История катехизации в древней церкви – диакон Павел Гаврилюк

История катехизации в древней церкви – диакон Павел Гаврилюк

(19 голосов4.1 из 5)

Это историческое исследование написано не из чисто антикварного интереса к “преданьям старины глубокой”. Мысль о том, что эта книга может принести свою скромную пользу священнослужителям и мирянам, которые проводят оглашение и создают воскресные школы в сегодняшней церкви, не покидала меня ни на минуту.

Оглавление

 

 

Виньетка

^ Предисловие

Это историческое исследование написано не из чисто антикварного интереса к “преданьям старины глубокой”. Мысль о том, что эта книга может принести свою скромную пользу священнослужителям и мирянам, которые проводят оглашение и создают воскресные школы в сегодняшней церкви, не покидала меня ни на минуту. Катехизация, т. е. поэтапное приготовление людей, вступающих в Церковь, к принятию таинства крещения, была внутренним пульсом литургической жизни в святоотеческий период.

О важности катехизации говорит само деление главного церковного богослужения на две части: Литургию оглашенных и Литургию верных. Об этой печально забытой традиции каждый раз напоминает ектения, которую диакон произносит в конце Литургии оглашенных:

Помолитеся, оглашеннии Господеви… Вернии, о оглашенных помолимся, да Господь помилует их… Огласит их словом истины… Открыет им Евангелие правды. Соединит их Святей Своей, Соборней и Апостольстей Церкви. Спаси, помилуй, заступи и сохрани их, Боже, Твоею благодатию… Оглашеннии, главы ваша Господеви приклоните…

После ответов хора и молитвы священника раздается привычно-непонятный возглас диакона: “Елицы оглашеннии, изыдите, оглашеннии, изыдите, елицы оглашеннии, изыдите, да никто от оглашенных, елицы вернии, паки и паки миром Господу помолимся”1). Слова звучат, но при этом в церкви ровно ничего не происходит: катехуменов нет, а потому и некому “исходить”. На Литургии верных присутствуют все, кому случится забрести в это время в храм. Перед прочтением символа веры диакон предостерегает: “Двери! Двери! Премудростию вонмем!” Но опять-таки никто и не думает о том, чтобы в этот момент затворять двери, отделяющие храмовое помещение от притвора.

Что означают все эти загадочные повеления? Почему катехуменам в древней церкви не разрешалось присутствовать при произнесении символа веры и при совершении таинства евхаристии? В чем состояло “оглашение в слове истины”? Как проходило воцерковление? Как долго оно длилось и из каких главных этапов состояло? Какие требования церковь предъявляла к катехуменам? О чем должен был знать каждый взрослый человек, подходящий к водам крещальной купели? Какую роль духовенство и миряне играли в катехизации? На эти и многие другие вопросы читатель найдет ответы в этой книге.

Многие учебники по церковной истории до сих пор умудряются обойти огласительную практику полным молчанием. Как отметил в 1968 году кардинал Жан Даниелу, “историю святоотеческого катехизиса остается еще написать”2). За прошедшие с тех пор тридцать лет западные патрологи выпустили в свет немало ценнейших статей и монографий, освещающих отдельные стороны огласительной практики в тот или иной период3). Наряду с этими трудами появилось и несколько обзорных работ, среди которых книга Даниелу “Катехизис в первые века” (La catéchèse aux premiers siècles) заслуживает особого упоминания.

В отечественной патрологии история древней огласительной практики остается по большей части нерассказанной4). Настоящее исследование является скромной попыткой заполнить этот пробел. Моя главная задача — проследить развитие огласительной практики от апостольских времен, останавливаясь подробно на ее расцвете в золотом (IV) веке святоотеческой письменности, до раннего средневековья, когда полная катехизация взрослых практически перестала существовать. В предисловии будет уместно взглянуть с высоты птичьего полета на ту обширную панораму, которая в этой книге будет рассматриваться под микроскопом исторического анализа.

