфеевым. Дома начал читать от начала. Не знаю, статью или доклад (не указано) Святейшего Патриарха Алексия под названием «Подлинный старец бережно относится к каждому человеку». Вообще, как явствует из предисловия, книжка направлена против так называемого «младостарчества». «Однако наряду с истинными духовниками, — говорится в предисловии, — в последнее время появились и такие пастыри, которые, не имея достаточного духовного опыта, берут на себя не подобающее им достоинство учителей и старцев, своими непродуманными советами вводя в соблазн верующих».

Что правда, то правда: с духовничеством у нас, как говорят бабки, «бяда!» Об этом сетует и сам Святейший, и прочие уважаемые авторы брошюры.

Есть негодные, незрелые священники, которые в своем неумеренном радикализме духовничества приходят к «губительной для церковного единства критике Священноначалия» (из текста Святейшего Патриарха, с. 13–14). «Названные искажения пастырской деятельности, литургической и общинной жизни имеют самые серьезные экклезиологические последствия. Священники, подобными путями утверждающие свой авторитет, фактически присваивают себе честь, которая по праву может принадлежат только епископу» и т. д. (там же).

Священство у нас имеется всякое, хватает и негожего, недостойного, дурного, даже преступного. Отчего бы и нет? Мы живем пока в истории, мы «церковь погибающих, церковь кающихся» (прп. Ефрем Сирин). Но вот что интересно: у епископа, так уж вышло на практике, нет иных штатных сил, кроме второй степени церковной иерархии, а именно священства (дьяконство я включаю сюда же, в силу его сравнительной малочисленности и недееспособности). У Церкви, олицетворяемой и управляемой епископами, первоиерархами и святителями, нет иного действенного ресурса, кроме священства. Потому что все прочие лица, относящие себя к православному вероисповеданию, не связаны никакими обязательствами в отношении церковной власти. Их, мирян, прихожан, нельзя перевести на другой приход, запретить, отправить за штат или на исправление; они есть, и их как бы нет. Что не так, они утекут сквозь пальцы в другие приходы, церкви или вероисповедания. У Церкви есть приходы как административные единицы, но штатная единица только одна — это наше толстопятое, жестоковыйное, такое неудобное и неизящное русское православное священство.

Во взаимоотношениях епископов и священства опыт начала XX века предсоборных и Поместных соборных дискуссий оказался, по существу, не использованным. Напротив, вместо того, тяжелейшим отравлением, надолго вызвавшим интоксикацию, оказался опыт дурной крайности, дьявольского искажения сути, проявившейся в обновленчестве. Когда какие-либо подвижки или направления действий в какой-либо области русского церковного опыта заходили в тупик или приводили к недобрым последствиям, на всю область (со всем добрым и худым, без рассуждения и исследования) налагалось проклятье и табу. Так было с дискуссией о церковном управлении в начале века, деградировавшей в обновленчество и закрытой «навсегда». Ткк было и с темой приближения застаревших приходских, богослужебных форм и языка к насущным эмпирическим нуждам сегодняшней Церкви, заостренной на крайностях Кочеткова и, очевидно надолго, захлопнувшейся для нас.

11.11.

В. А. Собянин. Ростовский уезд[28].

«Ростовский уезд находится в средней части большой русской равнины и значительно удален от теплых морей и океанов с их умеряющим влиянием на климат (Атлантического на 2000 верст. Балтийского — на 600 верст, Черного — 900 в.). Отсутствие, далее, сколько-нибудь значительных горных хребтов делает поверхность уезда доступной для всех ветров с разных сторон. Поэтому и климат уезда характеризуется резкими и быстрыми переходами температуры, в зависимости от господствующих ветров, большой разницей между зимней и летней температурой и вообще должен быть определен как континентальный.

Облачность уезда вообще велика: в среднем две трети года покрыты облаками, наибольшая облачность в ноябре, наименьшая — в июне».

15.11.

В алтаре православного храма происходит то же самое, что и пятьдесят, и сто, и, наверное, триста лет назад. Служащий священник стоит за престолом, давая в нужный момент возгласы. Возглашают громко и отчетливо, интонируя вне явного личного выражения, а как бы вообще, или от лица всех. С «выражениями» и «чувствами» говорить молитвы или что-либо произносить вслух за богослужением не должно. Подобная «отсебятина» простительна тем людям, которые находятся по ту сторону правил и норм, т.е. старцам, юродствующим, вообще, имеющим какие-то исключительные взаимоотношения с Господом. Большинство же из нас не достигает таковой степени. Нормальный, т.е. не ущербный, не мнящий о себе ничего ложного, священнослужитель возглашает нейтрально, авторизуя, но не олицетворяя произносимые тексты. Священнические возглашения — вообще особая тема для анализа. Одни пользуются естественными способностями своего голоса, то есть так, как этому голосу присуще звучать, если его возвышать, усиливать, задавать вертикальное направление звукам. Другие изобретают себе особый голос, исключительно для богослужебных возглашений. Такой искусственный голос порой вызывает улыбку или чувство неловкости из-за своей нарочитой неестественности. Иные протоиереи-митрофоровичи блеют, другие кудахчут; какой-нибудь юный батюшка так зайдется на «Яко Твое есть Царствие», что голова идет кругом… Возможно, «искусственноголосие» священнических возглашений имеет ту же природу разделения сакрального / профанного и священнического / мирского, что и обособление алтарной части от остального пространства храма? Отдельные храмовые иконы постепенно оформились в иконостас, ставший вещественной границей, но затем, с мистическим углублением и сугубой сакрализацией уже самой границы, — рядов икон, — потребовалась дополнительная демаркационная линия уже металлического оклада поверх них (имитирующего формы и тело изображения), прячущего в неприкосновенной укромности святыню иконы.

Мне не случалось читать о фонетической и артикуляционной стороне развития церковно-православных возглашений. А было бы интересно…

18.11.

Каждый борется за «свою Церковь» и может ошибаться в главном. Христос из Личности и Начала Начал оборачивается направлением этикетных прошений: «воля Божья», «милостью Божьей», «помощь Господа» и т. д. Это такие благочестивые штампы, обычно, по частому употреблению говорящими, долженствующие манифестировать постоянную и особую причастность их (говорящих) к особому духовному «деланию». На практике они обычно являются психологическим выявлением крайнего своеволия и гордыни во мнениях, в поступках и в направлении деятельности.

Все сказанное напрямую относится к певице Жанне Бичевской. Интервью с ней я только что прочитал в полученной сегодня в самарской газете «Благовест» № 21/2003.

Вводный к интервью текст от автора или редакции, набранный курсивом, грешит особой «православной» манерной благоговейностью: Жанна Бичевская «вовлекала слушателей, в совместное духовное песенное делание».

Собственно, мадам Бичевская в этом показательном интервью являет собой весь набор мыслимых провокаций в одном флаконе. Все, что необходимо, чтобы затащить расшатанную в дальше некуда нашу церковность в долгие, выматывающие, думаю, не без происка лукавого, дрязги, содержится в идеях, обдержащих эту харизматическую певицу. По тексту интервью узнаем, что она преподнесла Святейшему диск на Саровских торжествах под названием «Боже, храни Своих», с надписью «опт грешной рабы Божьей Анны, стоящей насмерть за чистоту Православия». Мало того, что подобная подпись претенциозна и по элементарному приличию неблагочестива в адресации к Святейшему, а не, скажем, к мучителю и гонителю Диоклетиану, но и диск по названию «Боже, храни Своих» с особой червоточиной — «такой краткой молитвой молился Друг Царской Семьи старец Григорий Распутин» (из текста). Заметим количество заглавных букв в предложении. Это тоже такой благоговейный «православный книксен», общепринятый в патриотической печати. Не помню отчетливо, кто именно из персонажей Толстого в «Войне и мире» (может быть, Берг?) мечтал попасть адъютантом в состав императорской свиты, чтобы говорить по-французски «мой принц», «император» и проч. Здесь, в подобных изданиях, обожают все «императорское» и «царское», но манеры избирают не столько галантные, сколько лубочные.

Но вернемся к Жанне Бичевской.

Нормальная, вроде, тетка была в советские времена? Пела свои «хиппушные» фолк-песни, никого из себя не строила и духов не принимала, кажется… А теперь принимает: «Мне приснилось несколько снов, в которых мне являлась убиенная Царская Семья». И, как следствие различения духов, форсируется «Друг Распутин», мироточат иконы, покойный старец Николай Гурьянов раздираем во все стороны… Подобно буревестнику, обещает сполна грядущие революционные бури Бичевская, вещая о мироточивой иконе, в том числе (помимо Распутина) и Грозного царя, и перечисляя все имеющиеся исторические нонсенсы (и в святцах указан как «местночтимый», и фреска есть с его изображением, и в схиме)… И дальше, буквально, нагадив, елейное: «Господь все это видит и Сам разберется со всеми…»

Господи, помилуй и избави нас от лукавого!

02.12.

«Двое детей, мальчик и девочка, играли на улице. Вдруг появился какой-то другой мальчик, который принес с собой икону. Он поставил икону у песочницы и предложил плевать в нее. Девочка не захотела и ушла, а мальчик, чтобы не выглядеть трусом перед незнакомцем, стал плевать вслед за ним. Незнакомый говорил всякие ругательства про Бога и Божью Матерь, а другой повторял. Это была как бы игра, и они оба веселились, соревнуясь, кто еще забавнее выругается. Когда уже слюни кончились, и язык пересох, и уже нечем было плеваться, они просто хохотали до упаду, повторяя самые изобретательные ругательства. Голос внутри мальчика спросил его: «Нравится ли ему, как он плевал в икону и бранился?» Он ответил про себя, что это весело. Тогда голос спросил его еще раз, не откажется ли он от своих слов? Мальчик мысленно ответил, что не хочет отказываться. И голос спросил еще, в последний раз, соглашается ли он со своими словами? И мальчик, так азартно ему было и проказливо, что он уже корчился от смеховых колик, ответил, не раздумывая, что соглашается. И тогда незнакомый мальчик, который кривлялся, и хохотал вместе с ним, вдруг стал уменьшаться на глазах, и когда он открыл рот от удивления, тот и запрыгнул ему в рот. Так он стал одержимым…»

Эту историю рассказал сам одержимый в одном монастыре, В., верующему плотнику, который насаживал дверь у нас на веранде. Мы разговорились, и В. пересказал эту историю мне. В сонном видении одержимому также было сказано, что он получит исцеление в том монастыре, и старец монастырский подтвердил истинность этого сна.

Он, как говорит В., переживал страшные корчи (последствия своего смеха), как если бы все внутренности обмотали колючей проволокой и подвесили к ней пудовую гирю. Так его порою схватывало, что он убегал, добывал где-то деньги и вдрызг напивался. Умница и знаток церковной службы, знает наизусть почти всю Псалтирь и с любого места может продолжить любую кафизму. Любопытный пример различения благодати церквей на примере этого одержимого пересказал плотник В. Когда тот зашел в молельный дом пятидесятников, то ощутил облегчение в своем мучимом и жегомом чреве. «Сатана привел его куда надо и отпустил его, зачем-де мучить дальше, когда уже на месте», — пояснил В.

«Эге!» — сказал одержимый и, уловив такую чудесную перемену в своем состоянии, поспешил пойти в католический храм. Там едва-едва что-то зашевелилось внутри его и слегка стиснуло и прижгло. Когда же он опять вернулся в монастырь, там началась прежняя адская мука и корчи.

«А вот сорвался этот парень, — рассказывал плотник В. — Выгнали его бесы в другой монастырь, но вернется все равно: ему другой дороги нет к исцелению…»

16.12.

Сегодня, часть дня, прозанимавшись обычными делами, поехал в Ростовский кремль посмотреть в библиотеке кое-какие материалы по Львам. Оставил машину на площади, называемой Соборной, потому что рядом, за стеной, Успенский собор и Ростовская звонница… Ближний вход был через иконную лавку Успенского собора, и я нырнул в дверь с улицы, глянул на книжные полки и хотел идти дальше, как от края прилавка ко мне кинулся какой-то немолодой, с сединами господин, с руками, сложенными для благословения. Я одет в обычную одежду, и вряд ли во мне просто признать священника с первого взгляда, следовательно, это должен был быть кто-то знакомый. Но я его не помнил совершенно, а мгновение спустя что-то переключилось, и вспомнил: тысячу лет назад я знал его, и даже имя само собой вспомнилось, назову его N. С той поры, когда я был случайно и отрывочно знаком с ним, прошло действительно немало времени. И здесь можно сказать о нем немного, хотя специально описывать эту личность потребовалось бы много слов. Начну с того, что он возник так же случайно в здании ярославского железнодорожного вокзала, пару часов спустя после того, как я был рукоположен в священники в Федоровском кафедральном соборе. Я отпросился у соборного начальства на короткое время до всенощной, на которой впервые должен был служить в сане священника, и мы с приехавшей специально на мою хиротонию матушкой Т. С. (за что я ей навеки благодарен), за неимением средств и не зная, куда податься, ничего другого не придумали, как поехать на вокзал, чтобы там, в буфете, «отметить» рукоположение. И вот нам, точнее матушке, в вокзальной зале, попадается ее старый приятель по разным церковным компаниям, прихожанин одной известной церкви. Матушка и этот N. сразу защебетали о чем-то им между собой понятном: о разных батюшках, регентах и прочих персонах, и, собственно, все… Встретились и встретились. Для меня это не имело никаких ощутимых последствий, а для четы С. — очень даже существенные, потому что из беглого разговора на вокзале выяснилось, что этот N. прекрасно знает Ярославскую епархию, объездил с краеведческими экспедициями всю область и знаком со всеми церковными личностями… В Москве, уже без меня, о. С. и Т. специально отыскав его, расспрашивали о разных местах в Ярославской епархии, потому что надумали перебираться сюда из Москвы. N. посоветовал им деревню, где отдыхал летом с женой и детьми и где в итоге они оказались в тот же год. Когда они перевелись в деревню и поселились в церковном доме, а о. С. начал служить в здешней церкви, очень скоро, как это бывает, у них возникли конфликты с N. Поначалу им казалось, что он слишком «грузит» их, «достает» посещениями и разговорами или придирками к тому, что они мало делают в здешней церкви… Однако вскоре недовольство приняло открытую форму и перешло в прямой конфликт, когда этот N., после многолетних доселе летних наездов, наконец, купил себе домик в деревне — ветхую избушку неподалеку от четы С. При наделе земли сельской администрацией к его дому отошел участок, который они считали своей собственностью. Он не был оформлен за ними, а примыкал к их наделу, но более выгодно спускался к реке, отрезая возможность считать своей собственностью замечательный пейзаж, открывающийся из окна. Они перессорились, отказали N. от дома. Даже я каким-то боком оказался вмешан в их конфликт, когда в один из приездов в гости отец С. зачем-то потащил меня убеждать N. отказаться от претензий на земельный надел. Что-то я даже говорил ему укоризненное, как преданный товарищ отца С. Это было девять или десять лет назад…

Уже в Берендееве, в 1998 году, ко мне заехали друзья на обратном пути из автомобильного путешествия в Прагу. Им захотелось посмотреть переславльские достопримечательности, и я в качестве гида их сопровождал. Возле Преображенского собора в центре города, где мы прогуливались, ко мне подбежал человек взять благословение. Это был тот же N. Он только что купил в соборной лавке нашу местную церковную газету с моим рассказом о старушке-подвижнице (о чем тут же и поведал) и теперь спешил на автобус. Промелькнул и исчез.

И вот опять, несколько лет спустя, мы столкнулись с этим N., и, как обычно, он спешит к автобусу. Но у него есть несколько минут времени, и он провожает меня на территорию кремля. Мы стоим минут десять под стенами Успенского собора и беседуем вполне по-дружески, как старые знакомые, хотя меня, признаться, свербит неловкость о давнем, быльем поросшем недоразумении их с отцом С. Но этот момент никак не всплывает, я осведомляюсь о его теперешних занятиях, еще что-то из приличия. А потом, уже собираясь прощаться, N. говорит мне нечто меня изумившее. Он из той разновидности людей, что имеют свойство говорить со своеобразной прямотой, и не столько прямотой, как с особенностью вести речь как бы в фас. Я, например, знаю за собой манеру говорить с кем-то, особенно с посторонним, безлично, отчасти уклончиво, всячески избегая такой формы «достоевщины», из которой легко проистекает разговор по душам и о последних (проклятых, разумеется) вопросах. А он как раз из тех людей, что говорят с собеседником нараспашку. Иной раз это должно тяготить собеседников, кому хочется отделаться парой-тройкой общих фраз и исчезнуть, чтобы вместе с твоим удалением в пространстве, исчез в небытии и твой собеседник. Он показал мне купленные в музейном ларьке научные сборники, я поделился тем, что ожидаю выхода пары своих книжек в самое ближайшее время. И он говорит, а я уже прощаюсь, т.е. делаю шаг, чтобы удалиться: «Я давно пытаюсь понять феномен твоей литературной деятельности… — Я делаю искренне изумленное лицо. — Я читал твои приходские рассказы, но, знаешь, еще раньше мне впервые попался в одной библиотеке твой рассказец в одном сборнике, и я его запомнил. — Я выражаю непередаваемое и бесконечное изумление. — Мы с женой, прочитав его тогда, обсуждали вместе, что автор, человек молодой и еще не вполне церковный, но где-то в пути». Я стал его просить рассказать подробнее, что за сборник и когда он вышел. N. отвечал, что не помнит за давностью лет, где-то в конце 80-х, начале 90-х. Единственно, что отложилось в памяти: если о каждом авторе сообщались какие-то биографические и возрастные сведения, то насчет меня было отмечено, что «автор не пожелал сообщить свои биографические данные». Я стал объяснять N., что ничего не знаю ни о сборнике, ни о факте публикации — и впервые это слышу от него. Да и сказать, рассказ, им упомянутый, я помню только в самых общих чертах и уверен, что в моих бумагах его не сохранилось (позднее проверил, действительно не сохранилось). Но меня, когда я потом стал анализировать наш разговор, удивило еще более то, что человек, совершенно чужой и случайно возникающий на пересечениях разных твоих жизненных измерений, оказывается, может быть единственный в мире твой давний и преданный читатель, вполне серьезно размышляющий над тем, что тобою написано, и более того, абсолютно забыто.

