Лизок с вершок
Жила-была женщина; ей страх как хотелось иметь ребеночка, да где его взять? И вот, она отправилась к одной старой колдунье и сказала ей:
— Мне так хочется иметь ребеночка; не скажешь ли ты, откуда мне достать его?
— Отчего же! — сказала колдунья. — Вот тебе ячменное зерно; это не простое зерно, не из тех, что растут у крестьян на полях, или что бросают курам; положи-ка его в цветочный горшок, увидишь, что будет!
— Спасибо! — сказала женщина и дала колдунье двенадцать грошей; потом пошла домой, посадила ячменное зерно в цветочный горшок, и вдруг из него вырос большой, чудесный цветок, вроде тюльпана, но лепестки его были еще плотно сжаты, точно у нераспустившегося бутона.
— Какой славный цветок! — сказала женщина и поцеловала красивые пестрые лепестки.
Вдруг, там что-то щелкнуло, и цветок распустился совсем. Это был точь-в-точь тюльпан, но в самой чашечке сидела крошечная девочка. Женщина назвала ее Лизой, а так как она была такая нежная, маленькая, всего с вершок ростом, ее и прозвали Лизок с вершок.
Блестящая лакированная скорлупка грецкого ореха была ее колыбелькой, голубые фиалки матрасом, а лепесток розы одеяльцем; в эту колыбельку ее укладывали на ночь, а днем она играла на столе. На стол женщина поставила тарелку с водою, а на края тарелки положила венок из цветов; длинные стебельки цветов купались в воде, у самого же края плавал большой лепесток тюльпана. На нем Лизок с вершок могла переправляться с одной стороны тарелки на Другую; вместо весел у нее. были два белых конских волоса. Все это было прелесть как мило! Лизок с вершок умела тоже петь, и такого нежного, красивого голоска никто еще не слыхивал!
Раз ночью, когда она лежала в своей колыбельке, через разбитое оконное стекло пролезла большущая жаба, мокрая, безобразная! Она вспрыгнула прямо на стол, где спала, под розовым лепесточком, Лизок с вершок.
— Вот жена моему сынку! — сказала жаба, взяла ореховую скорлупку с девочкой и выпрыгнула через окно в сад.
Там протекала большая, широкая река; у самого берега было топко и вязко; здесь-то, в тине, и жила жаба с сыном. У! какой он был тоже гадкий, противный! Точь-в-точь мамаша.
— Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! — только и мог он сказать, когда увидал прелестную крошку в ореховой скорлупке.
— Тише, ты! Она еще проснется, пожалуй, да убежит от нас, —сказала старуха жаба: — она, ведь, легче лебединого пуха! Высадим-ка ее посредине реки, на широкий лист кувшинки, — это, ведь, целый остров для такой крошки, оттуда она не сбежит, а мы пока разуберем там, внизу, наше гнездышко.
В реке росло множество кувшинок; их широкие зеленые листья плавали по поверхности воды. Самый большой лист был всего дальше от берега; к этому-то листу подплыла жаба и поставила туда ореховую скорлупку с девочкой.
Бедная крошка проснулась рано утром, увидала, куда она попала, и горько заплакала: со всех сторон была вода, и ей никак нельзя было перебраться на сушу!
А старая жаба сидела внизу, в тине, и убирала свое жилье тростником и желтыми кувшинками, — надо же было приукрасить все для молодой, невестки! Потом она поплыла со своим безобразным сынком к листу, где сидела Лизок с вершок, чтобы взять, прежде всего, ее хорошенькую кроватку и поставить ее в спальне невесты. Старая жаба очень низко присела в воде перед девочкой и сказала:
— Вот мой сынок, твой будущий муж! Вы славно заживете с ним у нас, в тине.
— Коакс, коакс, брекке-ке-кекс! — только и мог сказать сынок.
Они взяли хорошенькую кроватку и уплыли с ней, а девочка осталась одна-одинешенька на зеленом листе и горько, горько плакала, — ей вовсе не хотелось жить у гадкой жабы и выйти замуж за ее противного сына. Маленькие рыбки, которые плавали под водой, верно видели жабу с сынком и слышали, что она говорила, потому что все повысунули из воды головки, чтобы поглядеть на крошку-невесту, А как они увидали ее, им стало ужасно жалко, что такой миленькой девочке приходится идти жить к старой жабе, в тину. Не бывать же этому! Рыбки столпились внизу, у корня стебля, на котором держался лист, и живо перегрызли его своими зубками; листок с девочкой поплыл по течению, дальше, дальше… Теперь уж жабе ни за что было не догнать крошку!