Катехизация в древней церкви была горнилом, в котором душа язычника очищалась, переплавлялась и постепенно становилась христианкой. Именно в огласительной школе закладывалось прочное основание всей последующей жизни с Богом. Оглашение можно также сравнить с мостом, соединяющим внутреннюю жизнь церкви с окружающей культурой. Становление огласительной практики связано, с одной стороны, с историей языческой культуры и образования в эпоху эллинизма, а с другой стороны, — с историей церковных миссий, гомилетики, догматики, литургики и покаянной практики.

Помимо главной цели — проанализировать и описать практику оглашения в ее историческом развитии — это исследование также ставит перед собой задачу показать, что история церковной догматики не может пренебрегать историей катехизации, как это делалось ранее. Катехизис вырос из проповеди, из необходимости в систематической форме изложить перед язычниками основы христианской веры. Догматика же в первую очередь обязана своим формированием катехизации, и лишь во вторую очередь — внутрицерковным спорам. До сих пор в изложении догматики непропорционально большое место отводилось полемической литературе. Роль же опыта катехизации всячески замалчивалась и приуменьшалась. Вовсе не пренебрегая важностью борьбы с ересями и еретиками, данный труд ставит своей целью проследить положительное развитие церковного вероучения по древним катехизисам, а не по полемической литературе.

Такой срез истории богословия также позволяет взглянуть на некоторых выдающихся учителей прошлого, например Оригена и Феодора Мопсуэстийского, чьи спорные взгляды впоследствии были осуждены церковью, не как на еретиков, а как на преданных сынов Церкви, ее учителей и катехизаторов. Сквозь призму полемической литературы наше историческое видение часто искажается. За деревьями богословских тонкостей можно не заметить леса, т. е. того монументального вклада, который “еретик” внес в развитие вероучения.

Мы предпримем путешествие по Римской империи, вокруг Средиземного моря, по городам и провинциям, с которыми тесно связана судьба раннего христианства. Наш маршрут во многом продиктован состоянием источников: мы посетим в первую очередь те церкви, об огласительной деятельности которых нам более всего известно. В первой главе речь пойдет о зарождении огласительной практики в апостольский век, насколько о ней можно судить по намекам, имеющимся в Новом Завете. Как догадывается читатель, первым катехизатором в истории христианства был Сам Христос. Личная встреча с Ним, Его слова и пример Его жизни были тем катехизисом, который прошли апостолы.

Содержание катехизиса самих апостолов во многом зависело от того, кто были их слушатели: иудеи или эллины. Обращаясь к евреям в синагогах, апостолы проповедовали о том, что Иисус является обещанным Мессией. Язычникам сначала нужно было раскрыть незнакомый мир библейской истории спасения. Принимая Христа, язычники должны были навсегда порвать с идолопоклонством и со многими другими обычаями прошлого. Уже в апостольский век появляется различие между “молоком”, т. е. элементарной частью катехизиса для язычников, и “твердой пищей”, предназначавшейся для тех, кто уже значительно укоренился в вере. Впрочем, говорить о поэтапном катехизисе как об установившейся практике в I в. было бы анахронизмом.

Во второй главе мы посетим огласительные школы Рима и Карфагена. К концу II в. в школе Ипполита Римского мы встречаемся со вполне развитой практикой двухэтапного оглашения. Прошедшие предварительное собеседование становились катехуменами первого этапа. Огласительные занятия на этом этапе состояли в изучении и толковании Священного Писания и длились около трех лет. Те из катехуменов, кто выражал желание креститься в ближайшее время, проходили повторное собеседование и становились катехуменами второго этапа. Непосредственная подготовка к крещению занимала несколько недель и состояла в более интенсивном обучении, сопровождавшемся постами, бдениями и экзорцизмами (изгнанием бесов). Огласительная практика во многом способствовала собиранию поместных богословских традиций и закреплению сущности апостольского учения в правилах веры. О смысле таинств крещения и евхаристии катехумены во II в. узнавали непосредственно перед крещением.