1. N. мне в заключении говорит: «Тогда мне запомнился твой, отче, рассказ тем, что был небольшой, набросанный, как пунктиром, но настолько лаконичный, что не было ни одного лишнего слова. А когда читал твои «приходские рассказы», ловил себя на мысли, что мастерство выросло, а вот прежнее свойство присутствовало уже в меньшей мере». Я отшутился, что, дескать, церковная жизнь приучает к многозначительности и многословию. А он ответил цитатой из Белинского, очень точной, по сути, но я ее забыл, а жаль. Мы обменялись электронными адресами и мобильными номерами и разошлись…

02.01.2004 г.

Сон приснился под утро: будто я в храме, где на службе присутствует Патриарх Алексий II и с ним сонм величественных седых архиереев, в митрах и торжественных облачениях. В храме идет служба, но никто из владык, включая Патриарха, не служит, а восседают напротив алтаря, в трапезной части церкви, на чем-то наподобие стасидий. Возможно, это навеяно трансляциями из храма Христа Спасителя, где на патриарших богослужениях синклит архиереев во главе с Патриархом размещается перед алтарем?

Я каким-то образом оказываюсь в непосредственной близости от Патриарха, и он мне с укоризной говорит о Солженицыне, что его фамилия соответствует тому, что он пишет (почему-то мне понятно во сне, что имеется в виду известное Великопостное обращение Солженицина к архиереям Русской Церкви). При словах Патриарха мне становится очевидной прежде — не во сне, — а в бодрствовании не приходившая в голову корневая близость фамилии «Со-лже-ницын» с «ложью». От обнаруженного Святейшим значения в фамилии Солженицына мне делается неприятно; меня это задевает, потому что я очень почитаю Александра Исаевича. Я объясняю Святейшему, что его фамилия связана не с «ложью», а «лжицей», т. е. церковной ложкой для св. Причастия, и добавляю, что и писал он свое «Обращение», адресуясь к покойному патриарху Пимену, а не к Его Святейшеству Алексию II. Такой вот забавный сон, не знаю, чем навеянный…

06.01.

По Уставу Русской Православной Церкви, регламентирующему внутреннюю и внешнюю жизнь Церкви: «Прихожанами являются лица православного исповедания, сохраняющие живую связь со своим приходом. Каждый прихожанин имеет своей обязанностью участвовать в богослужении, регулярно исповедоваться и причащаться, соблюдать каноны и церковные предписания, совершать дела веры, стремиться к религиозно-нравственному совершенствованию и содействовать благосостоянию прихода. На обязанности прихожан лежит забота о материальном содержании причта и храма»[29].

В правовом документе, таком, как Устав, не юридическое понятие «живая связь» прихожан с приходом кажется неуместным, но, вместе с тем, исключительно верным по существу, указывающим на то, что никакими юридическими определениями невозможно выразить: «живая связь» — это подобная кровной и родственной принадлежность верующего Церкви, основанная на вере и любви. Живая связь есть духовное притяжение, вбирание личности в единое тело Церкви, глава которого — Христос. И связь эта, если она настоящая, подлинная, есть принадлежность каждого из нас ко Вселенской Церкви посредством живой связи с приходом, т.е. местным приходским церковным собранием. Будучи связаны с приходом, приходской общиной и Церковью, мы связаны с Христовой Церковью в полноте Святого Духа. Эту нераздельную слитность можно рассмотреть на примере воды.

Из чего состоит вода, если не переходить в плоскость химического анализа? В воде, если она чистая, не видно каких-либо составляющих элементов, она однородна, и мы не можем сказать, что она состоит из капель только потому, что она разбрызгивается каплями. Так же и единство Церкви, которая не состоит из приходов. Церковь едина. Но приходы, как множество капель, сливаются в единое целое Церкви, не распадаясь обратно на капли, поскольку, разбрызгиваясь осколками и разлетаясь от Церкви, они бы теряли с ней единство. Поэтому приходы — внутри Церкви, а Церковь — внутри приходов.

Наше общеупотребимое понятие «прихожанин» образовано как производное от слова «приход». В старину, согласно тем значениям, которые усвоялись словам, храм, богослужение, церковное собрание понимались как место схождения людей воедино, как при-ход людей на служение Бoгу, на молитву, на предстояние перед лицом Бога.

«Прихожанин» в сегодняшней нашей церковной действительности распадается как бы на два значения: обиходное — «тот, кто ходит в церковь», и полновесное — «кто сохраняет живую связь с Церковью».

Прихожанин — это не класс и не сословие, так же, как, скажем, не относится ни к классовым, ни к сословным разграничениям понятие «семьянин». Иной человек может быть очень занят на службе, находиться в постоянных разъездах и командировках и, тем не менее, быть хорошим семьянином, любящим мужем, примерным и заботливым отцом. А иной может все дни напролет проводить в семье в состоянии злобы и взаимного отчуждения.

Приход и прихожане — не готовые категории, образующиеся по мановению волшебной палочки, едва стоит произойти юридической регистрации церкви в каком-нибудь месте, городе или селе. При всякой действующей церкви приход находится в динамическом становлении, в реализации потенциальных составляющих, в преодолении отрицательной инерции. В динамическом становлении находится и всякий прихожанин как человек Церкви, как чадо Церкви, как верный Христова стада. Нельзя просто стать прихожанином. Добраться до какой-то условной границы задействованности, влиятельности в приходском сообществе и стать, в силу этого, прихожанином. Здесь всякое «стать» означает именно замереть, означает духовное окостенение и остановку. Прихожанином можно только быть, и быть постоянно в усилиях воли, действия, а главное, в осуществлении в себе и собой истины союза и любви внутри литургического единства приходского церковного собрания.

Приходская жизнь, будучи жизнью в Церкви, есть дело веры, как сама вера есть дело спасения. И спасение — в следовании за Христом в общем союзе Крестной ноши Спасителя, есть труд и подвиг. На труде и подвиге личном, в своей душе, в своей жизни и, в общем, в осуществлении приходского служения, единства, братского делания строится действительная реальность православного прихода. Без этого участия каждого в каждом и, сообща, во всех приходской храм подстерегает опасность превратиться в «учреждение культа», которое время от времени посещают частные лица для отправления своих индивидуальных религиозных нужд. Приходская церковь, как нередко выходит на практике, превращается в подразделение церковной организации, где осуществляют свое профессиональное служение клирики в соответствии с буквой типиконов, правил и предписаний вьппестоящего начальства. В свою очередь, прихожанами являются люди, которые ходят в церковь вообще: в эти выходные в один храм, в другие в другой. Ходят вообще, значит не при-ходят никуда, про-ходят мимо, не составляя ни там, ни здесь и нигде вообще части целого, не присовокупляют себя к целому. И бывает так, что есть храм, есть священники (даже несколько), дьякон, певчие, пономари, есть люди, молящиеся в храме, а прихода нет. Люди порхают от храма к храму, от батюшки к батюшке, от престола к престолу. И везде им хорошо, но нигде их нет там, где бы следовало подставить свое плечо под общую ношу Церкви и разделить ее участь.

* * *

Как ни странно это может показаться на первый взгляд, отмечает Г. Федотов, но в бюрократической России, западнической по своей культуре, русская святость пробуждается от летаргии XVII века: «Как будто удушливая теплица бытового православия была для нее менее благоприятной средой, чем холод петербургских зим. Вдали от покровительственных взоров власти, не замечаемая интеллигенцией, даже церковной иерархией, духовная жизнь теплится в монастырях, в скитах, в миру»[30]. Наряду с неповторимым типом духовного руководителя — старца, формируется в синодальную эпоху самобытный тип русского приходского батюшки. В лучших своих образцах этот, во многом безвестный и собирательный, образ находит свое высшее выражение в лице прав. Иоанна Кронштадтского или отца Георгия Косова. Священник есть самоотверженный, послушливый, ненадмевающийся, терпеливый работник на ниве Божьей, в своем лице, в опыте, в делании выступает последней скрепой той духовной, нравственной трещины, которая все более неумолимо разламывает огромную, такую, казалось бы, несокрушимую страну.

Все последние предреволюционные годы в Церкви и обществе идет лихорадочный и уже никуда не поспевающий процесс реформирования церковной жизни и, в частности, ее приходской составляющей. Собираются всевозможные собрания, комиссии, присутствия; составляются многочисленные проекты, которые бурно и горячо дебатируются в церковном и не только церковном обществе. Составителям (реформ и проектов), по замечанию Льва Тихомирова, одного из видных деятелей той поры, «как будто кажется, что до них приход замирал только потому, что некому было приказать ему воскреснуть»[31]. Речь идет «О возрождении приходской жизни» (по названию одноименной работы архиепископа Серафима (Чичагова), и, следовательно, ее состояние, даже главными участниками процесса, понимается как едва ли не предсмертное. Подобно гласу вопиющего в пустыне, доносятся из исторического прошлого (1912 г.) слова владыки Серафима: «Наблюдаемые ныне упадок религии, семейные нестроения, неповиновение, непослушание — все это зло происходит и проникает потому, что люди живут разобщенно, действуют в одиночку и борются с недугами только своими силами. Без помощи самые сильные из них обессиливают в борьбе со злом… Если не будет единения и порядка в приходах, то не будет его и в обществе, и во всем государстве, потому что государство состоит из приходов…»[32]

«Вопрос об оживлении и организационном оформлении прихода возник, когда стало резко обозначаться отчуждение народа от Церкви — после 1905 года. Из этого можно заключить, отмечает архимандрит Константин (Зайцев), что вопрос этот не жизнью был поставлен, а из угасающей жизни вытекал. Тут-то и обозначилось, как вообще трудно юридически уловить и в правовую форму уложить явление русского прихода! Это и понятно! Приход наш есть живое тело, не только не исчерпываемое формулами юридически-организационными, но и не укладывающееся в них по самой природе своей. Н. Заозерский находчиво привлекает к суждению о приходе материал богослужебный: службу в память обновления храма! Как тут понимается «церковь»? Это и место совершения богослужения, это и община христиан, в нем собирающаяся. Это не совокупность лиц — «корпорация» (протестантизм) и не совокупность вещей, служащих определенной цели, — «учреждение» (католицизм), а неразъединимая слитность лиц и вещей в составе Целого. Это — клир и миряне, объединенные храмом. И если делать ударение на том или ином элементе, то, оставаясь верными духу Православия, надлежит скорее на первое место поставить «церковь», а не «общество верующих»[33].

09.01.

После службы пили чай в храме с певчими и прихожанами, и разговор за столом зашел о пореченских жителях. Нина Федоровна из Песошни вспомнила случай, которому была очевидицей: в автобусе поругались две пореченские женщины, и одна другую обозвала «сукой». Другая в ответ: «Ну и что, мне не обидно, это как собаку назвать бабой».

15.01.

Короткое воспоминание об отце Борисе Старке

Наткнулся в Интернете на «Мелочи архи.., прото.., и просто иерейской жизни» прот. Михаила Ардова. Раньше мне попадались отдельные главы, но целиком я не читал, да и времена были другие, «до-священнические», соответственно, и чтение…

В записках Ардова несколько раз упоминается покойный протоиерей Борис Старк (1909–1996), в свое время известное церковное лицо, эмигрант, близкий знакомый архимандрита Софрония (Сахарова)[34] и прочее… Я еще успел застать его живым и один раз беседовать, о чем вспомнилось при чтении Ардова.

Когда я был рукоположен и недолгое время проходил практику при кафедральном соборе Ярославля, еще сохранялись какие-то видимые следы епархиальной атмосферы советских лет, особое, «удельное» присутствие интеллектуального и духовного влияния покойного митрополита Иоанна (Вендланда). У кормила управления стояли люди, хорошо его знавшие, пожилой владыка М., протоиерей Игорь Мальцев (Царствие ему Небесное)… Атмосфера епархиальной жизни неохотно поддавалась переменам, происходившим и в стране, и в самой Церкви. Епархия жила стародавним укладом, добродушным, неспешным, всякий раз с искренним недоумением отвлекаясь от своей полусонной самодостаточности. — «Что творится, Господи, по Белому дому из танков стреляют, ввели войска в Чечню, в Москве, слышно, какие-то обновленцы объявились… Последние времена, одним словом…»

Позднее, отчасти при епископе И., когда завершится эпоха всесильного епархиального секретаря протоиерея В. П., станут возникать первые признаки «организации», еще неявственные проявления какой-то церковной «политики», но и они вызовут волну смутных слухов и ропота. Повеет по епархиальным коридорам сквозняком перемен, неопределенности, безвременья.

После удара, от которого владыке М. не суждено будет до конца оправиться, наступит пора тревожного, отчасти азартного ожидания, что же будет?

И вот «свежерукоположенный», обтираясь в ризнице да в «пономарке», за не имением постоянного жилья, слоняясь по соборным пристройкам, я смотрел на жизнь иподиаконов, дьяконов, разных поповских детей, под верховодством протодьякона Георгия. Они великодушно звали в компанию, но я уклонялся, не из высокомерия, но потому, что был словно сосуд, заполненный до краев содержимым (разумею только что обретенное священство), и страшился что-то пролить из него. Перестроечное брожение еще не улеглось, отдаваясь последним угаром, крайностями, отсутствием какой-либо нормы. Впопыхах и в запале образовывалась новая государственность, и общее состояние распада неминуемо накрывало и наше церковное существование. Дьяконы и иные из пономарей приходили на вечерние службы более чем нетрезвые, временами пускались прямо в алтаре в выяснения отношений. Особым шиком считалось употреблять сорт водки под названием «Белый орел», который по англоязычной надписи на этикетке WHITE EAGLE звали одним слогом, что получалось на слух «вайтыгл». На долгих всенощных сплетничали, поругивали недавно переведенного с Ярославской кафедры в Аргентину архиепископа П., разных отцов, мне совершенно неизвестных, и среди прочих поминали недобрым словом протоиерея Бориса Старка. — «Дворянин, барин, приперся из-за границы, «гэбэшник», все дети служат по заграничным приходам…» К тому времени отец Борис Старк уже был на покое и в соборе появлялся редко.

После практики я оказался в Введенском, под Ярославлем. Пробыв там около года, понял, что надо во что бы то ни стало выбираться оттуда. Узнав, что освободился один из приходов под Переславлем, составил прошение и отправился в епархию.

Этот день запомнился мне на всю жизнь. 18 июля, память прп. Сергия Радонежского, «летний Сергии», день официального перевода из Введенского в Берендеево. Владыка М., тогда еще в сане епископа, служил в Сергиевом приделе той небольшой Никольской церкви, что в глубине кафедральной территории. Я поспешил, благо был в подряснике, на службу и вошел в алтарь. Литургия была где-то на середине, готовились на Великий вход. Епископ М., благословив, укорил, что я не служу службу у себя на приходе. Помимо владыки служили три священника — все протоиереи. Людей в церкви было весьма немного. Клирос пел не из кафедральных певцов, а какой-то «с бору по сосенке». Обычная в те времена архиерейская . служба «на буднях». Я встал в стороне и наблюдал за служением, за архиереем и маститыми отцами. По правую сторону от владыки М. стоял старый и весьма дряхлый священник, по левую — немолодой и важный протоиерей (как позднее выяснилось, один из начальствующих над каким-то отделом в Патриархии). Собор служащих вокруг престола, включая владыку и отца Игоря Мальцева, представлял собой умиляющее глаз собрание митрофорных старцев, украшенных сединами. И особо среди всех выделялся тот священник, что стоял по правую руку от епископа. Он был, что называется, «одной ногой в могиле»: заостренный нос, опавшие мучнистые щеки, почти неживая белизна кожи, настолько в нем, казалось, не оставалось никаких жизненных сил. Но стоял он у престола необыкновенно величественно, даже сурово. И, — редкое зрелище, какое мне прежде не приходилось видеть, — его ризу украшали три наперсных креста: один по центру и два — накрест. Нечто удивительное представлял собой этот старец…

Служба закончилась. Владыка произнес незамысловатую проповедь. Всех присутствующих в алтаре пригласили в трапезную на обед.

После отпуста началась обычая суета иподиаконов и пономарей в алтаре. Дьяконы потребляли Дары, мыли сосуды, кто-то помогал разоблачаться, т.е. снимать облачения, владыке; иные что-то убирали, складывали орлецы, носили футляры с митрами и вешалки для риз…

Я стоял в стороне, чтобы не мешать людям заниматься делом. А тот самый старый священник, как мне было видно из дьяконской, сидел на стуле в полном облачении, прикрыв глаза. У него, видно, не было сил самому снять с себя тяжелые ризы, но снующие юноши, намеренно или нет, игнорировали его. Ушел архиерей и отцы и, поспешая, увязались за ними все прислужники. Мы остались в алтаре одни со стариком. Я подошел к нему и попросил позволения помочь ему снять облачения. Он ответил: «Будьте так любезны». С видимым усилием он стал приподниматься со стула, и я был вынужден поддержать его. Потом мы стали снимать через голову ризу, прочие части священнического облачения, подризник, где-то отыскались его футляры от митры и крестов.

Он спросил, как меня величать. Я назвался. В ответ он представился: «Протоиерей Борис Старк».

Мы говорили минут десять, о чем — уже не помню. Мне пришлось помочь его тонким и слабым рукам попасть в рукава плаща, потом я взял его под локоть, и мы вышли из церкви на паперть. Там отца Бориса поджидали две пожилые дамы, если не ошибаюсь, жена и сестра, всем своим видом выражавшие беспокойство его отсутствием, поскольку все, кто был на службе, давно покинули церковь. Отец Борис не собирался идти на праздничную трапезу, как-то дав понять, что подтвердили невеселой мимикой его немолодые спутницы, что их там не ждут. Но мне нужно было не упустить владыку, чтобы подписать заготовленное прошение о переводе, поэтому я попрощался с о. Борисом и его спутницами. Больше видеться с ним не довелось, а через полгода его не стало.

Единственно, что запомнилось из его слов, — что в его помянниках записано не то две, не то три тысячи имен, которые он поминал каждодневно.

22.01.

Епархиальное собрание

Сегодня в Спасо-Яковлевском монастыре прошло очередное епархиальное собрание. До последнего дня не было ясности, состоится ли оно? Ходили слухи, что архиепископ К. болен, у него чуть ли не воспаление легких и будто бы он даже в больнице? Назначенная на 20 января архиерейская служба в Авраамиевом монастыре, недавно, по указу Синода, возвращенном обратно Ярославской Епархии, была отменена. Но накануне позвонил от благочинного отец В. и подтвердил, что собрание состоится в намеченный день.