Лизок с вершок плыла мимо разных местечек, и маленькие птички, которые сидели в кустах, увидав ее, пели:
— Какая хорошенькая девочка!
А листок все плыл, да плыл, и вот Лизок с вершок отправилась за границу.
Красивый белый мотылек все время порхал вокруг нее и, наконец, уселся на самый листок, — уж очень ему понравилась Лизок с вершок! А она ужасно радовалась: гадкая жаба не могла теперь догнать ее, а вокруг все было так красиво! Солнце так и горело золотом на воде! Лизок с вершок сняла с себя пояс, одним концом обвязала мотылька, а другой привязала к своему листку, и листок поплыл еще быстрее.
Мимо летел майский жук, увидал девочку, обхватил ее за тонкую талию лапкой и унес на дерево, а зеленый листок поплыл дальше, и с ним мотылек, — он, ведь, был привязан и не мог освободиться.
Ах, как перепугалась бедняжка, когда жук схватил ее и полетел с ней на дерево! Особенно жаль ей было хорошенького мотылечка, которого она привязала к листку: ему придется теперь умереть с голоду, если не удастся освободиться. Но майскому жуку и горя было мало.
Он уселся с крошкой на самый большой зеленый листок на дереве, покормил ее сладким цветочным соком и сказал, что она прелесть какая хорошенькая, хоть и совсем не похожа на майского жука.
Потом к ним пришли с визитом другие майские жуки, которые жили на том же дереве. Они оглядывали девочку с головы до ног, и жучки-барышни пожимали щупальцами.
— У нее только две ножки! Жалко смотреть! — говорили одни.
— У нее нет щупальцев! — сказали другие.
— Какая у нее тонкая талия! Фи! она совсем человек! Как некрасиво! — сказали в один голос все жучки женского пола.
А Лизок с вершок была премиленькая! Майскому жуку, который принес ее, она тоже очень нравилась сначала, а тут, вдруг, и он нашел, что она безобразна, и не захотел больше держать ее у себя, — пусть идет, куда знает. Он слетел с нею с дерева и посадил ее на ромашку. Тут девочка принялась плакать о том, что она такая безобразная: даже майские жуки не захотели держать ее у себя! А на самом-то деле она была прелестнейшим созданием в свете: нежная, ясная, точно лепесток розы.
Целое лето прожила Лизок с вершок одна-одинешенька в лесу. Она сплела себе колыбельку и подвесила ее под большой лопушиный лист, — там дождик не мог достать ее. Питалась крошка сладким цветочным соком, а пила росу, которую каждое утро находила на листочках. Так прошло лето и осень; но вот, дело пошло к зиме, длинной холодной зиме. Все певуньи-птички разлетелись, кусты и цветы увяли, большой лопушиный лист, под которым жила Лизок с вершок, пожелтел, весь засох и свернулся в трубочку. Сама крошка мерзла от холода: платьице ее все разорвалось, а она была такая маленькая, нежная, — замерзай, да и все тут! Пошел снег, и каждая снежинка была для нее то же, что для нас целая лопата снегу; мы, ведь, большие, а она была всего-то с вершок! Она завернулась было в сухой лист, но он совсем не грел, и бедняжка сама дрожала, как лист.
Возле леса, куда она попала, лежало большое хлебное поле; хлеб давно был убран; одни голые, сухие стебельки торчали из мерзлой земли; для девочки-крошки это был целый лес. Ух! как она дрожала, от холода! И вот, пришла бедняжка к дверям полевой мыши, — дверью была маленькая дырочка, прикрытая сухими стебельками и былинками. Полевая мышь жила в тепле и довольстве: все помещение было битком набито хлебными зернами; кухня и кладовая у нее были великолепные! Лизок с вершок стала у порога, как нищенка, и попросила подать ей кусочек ячменного зерна, — она два дня ничего не ела!
— Ах, ты, бедняжка! — сказала полевая мышь, — она была, в сущности, добрая старуха. — Ступай сюда, погрейся, да поешь со мною!
Девочка очень понравилась мыши, и мышь сказала:
— Ты можешь жить у меня всю зиму, только убирай хорошенько мое помещение, да рассказывай мне сказки; я до них большая охотница.