В третьей главе, двигаясь от Карфагена на Восток, вдоль южного берега Средиземного моря, мы доплывем до Александрии. Здесь впервые в истории церкви была сделана попытка создать высшую огласительную школу для мирян, которая, по замыслу ее создателей, была призвана заменить языческую академию. Ее наиболее выдающийся представитель Ориген поднял богословие “воскресной школы” до “университетского” уровня. В связи с развитием церковной догматики появилась необходимость провести деление между общедоступной и эзотерической частями вероучения. Как мы увидим, Александрийская огласительная школа принципиально отличалась от Римской своим более открытым и творческим отношением к высшим проявлениям языческой культуры и философии.

В четвертой главе, покинув египетскую столицу, мы к началу IV в. доберемся до Иерусалима. Здесь, в Великой церкви на Голгофе, мы вместе с другими паломниками станем свидетелями оглашения перед Пасхой.

В IV в. двухэтапная катехизация достигла вершины своего расцвета. Первый этап состоял, в первую очередь, в том, что катехумены вместе со всеми посещали Литургию оглашенных, внимая слову Писаний и слушая проповеди. Никаких специальных огласительных занятий с катехуменами на первом этапе не проводили. В IV в. обычай откладывать крещение на неопределенный срок стал весьма распространенным. По этой причине в притворах столичных церквей всегда можно было встретить значительную группу катехуменов первого этапа. Те, кто принимал решение креститься, пройдя собеседование, становились кандидатами к крещению.

Катехизация на втором этапе была делом весьма ответственным и потому являлась первостепенной обязанностью епископа. Взрослых крестили обыкновенно перед большими праздниками, чаще всего на Пасху. Не случайно на Литургии преждеосвященных Даров, которую служат во время Великого поста, начиная с Крестопоклонной (четвертой) седмицы, помимо обычной ектении об оглашенных, добавляется специальная ектения о “готовящихся к просвещению”, т. е. о катехуменах второго этапа. Покаянная и аскетическая практика Великого поста выросла в контексте предпасхальной катехизации. Огласительные беседы нередко проводились ежедневно и предварялись экзорцизмами.

Важнейшим элементом предкрещального катехизиса был обряд “передачи и возвращения” символа веры. За несколько недель до крещения епископ “передавал” символ катехуменам, т. е. несколько раз произносил его в их присутствии. Последующие занятия, согласно катехизису Кирилла Иерусалимского, были посвящены подробному толкованию символа веры. Формулировку символа нельзя было записывать, а содержание занятий не позволялось разглашать непосвященным. Незадолго перед крещением кандидаты должны были “возвратить» символ церкви, т. е. прочесть его на память в присутствии крестных родителей и епископа. Объяснение смысла обряда отречения от сатаны, таинств крещения и евхаристии, а также молитвы “Отче наш” к IV в. в некоторых церквах, включая иерусалимскую, стало предметом особого тайноводственного катехизиса для неофитов на Светлой седмице.

В пятой главе от Святой земли наш путь будет лежать в сирийскую Антиохию. Мы также на короткое время остановимся в Армении, Каппадокии и Константинополе. Общая структура катехизации в Антиохии была во многом сходна с той, которая была принята в Иерусалиме. По содержанию можно выделить два основных типа предкрещального катехизиса: 1) библейская история спасения и 2) подробный комментарий на символ веры. Спасительная весть о Боговоплощении была сердцем догматического катехизиса. Помимо догматического катехизиса, мы также познакомимся с моральным катехизисом св. Иоанна Златоуста. Что же касается тайноводственного катехизиса, то в этом вопросе антиохийский обычай отличался от иерусалимского: об обряде отречения от сатаны и крещении кандидаты узнавали до крещения, а не после, как это было в Иерусалиме. Только учение о евхаристии было во всех церквах неотъемлемой частью катехизиса для неофитов.