Вчера было около десяти градусов ниже нуля, к вечеру густо пошел легкий снег. Утром температура еще сильнее понизилась. Прогрев машину, я поехал в Яковлевский монастырь. День ясный, морозный и сухой. Впечатление, город будто накрахмаленный. Приехав в монастырь, прошел в собор, где прибывающие отцы собирались в ожидании молебна, сел на лавку…

…Понемногу подтягивались отцы. Высокий собор наполнялся гулом. Фигуры в черных одеяниях двигались, сближаясь во взаимных приветствиях, собирались в случайные рои, которые, впрочем, легко распадались и перемешивались. Меньшая часть отцов оседала на лавках по периметру собора, иные продолжали фланировать от группы к группе. Все очень быстро, стремительно. Взмахи долгими рукавами ряс, чтобы высвободить руки для взаимных пожатий, касания бород при лобзаниях, дружеское поглаживание спины, пожатие локтя собеседника… Слышны восклицания: «Отец такой-то!», «отцу такому-то привет!»…

В мимолетных пересечениях, движениях одних к другим, постепенно образовалось какое-то зыбкое подобие ядра. Несколько благочинных, архимандритов и пара-тройка митрофорных протоиереев составили компанию в центре храма. В том, как они держат себя, чувствуется сановная важность. Тогда как совсем юные отцы оживлены, веселы и кидаются друг другу в объятья не в меру пылко и шумно. У них, молодых, еще все нарочито, само их священство более удостоверяется внешними знаками, присущими священническому цеху. Маститые же и зрелые степенны. Движения их размеренны и экономны — сказывается многолетний навык стояния у престола. Они перебрасываются короткими отрывистыми фразами, интонируя их пожатием плеч, движением бровей или сдержанной улыбкой в углах рта. Стоят прямо, сложив руки на животах и держа большими пальцами поперечные перекладины наградных крестов с украшениями.

Невесть откуда вдруг поступает сигнал, какой? Определить невозможно. И основное ядро маститых служителей распадается на две части, высвобождая проход и составляя основу будущей шеренги. Неясное брожение прочего священства обретает цель и начинает стремительно вытягиваться в две волнообразные линии. Руководствуясь исключительно интуицией и минимальным набором опознавательных знаков, каковыми является наличие или отсутствие тех или иных наград, священники занимают положенные им места в линиях шеренги. Ее возглавляют архимандриты и митрофорные протоиереи. Затем протоиереи и игумены. Затем, по нисходящей, прочие священники, имеющие наградные кресты, камилавки, скуфьи. И, наконец, пока еще не выслужившие ничего отцы смиренно замыкают хвосты обеих линий.

Розовощекий отец С., наместник Спасо-Яковлевского монастыря, торопливо снует то с иконой, то с крестом, то с мобильным телефоном. Нарочито озабоченно перемещаются иподиаконы с архиерейским скарбом — трикириями, рипидами, орлецами… Ростовский благочинный, облаченный в белые ризы, спешит к выходу, тоже с зажатым в правой руке мобильным телефоном, обращаясь ко всем собравшимся с некоторой паникой в голосе: «Отцы! Владыка уже въехал в Ростов!»

На входе, у западной стены, случается заминка. Встречающие архиерея на паперти, те, кому полагается по положению, и те, кто хотел бы при этом присутствовать, протискиваются и буквально пробиваются сквозь тех, кто, только приехав, в верхних одеждах, вваливается с мороза в теплое помещение. Все происходящее напоминает детскую забаву «взятие снежной крепости». Ворвавшиеся в собор припоздавшие священники, стаскивают в великой спешке пальто и куртки, чтобы поскорее занять свое место в линиях. От дверей тянет стужей, которая отчего-то пахнет хвоей, а может, так горчит прогорающий ладан в приготовленных кадилах?

Наконец восклицают: «Исполла эти дэспота!» Входит владыка. По линиям священников, как по железнодорожному составу, перед тем как ему стронуться, пробегает импульс толчка. Взмах щепотей с крестным знамением. Возглашается начало молебна…

* * *

После молебна все двинулись в актовый зал духовного училища, где должно было проводится епархиальное собрание. Зал едва вместил всех прибывших, не хватило стульев, попутно вносили лавки для стоящих, и какое-то время в задних рядах среди отцов продолжалось рассаживание и толкотня.

Архиепископ К., дождавшись, пока утихнет гомон, встал у трибуны с микрофоном. Положил перед собой несколько листов бумаги. Посмотрел сквозь очки в тяжелой оправе на заполненный зал и начал свое выступление, продолжавшееся около двух часов.

Он начал с рассказа о том, что весь год ездил по приходам, служил, встречался с прихожанами и священниками, беседовал… Упомянул о святости ярославской земли, множестве святынь. Божьих угодников и заступников… Цитата: «Наша земля обильна благодатью, и благодаря только ей продолжается церковная православная жизнь». Потому что, как пояснил владыка, состояние дел в епархии весьма плачевно. Взвешенными фразами за которыми, однако, чувствовался с трудом сдерживаемый темперамент, он обрисовал упадок епархиальной жизни и священнической деятельности. Владыка вдруг заговорил об отсутствии школы. Потом стало ясно, что он имеет в виду не учебное заведение, а уровень служения, «класс», как он выразился. Назвал цифры священства — 298 священников и иеромонахов в епархии, при 270, кажется, храмах. Из всего священства только 30 человек имеют стаж в пределах двадцати лет, еще тринадцать священников служат тридцать и более лет. Смена поколений сказалась на общем уровне священства. Большинство из нас, священников рукоположены в 90-е гг., когда открывалось множество церквей, не хватало священников, и почти любого, не имеющего канонических препятствий, умеющего кое-как читать по церковно-славянски, по его словам, «рукополагали и вталкивали в алтарь». — Сегодня мы пожинаем эти плоды. Уровень богослужебной грамотности упал очень низко. Ситуация подошла к той границе, когда воспроизводство здоровой церковной традиции просто прекратилось… Пошла игра на понижение. Церковь, как институт сдерживающего и воспитательного характера почти перестал существовать. Он привел пример с неким отцом, который, раскрывая антиминс, свешивал нижнюю его часть с престола. Добавил насчет «корыстолюбия» и липовых отчетов в епархию, об утаивании доходов и т. п. Выразил удивление тем, что при низком уровне, или отсутствии образования, странно, что никто не проявляет желания его получить теперь, когда для этого есть все возможности…

Владыка увлекаясь, постепенно оставлял сдержанно-официальный тон, и в его речи прорвалось настоящее чувство: — «Кто-нибудь слышал, как о вас говорят? — спросил он. — О вас говорят как о неряшливых, нечесаных, дремучих людях. — Вот впечатление о священстве! Мы, священство, по-прежнему представляем собой самое отсталое и косное сословие. Мы забыли, что Господь поставил нас у престола не возгласы произносить. — Вот я недавно беседовал с одним из отцов, с которым давно знакомы, примерно одного возраста и времени служения… Мы сошлись во мнениях, что через пять-семь лет, когда произойдет смена поколений во власти, в политике, придут новые люди, воспитанные иначе, — нас никто не будет слушать, мы не кому не будем интересны, нас просто вытеснят на обочину! — Это сейчас все еще имеют общее советское прошлое, и с почти каждым еще можно найти общий язык. А придут новые люди, воспитанные на иных ценностях, и скажут, почему мы вам должны помогать, нам это не выгодно, вы нам не интересны…»

«Lex credendi» владыки К., как можно уразуметь из его слов, сводится примерно к следующему: Православие есть государственная и культурообразующая религия в России. Никакие конфессии, тем более экспортированные к нам с Запада секты, не имеют духовного права пускать корни на нашей земле. Наша земля принадлежит нам по праву, потому что мы родились здесь.

По ходу речи он упрекнул одного из настоятелей церквей за то, что тот проявил нерасторопность и недостаточную решительность, когда одно харизматическое движение устроило поблизости от его церкви свой праздник, и похвалил других священников, проявивших активность и инициативу по срыву сектантского фестиваля. В качестве противодействия они применили колокольный звон, дабы заглушить музыку сектантов, а так же доставили из соседнего благочиния два автобуса с верующими для пикетирования и акций протеста…

Он сказал, что, придя в епархию, застал здесь полное отсутствие авторитета Церкви в области и, прежде всего, во власти. И потратил немало сил, чтобы поднять этот авторитет на должный уровень. Напомнил, что, когда только приехал в Ярославль, на въезде и по всему городу висели рекламные плакаты всяких сектантских церквей. Сейчас их нет. Водрузили памятные кресты, провели крестные ходы, вернули Толгскую икону и здание епархиального управления…

Наконец, похоже, порядком утомившись, он спросил — есть ли вопросы по его выступлению? Один молодой батюшка в этот момент случайно приподнялся со стула.

— Вы что-то хотели спросить? — Обратился к нему владыка.

— Нет, нет! — Батюшка ужасно смешался, увидев обращенные к нему со всех сторон взоры, — мне просто нужно выйти…

Архиепископ К. подождал, появятся ли у кого-то вопросы. Таковых не оказалось. Тогда он предложил перейти к процедурным вопросам. Собрание закончилось выборами епархиального духовника и членов церковного суда. После собрания, по принятому обычаю, была трапеза. Потом, в пятом часу, стали разъезжаться.

10.03.

Беседа с отцом. Николаем Соковым

Навещал отца Николая в Алексине и записал на диктофон нашу беседу. Не был у него больше года. Солнечный мартовский день, все в снегу, пробитая трактором колея вдоль улицы… Сидим за столом в маленькой кухне, рядом с русской печью, батюшка, матушка, я и серый кот на подоконнике, пьем чай.

— Отец Николай, сколько Вы здесь, в Алексине?

— Здесь будет, так, значит, в 2001 было сорок… Сорок третий год… Первый храм у меня был на моей родине, село Павловка Любимского района. Я там намеревался служить. Все уделал. Им, власти, вишь (видишь — А.Ш.) это было не по губе, во время гонения Хрущева, в 60-м году..

— А рукоположены в каком году?

— В пятьдесят седьмом. Двадцать седьмой мне год был… И сразу в Любимский район, на свою родину. Три годика там послужили. Напала власть на меня тогда, что храм стоял в прекрасном состоянии, а им не по мысли. Там дорога, а тогда приехал секретарь райкома — колхоз плохой был — приехал секретарь райкома и говорит: «Почему у вашего попа все в порядке, а у вас ни одна ферма не готова к зимовке?» И сразу на меня, значит, начали щели искать… Написали на меня сначала в район, из района, Мария Ивановна Сигова была секретарь, уполномоченному, Абарыков Алексей Васильевич был…

— Помните еще?

— А как же, регистрацию я получал у него на три прихода.

— И куда Вас с Любима перебросили?

— В Смоленское, под Ярославлем, от моста железнодорожного, поселок Смоленское… Я вторым священником был с отцом Прокопием Новиковым. Мы служили двое, он настоятелем, я вторым. Потом, когда тут отец Василий отказался, и вот меня, значит, сюда…

— А чего он отказался?

— Ну, он ушел как по старости… Да не так по возрасту, как он побоялся, что обратно гонения начинаются… А он первое гонение ушел с поста пастыря, еще до войны. Первый раз он служил в Михалеве здесь, ушел в счетоводы. Счетоводом поработал, потом опять в Филипповском служил, восстановился. Ав Филипповском послужил, обратно отказался. В деревне Плечеве жил, был и пожарником, и, последнее время, был сторожем на скотном. А потом тут, когда после войны ослаба вьппла, в 46–47 год, он снова, значит, вышел на сцену,

Так он ничего был, только что вишь… трусоват, да… А потом, когда он уходил, еще крепкий был, тут тоже начиналось гонение при Хрущеве, Я говорю: «Что отец Василий, вы бы еще могли послужить?»

— Кто теперь служит, видишь ли, дескать, опять начинается,.,»

— А Вы как пережили эти гонения?

— Хотели у нас храм закрыть. Здесь была школа восьмилетняя. Директор школы вопияла день и ночь, что мешает церковь школе, работе клуба, и, значит, этих всех депутатов мутила она. Мне один депутат, такой хороший был мужик, говорит: «Один разговор, только церковь закрыть…» Приезжала два раза секретарь райисполкома, тогда в ведении райисполкома была церковь. Ну, если бы она была негодна, может быть, нас и закрыли, но она была женщина хорошая, порядочная. Потом меня вызывают на беседу к уполномоченному, в Ярославль. — Тут отец Николай хитро и весело прищурился в точь-в-точь, как Теркин. — Уже Абарыков ушел за штат, после него был Виктор Алексеевич Вагин. Я пришел тогда, ну, конечно, не без робости поехал. — К ним, как все равно на мытарства, идешь… Пришел.

Он:

— Соков?

— Да.

— Я, говорит, на днях был в Переславле, вот некоторые товарищи, они говорят, что вы, дескать, хотите отказаться, но сомневаетесь, как не будет вам работы.

А я прямо сказал:

— Виктор Алексеевич я никаких товарищей не видел, ни с кем я беседы не имел, и отказываться я не думаю».

Он, значит, так карандашом стукает по столу. Помолчал, помолчал, только потом говорит:

— Ну, раз у вас для этого почва не созрела, у меня к вам вопросов нет.

Я говорю:

— Большое вам спасибо, Виктор Алексеевич, я говорю, извините, что Вас потревожил…

А тут потом Хрущева этого прогнали, значит, кончилось, началась эра Брежнева, тут уже стало легче…

— Не было горько, что вокруг все давят.

— Нет, твердый был. Да общественность была здесь еще хорошая. Народу было много, поддерживал… Староста была верующая, Мария Димитриевна, старая девица. Правда, первого старосту мне пришлось снять. Воровал, пьяница был. Я тогда сказал: «Ребята! — были все тогда в церковном совете мужики такие не глупые, — мне придется уходить, не дело это, тащит, я говорю…» И они тогда взялись его ловить, за руку поймали его, и, значит, он ушел.

После Марии Дмитриевны вот Еликонида была…

— А Еликонида что за бабка была? Расскажите.

— Ну, она хорошая была. Человек был верующий, честный кристально, работящий, я с ней жил вот, считайте, лет сорок почти. Она и мне помогала, и певчим…

— Не притесняла Вас или матушку?

— Нет, нет… (Здесь матушка Нина вставляет слово: «Нет, мы дружно жили».) Батюшка продолжает: — Нет, мы жили дружно… Другой раз она вспылит и сразу прощения просит… Хорошая была, я ее уважал, жили мы с ней просто хорошо.

— К кому-то из старцев ездили, с кем-то встречались?

— А к старцам я все в Троице-Сергиеву лавру ездил. Отец был Кирилл Павлов, вот его я любил… Старцы помогали, быть твердым велели, не отступать от своих идеалов, значит…

— Жалобы писали на Вас?

— Нет, нет… здесь, что храм существует, никто не жаловался ни на кого.

— А всякими поборами в Фонд Мира и прочими вещами мучили?

— Да, и пугали, бывало… дескать, если не будете платить, то не разрешим в церкви покрасить или отремонтировать. Раньше, чтобы крышу покрасить, надо взять разрешение… Обязательно надо съездить, а если поглядят — не плотишь, — то скажут: «нет, дорогой, надо сначала поплатиться…»

— Хватало средств?

— Не хватало, все равно отчисляли…

— Батюшка, а как с людьми беседовали, какая проповедь была?

— Проповедь говорили на прочтенное Евангелие, так… или на апостольское чтение, на тему праздников… Я это и сегодня говорю так, на это дело. Например, о Втором Славном Пришествии Христове было сказано в минувшее воскресенье. В субботу, значит, от чего суббота. «Суббота от чего, я вот говорю, поминается Славное Второе Пришествие, на которое предстанут вместе живые и умершие, поэтому Святая Церковь и поминает, чтобы Милосердный и Праведный Судья сподобил бы их деснаго стояния…»

— Батюшка, не было чувства, что Вы, священник, чужой среди людей?

— Нет, я всегда заодно с ними. Все было из единодушья.

— А какой должен быть, на Ваш взгляд, священник, служащий на селе?

— Конечно, должен быть хорошим, трезвым, самое главное; любящим свое дело, свою службу — вот самое главное и основное.

— Вот, скажем, поставили Вас перед будущими священниками, где-нибудь в семинарии, и какое бы слово Вы им сказали?

— Да, я бы что сказал, я бы сказал: «Уважаемые, дорогие пастыри, пасите верно стадо Христово и готовьте дать ответ Праведному Судии», как сказал святитель Филипп, когда его изгнали уже, из сана низринули, он так сказал последнее слово батюшкам…

— Вы думаете о том, что скажете Господу, Праведному Судие?

— Ну, я думаю, что Господь уж не без милости, на Его милость только и надеюсь, что Господь и наше переживание учтет все…

— Как Вы считаете, трудно Вам было все эти годы? Трудная была жизнь священника?

— Да, трудно было другой раз, очень даже…

— А чем спасались?

— Да так вот, на службе спасался… Все забываешь, служишь, утешение получаешь, продолжаешь и дальше…

— Любите служить?

— Люблю! И вот сейчас бы охота на посту послужить Преждеосвященные литургии — не с кем! Вот прошлый год только две Преждеосвященные отслужил, а раньше при Еликониде, Царствие ей Небесное, я служил все. — Грустно… Я очень скорбею, что сейчас все так запустело везде… Цветущие деревни превратились в бурьян… Еще и за мою жизнь здесь деревень сколько было, а сейчас один бурьян… Очень грустно. Есть намерение заплакать, но ничего не сделаешь…

15.05.

О любопытном обычае поведала одна пожилая женщина. Примерно месяц назад мне пришлось отпевать ее мужа, а за пару дней до кончины соборовать. Женщина тогда пришла к воскресной службе и сказала, что ей посоветовали обратиться к священнику, потому что муж уже плох и надо что-то делать церковное. В тот же день я заехал к ним, пособоровал, исповедал и причастил. Они, эта русская семья, в свое время переехали из Киргизии сюда, в Шурскол, когда строился совхоз «Киргизстан».

Через два дня приехали звать на отпевание. После отпевания родные рассказали, что после соборования человек, до этого ужасно страдавший болями (у него был рак мочевого пузыря), переменился. До самой последней минуты, пока не наступила смерть, был тих и спокоен. От него, со слов близких, «даже перестало пахнуть нехорошо».