И Лизок с вершок стала делать все, что приказывала ей мышь, и зажила отлично.
— Скоро, пожалуй, у нас будут гости, — сказала раз полевая мышь: — мой сосед обыкновенно навещает меня раз в неделю. Он живет еще куда лучше меня; у него огромные залы, а ходит он в чудесной черной бархатной шубке. Вот если бы тебе удалось выйти за него замуж! Ты бы зажила на славу! Беда только, что он слеп и не может видеть тебя; ну, зато ты должна рассказать ему самые лучшие сказки, какие только знаешь.
Но девочке мало было дела до всего этого: ей вовсе не хотелось выйти замуж за соседа, — это был, ведь, крот. Он, в самом деле, скоро пришел в гости к полевой мыши. Правда, он носил черную бархатную шубку, был очень богат и учен — по словам полевой мыши — помещение у него было в двадцать раз просторнее, чем у нее, но он совсем не любил ни солнца, ни прекрасных цветочков и отзывался о них очень дурно; он, ведь, никогда не видел их. Девочке пришлось петь, и она спела две хорошеньких песенки, да так мило, что крот пришел в восхищение. Но он не сказал ни слова, — он был такой степенный и солидный господин.
Крот недавно прорыл под землею новую длинную галерею, от своего жилья к дверям полевой мыши, и позволил мыши и девочке гулять по этой галерее, сколько угодно. Крот просил только не пугаться мертвой птицы, которая лежала там. Это была настоящая птица, с перьями, с клювом; она, должно быть, умерла недавно, в начале зимы и была зарыта в землю как раз там, где крот прорыл свою галерею.
Крот взял в рот гнилушку — в темноте это, ведь, все равно, что свечка — и пошел вперед, освещая длинную темную галерею. Когда они дошли до места, где лежала мертвая птица, крот проткнул, своим широким носом в земляном потолке дыру, и в галерею пробрался дневной свет. В самой середине галереи лежала мертвая ласточка; хорошенькие крылышки были крепко прижаты к телу, ножки и головка спрятаны в перышки; бедная птичка, верно, умерла от холода. Девочке стало ужасно жаль ее, — она очень любила этих милых птичек, которые целое лето так чудесно пели ей песенки, но крот толкнул птичку своими короткими лапами и сказал:
— Небось, не свистит больше! Вот горькая участь родиться пичужкой! Слава Богу, что моим детям нечего бояться этого! Этакая птичка только и умеет чирикать, — поневоле замерзнешь зимой!
— Да, да, правда ваша, — сказала полевая мышь: — какой прок из этого чириканья? Что оно приносит птице? Холод и голод зимой? Много, нечего сказать!
Лизок с вершок не сказала ничего, но когда крот, с мышью повернулись к птице спиной, нагнулась к ней, раздвинула перышки и поцеловала ее прямо в закрытые глазки. «Может быть, эта самая : так чудесно распевала летом! — подумала девочка. — Сколько радости доставила ты мне, милая, хорошая птичка!»
Крот опять заткнул дыру в потолке и проводил дам обратно. Но девочке не спалось ночью. Она встала с постельки, сплела из. сухих былинок большой, славный ковер, снесла его в галерею и завернула в него мертвую птичку, потом отыскала у полевой мыши пуху и обложила им всю ласточку, чтобы ей. было потеплее лежать на холодной земле.
— Прощай, миленькая птичка, — сказала Лизок с вершок: — прощай! Спасибо тебе за то, что ты так чудесно пела мне летом, когда все деревья были такие зеленые, а солнышко так славно грело!
И она склонила головку на грудь птички, но вдруг испугалась: внутри что-то застучало. Это забилось сердечко птицы, — она была не совсем мертвая, а только окоченела от холода, теперь же согрелась и ожила.
Осенью ласточки улетают в теплые края, а если которая запоздает, то от холода живо окоченеет, упадет замертво на землю, и ее засыплет холодным снегом.
Девочка вся задрожала от испуга, — птица, ведь, была, в сравнении с крошкой, просто великаном — но все-таки собралась с духом, еще больше закутала ласточку, потом сбегала, принесла листок мяты, которым закрывалась, вместо одеяла, сама, и покрыла им головку птички.
На следующую ночь Лизок с вершок опять потихоньку пробралась к ласточке. Птичка совсем уж ожила, только была еще очень слаба и еле-еле открыла глазки, чтобы посмотреть на девочку, которая стояла перед нею с кусочком гнилушки в руках, — другого фонаря у нее не было.