В шестой главе, объехав вокруг Средиземного моря, мы вернемся на Запад и посетим Милан, Карфаген, Гиппон и соседние провинции. Несмотря на значительное сходство с восточными традициями, западная практика обладала рядом отличительных особенностей. Так, например, на Западе продолжали проводить предварительное собеседование, о существовании которого на Востоке у нас нет никаких определенных сведений. Обряд отречения от сатаны совершали в связи с экзорцизмами перед обрядом “передачи” символа веры, а не накануне крещения, как это было на Востоке. Помимо “передачи и возвращения» символа, на Западе также бытовал аналогичный обряд “передачи и возвращения” Молитвы Господней, к которому позднее, в V в., был прибавлен “обряд передачи и возвращения псалмов”. Тайноводственная практика Милана была сходна с иерусалимской, тогда как обычаи Северной Африки имели больше общего с теми, которые были заведены в Антиохии.

Наконец, в заключительной седьмой главе мы в общих чертах проследим постепенное исчезновение практики катехизации взрослых в раннем средневековье, а также обсудим главные причины ее упадка: повсеместное крещение маленьких детей, снижение общего уровня грамотности и образования, а также массовые крещения взрослых в силу политических обстоятельств. Отказавшись от обучения взрослых, церковь с удивительным консерватизмом сохранила ритуальную сторону катехизации, адаптировав древние огласительные обряды взрослых для воцерковления младенцев и маленьких детей.

^ Каноническая огласительная практика

Общая структура катехизации на Западе в главных чертах совпадала с той, которая была принята на Востоке. В связи с этим можно говорить о канонической огласительной практике, которая является собирательным опытом Восточной и Западной церквей. Главные составляющие канонической огласительной практики были следующими (в квадратные скобки взяты те элементы, которые отсутствовали в Восточной церкви):

1. Предоглашение. Первое знакомство с христианством для язычника было по случайным беседам, рассказам друзей и книгам. Поводом к приходу в церковь могли быть чудеса, исцеления, а также пример святых и мучеников.

2. [Предварительное собеседование. С теми, кто пришел в церковь впервые, устраивали предварительное собеседование, которое мог проводить диакон. Будущие катехумены рассказывали о себе, о роде своих занятий, а также о том, что побудило их прийти в церковь. Представитель церкви читал им краткую проповедь о христианском пути и о главных отличиях христианства от язычества.]

3. Посвящение в катехумены. Те, кто выражал на то свое согласие, был посвящен в катехумены первого этапа. Обряд посвящения состоял в осенении печатью креста, [экзорцистском “дуновении” с чтением молитвы,] возложении рук [и вкушении соли]. Младенцы и маленькие дети могли участвовать в обряде наравне со взрослыми.

4. Первый этап мог продолжаться неопределенно долго и во многом зависел от желания и готовности катехуменов принять крещение. Три года считалось оптимальным сроком. Особых занятий с катехуменами первого этапа в большинстве случаев не проводили. Им позволялось присутствовать на всех богослужениях, за исключением Литургии верных. Они читали Священное Писание, пели гимны, участвовали в общих молитвах и слушали проповеди.

5. Собеседование с епископом. Те, кто желал креститься в недалеком будущем, должны были пройти [повторное] собеседование, которое чаще всего проводил епископ. Об образе жизни катехуменов, их добрых делах и об искренности их мотивов свидетельствовали не только они сами, но и их крестные родители, игравшие роль поручителей.

6. Второй этап. Прошедшие собеседование записывались в церковную книгу и отделялись от общего числа катехуменов. Большинство взрослых крестилось в канун больших праздников, чаще всего на Пасху. Интенсивный подготовительный период длился около сорока дней.

7. Предкрещальный катехизис как история спасения. Специальные занятия с катехуменами на этом этапе нередко проводились ежедневно. На этих занятиях могли обсуждаться главные события истории спасения, центром которой было Боговоплощение. От этого центрального события история спасения простиралась в прошлое Израиля, продолжалась в литургической жизни церкви и была обращена к будущему дню всеобщего воскресения.