Перед сорока днями в храм пришла вдова усопшего и купила большой пучок свечей. Она рассказала, что у них такой обычай на сороковой день провожать душу усопшего. Сами они корнями из Рязанской области, и этот обычай идет оттуда, насколько мне известно, здесь такого нет. Родные на сороковой день встают в шесть часов утра, выходят на улицу с зажженными свечами и следуют до дороги, «провожая» душу умершего.

12.06.

Перед всенощной еще оставалось время, и по какому-то необъяснимому наитию я заехал в Спасо-Яковлевский монастырь, где никакого дела у меня не было, просто завернул поклонится мощам и посмотреть книги в соборной лавке. На книжной раскладке сразу попалась на глаза объемистая книга автобиографий переславльских священников, изданная Никольским женским монастырем совместно с издательством «Отчий дом»[35]. Раскрыв книгу и бегло пролистав страницы, увидел множество знакомых по архивным делам священнических фамилий: Альбицкие, Елховские, Свирелин… Не раздумывая, купил книгу, а вечером, перед сном, взялся за чтение. Пока прочитал первую по давности автобиографию священника Михаила Силыча Альбицкого (1814–1890). Интересное ощущение. Ощущение, что эти стародавние записки меня непосредственно затрагивают. Несколько лет назад, еще служа в Берендееве, я старательно посидел в различных архивах, раскапывая материалы, имеющие отношение к Берендеевской церкви Всех святых. Не раз тогда я натыкался в архивных папках на имена как самого Альбицкого, так и многих тех, о ком он пишет в своих мемуарах: держал желтые листы отчетности, писанные рукой этого человека. Тогда, когда я составлял исторический очерк Берендеевской церкви, мне бы очень пригодились мемуары Альбицкого, ценные упоминания о игумении Максимилле, Евгении, протоиерее Свирелине и заинтриговавшей меня некоей Фотинии, экзальтированной особы, близкой к небезызвестному архимандриту Фотию, но тогда я ничего не знал об этих материалах.

Издание предваряет предисловие нашего архиепископа К. Он пишет о литературном стиле воспоминаний: «Их отличает простота, выразительность, образность, тонкий лиризм и мягкий юмор, плавность, особая звучность и сочность русской речи. Конечно, это объясняется отличным образованием, которое получало духовное сословие. Отразилась здесь, видимо, и особая врожденная музыкальность священников, их любовь к Богослужению, церковному пению…[36]

Пока я прочитал самые старые по давности написания воспоминания священника, умершего задолго до революционной катастрофы, в 1890 году. В тексте много характерных черт повседневности, быта, описаний нужды, утрат, в том числе, нескольких детей. Все просто, без надрыва. Отец Михаил помнит, в каком году обворовали фруктовый сад, справили салопы, когда и с кем рядились о сватовстве, о подарках и денежных воспомоществлениях. Абсолютно никого не осуждает, кажется, ни разу, разве вскользь дает верные житейские характеристики: «нрава была капризного и ералашного» (о квартирной хозяйке времен семинарской юности)…

Этот человек, священник Михаил Альбицкий, родился в церковной, священнической семье и был связан родственными и дружескими узами с множеством других священнических фамилий по всей России, женился на поповне, дети стали священниками и внуки тоже. Он сам — плодоносная ветвь священнического рода, часть огромного древа русского духовного сословия. Церковь — нечто неотъемлемое от мира того, что был тогда, какого больше никогда не будет, а отец Михаил — неотъемлемый член той, дореволюционной Русской Православной Церкви, какой больше не будет. Церковь для него нечто родное, присущее, неизбежное, не воспринимаемое со стороны, не подвергаемое ни размышлению, ни взвешиванию — всему тому, что м ы сегодня именуем «рефлексией». Церковь — вот она, как часть природы, круговорота вещей, такая же, как воздух, которым дышат, как времена года, неизбежно сменяемые одно другим, как жизнь, как нечто невычленяемое, «синкретичное» бытию, воплотившееся раз и навсегда, даденное. Ищут свою жизнь: супругу, место, доход. Но Церковь не ищут. Такое и в голову не приходит. Запоминают сватовство, неурожай, преферанс, потерю ульев, сажени комнат в разных домах, трековые рясы, гарнитуровую шубу, упомянутую дважды в мемуарах, но то, из чего состояло служение, литургические переживания, опыт исповеди, особенности требоисправления, да хотя бы устройство и описание алтаря, — все это остается вне поля зрения милого, доброго священника. И не потому, что он равнодушный к богослужению священник: отнюдь, я уверен. Он в церкви служил, как пахарь, каким он и был на духовной ниве. Не пастырь-«номад», кочевник, а пастырь-пахарь, который был пашущим в церкви, в той же мере, как и пашущим в собственном хозяйстве свой земельный надел, не разгибая спины и не видя неба. Церковь, как не имеющая града на земле, а взыскующая Града Небесного, Вселенская Церковь, есть Церковь странствующая, себя обретающая, мучительно и рискованно, и именно взыскующая. А Русская Церковь (здесь вспоминаю какие-то мотивы из С. Фуделя) после Петровского, очевидно, времени до самого краха была Церковью взыскавшей, обретшей, исполнившейся и, в конечном счете, оседлой, земледельческой. Гдe-то в сердцевине русской религиозности она вся без остатка воплотилась, ей больше не к чему было стремиться, нечего алкать и взыскивать, не о чем мечтать, кроме разве Константинограда да куполов Святой Софии. И потому в автобиографических записках отца Михаила нет того, что мы сейчас называем «литургическим переживанием», литургичностъю. Литургия для него еще как заключенная в окладе, нераскрытая икона Рублевской Троицы. Он, этот священник, искренняя и верная частица Русской Церкви, тогда, когда сама эта Церковь глубоко (не моту сказать покойно) досьшает свои сны в объятиях дряхлой Империи.

Без даты.

Выдержка из письма митрополита Киевского Самуила (Миславского) Преосвященному Арсению (Верещагину), архиепископу Ростовскому (XVIII в.):

«…Изведал я довольным опытом, сколь опасен для здравия человеческого климат Ростовский. Посему, находясь там, удалялся всегда в разные места, которые благорастворенным своим воздухом могли служить хотя бы некоторым образом к подкреплению слабых моих сил. Чистосердечно советую вашему преосвященству весною, летом и осенью не жить в Ростове. А. зимою, еже ли оттепели нет, можно там свое пребывание иметь. Много я пользовался чистым воздухом в Борисоглебском монастыре, но место уединенное, отдаленное и скучное, наипаче осенью. Располагался я и в Белогостицком монастыре жить, но встречали меня и там некоторые скучные обстоятельства. Всех мест лучше Ярославль, но потребных выгод к пребыванию там не доставало. Умалчиваю о прочем…»[37]

На этом мои записки прерываются…

2001–2004 Ростов-Львы

Приложение

Богослужебный Журнал за 2003 г.

Январь

3 января 2003 г. Память свят. Петра, митрополита Московского, престольный праздник церкви с. Львы. Накануне, 2 января, служили вечерню и повечерие. Пригласил петь на клиросе заштатного иеромонаха Антония и инокиню Параскеву (Стеллу).

На литургии сослужил приглашенный на праздник отец Александр П. Людей человек тридцать. Неожиданно много исповедников, около двадцати человек! Чтобы поскорее управиться, нам с о. Александром пришлось исповедовать вдвоем, чтобы не затягивать паузу в службе.

Причащалось человек 15–17.

7 января. В ночь на 7-е января состоялась Рождественская служба. Службу начали в 22 часа Великим повечерием, затем лития и утреня. После подключи началась литургия. К Рождественской службе приехала из Москвы Ирина с сыном Александром и пожертвовала пять больших лампад. Прежде она жертвовала потир, дискос и покровцы. Накануне, казалось, потеплело, но на Рождество температура понизилась до минус 30. Я привез из дома два багажника сухих дров, и, как могли, мы весь день перед службой и во время службы поддерживали сносную температуру. В пределах пяти метров вокруг печки температура составляла градусов 10–13 тепла. Но в алтаре было холодно, я промерз выше сил. Все же люди пришли. Очень радовались новой церкви, устроенному помещению, и мне было приятно это слышать. Людей поначалу собралось человек около тридцати, но до конца службы, до двух ночи, выдержали не все. К концу оставалось около двадцати. Были молодые люди, мне неизвестные, и дети, что особенно хорошо на Рождественском празднике. Приехал Олег Б., проектировавший иконостас и надзиравший как архитектор за восстановительными работами по церкви, с сыном Матвеем 12-ти лет и дочерью Василисой 9 лет. Был мальчик Саша, сын Ирины, также 12 лет, и еще какой-то мальчик по имени Денис. С ним произошел забавный эпизод во время причастия. Когда все исповедавшиеся подошли к Св. Причастию, он тоже подошел со всеми, но я запомнил, что его не было на исповеди.

— А что же ты не исповедовался? — сказал я ему. — Я же звал на исповедь тех, кто собирается причаститься? — Он насупился и отошел. Я спросил о. Антония, помогавшего держать плат: — Может, пожалеть его по случаю праздника?

— Да, можно, конечно.

— Иди же, причастись, — окликнул я мальчика. Он стоял, отвернувшись боком, надулся, пока все подходили к чаше.

— Да, ладно, не надо, — отвечал он. Но бабушка его подтолкнула: — Иди! — Потом рассказала, что перед походом в церковь с двух часов дня ничего не ел. Я — так поела кутью, часов в восемь вечера, а он каков молодец!

Исповедовалось и причастилось 7 человек.

18 января. Поскольку Крещенский сочельник пришелся на субботу, исходя из особенностей службы дня, мы отслужили утром только вечерню, а затем совершили освящение воды. Так как суббота единственный рыночный день в неделю, как заведено в Ростове, очевидно, поэтому людей было очень немного. Всего пять человек.

Вечером того же дня, в 16 часов, служили всенощное бдение Крещения. Людей уже было человек двенадцать. Накануне сильно потеплело, до +2, покатые места, пригорки, протоптанные дорожки засалились, стали как стекло. Проезжие дороги неимоверно забились рытвинами и вязкой массой спрессованного, сбитого с солью в ноздреватое тесто снега.

Всенощная служилась ровно, покойно, со степенностью и хорошим внутренним ритмом. Осталось хорошее, умиротворяющее послечувствие.

В ровном небе далеко бросающая свет высокая луна. Силуэт церкви на фоне светящегося неба, размах нескольких облачных пятен в темной синеве, огни Ростова за озером. Удивительный покой на душе.

19 января. Крещение. Службу начали по расписанию. Людей, правда, подошло совсем мало — те же человек 12–13. Служили ровно и чинно. Исповедников и причастников не оказалось. Скорее всего, это можно объяснить тем, что все, кто во Львах может составить в будущем основу постоянного прихода, около десятка регулярно приходящих на службы жителей, уже успели причаститься и исповедаться 3 января или на Рождество.

По заамвонной молитве пошли к колодцу, что за мостом, метров 300 ходу. После освящения воды обильно покропил присутствующих. К колодцу подошли и те, кто не был на службе, и еще приехали две машины с москвичами. Они после освящения остались у колодца и, как мне рассказывала староста Зинаида Алексеевна, попросили у нее ведро, а потом, раздевшись до плавок, обливались крещенской водой.

25–26 января. Всенощная и Воскресная литургия. Вечером на службе было 4 человека. Утром пять. Причастников не было.

Февраль

1 февраля. Суббота. Поскольку заштатный иеромонах Антоний, исполняющий обязанности псаломщика и певчего, был в отъезде, оставалась одна м. Параскева. Мы служили только утреню целиком. Людей пришло 8 человек. Неизменно Лева и Зинаида Алексеевна.

2 февраля. Воскресенье. Отслужили литургию. Людей было 7 человек. Две старушки, Зоя и Лидия, исповедались и причастились. Выручка около 200 рублей.

День солнечный. Температура на улице минус двадцать два, но в храме хорошо натоплено — постарался Петр Алексеевич. Он, кстати, сегодня впервые простоял службу полностью. Хорошая, добрая атмосфера.

8–9 февраля. Всенощное бдение и Воскресная литургия. Память новомучеников и исповедников. Вечером на службе 3 человека. Утром на литургии поначалу семеро. Исповедовалась и причащалась одна бабушка по имени Фаина. К концу службы подошли еще люди. На панихиде присутствовало уже 12 человек. Примечательного ничего. С утра никак не мог справиться с пониженным давлением, все валилось из рук, просфоры, поминания. Слава Богу, сосуды держал крепко…

14 февраля. Всенощная Сретения Исподня. На службе присутствовало 4 человека. Температура на улице была в пределах 0, такая же и в алтаре. Позднее в алтаре поднялась до 6–7 градусов, а на улице опустилась до –11.

Сегодня ясная, полная луна и чистое небо, снег хрустит, мороз поднимается.

15 февраля. Суббота. Литургия Сретения. На службе было 10 человек. Исповедовались и причащались трое: Петр Алексеевич, Валентина, Фаина. В конце службы сказал проповедь, разъясняя значение «сретения», попутно вышел на мысль, которую обдумывал накануне ночью. Я размышлял над тем, что христианское мученичество никогда не могло бы привести к терроризму, потому что суть исповедничества — не погубить прочих людей, даже притесняющих и мучающих, а спасти. В христианстве не может быть терроризма, он не оправдывается никакими «высокими» и «абсолютными» целями.

Для Петра Алексеевича — первая исповедь и причастие… Сдержанность, степенность. Ему восьмой десяток, но повадками подобен ребенку, желающему себя вести «по-взрослому»: серьезно, чинно и проч.

В тот же день.

Вместо Всенощного бдения отслужили одну утреню. На службу пришла Зинаида Алексеевна, не пропустившая до сих пор ни одной службы, и Лева. Лева — идиот. В семь лет переболел менингитом, с осложнением.

Говорю ему:

— Лева, будешь причащаться?

— Нет, батюшка, я постом.

16 февраля. Воскресная литургия. Неделя о мытаре и фарисее. Служить, как проснулся, не было никакого желания. Через силу приготовился, поехал, прихватив, как обычно, о. Антония и м. Параскеву. Приготовляясь к службе, в шутку с Параскевой мы сделали ставки — сколько людей придет сегодня на службу? Она предположила, что пять; я — три человека. Антоний сказал: «Два», — но я не принял его ставку, говоря, что двое будут определенно — это Лева и 3. А. Так и оказалось, всего двое.

Для кого мы устраиваем эту службу? Служить не хотелось, все делалось через силу, но не служить не хотелось еще более. Какое-то внутреннее убеждение не пускало отменить литургию. Если уж открыли церковь, то совершать службу все равно нужно, чтобы сердце билось и не останавливалось дыхание у церкви и прихода. Здесь следует поступать уже из убеждения, а не целесообразности.

После литургии, которая продолжалась ровно час, я ездил в Шурскол и освящал многолюдную, с множеством стариков, детей и внуков, квартиру. Заработал 100 руб.

22 февраля. Суббота. Вместо всенощного бдения отслужили одну утреню. Служба заняла около двух часов. Были Лева и З. А.: Два человека.

23 февраля. Воскресенье. Неделя о блудном сыне. Утром, проснувшись, вычитал правило к Причастию. Заехал за Антонием и Параскевой. К назначенному времени на службе никого. Стоя у окна, откуда видно шоссе и дорогу, я некоторое время выглядывал, не идет ли кто? Душа не лежала служить одному в пустой церкви литургию, и я предложил певчим послужить изобразительны: так мне не хотелось готовить проскомидию и одному причащаться. Начали часы, потом изобразительны. К чтению Евангелия подошли 3. А. и Лева. Появился Петр Алексеевич, потом на половине службы еще два человека, а к концу — еще приехали незнакомые люди: двое мужчин, женщина и девушка, служить панихиду. Итого было 9 человек. Ох, надо было все-таки служить литургию!

Сказал проповедь о блудном сьше.

25 февраля. Вторник. Иверской иконы Божией Матери. Назначил на этот день молебен. Пришли 3. А. и Лева. На ектенье, в конце молебна, я перечислял имена присутствующих и назвал Леву — Львом, а Зинаида Алексеевна поправила: «Он Леонтий». Вот оно что, оказывается, ростовское святцевое имя! В поминаниях мне попадались Авраамии (Абрамии), Иаковы, а Леонтия, кажется, не встречалось.

Было зябко в церкви. Немного простыл.

28 февраля. Пятница. Служили вечером. На службе 3 человека.

Март

1 марта. Вселенская родительская суббота. Заупокойная литургия. На службе присутствовало 15 человек. Не считая Левы и истопника Петра Алексеевича, который ушел прежде окончания службы. Остальные — пожилые женщины и бабки. Исповедников и причастников не было. Сказал проповедь о наступающем посте, о традициях, обо всем понемногу. Слушали. Выручка 300 рублей. Вчера выплатил зарплату певчим — 3000 руб. и истопнику — 500 р. Это больше, чем сумма всех пожертвований за два месяца.

В тот же день.

Всенощное бдение Недели о Страшном Суде. Приехали с о. Антонием и Параскевой. Я решил, сколько бы ни было людей, все равно служить. Поэтому помолились на всенощной тихо, спокойно. Был один Лева. В церкви служит священник, иеромонах с монахиней на клиросе поют, и один идиот молится…

Вечернее солнце садится, светлый сосновый пол постепенно гаснет, и оконные откосы краснеют. За окнами голые кусты стали розовыми, потом синими и совсем погасли. Но сумерки легки, не скоротечны, как зимой, а ниспадают легкой вуалью, одной, другой… Свежо, мороз –8. Дороги чистые и сухие. Красные огоньки на шоссе. Пора только проклюнувшейся ранней весны, когда ветви деревьев особо голы, предвесенни насупротив неба, которое не светится к вечеру, а отдает светом, как нагретая печка отдает теплом.

2 марта. Неделя о Страшном Суде. Присутствовало три человека: 3. А., Лева и еще одна женщина. Служили литургию в хорошем темпе, легко, без чувства сопротивления и всего, что обычно беспокоит утром подобных мне гипотоников. Бывает, все мешает, оказывает противодействие, задерживает, заставляет мешкать или преодолевать с усилием. А бывает, как сегодня: раздался начальный возглас, двинулись ролики службы, и сама она ровно, без усилий покатилась и пришла к финалу. Уже уселись за стол в храме пить чай с булками, когда пришли три женщины поставить свечи.

3 марта. Понедельник. Память свт. Льва, папы Римского. Объявил в субботу местным жителям, что у нас будет престольный праздник. Пришли 10 человек. Душевно послужили.