— Благодарю тебя, милая крошка! — сказала больная ласточка. — Я так славно согрелась. Скоро я совсем поправлюсь и опять вылечу на солнышко.
— Ах, — сказала девочка: — теперь так холодно, идет снег! Останься, лучше в своей. теплой постельке, я буду ухаживать за тобой.
И Лизок с вершок принесла птичке воды в цветочном лепестке. Ласточка попила и рассказала девочке, как поранила себе крылышко о терновый куст и потому не могла улететь вместе с другими ласточками в теплые края, как упала на землю и… Да больше она уж ничего не помнила, и как попала сюда — не знала.
Всю зиму прожила тут ласточка, и Лизок с вершок ухаживала за ней. Ни крот, ни полевая мышь ничего не знали об этом, — они, ведь, совсем не любили птичек.
Когда настала весна, и пригрело солнышко, ласточка распрощалась с девочкой, и Лизок с вершок ототкнула дыру, которую проделал крот.
Солнце так славно грело, и ласточка спросила, не хочет ли девочка отправиться вместе с нею, — пускай сядет к ней на спину, и они полетят в зеленый лес! Но Лизок с вершок не хотела так бросить полевую мышь, — она, ведь, знала, что старуха очень огорчится.
— Нет, нельзя! — сказала девочка ласточке.
— Прощай, прощай, милая крошка! — сказала ласточка и вылетела на солнышко.
Лизок с вершок посмотрела ей вслед, и у нее даже слезы навернулись на глазах, — уж очень полюбилась ей милая птичка.
— Тви-вить, тви-вить! — прощебетала птичка и скрылась в зеленом лесу.
Девочке было очень грустно. Ей совсем не позволяли выходить на солнышко, а хлебное поле так все заросло высокими толстыми колосьями, что стало для бедной крошки дремучим лесом.
— Летом тебе придется готовить себе приданое! — сказала ей полевая мышь.
Оказалось, что скучный сосед в бархатной шубке посватался за девочку.
— Надо, чтобы у тебя всего было вдоволь, а там, выйдешь замуж за крота, и подавно ни в чем нуждаться не будешь!
И девочке пришлось прясть по целым дням, а старуха-мышь наняла четырех пауков для тканья, и они работали день и ночь. Каждый вечер крот приходил к полевой мыши в гости и все только и болтал о том, что вот скоро лету будет конец, солнце перестанет так палить землю, — а то она совсем уж как камень стала — и тогда они сыграют свадьбу. Но девочка была совсем не рада: ей не нравился скучный крот. Каждое утро, на восходе солнышка, и каждый вечер, при закате, Лизок с вершок выходила на порог мышиной норки: иногда ветер раздвигал верхушки колосьев, и ей удавалось увидеть кусочек голубого неба. «Как светло, как хорошо тут на воле!» — думала девочка и вспоминала о ласточке; ей очень хотелось бы повидаться с птичкой, но ласточки нигде не было видно: должно быть, она летала там далеко, далеко, в зеленом лесу!
К осени Лизок с вершок приготовила все свое приданое.
— Через четыре недели твоя свадьба! — сказала девочке полевая мышь.
Но крошка заплакала и сказала, что не хочет выходить замуж за скучного крота.
— Пустяки! — сказала старуха-мышь. — Только не капризничай, а то я сумею укусить тебя моим белым зубом. У тебя будет чудеснейший муж! У самой королевы нет такой черной бархатной шубки, как у него! Да и в кухне, и в погребе у него не пусто! Благодари Бога за такого мужа!
Наступил и день свадьбы. Крот пришел за девочкой. Теперь ей приходилось идти за ним в его нору, жить там, глубоко, глубоко под землею и никогда не выходить на солнышко, — крот, ведь, терпеть его не мог! А бедной крошке было так тяжело навсегда распроститься с красным солнышком! У полевой мыши она все-таки могла хоть изредка любоваться на него из дверей.
И Лизок с вершок вышла взглянуть на него в последний раз. Хлеб был уже убран с поля, и из земли опять торчали одни голые засохшие стебли. Девочка отошла от дверей подальше и протянула к солнцу руки:
— Прощай, красное солнышко, прощай!
Потом она обняла ручонками маленький красный цветочек, который рос тут, и сказала ему:
— Кланяйся от меня милой ласточке, если увидишь ее!