8. Моральный катехизис имел свободную форму и во многом зависел от инициативы катехизатора и подготовки кандидатов. Такой катехизис мог быть объяснением Двух Путей, Десятисловия Моисея и заповедей Нагорной проповеди, заповеди любви к Богу и ближнему, призывом жить, во всем подражая Христу, или просто обличением пороков и увещанием к добродетельной жизни.

9. Предкрещальный катехизис как комментарий на символ веры. В том случае, если вышеупомянутые вопросы были катехуменам уже известны, катехизатор мог уделить гораздо большее внимание вопросам догматики. Тогда объяснение символа веры было не просто итогом догматического катехизиса, но его основным содержанием.

10. Практическая сторона катехизации. Занятия были нераздельно связаны с молитвенной, экзорцистской, покаянной и аскетической практикой поместной церкви.

11. “Передача и возвращение символа”. В начале или ближе к концу катехизиса епископ “передавал” катехуменам символ веры. Все кандидаты должны были “вернуть” символ веры церкви, т. е. прочесть его на память перед епископом. В Западной церкви этот обряд имел более публичный характер и совершался в присутствии верных.

12. “Передача и возвращение Молитвы Господней”. Этот обряд совершался после “передачи и возвращения символа”, накануне крещения. [Помимо этого, в Неаполе имел хождение обряд “передачи и возвращения псалмов”.]

13. Отречение от сатаны было отрицательно-очистительным итогом катехизации и подчеркивало радикальность разрыва с языческим прошлым, его моралью и идолами. В некоторых случаях обряд отречения был соединен с обрядом сочетания со Христом.

14. Крещение. Объяснение обряда крещения в одних церквах совершалось перед, а в других — после самого таинства. Сразу после погружения и миропомазания неофиты принимали свое первое причастие.

15. Тайноводственный катехизис состоял в объяснении обряда отречения от сатаны, крещения, евхаристии и, в некоторых случаях, всей Литургии верных. Этот катехизис могли проводить частично до, а частично после крещения, в зависимости от поместных обычаев. О евхаристии во всех церквах рассказывали только неофитам.

Такова была каноническая огласительная практика, насколько о ней можно судить по дошедшим до нас источникам.

^ Несколько слов об отношении к святоотеческому наследию

Пренебрегать практикой оглашения сегодня и, пуще того, считать ее подозрительным нововведением, означает отречься от важнейшей части нашего Священного Предания. Христианам России едва ли следует объяснять, что к святоотеческой традиции следует прислушиваться. Принципиальный вопрос, однако, заключается в том, как прислушиваться? Одним способом прислушивается раб к окрикам хозяина. Иначе прислушивается слуга к распоряжениям господина. И уж совсем по-другому прислушивается сын к советам отца. Раб прислушивается из страха, слуга — надеясь получить мзду, т. е. преследуя собственные интересы, а сын — движимый одной любовью к отцу.

Относиться к традиции рабски означает бояться любого отступления от буквы святоотеческого наследия, испытывать страх перед всякими изменениями и нововведениями, независимо от того, согласуются они или нет с духом предания. Классическим примером рабского следования традиции является в истории Русской церкви старообрядчество. Относиться к преданию рабски означает также абсолютизировать церковную практику, существовавшую в один какой-нибудь исторический момент, пренебрегая исторической перспективой.

Возьмем, например, вопрос о крещении младенцев и маленьких детей. В истории христианства не раз раздавались голоса против крещения людей в несознательном возрасте5). Катары в средневековье и анабаптисты в XVI в. категорически протестовали против крещения младенцев на том основании, что о нем ничего не говорится в Священном Писании. Действительно, в Новом Завете нет ни одного прямого свидетельства о крещении младенцев6). Первое определенное письменное упоминание о крещении детей относится к концу II в.7) Даже если предположить, что вплоть до III в. крещение детей не получило общецерковного одобрения, было бы неверно отрицать эту практику только на том основании, что о ней ничего определенного не сообщается в более ранних источниках. Это значило бы следовать букве предания рабски, исключая всякую возможность положительного развития крещальной практики.