8–9 марта. Всенощное бдение Прощеного воскресения и память св. Иоанна Крестителя. Служили всенощную с литией. Присутствовало 7 человек. На литургии было 15 человек. Исповедников и причастников не было.

10 марта. Служили великое повечерие с каноном прп. Андрея Критского. Были 4 человека: 3. А., Лева и еще две женщины. После канона сказал небольшое слово. На сырной неделе я распечатал на принтере десяток объявлений о распорядке служб на первой неделе поста и попросил Зинаиду Алексеевну как сельскую старосту разнести по домам, чтобы люди знали, какие и когда будут службы. Думаю, что это должно принести пользу. Линия моего священнического поведения такова, чтобы осторожно и постепенно привить этим пожилым, малоцерковным или вовсе не церковным людям привычку к храму, к служениям, чтобы у них развилась в этом потребность. Я не могу, да и не вправе принуждать их к посещению церкви. Первое, что важно донести, что церковь, храм — это по-человечески дружественное, расположенное к ним место. Это место, где ими действительно дорожат не как жертвователями и покупателями церковных услуг или свечей, но как конкретными личностями. Их ждут и принимают с радостью. Это чувство, которое я пытаюсь им донести.

Канон читался ровно, как и прочие молитвы повечерия. Без всплесков и рывков, достаточно просто и хорошо. Поклоны хотелось делать еще, но нужно было оставаться в пределах умеренности.

11 марта. Вторник первой недели Великого поста. Продолжали читать канон прп. Андрея Критского на великом повечерии. Было четыре человека: 3. А., Лева, одна женщина из деревни Песочное, Нина Федоровна Черезова, 62 лет, учительница на пенсии. Она была и вчера, а четвертый человек поменялся. Вчерашняя бабушка не пришла, а вместо нее пришла Софья (та, у которой веки красные). Сказал небольшую проповедь. Антоний отпросился со службы и остался писать миниатюру, служили вдвоем с Параскевой.

12 марта. Среда. Великое повечерие. Канон. Проповедь. Молящихся 6 человек.

13 марта. Четверг. Окончание чтения канона. Людей пришло наибольшее число за все четыре дня — 7 человек. После службы — уборка церкви.

14 марта. Пятница. Часы, изобразительны, вечерня с литургией Преждеосвященных Даров. Помогал на службе отец Александр П. По заамвонной молитве пропели канон Федору Терону, освятили коливо. Отец Александр сказал проповедь. Было 4 женщины. Одна из них, по имени Нина Федоровна, теперь регулярно приходит из соседней деревни Песочное. Сегодня она впервые исповедалась и причастилась.

15 марта. Суббота. Всенощное бдение Торжества Православия. На службе — 7 человек. Исповедовались две старушки — Валентина и Зоя.

16 марта. Воскресенье. Литургия Василия Великого. Проповедь. На службе молящихся–10 человек. Причастников — 2. Сказал проповедь о празднике.

22 марта. Суббота. Всенощное бдение. На службе 6 человек.

23 марта. Воскресная литургия Василия Великого. Проповедь. На службе 9 человек. Причастников и исповедников — 4.

28 марта. Пятница. Служили парастас субботы о мертвых. На службе 4 человека.

29 марта. Суббота. Служили панихиду по древлеправославному обряду. Было 9 человек. Приехала бабушка из Петровска по имени Валентина, которая причащалась в прошлое воскресенье. С ней происходят некие явления, из которых она делает вывод, что видела Бога Отца и Троицу, «как на иконе» (имеется в виду так называемая «Троица Новозаветная»). Ей было видение, о чем она всем рассказывает, что через полтора года — конец мира. Зашла речь о селе Годенове, где знаменитый Животворящий Крест.

Бабулька говорит:

— Там всех святых штукатуркой замазали.

Я говорю:

— Значит, собираются новых написать.

Она отвечает:

— Теперь уж не успеют, конец всему.

На Димитриевской родительской субботе я обратил внимание наших прихожан, что следует поддерживать традицию приношения на канун, когда служатся родительские дни, а то канун пуст, даже нет возможности пройти вокруг с кадилом. Сегодня впервые положили приношения на канун: печенье, конфеты, даже пирожки в корзиночке с салфеткой. Как оказалось, Нина Федоровна из соседней деревни Песочное, что недавно начала регулярно ходить в наш храм, сделала это приношение в память деда и бабки, которые в старорежимные годы прислуживали в церкви, совершали паломничества и проч.

Кстати, вчера за неуплату отключили в церкви электричество. Теперь приходится ездить на службу с термосом. Денег на уплату у меня пока нет.

В тот же день.

Отслужили всенощное бдение Крестопоклонной недели. На службе 4 человека. Как обычно: 3. А., Лева, и еще пришла Н. Ф. из д. Песочное с внуком.

30 марта. Литургия Василия Великого недели Крестопоклонной. На службе 7 человек. Исповедников и причастников нет. Служили на хорошем дыхании. В конце службы сказал проповедь о Кресте. Вновь была бабушка из Петровска, та, что чает скорого конца света. Когда раздавали просфоры, она говорит:

— Я подавала на-четыре просфоры. — Забирая поминания, перечисляет: — Это мое, и это мое, и это мое… — Я добавляю в шутку: — Все мое. (Просто бабушка возит с собой несколько помянников других старушек, которым, видимо, трудно ездить на службы. На многих записках помечено «Спас-Смердино», церковь за Петровском, где прежде служил мой приятель о. С. и где я не раз бывал.)

Спросил я бабушку:

— Как там Зоя (старушка церковная)?

Отвечает:

— Увезли. Что означает: забрали родственники, к себе или в дом престарелых, т. е., собственно, помирать.

— Как Ираида, строгая староста?

Отвечает:

— Не ходит.

— А что же?

— Плохая.

— А была крепкая пожилая женщина, еще в позапрошлом году видел ее на одном отпевании: выглядела вполне.

Апрель

5 апреля. Служили субботу о мертвых; всего около часа времени. Людей было 8 человек. Помимо обычных, львовских, Нина из Песочного да две бабушки из Петровска.

«Эсхатологическая бабушка», как прозвала Параскева старушку Валентину, что чает скорого Страшного Суда, сегодня привезла с собой другую женщину, пожилую, в темно-синем платке. Они же принесли множество заупокойных помянников — штук пятнадцать или более, наверное, со всей деревни.

После одна из львовских женщин попросила захватить ее до Ростова. Едет вставлять зубы. Она живет у церкви в доме, что был прежде за священником. Почти у самого Песочного обогнали Нину и двух старушек, бредущих домой.

Я сказал:

— Какие молодцы, ходят на каждую службу километра три-четыре.

Бабка-попутчица сказала:

— Нина учительницей была, и ее мать тоже учительницей. Мы так ее и зовем — Нина школьна.

— А где была школа?

— А вон крайний дом. Четыре класса было начальных, и учительниц было четыре. Теперь уж давно этого нет.

— Да, за зиму не видел здесь ни одного ребенка.

В тот же день вечером.

Должны были служить воскресное всенощное бдение. Отец Антоний, когда я заехал за ним и Параскевой, принялся жаловаться на плохое самочувствие. Я сказал: «Если действительно нездоровится, оставайся дома, не стоит себя неволить». Мы поехали вдвоем с Параскевой. К назначенному времени никого не было, потом пришла одна Зинаида Алексеевна. Говорит: «Вечером теперь ходить будут мало (теперь — значит, с весенним потеплением), все торгуют на мостку».

Действительно, все Львы с наступлением весны выкатывают к обочине трассы тележки, вешают «косички» лука, ставят ведра с картошкой и начинают торговать. Здесь во Львах два больших дела: первое — посадить, вырастить и собрать урожай. Второе — сохранить его и с немалой выгодой продать.

Как-то на днях Антоний попросил меня остановиться у одного из лотков, купить картошки. Вышел справиться о цене и вернулся обратно: «Поехали, здесь дороже, чем на рынке».

Раз пришел один человек, не служить совсем нельзя. Поэтому мы прочитали шестопсалмие, канон. Евангелие, несколько стихир. На том и закончили…

6 апреля. Воскресенье. Литургия Василия Великого. Утром приехали вовремя. На службу собралось 6 человек. В обычном темпе отслужили литургию. Исповедников и причастников не было.

В тот же день вечером.

Великая вечерня и утреня Благовещения. Пришли 3. А., Лева и Нина из Песочного — три человека. Служили с литией. Забыли про хлеб, пришлось просить Алексеевну принести из дома булку, которую и благословили, наряду с рисом, заменившем пшеницу. Как сказала 3. А: «Пшеницу теперь не отыскать и во всей деревне».

Когда выяснилось, что нет хлеба, мы с Антонием стали в алтаре гадать, можно ли его заменить, например, печеньем? У нас осталось с панихиды. Почему нельзя миндальное? Или, разве, овсяное не может заменить хлеб?

Антоний резонно заметил:

— Хлеб должен быть пшеничный, квасной.

— А у нас, — я говорю, — вместо зерен пшеницы рис. И нередко на приходах употребляют рис в этом качестве. У нас, что, лития по-китайски? Где рис — это хлеб, как будто мы где-то в Харбине.

Впрочем, служили вполне легко, как на духу. Даже малолюдство еще более располагало к ровности службы, вполне домашней по настроению. Завтра 3. А. обещала, что придет больше людей, некоторые из бабок справлялись у нее насчет службы.

7 апреля. Понедельник. Благовещение Пресвятой Богородицы. По правилам понедельника поста, полагалось служить постные часы, изобразительны, вечерню с примыканием литургии Иоанна Златоустого. Мы же служили обычные литургические часы и литургию Златоустого. Я решил так, поскольку совмещение службы понедельника поста и праздника Благовещения было, по-моему разумению, слишком богослужебно- изощренным, пригодным для обители с высоким строем служб или соборного храма. По логике приходской службы, в маленькой сельской церкви выходило, что мы служим, прежде всего, праздник Благовещения. Если праздника не было бы в этот день, то не было бы и службы. Следовательно, «постный понедельник» мы выводим за скобки. Возможно, не правильно, но в нашем случае так уместнее.

Против ожидания, я выспался в это утро. Может, потому что проспал на 23 минуты. Приехали в церковь в положенное время. Там уже собралось некоторое количество народа, числом около десяти. Начались обычные приготовления, я облачился, начал проскомидию, а люди все прибывали и прибывали. Стучала железная дверь, кто-то входил, шумел, здоровался…. Когда я выглянул из алтаря, людей был уже полон храм. Выстроилась очередь к исповеди. Пришлось просить отца Антония прервать его обычные клиросные занятия, облачиться и провести исповедь, иначе служба грозила затянуться надолго. Служили достаточно энергично. После причастия сказал проповедь о смысле праздника. Причастников было 7 человек.

Как оказалось, примерно треть людей приехали из Петровска и окрестностей. «Эсхатологическая» старушка, которой Параскева дала новое прозвище «Маранафа», сказала мне, со значением: «Вот какая я молодец, это я Петровских привела».

11 апреля. Пятница. Утреня. Похвалы Богородицы с акафистом. Было три человека.

12 апреля. Суббота. Похвалы Богородицы. Литургия Иоанна Златоустого. Молящихся 3 человека. Исповедников и причастников двое: 3. А. и еще одна бабушка.

В тот же день.

Воскресное всенощное бдение я отменил, поскольку была велика вероятность, что никто не придет. Дома вычитал шестопсалмие, молитвы и канон.

13 апреля. Воскресенье. Литургия Василия Великого. Память при. Марии Египетской. Молящихся 6 человек. Исповедников и причастников нет. В проповеди пересказал прихожанам житие Марии Египетской. Пожертвований–150 руб.

19 апреля. Всенощное бдение Недели Ваий. Молящихся 10 человек. По 50-м псалме освящение вербы. Среди пришедших были мужчина с женщиной, порядком не трезвые. Мужчина о чем-то спрашивал бабок. Они отвечали. С клироса на них шикали. Был посторонний шум, бубненье и некоторая суета. Вербы запасли много. Пьяные получили по веточке вербы и, взявшись под ручки, как загулявшие паломники, поплелись к выходу. Удивительно — с вербой в руках они сразу сделались добрыми и кроткими.

20 апреля. Вербное воскресенье. На праздник пришло много людей для нашей церкви, не считал, но что-то в пределах 30 человек. Исповедовал отец Антоний. Причащалось всего шесть человек, из них — один ребенок. В конце службы, после освящений и кроплений я почувствовал, что утомился. — Это я уже отвык, а когда-то у меня на Вербное в Берендееве приходило человек по 200–300.

24 апреля. Великий Четверг. Воспоминание Тайной Вечери. Вчера, в среду, я вычитал сокращенно утреню, а сегодня отслужили часы, вечерню и литургию Василия Великого. На службу пришли 4 женщины. 2 исповедались и причастились.

В тот же день вечером.

Утреня великого Пятка и чтение 12 Страстных Евангелий. Мы гадали, сколько человек придет? Я думал, не больше трех, но в действительности пришла только Нина Федоровна из Песочного. Даже если бы никого не было, все равно следовало бы читать сегодняшние Евангелия, что мы и сделали. У Зинаиды Алексеевны сегодня банный день, и брат ее Петр Алексеевич по той же причине не топил после обеда. Но к вечеру погода изменилась, ветер переменился на северный, стало сыро и холодно, температура в церкви так понизилась, что изо рта при чтении шел пар. Сейчас, к ночи метет мелкий колючий снег.

25 апреля. Великая Пятница. Утром служили вечерню пятницы с выносом Плащаницы. На службе было всего 4 человека.

В тот же день вечером.

Утреня Великой Субботы, крестный ход с Плащаницей. Людей пришло 8 человек. В положенное время мы с отцом Антонием подняли на плечи Плащаницу и пошли из церкви крестным ходом. Как и многое другое, это первое за десятки лет крестное хождение вокруг церкви. Время около пяти вечера. Солнце, ветер и остатки вчерашнего снега в синей тени у кустов. Порывы ветра завивают края у фелони и Плащаницы, мы поем Трисвятое, небольшая процессия старушек следует за нами, пригибаясь против ветра. Небо очистилось от хмари, что собиралась после обеда, и по синему небу завязались белые кучевые облака. Над озером очень красиво, как бывает красиво в солнечный, не тихий и студеный день, звонко, крепко, льдисто. Гудят провода, и мокро шуршат шины машин на трассе. Мы совершили круг и вошли в церковь, где тихо и почти тепло.

26 апреля. Великая Суббота. Часы, вечерня и литургия Василия Великого. В конце службы до полудня освящение куличей и приготовления к празднику. Людей пришло довольно много, не было возможности сосчитать, но, думаю, в общей сложности человек 25–30. Исповедников и причастников не было. По окончании службы произошел принципиальный разговор с о. Антонием, после которого я освободил его от обязанностей или, попросту говоря — уволил. Мы договорились, что в последний раз он будет выполнять свои обязанности на празднике Пасхи, а после этого может считать себя свободным.

В тот же день в 22–30.

До 23 часов собирались люди, а мы, служащие и поющие, делали последние приготовления и согласования службы. Около 23 часов начал читать последование к исповеди. Исповедовали на пару с о. Антонием. Всего исповедников, а затем и причастников набралось 12 человек. Служба открылась повечерием. Около полуночи с пением вышли из церкви, и пошли крестным ходом. Накануне с помощью добрых людей удалось повесить два фонаря рядом с церковью, и это оказалось очень кстати, потому что ночь была очень темная, безлунная. От сильного ветра погасли все свечи. Идти было довольно неуютно, холодный ветер доставал сквозь облачение. Около входа пропели положенные стихи и вошли в церковь, в которой оставалась присматривать одна Зинаида Алексеевна. Я воскликнул ей: «Христос воскресе!» Она закивала согласно: «Воистину, воистину воскресе». Побежала пасхальная утреня. пролетевшая весьма быстро под регулярные восклицания «Христос воскресе!»

Всего людей было человек около 40–50. Литургия, кажется, тянулась медленнее и дольше, но и она пролетела. После причастия поздравил людей с праздником. Все разошлись вполне вдохновленные, и я, как мог, делился радостью с другими, похристосовался с Алексеевной и бабкой Валентиной. Около двух часов мы поехали домой. Осталось приподнятое и светлое чувство, подкрепляемое тем, что мы, как могли, старались приготовить встречу св. Пасхи.

Май

3 мая. Приехали на службу вовремя. Вместо отца Антония, который отправлен в отставку, теперь принята на работу Светлана О. У нее имеется опыт приходского пения. К назначенному времени никто не пришел. Мы составили сокращенную службу утрени (шестопсалмие, светильны, канон. Евангелие, стихиры Пасхи) и стали читать в одиночестве. Чуть позже пришла Н. Ф. из Песочной. Читали минут сорок, потом захватили Нину Федоровну, чтобы подвезти до дома, и уехали. Петр Алексеевич не знал, что будет служба и не топил, в помещении церкви было заметно холодно, изо рта при чтении и пении шел пар.

4 мая. Антипасха. Неделя ап. Фомы. Литургия. На службе 6 человек: бабушки и Лева. Двое детей певчей Светланы: Илья и Даниил. Первому — 10, второму — 4. Илья помогал мне в алтаре читать помянники, выносил свечу и проч. Оба мальчика причащались. Две бабушки из Петровска: Валентина («Маранафа»), ставшая нашей постоянной прихожанкой, и Пасху у нас встречала, и еще одна. Сказал проповедь по текущему Евангелию, добавив рассуждение о вере, умении принимать на веру и иметь веру как единственную точку зрения.

Зинаида Алексеевна на вопрос, отчего ее не было вчера:

— Батюшка, я заблудилась! Думала, что пятница только, потом дома на коленях под иконами стояла, молила о прощении.

6 мая. Радоница. Накануне у меня была поездка в Рыбинск, я устал с дороги, и уже не было сил вычитывать утреню. Утром, в церкви мы почитали шестопсалмие (я, светильны) и канон. Потом часы и литургия. Людей было более 20 человек. Исповедников и причастников не было. После отпуста пошли к кладбищу, где у входа (войти внутрь было бы неправильно, поскольку в советское время кладбище смешалось и там стали хоронить и самоубийц в ограде) отслужили литию.