— Тви-вить, тви-вить! — вдруг раздалось над ее головой.
Лизок с вершок подняла глаза и увидела ласточку, которая пролетала мимо. Ласточка тоже увидела девочку и очень обрадовалась, а девочка заплакала и рассказала ласточке, как ей не хочется выходить замуж за гадкого крота и жить с ним глубоко под землей, куда никогда не заглянет солнышко.
— Скоро придет холодная зима, — сказала ласточка: — и я улетаю далеко, далеко в теплые края. Хочешь лететь со мною? Ты можешь сесть, ко мне на спину, — только привяжи себя покрепче поясом — и мы улетим с тобой далеко от гадкого крота, далеко за синие моря, в теплые края, где солнышко светит ярче, где всегда лето, и цветут чудные цветы! Полетим со мной, милая крошка! Ты, ведь, спасла мне жизнь, когда я замерзала в темной, холодной яме.
— Да, да, я полечу с тобой! — сказала Лизок с вершок, села птичке на спину, протянула ножки на распущенный хвостик и крепко привязала себя поясом к самому большому перышку.
Ласточка взвилась стрелой и полетела над темными лесами, над синими морями и высокими горами, покрытыми снегом. Тут было страсть, как холодно; крошка вся зарылась в теплые перья ласточки и только высунула одну головку, чтобы любоваться всеми прелестями, которые встречались на пути.
Но вот и теплые края! Тут солнце сияло уже гораздо ярче, небо стояло выше, а около канав и изгородей вился чудесный зеленый виноград. В лесах росли лимоны и апельсины, пахло миртами и душистой мятой, а по дорожкам бегали прелестные ребятишки и ловили больших, пестрых бабочек. Но ласточка летела все дальше и дальше, и чем дальше, тем было все лучше. На берегу чудного голубого озера, посреди зеленых кудрявых дерев, стоял старинный белый мраморный дворец. Виноградные лозы обвивали его высокие колонны, а на верху, под крышей, лепились ласточкины гнезда. В одном из них и жила ласточка, которая принесла девочку.
— Вот мой дом! — сказала ласточка. — А ты выбери себе один из этих великолепных цветов внизу, я тебя посажу туда, и ты заживешь чудесно!
— Чудесно! — сказала крошка и захлопала ручонками.
Внизу лежали большие куски белого мрамора, — это свалилась верхушка одной колонны и. разбилась на три куска — а между ними росли чудеснейшие, крупные, белые цветы. Ласточка, спустилась и посадила девочку на один из широких лепестков. Но вот диво! В самой чашечке цветка сидел маленький человечек, беленький и прозрачный, точно хрустальный.
На головке у него сияла прелестная золотая корона, за плечами развевались блестящие крылышки, а сам он был не больше нашей девочки-крошки.
Это был эльф. В каждом цветке живет эльф или эльфа, а тот, который сидел рядом с девочкой, был сам король эльфов.
— Ах, как он хорош! — шепнула Лизок с вершок ласточке.
Маленький король совсем перепугался, при виде ласточки. Он был такой крошечный, нежный, и она была для него просто страшилищем-птицей. Зато он очень обрадовался, увидав нашу крошку, — он никогда еще не видывал такой хорошенькой девочки! И он сейчас же снял перед ней свою золотую корону и спросил, как ее зовут й хочет-ли она быть его женой, королевой эльфов? Вот это так муж! Не то, что гадкий сын жабы или крот в бархатной шубке! И девочка согласилась. Тогда из каждого цветка вылетели эльф или эльфа, такие хорошенькие, что просто прелесть! Все они поднесли девочке подарки. Самым лучшим была пара прозрачных бабочкиных крылышек. Их прикрепили к спинке девочки, и она тоже могла теперь летать с цветка на цветок! Вот-то была радость! А ласточка сидела наверху, в своем гнездышке, и пела им, как только умела. Но самой ей было очень грустно: она, ведь, крепко полюбила девочку и хотела бы век не расставаться с ней.
— Тебя больше не будут звать Лизок с вершок! — сказал эльф, — Это гадкое имя, а ты такая хорошенькая! Мы будем звать тебя Майей!
— Прощай, прощай! — прощебетала ласточка и опять полетела из теплых краев в Данию. Там у нее было маленькое гнездышко, как раз над окном человека, большого мастера рассказывать сказки. Ему-то она и спела свое «тви-вить, тви-вить», а там и мы узнали всю историю.
Комментировать