Если раб боится хозяина и выполняет его повеления, не задумываясь, то слуга подряжается работать на него, ожидая вознаграждения за труды. Прислушиваться к церковному преданию подобно тому, как слуга внимает словам своего господина, означает полностью подчинить изучение истории собственным интересам. Это значит видеть в ней только отражение современных проблем и вычитывать из нее заранее приготовленные ответы. Крайний консерватор будет склонен видеть в истории церкви сплошное повторение от века заведенной и передаваемой из поколения в поколение традиции. Крайний либерал, наоборот, будет усматривать сплошные несоответствия, прерывность, противоречия и реформы.

Напротив, нам подобает наследовать святоотеческое предание подобно сыновьям. Изучение церковной истории должно быть плодом любви, а не пристрастия. Наши суждения должны основываться на исторических свидетельствах, а не на подтасованных фактах, оправдывающих наши конфессиональные привязанности. Следует отметить также, что любить святоотеческое предание подобно сыновьям вовсе не означает не допускать в отношении него никакой критики. Сыновняя любовь предполагает критику и добросовестное обсуждение спорных сторон предания.

Честное обсуждение трудных вопросов было частью древней катехизации. Так, в одном древнем апокрифе находим следующее назидание для катехуменов:

Будучи учениками истинного Пророка, оставляя двоедушие, от которого происходят всякие злые дела, творите добро с усердием. Но если кто из вас имеет сомнения относительно того, что я передал вам, то пусть признается в этом безо всякого стеснения, если он заботится о душе своей, и предстоятель объяснит ему8).

От учеников, таким образом, требовалась предельная искренность в обсуждении тех сторон предания, которые казались им непонятными и вызывали сомнения. В таком же духе следует подходить к обсуждению всего богатейшего опыта святоотеческой катехизации, если только мы хотим действительно извлечь из него урок.

^ Часть первая

 

^ ВРАТА НОВОЗАВЕТНОЙ ЦЕРКВИ

Слово “катехизация” происходит от греческого глагола κατηχέω, основным значением которого в доновозаветном греческом было “оглашать”, или “сообщать широкой аудитории”. Древнегреческие поэты “катехизировали” публику, декламируя в театре свои стихи9). Другим, более редким в античности значением κατηχέω, получившим впоследствии широкое хождение в христианской практике, было “учить”, или “наставлять”10).

Наша славянская терминология — “оглашать”, “оглашаемый”, “оглашение”, соответствующая греческим κατηχέω, κατηχούμενος, κατήχησις, — является малоудачным переводом, ориентирующимся скорее на более древнее употребление греческих слов, чем на то, которое продиктовано христианской практикой. Ведь христианский катехизатор является не столько огласителем или глашатаем, т. е. оратором или проповедником, сколько в первую очередь наставником, учителем христианского пути и духовным руководителем.

В апостольские времена катехизация означала чаще всего устное наставление во всем, касающемся основ христианской веры и жизни. Это общее определение катехизации будет взято в качестве предварительного в первой главе. В последующих главах катехизация будет пониматься в более узком смысле, как теоретическое и практическое приготовление к принятию крещения. По определению Исидора Севильского (†636), “катехуменом называется тот, кто в настоящее время знакомится с вероучением, но еще не крестился”11). Именно в этом последнем значении слова “катехизация” и “катехумен” чаще всего употребляются сегодня.

Катехизация как дар Святого Духа родилась из живой потребности поделиться верой с окружающими людьми. В молитвенном общении христиан за совместной трапезой и в поучении новых членов общины сложилось устное предание о Христе, которое предшествовало написанию Евангелий. О существовании этой устной традиции говорит в предисловии к своему труду св. евангелист Лука: “Решил и я, тщательно исследовав все с самого начала, последовательно написать для тебя, превосходнейший Феофил, чтобы ты познал достоверность того учения, в котором был” катехизирован (περὶ ὧν κατηχήθης)12). Лука видит в своем Евангелии письменное изложение того предания, с которым Феофил был ознакомлен устно.