9 мая. День воинской памяти. Служили панихиду. Человек пять молящихся поначалу. Должны были прийти Зинаида Алексеевна и Петр Алексеевич с родственниками, поскольку на этот день у них приходились годины жены Петра Алексеевича. К назначенному времени их все не было, и мне пришлось прямо в облачении садиться за руль и ехать за ними. Я их поторопил, и вскоре они пришли с родственниками. Получилось человек 15.

10 мая. Суббота. На всенощную жен-мироносиц никто не пришел, кроме обязательной Н. Ф. из Песочного. Мы почитали шестопсалмие, каноны. Евангелие, стихиры Пасхи и поехали домой. Я решил объявить на время об отмене всенощных и вечерних служб, кроме особых праздников. Во Львах началась огородная страда «до белых мух», как выразилась Нина Федоровна.

11 мая. Воскресенье. Неделя жен-мироносиц. На литургию приехала бабка Валентина («Маранафка») с подругой. Встретили меня утром возле церковных дверей попреками об отсутствии туалета для тех, кто приезжает издалека. Причастников и исповедников снова не было. Людей — 7 человек. Сказал проповедь о «международном православном женском дне». Бабка Валентина, при начале проповеди, выступила вперед, под самый почти амвон и приготовилась внимательно слушать. Когда я говорил что-то согласное с ее мнением, она кивала и приговаривала: «Воистину так!»

18 мая. Воскресенье. Неделя о расслабленном. В субботу я приехал в церковь, привез дрова, чтобы просушить помещение. Пока топилась печь, вычитал последование утрени.

Последние дни пришлись на полнолуние, отчего у меня, как обычно в такие дни, была тяжесть в голове. Несколько жарких дней сменились дождливыми. В субботу, от полудня до вечера, небо темнело и хмурилось, собралось до плотной синевы, свет рассеялся и померк. Поднялся ветерок, потом полился дождь.

Утром проснулся с болью в голове и пониженным давлением. Это было определенно, как фильтр, через который предстояло сегодня служить. Никакие усилия сосредоточиться не помогали. В подобном состоянии я как бы не до конца владею и управляю собственными функциями; часть из них пребывает отвлеченно от меня и с трудом поддается контролю. Сознание еще способно надзирать за определенным и известным делом, но теряет концентрацию при появлении каких-то помех. Кое-как справившись с проскомидией, начал литургию. Сегодня мне немного помогал, а скорее мешал, Илья, сын певчей Светланы. На великом входе я направлял его маневры со свечой, давал указания, да и сам позабыл задернуть завесу. Поэтому, когда пришло время восклицать: «Двери, двери, премудростию, вонмем!» — я, машинально действуя, распахнул царские врата вместо незадернутой завесы. Параскева посмотрела недоуменно, я сказал: «Ой!», — и поспешно закрыл врата.

На службе собралось девять человек прихожан да двое певчих и двое сыновей Светланы. Певчих я не считаю, так что в общей сложности было 11 человек. Позднее, к причастию пришли в храм с десяток людей крестить девочку двух лет. Исповедовались две девочки и мальчик. Причащались два мальчика и три девочки — всего 5 человек.

Крестины были тяжелые, все не с руки. Мама в дремучем религиозном состоянии, оба родителя без нательных крестов. И публика, гости на крестинах, непонятно зачем пришли. Минут через десять им стало скучно, стали бродить по храму, шептаться, выходить на перекуры. Девочка, что крестили, Анна, все время заходилась в плаче. Читал молитвы, пересиливая ее крик. Пока отвернулся, мама успела натянуть носочки сразу после миропомазания, пришлось эти носочки бросить в печь. Наказал матери девочки приходить по воскресеньям в церковь, не знаю, что буду с ней делать, но нужно что-то делать.

Это было первое крещение в церкви с момента открытия. Определенно, первый блин комом. На будущее надо положить себе, по возможности, проводить беседы с родителями до крестин и наказать, чтобы не водили праздных гостей на таинство. Эти гости, которым нечем себя занять, создают только ненужное напряжение.

После крестин уже не было сил нормально прибраться в алтаре.

Крестил бесплатно.

21 мая. Всенощная — перенесения мощей Николая Угодника. Служили утреню с литией. Пришло на службу 5 человек, что уже неплохо. После евангельского чтения о «пастырях и овцах» сказал небольшую проповедь толкования текста.

22 мая. Перенесение мощей свт. Николая Угодника. Литургия. Исповедовалась и причащалась одна бабушка из Петровска по имени Екатерина. Людей молилось 17 человек. Проповедь о происхождении праздника. Выручка 470 рублей! Служба прошла ровно. После заамвонной молитвы молебен о ниспослании помощи Св. Духа с присовокуплением молитв Богородице «Спорительнице хлебов». Таким образом, я решил привлечь людей помолиться об урожае, поскольку все они живут удачей огородного труда.

25 мая. Неделя о самаряныне. Утреню вычитал накануне в церкви. Служили литургию. Людей было совсем немного — 5 человек, да еще двое мальчиков певчей Светланы. Они причащались, исповедался старший, Илья. Проповедь о самаряныне. Обычная служба.

Июнь

1 июня. Воскресенье. Неделя о слепом. Ночью и утром шел дождь. Прохладно и сыро, поэтому накануне, в субботу, был в церкви, топил печь и вешал привезенные из Мценска иконы Андрея Власова. В субботу дома вычитал утреню. Судя по погоде, казалось, никто не придет, но было семь человек: из Петровска — Валентина и еще одна пожилая женщина. Была незнакомая молодая девушка. Исповедников и причастников не оказалось. В конце службы сказал проповедь о слепом по синаксарю. Ровная, слаженная служба, Параскева пела одна. Светлана отпросилась, поскольку сегодня в Ростовском кремле открывается фестиваль «Живая старина», который она организовывает. На сегодня, с четверга Вознесения, перенесено празднование Собора Ростово-Ярославских святых. Служит в Успенском соборе владыка и множество духовенства. По окончании крестный ход.

4 июня. Всенощная Вознесения. Приехали ко времени, затопил печь, приготовили к службе литию. Пришли 3 человека. Отслужили за два часа.

5 июня. Вознесение Исподне. Литургия. День прохладный, хмурый, как грифелем заштрихованный. Встал с трудом, кое-как разлепив глаза. Службу начали вовремя. Людей собралось 12 человек, да двое певчих, да я. Лева пришел в новых джинсах, загорелый и подтянутый, и еще какой-то мужичок, помимо остальных старушек. Ни исповедников, ни причастников не оказалось. На предложение: «Не желает ли кто причаститься?» — одна бабка отвечает: «Мы причащались».

Отслужили, слава Богу. Сказал проповедь о Вознесении. После службы тот самый мужичок лет 60-ти, поджидает меня.

— Вы ко мне?

Он подходит и начинает рассказывать невразумительную историю, что он якобы полковник, купил дом в деревне Песочной. Они с семьей беженцы из Прибалтики. У него дети врачами работают, им дали кредит огромный, 700 тыс. рублей. Задерживается кредит, но вот-вот выплатят. Просит денег в долг, на подъем хозяйства мол, потом отдам 10 000 рублей на церковь. Слушаю и не верю, глазки бегают, вид не офицерский. Не верю, однако дал 70 рублей за то, что проделал пеший путь из Ростова во Львы. 1Ъворю: «Милый мой человек, вот отдаю все, что есть сегодня». Мужичок разочарованно поджал губы.

А он чего ждал? Меня это покоробило.

Нина Федоровна сказала, что никто у них в Песочном домов не покупал, да и домов на продажу сейчас нет. — Похоже, проходимец…

7–8 июня. Записываю неделю спустя. Уже успел забыть, что было на той службе. В субботу вычитал воскресную утреню, топил печь. В воскресенье причащались дети Светланы, и старший мальчик Илья исповедовался. Сколько было людей, не помню, кажется, человек шесть. Причастников — 2. Исповедников — 1.

14 июня. Троицкая родительская суббота. Очень трудный выдался день. С утра отпевание 82-летней старушки Анастасии, матери болящего умом Левы. У нее, как говорят местные, «род большой». Действительно, необычно много родных, молодежи и местных пришли проводить покойницу. Более 40 человек. Отпели чинно, хотя и нелегко было при таком стечении народа. Это было первое отпевание в новом приделе. На прощании с мамой Лева горько плакал, очень жалко его. Сразу после отпевания начали служить панихиду родительской субботы. Здесь собралось уже немного людей, 7 или 8 человек. После панихиды уже поджидали люди, пришедшие крестить младенцев, всего человек двадцать. Накануне мы с Петром Алексеевичем привезли воду в бидоне, утром он протопил печь. Крестили двух маленьких девочек, двух и семи месяцев: Евгению и Варвару. Одни из Ростова, другие — из соседней деревни Песочная. Крестил в купели полным погружением. Одна из девочек после погружения зашлась плачем и никак не могла успокоиться… В конце таинства у меня уже заплетался язык, молитвы я читал больше умом, а выговаривать почти не получалось.

После крестин принялись убирать церковь к Троице цветами, травой и березками. Нина Федоровна постаралась. Пока мы крестили, накосила травы и нарвала березы. Когда украсили, вышло чудо как хорошо! Такой красивой я еще не видел свою церковь. Отвез домой прихожан из Песочного, певчих и, наконец, добрался до дома к часу дня. Перекусил, лег отдохнуть.

В тот же день вечером.

Всенощное бдение Св. Троицы. Перед началом службы еще немного убрали храм березками, затем приступили к службе. Молящихся было три человека. Служили размеренно, чинно, и выходило очень по душе мне сегодня служить и молиться. Едва слышно зудели комары от накошенной травы. В храме аромат свежего сена и полевых цветов. После паремии сказал небольшое поучение по смыслу чтения о прообразе Троицы в пророческих словах.

15 июня. Св. Троица. С вечера вычитал Правило к причастию, лег спать не поздно, в первом часу, но спал плохо и в итоге проспал. Вскочил, наскоро умылся и выехал за певчими, а потом — в церковь. Приехали люди из Петровска и с ними неизменная бабка Валентина, подошли местные. Всего человек 25 набралось. На службе чувствовалась накопившаяся усталость, не было ни вчерашнего высокого настроя, ни легкости. Все делалось через превознеможение.

Вчера, когда около полуночи выходил на улицу, заметил низкую, очень большую луну мрачно-оранжевого цвета. Быть может, атмосферное состояние, перемена погоды, ветры отчасти причиной такого дряблого состояния? Голова была не ясной, и не удавалось подчинить физическое состояние умственному руководству. Но, слава Богу, как-то отслужил, правда, сердился в алтаре на мальчика Илью, когда он мешкал. Причастниками были все те же Илья и Даниил, да еще маленькая девочка Варвара, что вчера крестили. Илья один исповедался. Затем началась вечерня Троицы. К этому времени в храме оказался странный молодой человек, почему-то обутый в армейские тапочки на босу ногу. Когда я проходил с каждением, он встал навстречу и спросил: «Можно поговорить?» Я довольно сердито ответил: «Разве не видишь, что сейчас служба». От него густо несло запахом армейской кирзы: ногти на ногах черные, лицо смуглое или загорелое. Чего он хотел, не знаю, потому что к концу службы он исчез.

Люди были настроены радостно, и длиннейший Троицкий отпуст на вечерне я произносил с крестом, украшенным пионами. Все, слава Богу.

Дома отдохнул и в третьем часу поехал в церковь читать утреню Духова дня. Вычитал каноны, убрался в алтаре, посчитал деньги из кружки. За вчерашние требы (отпевания и крестины) и два дня праздников мы заработали невероятную сумму в 2300 рублей.

16 июня. Духов день. Службу начали вовремя. Мое опасение, что никто не придет, не оправдалось. На службу собралось 10 человек. Причастников и исповедников не было. Служил ровно. По окончании сказал энергичную проповедь о Духе Святом. Прихожанам понравилось.

Бабка Валентина расчувствовалась, выступила вперед и сказала: «У вас чистое сердце!» Нина Федоровна тоже благодарила за проповедь. От бабки Валентины узнал, что скончалась Зоя Федоровна, истинная церковная бабушка из Спаса-Смердино. Царствие Небесное!

После службы убирали церковь от травы и березок. Пришел человек, спросил священника. Я вышел: «Что хотите?»

Он говорит: «Я иду на паломничество в Успенский монастырь в Ивановской области…»

Не моту не передать его внешность. Испитое, тщедушное существо с большой шапкой грязных волос, лицо не просто запойное, а по ту сторону какой-либо трезвости. Отядит мутными глазенками и ждет подаяния. Дал ему 15 рублей «на хлеб». Если он будет продолжать в том же духе, у него нет никаких шансов добраться до Успенского монастыря.

21 июня. Суббота. Сегодня состоялись крестины №4 и №5. Утром натопил печь, привез воды. Окрестил годовалую девочку Светлану (Фотинию) и женщину 1971 г.р. по имени Татьяна. Кратко наставил женщину в вере; крестных заставил читать вслух Символ веры. Вода в купели была недостаточно теплой, даже прохладной, поэтому маленькая девочка долго не могла успокоиться. Пожертвования в кружку за крещение 500 рублей (хотя я ничего не просил).

В ночь поднялся ветер, утром дождь, к полудню вышло солнце, но вскоре погода опять переменилась. Очень ветрено. Над озером тучи. Нина Федоровна принесла почитать «Деревенский дневник» Ефима Дороша о Ростове, со своими комментариями, карандашом на полях. Как раз мне попалось: «Восьмой час вечера. Становится вдруг темно, туча надвигается с северо-востока. Резко, порывами дует ветер. В той стороне, где туча, полыхают молнии и гром гремит. А вокруг все затянуло мглой. Но дождь так и не пролился. Местные жители говорят: «Озеро не пускает»[38]. Нина Федоровна приписала с боку к этому фрагменту: «В жару вода нагревается. Над озером столб теплого воздуха. Он и не пускает. Пройти может только очень сильная туча. Тогда может быть беда. С детства помню тревожный крик: «Туча озеро переходит!»

Сегодня туча постояла над Угодичами, и ее отнесло в сторону, не перешла…

22 июня. Воскресенье. Всех святых. Певчие разъехались, литургии не было. На сегодня были назначены крестины троих детей. В назначенное время пришли люди, человек пятнадцать. Один из пришедших попросил разрешения тоже окреститься. Поговорил с ним и нашел это возможным. Толчком к принятию решения креститься послужил пожар в доме этого мужчины. Выгорели все комнаты, кроме той, где находились иконы. Это его потрясло, он уверовал. После крестин троих детей и мужчины пришли еще люди из Шурскола с просьбой окрестить взрослого мужчину. Пришлось заново крестить. Итого в этот день сподобились святого крещения пять человек: мальчик 5 лет, Димитрий: мужчина 29 лет, Игорь: полугодовалые младенцы Екатерина и Анна; затем парень по имени Эдуард, в крещении Иннокентий. Итого, общее число крещенных в нашем храме составило 10 человек.

Затем отпел заочно мужчину по имени Владимир из села Деболовское. Добровольные пожертвования за требы составили 1500 рублей.

Июль

6 июля. До сего дня те службы, что должны были служиться, я пропустил, поскольку уезжал по делам в Миас, Вернулся из поездки простуженный, насморк, горло и проч. Вчера немного подготовился к службе. Сегодня, согласно общему потеплению, надел светлый подрясник.

На службе присутствовало примерно человек 20. Исповедовались: мальчик Илья, пожилая женщина Валентина, девочка Анастасия, да еще привели под руки больного мужчину (его избили почти до смерти, теперь еле ходит). Итого исповедников — 4. На причастие принесли двух младенцев девочек, что крестились недавно, и мальчика пяти лет Диму, да еще Даниил. Итого причастников — 8 человек. Служба прошла размеренно, если не считать моего кашля и сморкания. Кажется, за время отсутствия по мне соскучились, во всяком случае, высказывали добрые приветствия.

11 июля. Всенощное бдение памяти св. апостолов Петра и Павла. Служили в обычном составе: я, Параскева и Светлана. Пришли две женщины. Нина Федоровна и еще одна. С утра натопил печь, просушил помещение, немного проветрил. Опять, который день жара сменяется дождем, и сегодня также. Чувствуется перепад давления, я еще не выздоровел, голову тяжело давило, весь изошел потом.

12 июля. Память св. первоверховных апостолов Петра и Павла. С начала службы не мог толком высморкаться и прокашляться. Служили ровно. Я беспокоился поначалу, что мое объявление в прошлое воскресенье не все услышали и никто не придет. Но люди все же собрались человек около 18–20. На исповеди оказалось 8 человек. Три юные девицы семнадцати и пятнадцати лет, как на подбор, хороши: не вульгарны, достаточно скромны, только по нынешней привычке, которую уже не замечают ни стар, ни млад, носят чрезвычайно короткие юбки. Пришли из Шурскола, говорят, что приготовились к причастию. Всего причащалось, включая маленького Даниила, — 9 человек. Илье, который вполне исправно помогает в алтаре, я сказал не причащаться. Он не был вчера на всенощной, хотя усердному помощнику полагалось бы быть. Потом он уже большой — десять лет и необходимо к причастию готовиться более строго. В конце службы сказал проповедь об апостолах. Думаю, что говорил вполне толково, слушали с интересом, хотя не очень взвешенно по форме, отвлекался на побочные рассуждения. Бабка Валентина из Петровска, как обычно, выступив вперед, внимала моим словам, приговаривая: «Истиннотак, истинно…»

Сколько заработали на пожертвованиях, не считал: в кружке денег немного. Купил сегодня у соседей, рядом с церковью, дров колотых 15 кубов на 4500 руб. Дровишки неважные, одно хорошо, что колотые. Могли бы и скинуть цену. После службы Нина Федоровна подала мне папку.

Я спросил:

— Что это?

— А то, что вы меня просили сделать.

Тут я вспомнил, что несколько раз, послушав ее устные воспоминания, попросил обязательно перенести их на бумагу. Она исполнила мою просьбу. Уже после службы я их прочитал и остался весьма доволен как качеством изложения, так и содержанием. Постараюсь их набрать на компьютере и куда-нибудь пристроить опубликовать: они того стоят.

13 июля. Воскресенье. Память св. царевича Петра Ордынского. Вчера дома вычитал канон и молитвы утрени. Людей 14 человек. Исповедников — двое, причастников — три человека. После литургии панихида. Служба обычная, ровная, без примечательных моментов. Мы служили литургию второй день подряд, а молящиеся все же были. Львовских четверо, из Песочного двое, остальные из других сел.

18 июля. Память прп. Сергия Радонежского. С вечера натопил печь для просушки церкви и сокращенно вычитал утреню. Людей — 5 человек.

20 июля. Воскресная литургия. Людей — 7 человек. Причащался только маленький Даниил, сын Светланы-певчей.

21 июля. Казанской иконы. Служили водосвятный молебен с каноном. Литургию не служил. После молебна была панихида. Всего было человек 15 людей. Выручка за последние три службы составила 580 рублей.

Август

Примечание: с 22 июля по 18 августа с разрешения владыки был в отпуске

18 августа. Всенощное бдение Преображения Господня. Накануне протопил печь. На службе было три человека: Зинаида Алексеевна, Нина Федоровна и мужчина, кажется, родственник последней. Пели Параскева и Светлана. Когда 3. А. подошла к помазанию, заметил, что у нее припух и покраснел правый глаз:

— Что случилось, Зинаида Алексеевна?

— Пчела укусила, не везет мне, батюшка. — Помазал ей глаз елеем.

19 августа. Преображение Господне. Вчера купил виноград и приготовил для освящения. Казалось, никто не придет, т.к. время приближалось к 9 часам. Когда читали шестой час, стали входить люди, и к началу литургии собралось более 20 человек. Служили хорошо, ровно. Перед службой прочитал молитвы к исповеди. Исповедались 4 человека — все из Петровска, в т. ч. бабка Валентина. Служебные просфоры у Таи вьппли неудачные — отставала от основания корочка. Служил практически на одной печати, кое-как взрезав на проскомидии тонкий слой. Причащались те же 4 человека, что исповедались. Прихожане нанесли овощей, яблок, даже груш. В этом году неурожай яблок, их было много прошлый год. Те яблочки, что принесли, все мелкие, зеленые да и то, наверное, не со своих садов, а где-то купленные. По заамвонной молитве освятил «гроздия», т.е. виноград, что был куплен вчера на рынке. Затем прошел к столу, где были приготовлены яблоки и овощи, и, прочитав над ними молитву, покропил св. водой. На проповеди рассказал о смысле праздника Преображения и отметил, что «яблочный Спас», в сущности, прозвание, вульгаризирующее суть данного праздника. Так же разъяснил, почему освящаются сегодня виноградные гроздья и что не есть яблоки до Преображения — предрассудок.

Пожертвования в кружку составили 720 рублей.

24 августа. Воскресная литургия. Всего на службе было 9 человек: 3. А., Н. Ф. из Песочной, ее родственник и еще одна бабушка из Львов, бабка Валентина с подругой из Петровска, Ира с девочками Машей и Наташей, жена и дети брата Владимира. В конце, на «Отче наш» появился какой-то молодой человек приличного вида, постоял и ушел после целования креста. Исповедников и причастников не было.

27 августа. Всенощное бдение Успения. На всенощную пришла одна Н. Ф., которую потом мы подвезли домой. Прослужили ровно. Больше сказать нечего. Все Львы, по-моему, сегодня стояли вдоль дороги, возле лотков с луком и овощами. Спешат делать торговлю, распродавать урожай. Посмотрим, как будет завтра.

28 августа. Успение Пресвятой Богородицы. Пасмурное холодное утро с дождем. Смотрел в алтарное окно, как по лужам бежит рябь от ветра и качается трава. Вдыхаешь носом тонкий холодок, а за щекой, будто мятный леденец: это уже осень проступает сквозь лето. Людей пришло совсем мало для большого праздника — восемь человек. Исповедников — трое, столько же и причастников. Из-за погоды и навалившихся забот с ожидаемым приездом владыки состояние было задумчивое…

Примечание: Воскресную службу 31 августа не служил, т. к. был в Москве на годинах Т. В. Поповой.

Сентябрь

5 сентября. Всенощное бдение свт. Петра, митрополита Московского. Ждали архиепископа К., но накануне выяснилось, что его не будет. Тем не менее приготовления были сделаны, церковь убрана и украшена. На всенощную пришли 5 человек. По окончании службы отслужили водосвятный молебен. Равные события ожидаются завтра. Обещался приехать благочинный, отец С. Весь день шел дождь, как и прочие дни.

…Был момент на пении величания, когда в парах ладана «виноградная лоза» обходил с каждением вокруг иконы святителя и вдыхал этот тончайший запах, мне вспомнилось что-то неуловимое из юности: такой же щекочущий ноздри, вьющийся, очень живой, сладостный, наполняющий ожиданием радости дух, почти восторга. Тогда так ничего не пахло определенно, но так дышалось, и если бы я знал тогда о благодати, сказал, что это было именно благодатное дыхание юности…

Я обходил с кадилом и смотрел в окно, а в окне — блестящая полоса дороги, дальний дом, мокрая трава, деревья и капли, много капель на стекле… Не знаю, отчего захватило такое умиление, совпадение с данностью, попадание точь-в-точь, как будто долгое время существование было смазано, невпопад, а теперь, наконец, совпало и пошло своим ходом.

Не знаю, это вещи неуловимые, а мне кажется, я отяжелел, погрузнел для тонких впечатлений.

После службы позвонил о. В., помощник благочинного, и передал очередные установки сверху, в частности, «благословлено по всем, храмам служить молебны о безведрии».

6 сентября. Престольный праздник святителя Петра, митрополита Московского. Как я писал, на престол к нам во Львы намеревался приехать владыка, но поездка не состоялась. Вместо владыки приехал благочинный архимандрит С.

Утром я приехал заранее. Захватил из Авраамиева монастыря матушку отца П. Ирину, певчую Светлану, затем заехали за Стеллой, а уже на пути ко Львам, увидев на остановке Нину Федоровну с цветами, взяли и ее. Приехали к церкви около восьми часов.

У входа нас поджидали какие-то женщины. Ирина-матушка воскликнула: «Это наши приехали!» Женщины из прихода Авраамиева монастыря, прослышав о приезде архиерея, а вероятнее всего, прочитав статью отца Александра в «Ростовском вестнике», где писалось о престоле во Львах и ожидаемом служении владыки, решили посетить службу, не поленившись рано утром приехать автобусом из Ростова.

Не мешкая, я начал проскомидию и не успел окончить, как приехал архимандрит С. со своим дьяконом. На клиросе читали часы в это время, но людей пока было мало.

На службе первенствовал, разумеется, благочинный. Дьякону было непривычно в малом пространстве алтаря с одной боковой дверью, и он первое время путался. В 9 часов собралось прилично людей. Я поисповедовал несколько человек, и начали литургию.

Служили втроем вполне гладко и без сбоев с моей стороны, как не очень привычного все же к служению с диаконом. По заамвонной молитве пропели коротко молебен свят. Петру. Затем я приготовил освященную накануне св. воду для кропления. Благочинный сказал с амвона проповедь. Проповедь так себе… Отец С. специализируется на окормлении состоятельных и патриотически настроенных бизнесменов, поэтому проповедь его о необходимости покаяния при нажитом богатстве и за зарабатыванием денег, памятовании о Боге и Церкви и что-то там о союзе Державы и Капитала звучала не очень уместно и не по адресу. Слушая его, я смотрел на два десятка серьезно внимающих архимандриту старух и чувствовал всю забавность этой картины. Параскева тоже отметила нелепость ситуации и позднее сказала, что у священников на проповеди, помимо воли, вербализуются их подсознательные программы. В ответной речи я поблагодарил отца архимандрита. По моему знаку Нина Федоровна поднесла благочинному цветы и выразила несколько слов радости, а староста села Зинаида Алексеевна еле подтащила две великолепно сплетенные «косички» отборного красного львовского лука.

Сразу не было возможности сосчитать людей, но думаю, было не менее 25 человек. Исповедников и причастников было 5 человек.

7 сентября. Воскресенье. Вчера некоторые бабки, особенно неугомонная старушка Валентина, что наезжает из Петровска на мою голову, стали спрашивать насчет воскресной службы и, поскольку благочинный находился поблизости, пришлось сказать, что служба будет. От себя шепотом я добавил, что певчих не будет, я буду один. Но они не расслышали, или скорее не поняли. У меня действительно сейчас трудная ситуация с певчими. Светлана больше не могла находиться в Ростове из-за трудностей с жильем и, к нашему взаимному сожалению, была вынуждена уехать в Плес, где у нее квартира (уже из Плеса она специально приезжала на вчерашний праздник). Параскева отпросилась в Москву.

Я приехал в воскресенье, как и обещал, один. Предложил послушать чтение воскресного канона. К этому времени собралось 5 человек. Затем, после канона, посовестившись слишком скоро отпускать людей, которые все же пришли помолиться, вспомнив о поступившем распоряжении, предложил еще вместе помолиться о бездождии. Все поддержали мое предложение, и мы еще полчаса молились, чтобы, наконец, прекратилась эта слякоть, непрерывный дождь и холод.

К вечеру опять припустил дождь, и я сказал сестре Тае: «По-моему, я еще хуже сделал с этим молебном».

14 сентября. Вчера, в субботу, убрался в церкви, протопил печь, вычитал утреню. Вечером дома вычитал Правило к причастию. Утром, в положенное время, заехал за Параскевой, а по дороге подобрали спешащую на службу Нину Федоровну.

За приготовлением к службе вдруг обнаружил, что я не захватил из дома подризник, отвезенный для починки. Это повергло меня в шок. Была вероятность, что никого не будет, но из Петровска приехали две бабушки, и пришла 3. А. Собралось к службе 5 человек, а позднее подошла еще одна женщина.

«Что делать?» — мне было невыносимо стыдно, что так вышло. По совету Параскевы решили служить обедницу, или, иначе, изобразительны. Так и сделали. Затем пропели молебен новолетию, т.к. на сегодняшний день приходится начало нового года. По окончании сказал проповедь. Приехал домой удрученный…

20 сентября. Служили всенощную Рождества Богородицы. На службе 2 человека: Нина Федоровна и Зинаида Алексеевна.

21 сентября. Рождество Богородицы. Служили литургию. Пела одна Параскева. На службе собралось человек 15. Сказал проповедь о праведности рода Богоматери. Исповедовалась и причащалась одна старушка по имени Нина.

26 сентября. Всенощная Воздвижения. Параскева (Стелла) уехала в Крым, и служить литургию теперь не с кем. Машина на ремонте после аварии, в церковь езжу на такси. Вечером перед Воздвижением приехал в церковь, растопил печь. Пришли Н. Ф. и 3. А. Почитал с ними последование праздника с каноном.

27 сентября. Суббота. Воздвижение Честнаго и Животворящего Креста Господня. Я один-одинешенек. Параскева лазает по горам в Крыму. Вместо литургии вычитал молебен Животворящему Кресту с каноном. Были все те же два человека.

28 сентября. Воскресенье. Литургии по-прежнему не было. Грустно. Приехал на такси, растопил печь. Пришли люди: Нина Федоровна, Алексеевна, еще три женщины, а потом еще одна, как выяснилось, отпеть заочно. Всего людей — 6 человек. Служил молебен Матери Божьей с каноном Одигитрии. Затем отпевание. Денег пожертвовали, в общей сложности, 350 рублей, включая отпевание.

Октябрь

4 октября. Был на архиерейской службе в Ростове, в Спасо-Яковлевском монастыре, в день памяти свт. Димитрия Ростовского. Сослужили наш Владыка, затем находящийся на покое митрополит Симон (бывший Преосвященный Рязанский) и архиепископ Верейский Евгений.

5 октября. Воскресенье. Служили литургию во Львах. Людей собралось 5 человек. Никто не причащался. В церкви было прохладно, чувствовалось приближение холодов. Пела одна Параскева. На проповеди пересказал книгу пророка Ионы, поскольку на сегодняшний день приходится его память.

11 октября. Воскресную всенощную служил в Покровской церкви.

12 октября. Отслужил воскресную литургию. Людей — два человека: бабка Валентина и Нина Федоровна. Зинаиду Алексеевну накануне увезли в городскую больницу. Никто не причащался. По окончании службы один мужчина, живущий по соседству с церковью, принес в храм большой образ Иоанна Предтечи, если и не очень старый, то древлеправославного письма, возможно, старообрядческий. Икона вполне хороша, а кивот придется пустить на растопку, больно ветхий.

Сказал двум сегодняшним прихожанам проповедь о смысле Евхаристии, объясняя, что приношение бескровной Жертвы, которая никем не принимается через причастие, есть поругание Жертвы.

13 октября. Всенощное бдение Покрова Божией Матери. Отслужили. Пришла одна Нина Федоровна из Песочной.

Вечером говорили с отцом С. по телефону.

Он спрашивает:

— Народ был?

— Да, — говорю, — был один народ.

14 октября. Покров Божией Матери. Литургия. Людей собралось 10 человек. Н. Ф. и бабка Валентина («Маранафка», как прозвала ее Параскева), бывшие на воскресной службе вняли моему призыву, исповедовались и причастились.

После литургии прочитал фрагмент жития Андрея юродивого (новый перевод с греческого оригинала, изданный в «Византийской библиотеке»), где рассказывается о явлении Андрею Божией Матери и о том, как Она простирает Свой покров.

Пока я читал житие, с небольшими вставками комментариев от себя, бабка Валентина, как всегда выступив вперед, слушала и кивала головой, а в момент, где повествуется о явлении Пресвятой Богородицы, вставила: «И я видела, истинно видела Божью Матерь…»

— Матушка, — говорю, — давайте сначала Андрея юродивого житие послушаем, а потом Валентины.

После службы Валентина продолжает: «А ведь 2004 год — последний год на земле живем, все! Страшный Суд будет» (ей раньше было открыто, как она говорит, «мне умные очи открылись»).

— А если вдруг не будет Страшного Суда, как тогда?

— Значит, афонские монахи отмолили.

18 октября. Суббота. На этот день приходится память святителей Московских, престольный праздник малого придела в теплой церкви, который пока, согласно данному антиминсу, временно являет собой престол свт. Петра, митрополита Московского. Службу решил не объявлять, если разуметь под службой литургию, т.к. ввел теперь твердое правило — не совершать евхаристию без наличия людей, готовых причащаться. Я принципиально не хочу служить «пустые» литургии, где священник совершает принесение Бескровной Жертвы неизвестно от чьего имени, поскольку не находится тех, кто желал бы причаститься этой Страшной Жертвы.

Поэтому объявил молебен святителям. Пришли люди, человек шесть. Перед молебном мне еще нужно было освятить кафе, по просьбе владельцев, что на выезде из Львов в направлении Ростова. После молебна в церковь набилось порядочно народу, пришедшего на годину смерти от несчастного случая — сбили ночью машиной, чему случайно я оказался свидетелем, — Николая Бурмистрова, пожилого мужчину, умельца, участвовавшего в восстановлении нашей церкви.

19 октября. Поскольку большинство из немногочисленных местных жителей Львов присутствовали вчера на молебне, а большей частью на панихиде у могилы Николая Бурмистрова и на поминках, то, следовательно, они отбыли свою церковную повинность на ближайший месяц. Поэтому в воскресенье пришедших на службу было всего три женщины. Было бы четыре, но Зинаида Алексеевна лежит в неврологическом отделении ростовской больницы до 1 ноября. Навещал ее на днях. А так приехали: из Петровска бабка Валентина с подругой, да пришла пешком из Песошни Нина Федоровна. Не считая, конечно, нас с Параскевой. Видя такую картину перед началом проскомидии, я вышел к ним и строго спросил: «Есть ли причастники?» Таковых не оказалось. Я снова повторил им свое мнение относительно литургии, не могущей совершаться без наличия причастников. Бабка Валентина сочувственно сокрушалась в ответ на мои слова. Мне и самому-то не хотелось, чтобы воскресный день Божий не был отмечен литургией в церкви, это было бы очень грустно. Зная, что старые церковные бабки никогда перед службой не вкушают, я назначил бабку Валентину причастницей. Мы отслужили литургию. Бабка Валентина исповедалась и причастилась. Наша местная община в числе пяти человек разошлась (разъехалась, кто на чем) по домам.

26 октября. С полуночи субботы на воскресенье переводится время на час назад. Погода переменилась и с утра пошел сыпать снег. Приехали с Параскевой к церкви. Вижу, у дверей жмутся бабка Валентина да еще одна женщина. Оказывается, уже час ждут, иззябли совсем.

— Не слышали, матушки, что часы переводят?

Бабка Валентина говорит:

— Слышала утром, диктор говорит: «Время — шесть часов». — Думала, ошибся.

В церкви, конечно, холодно. Первым делом растопил печь. Пришли как раз Нина Федоровна и еще одна старая Нина из Песошни. За неделю появившиеся неизвестно откуда мыши — прежде их не было — оставили маленькие черные какашки на жертвеннике, а в нише, где стоит вино в графине и елейница с кисточкой, у кисточки потрепали ворс. Причащаться изъявили желание двое: Валентина и Нина. Послужили. Пока служили, уже к концу, нагрелось помещение, и стало сносно по температуре. Причастились. Объявил ближайшие службы и строго напомнил о правиле: есть причастники — есть литургия!

Женщина, что была с Валентиной, крупная, немолодая, порядка пятидесяти лет, с широким круглым лицом, именем Алевтина, из Москвы. Жаловалась бабке Валентине, пока я в алтаре прибирался, что ночью замерзла в холодном доме. Я вспомнил, что она еще утром измерзлась, пока ждала начала службы, и вынес ей кипятку, разбавленного кагором. Ее это тронуло. Ушли все вполне удовлетворенные. Я прибрался в алтаре, на сей раз спрятав от мышей все ценные вещи, сосуды и прочее. Потом мы с Параскевой сели в машину и уехали в Ростов.

Итак: исповедников — 2; причастников — 2; всего молящихся — 4; пожертвований за прошлую и нынешнюю воскресные службы — 200 руб.

Ноябрь

1 ноября. Поскольку причастников заранее не объявилось, на Димитриевскую родительскую субботу служили панихиду. Из Песошни пришли трое да двое Львовских бабушек. Накануне вечером я был в церкви, потопил печь и вычитал 17-ю кафизму. После панихиды сказал небольшое слово о необходимости поминания усопших, а также о сознательности каждого христианина в исполнении слов Писания «шесть дней работайте себе, а седьмой — Господу».

В ответ Нина Федоровна поблагодарила за наставление и спросила, положено ли петь всем молящимся сообща Символ веры во время литургии? «Петровские» все так делают, разумея бабку Валентину и ее подруг, что приезжают к нам из Петровска. Я подтвердил общепринятость этого обычая. Тогда Нина Федоровна просил распечатать в нескольких экземплярах Символ веры, чтобы они могли приучаться его пропевать вместе с клиросом.

Сегодня же, вернувшись домой, я это исполнил.

2 ноября. Воскресная литургия. Молящихся 7 человек: двое из Петровска, одна пожилая женщина из Песошни, остальные — Львовские. Пришла, первый раз после больницы, Зинаида Алексеевна, теперь с палочкой, еще слаба. Среди других бабушек еще одна-две с палочками. Все люди весьма старые, дряхлые. Строить на таких ветхих основаниях приходскую жизнь весьма непросто, а в каком-то смысле и невозможно. Но все равно я говорил, может, больше для себя или для своих певчих твердил на проповеди об общности прихода, той, которая строится на общности деятельной молитвы, на евхаристии и которая есть сугубо общее дело. И, как общее дело, должно всеми разделяться сообща. Я говорил, чтобы без сомнения шли на каждую воскресную службу с твердой готовностью принять причастие, памятуя слова св. Амвросия Медиоланского: «Кто не достоин причащаться на каждой службе, тот не достоин и раз в год». Если следовать той синодальной логике, объясняющей несколько постовых причастий в течение года, неготовностью в остальное время, то по этой логике и происходит профанация сути, как евхаристии, так и причастия. Ибо мы никогда поистине не бываем — ни достойны, ни готовы. И почти любой священник, не берусь сказать, все, не более готов, нежели те люди, что в этот день проявляют желание и инициативу причаститься. Но священник обязан причащаться тех Даров, которые он литургисает, как обязаны это делать все те, с кем он эти Дары литургисает и от имени кого. В этом есть обязательная общность, единство и сближение в Тело Христово при общем недостоинстве и при общем же стремлении составить перед 1Ъсподом стадо, которому Он — един Пастырь. Именно стадо, а не случайно и непредсказуемо пасущихся на лугу овец. Сегодня одних, другой день других… И потом, может быть, и не овец вовсе, а каких-то иных животных: уток или индюков. Христос не есть пастырь уток, индюков или собак, а разумных овец, сознательно составляющих единое стадо, которому Он — един Пастырь.

К нам вернулась из Плеса Светлана, что очень кстати. Бедной Параскеве приходилось нелегко, но она, как обязательный и ответственный человек, с честью несла трудности пения одна — два месяца. Сегодня причащался без исповеди, разумеется, маленький Даниил, сын Светланы.

4 ноября. Вторник, Казанской иконы. В простом народе память Казанской иконы Божией Матери почитается по-особенному, в явном предпочтении другим и более древним образам. Этим, наверное, объясняется сегодняшнее «столпотворение» в церкви: народу пришло 15 человек, сколько давно уже не было. Не знаю, к чему более отнести, к моим увещаниям или случайному совпадению, но на исповедь и причастие вызвалось 7 человек, что тоже для нас много. Служили хорошо. Параскева пела одна (Светлана опять в отъезде) и одним голосом вполне справилась. Сказал проповедь пространную, но несколько сумбурную. В общем, разошлись довольные друг другом.

9 ноября. Приехали с певчими на службу, и выяснилось, что нет света, как оказалось позднее, опять отключили энергетики, потому что закончился срок временного разрешения. Сначала затопил печь и, пока она разгоралась, приготовлял все необходимое для проскомидии. Уголь для кадила разжег в печке; когда раздувал в алтаре, рассыпал. Просто удивительно, как в иное утро все валится из рук, не считая дополнительных неудобств, связанных с отсутствием света. Литургию начали с опозданием на 25 минут. Но служил, не взирая на препоны, вполне сосредоточенно. За теплотой послал Нину Федоровну в ближайшие к церкви дома, попросить нагреть у кого-нибудь чайник.

С нынешней службы я ввел правило чтения Апостола и Евангелия, наряду с уставным церковно-славянским, одновременно и на русском языке, те же самые чтения, чтобы более понятно раскрывался смысл для молящихся.

Что действительно приятно, так это число причастников: из семи присутствующих на службе человек пятеро подошли к исповеди и причастию. Причащались и дети певчей Светланы. Всего молящихся, если считать и с детьми, 8 человек, исповедников — 4, причастников — 5.

15 ноября. Суббота. В этот день, по давней договоренности, из Москвы приехала Е. Д. Андреева, чтобы принять св. крещение. Ее сопровождал сын Денис. Я приехал в церковь, растопил печь и отправился на вокзал встречать поезд. Затем совершил таинство крещения, сопровождая действия необходимыми пояснениями, Это было крещение № 11 в нашей церкви.

16 ноября. Воскресенье. По причине отсутствия истопника я решил приезжать в церковь пораньше, перед службой, чтобы успеть мало-мальски протопить помещение. Так будет продолжаться, очевидно, до тех пор, пока не отыщется способ топить печь кому-то помимо меня.

Служили весьма исправно: читали Евангелие и Апостол, по заведенному с прошлой службы правилу, в двух чтениях, на церковно-славянском и русском. Причастников, к великой радости, было немало от числа молящихся — 4 человека. Исповедались трое. Сказал проповедь. Людей было 8 человек.

За последние с 9-го числа службы, в кружке оказалась 1200 рублей, причем одна купюра в 500 рублей. Думаю, не без вмешательства приезжих москвичей нарушилась обычная финансовая статистика.

23 ноября. Воскресенье. Накануне, в субботу вечером протопил печь, чтобы просушить помещение. К утру церковь остыла, но было сухо, и печь оставалась еще теплой. Быстро затопил и начал готовиться к началу службы. Была вероятность, что никто не приготовится к св. причастию, и тогда литургию придется отменить. Правила не служить литургию без причастников я решил придерживаться по возможности твердо. Люди подходили, но никто не собирался причащаться. Появилась одна женщина, толстая, похожая на пирожок. Она живет неподалеку от церкви.

На вопрос, собирается ли она причаститься, отвечала: «Как это?» В том смысле, что не понимаю, чего вы от меня хотите. Но на всякий случай прибавила: «Утром я ничего не ела». Решили с ней, что она будет причащаться.

Позднее подошли еще люди, и оказалось, что причастники все-таки есть; три человека в итоге. Исповедовал 4-х, потому что бабка Валентина из Петровска хотела исповедоваться без причастия. Имеет право. Служили, мне кажется, хорошо. И читали Св. Писание. Читали после церковного русский повтор, который я сопроводил толкованиями. После литургии сказал проповедь. Молящихся в церковном собрании сегодня собралось 12 или 13 человек.

29 ноября. В субботу было отпевание человека 70-лет по имени Николай. Его привезли из Ростова, чтобы похоронить на здешнем кладбище, поскольку он здесь родился.

30 ноября. С вечера топил печь и вычитывал молитвы и канон утрени. Утром топил печь и готовил проскомидию. Отслужили размеренно, только слишком сумбурной получилась проповедь. Причащались трое: бабка Валентина, Илья и Даниил. Исповедовались — 2. Всего людей было 10 человек.

Декабрь

4 декабря. Введение во храм Пресвятой Богородицы. С вечера, как обычно, топил печь и вычитывал в одиночестве основные части последования праздника. Утром затопил печь и стал готовиться к проскомидии, но никто не пришел, за исключением 3. А. и одной женщины из Песошни. Это обескуражило — все же большой праздник. Все равно: праздник, есть праздник, и тем более я уже совершил проскомидию. Поэтому служил литургию и один причащался в алтаре, не без скорби. Всего на службе два человека.

7 декабря. Воскресенье. Накануне вычитал молитвы утрени, топил печь, это в субботу. Был в церкви, разумеется, один, и такая тоска взяла, до слез. Зачем все это делаю? Кому это нужно? Параскева заболела после пожара в доме. Приехал утром, вижу — собралось пять человек. Сказал: певчая заболела, помолимся без литургии.

13 декабря. Суббота. Сегодня были крестины, 12-е по счету. Приехав, натопил печь. Пришли люди на крещение. Пожилая женщина, живущая недалеко от храма, Валентина Алексеевна, просила на одной из прошлых служб окрестить ее зятя.

Я поинтересовался:

— Сколько лет ему?

— Пятьдесят.

— Что же он надумал зимой креститься? Нет бы летом прийти в церковь: и топить не надо, и воду греть…

— Да мы нагреем воду и принесем: и холодную, и горячую.

На том и порешили.

Сегодня они принесли два ведра с холодной и горячей водой. Я провел беседу с крещаемым по имени Вячеслав. Насколько позволяли обстоятельства, пытался объяснить суть первородного греха, крещения в смерть и воскресение Христово, смысл св. причастия и евхаристии. Кажется, впустую. Потом взял с Вячеслава обещание быть завтра в церкви для причастия. Окрестили. Убрал все, подмел, вытряс половики и уехал. На крестинах пожертвовали в кружку 400 рублей.

14 декабря. Отслужили хорошо, что важно. Было много причастников — шесть человек. И столько же исповедников.

19 декабря. Святителя Николая Чудотворца. Накануне, как обычно, я был в церкви. К вечеру температура понизилась почти до минус 20. Долго не получалось открыть навесной замок, в который набралась влага, крепко схваченная морозом. Топил усиленно печь в церкви, немного прибирался, вычитал последование утрени с каноном угоднику. Утром в помещении церкви еще сохранялось подобие тепла, в алтаре градусник показывал три градуса. Растапливал печь, приготовляя необходимое. Служили вполне слаженно, не натужно, хотя накануне я плохо спал (переживал о пропавшей кошке Масявке). Людей собралось около 15 человек, что весьма хороший показатель. Причащалась и исповедалась одна женщина по имени Валентина (та, что работает в зубопротезном кабинете в Ростове и часто приносит нам на клирос конфеты или шоколадные плитки). Сказал несколько пространную, но, как мне думается, достаточно содержательную проповедь о святом Николае Угоднике. Настроение праздничное, но, кажется, начинается простуда.

21 декабря. Воскресенье. Лежал дома, болел.

28 декабря. Воскресенье. Последняя служба в 2003-м году. С вечера, как обычно, топил и готовился. Утром из-за северного ветра было все равно холодно. Пришли 5 человек. Исповедовались — трое; причащались — трое. Служили слаженно. На понедельник объявил уборку храма. В ближайшую субботу, 3 января, — престол. Будет ровно год, как мы служим.

Об авторе

В 2004 году на праздник Успения Пресвятой Богородицы священник и писатель Александр Шалтаев был назначен настоятелем Спасо-Преображенского собора в Угличском кремле. Интервью корреспонденту «Милосердия.Ru» стало своеобразным подведением итогов служения о. Александра на сельских приходах.

— Отец Александр, знали ли вы. деревенскую жизнь до того, как стали служить в сельском храме?

— В настоящем смысле практически нет. В детстве мне приходилось жить в сельской местности, но в обычной благоустроенной квартире с центральным отоплением и водопроводом. Мой отец — кадровый офицер, позднее — советский чиновник, служащий, также и мама. Потом я жил в Киеве, учился в Киевском художественном институте. занимался скифами, диплом писал по Караваджо… То есть от деревенского этнографического материала был далек. Первый мой деревенский опыт был одновременно и церковно-монастырским — в 1988 году прервав учебу, уехал в Оптину пустынь. По молодости лет я может быть мало что вынес из жизни в Оптиной, но одно определенно — меня впервые глубоко проняло влечение к церковному миру, к жизни в Церкви.

К счастью у меня хватило ума вернуться из монастыря и закончить учебу в институте. Несколько последующих лет ушли на «поиски себя» — в творчестве, в вере, симбиозом чего стало издание культурно-религиозного журнала. После перестало удовлетворять и это. все казалось пресным. Я читал любые духовные книги, какие удавалось достать (в конце 80-х, начале 90-х они еще были труднодоступны). Затем уехал в Сергиев Посад, в Лавру. В семинарию поступать не хотелось. Я психологически не был готов вновь садиться за парту. Но некоторые курсы посещал, как вольнослушатель. Работал в Лавре в Издательском отделе, жил там же, в Пивной башне, потом на Козьей Горке, ходил на службы и занимался в Академической библиотеке. Прекрасное время, но и оно внутренне истекло. Я пошел к старцу, очень известному, не буду называть его имя, исповедался и попросил совета. Старец благословил рукополагаться во священники, и в 1994 году я был рукоположен.

— Когда вы пришли к вере?

— Моя бабушка была глубоко верующей, мама, скажем так. набожной, отец — коммунистом, но очень честным, благородным человеком. Я начал воцерковляться в 22 года, но, как у всякого интеллигента на пике смутных перестроечных времен, процесс воцерковления проходил долго и драматично. Это сегодня просто поговорить с батюшкой. А тогда приходилось ездить из Киева в Москву. Близкие московские друзья привели меня к отцу Александру Салтыкову, и года два-три я регулярно приезжал к нему. Он тогда служил в Николо-Кузнецком храме. Отец Александр был первый, кто меня по настоящему исповедовал.

— Вы не жалели, что вас назначили на сельский приход?

— Я стараюсь во всем видеть волю Божию. Сразу после рукоположения владыка сказал, что видит меня редактором епархиальной газеты. Я очень обрадовался, ведь еще в студенческие годы мы издавали газету. Но через 3 дня меня направили на приход, буквально в лес. Замечательно! Я не выбирал специально мест своего служения. Мне интересно Бога встречать на разных жизненных путях. Видимо, служил на селе, пока это было угодно Богу. Стало Ему угодно — я оказался в городе.

— Сколько лет вы прослужили на селе?

— Десять лет. Служил в трех храмах Ярославской епархии. Начинал в селе Введенское под Ярославлем. Зимой это место пусто, летом приезжают дачники. Храм в советское время не закрывался (возможно, потому, что оттуда родом небезызвестный прораб перестройки Александр Яковлев; там похоронены его родители и тетя). Затем восстанавливал разрушенный храм в селе Берендеево. Затем — в селе Львы — строил храм практически с нуля.

Беседовал Леонид Виноградов.

---

[1] Цитата: Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в десяти томах. М.: 1988. T.VII. «За рубежом». С. 44.

[2]Святой царевич Димитрий. М.,1999.

[3] Титов А. А. Памятка краеведу. Ярославль, 1990. С. 3–4.

[4] Мне пришлось вторгнуться в текст статьи, чтобы сократить упомянутые в ней имена до заглавных букв, за что приношу автору свои извинения.

‘Новая газета № 16 (849) от 3–5 марта 2003 г.

[6] Владимир Данилович Попов — топ-менеджер одной из ведущих газовых компаний, кандидат философских наук, автор ряда книг и статей по современной политологии и экономике.

[7] Позднее выяснилось, что почти три десятилетия.

[8] Примечательно, что сын этого человека до этих событий предлагал свои услуги по восстановлению церкви в качестве подрядчика. Единственным аргументом, который он выдвигал, была возможность через знакомых доставать строительные материалы по оптовым ценам. Может, то, что я не захотел с ним связываться, сыграло свою роль в «деле об удобрениях»?

[9] Кажется, это преувеличение владыки И. в мою пользу. Церковь во Львах федеральным памятником не является, хотя, наряду с другими подобными, конечно, является каким-то памятником архитектуры, возможно, районного, или даже областного, уровня.

[10] Этот пассаж почти целиком перекочевал из моей Докладной записки в Епархию.

[11] Последним абзацем Епархия снимает с себя возможную ответственность за последствия, не дай Бог, еще и финансовые. И предупреждений никаких мне от лица Епархии сделано не было, напротив, в личной беседе епископ И. целиком поддержал меня. Но излишняя осторожность не повредит.

[12] Бибихин В. В. Узнай себя. СПб.,1998. С. 510

[13] Аргументы и факты» № 42/98. с. 3.

[14] Титов А. А. Ростовский уезд Ярославской губернии. Историко-археологическое и статистическое описание с рисунками и картой уезда. М., Синодальная Типография. 1885.

[15] Там же.

[16] Там же.

[17] Монастыри и храмы земли Ярославской: Краткая иллюстрированная энциклопедия: В 3-хт./ Авт. Сост. М. Шиманская. С. Метелица и др. T. 1: Архиерейский дом. Монастыри и храмы Ростова и Ростовского района: Большое Село — Данилов. — Рыбинск: Рыбинский Дом печати. 2000. с. 68.

[18] Титов А. А. Указ. Соч. с. 336.

[19] Имеется в виду — от неизвестной болезни.

[20] РФ ГАЯО Ф. 196. Oп. 1. Д. 7423.

[21] Титов А. А. Указ. соч. C.334.

[22] Диктофонная запись от 06.06.2003 г.

[23] Диктофонная запись от 09.06.2003 г.

[24] Добавление от 20 сентября 2003 года. Узнал недавно от Нины Федоровны, что Ваксу приютил у себя друг покойного.

[25] Святитель Афанасий (Сахаров), исповедник и песнопнсец. Автсост. инокиня Сергния (Ежикова). Свято-Троицкая Сергиева лавра. 2003.

[26] Архиепископ Василий (Кривошеин). Воспоминания. Письма. Нижний Новгород. 1998. С. 493–495.

[27] О духовничестве. Библиотека журнала «Церковь и время». Сост. игумен Илларион (Алфеев). Клин. 2001 г.

[28] (Краткий краеведческий очерк.) Ростов-Ярославский, 1926. Ростовское Научное Общество по изучению местного края.

[29] Устав Русской Православной Церкви. Раздел XI. Приходы. 3:31–33. Издательство Московской Патриархии, 2000. С. 44.

[30]Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М„ 2003. С. 218.

[31] Тихомиров Л. Христианство и пошлина, http: // nisldea.narod.ru

[32] Архиепископ Серафим (Чичагов). О возрождении приходской жизни. Издательство «Сатисъ». Без указания места издания. 1993. C.38.

[33] Архимандрит Константин (Зайцев). Пастырское богословие. Свет Православия. 2002. С. 133–134.

[34] См., в частности: Архимандрит Софроний (Сахаров). Письма близким людям. Переписка с семьей протоиерея Бориса Старка. М.. 1997.

“Страницы истории России в летописи одного рода (Автобиографические записки четырех поколений русских священников}. 1814–1937. М.. 2004. 775 с.

[36] С. 6. Указ. Изд.

[37] Сборник писем духовных лиц XVIII века к преосвященному Арсению (Верещагину). Тверь. 1893. С. 8–9.

[38] Ефим Дорош. Дождь пополам с солнцем. Деревенский дневник. М.,1990. С. 434.