Практика катехизации, таким образом, одновременно и предшествовала Евангелиям и, впоследствии, основывалась на них как на фундаменте апостольского учения. Принципиальное различие между нами, живущими в XX в., и апостолами, знавшими Христа во плоти, заключается в том, что для нас Евангелие есть в первую очередь книга, тогда как для них Евангелие было живым словом проповеди, благой вестью, передаваемой из уст в уста. Для нас евангелисты — это авторы книг, в то время как для первых христиан евангелисты были “благовестниками”, т. е. проповедниками и миссионерами, которые трудились вместе с апостолами13).

^ Катехизация как встреча с Иисусом

Первым катехизатором в истории христианства был Сам Иисус Христос. Не случайно одно из самых частых обращений к Иисусу, которое мы встречаем в Евангелиях, это — Учитель. Отметим, что титул учителя Торы14) (по-еврейски — равви) предполагал значительный авторитет среди иудеев и особое почитание среди учеников15). Из Евангелия от Матфея мы узнаем, что книжники любили занимать наиболее почетные места на пиршествах и в синагогах, а также питали пристрастие к обращению “равви”, которое, очевидно, подразумевало уважение и подчинение (Мф.23:7).

Евангелист Матфей видит в Иисусе не просто одного из учителей, но единственного Учителя. Осуждая тщеславие книжников и фарисеев, Иисус просит Своих последователей не называть себя раввинами, сохраняя этот титул за одним Христом (Мф.23:8, 10). Интересно, что Новый Завет избегает называть первых христианских учителей раввинами, всюду используя более нейтральное и привычное грекоязычной аудитории слово διδάσκαλος16).

Первые последователи Христа называли себя просто Его учениками. Наименование “христиане”, означающее последователей Мессии, впервые вошло в употребление в Антиохии (Деян.11:26). Для окружающих, как иудеев, так и язычников, которые знали о христианах только понаслышке, христиане I в. были членами секты, создающей опасные волнения внутри иудаизма17).

Принципиальным разногласием нового движения с иудаизмом был вопрос о признании Иисуса Мессией, Помазанником Божьим. Христиане видели себя новым избранным народом Божьим, для которого исполнились мессианские ожидания иудаизма. Для них приход Христа был приближением Царствия. Воля Божья нашла свое наиболее полное воплощение во Христе — этой благой вестью христиане спешили поделиться со всем миром. В сравнении с вопросом о личности Христа все остальные разногласия нового движения с иудаизмом были второстепенными.

Признание Иисуса Мессией влекло за собою и значительную реорганизацию религиозной жизни вокруг Его спасительного явления на земле и вокруг Его учения. Сердцем учения Иисуса была проповедь о приближении Царствия Божия. Бог хочет от людей того, учил Иисус, чтобы они более всего на свете искали Его Царствия. В притчах, рассказанных Иисусом, далекое, таинственное и недоступное Царствие становилось близким и желанным.

Вся земная жизнь Иисуса, от рождения до воскресения, была одной великой проповедью Царствия. Уникальность Его катехизиса заключалась в том, что Сам Христос был воплощением Своего учения. Иисус учил не только словами, но и личным примером и делами. Так, на сомнения Иоанна Крестителя “Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого?” Иисус ответил, указав на происходящие по Его воле чудесные исцеления: “слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат, мертвые воскресают, нищие благовествуют” (Мф.11:5; Лк.7:22).

Подобно фарисеям, Иисус проповедовал о воскресении мертвых. Однако, в отличие от фарисеев, Иисус не только на словах учил о будущем воскресении, но и приближал его Своими делами. Вспомним беседу Иисуса с Марфой у гроба Лазаря (Ин.11). На отчаяние Марфы: “Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой” Иисус отвечает, что Лазарь воскреснет. Марфа сначала понимает эти слова так, будто они относятся к воскресению в теории, к общему воскресению в неопределенном будущем: “Знаю, что воскреснет, в воскресение, в последний день”. Такое утешение, которое могли бы предложить многие, явно не удовлетворяло Марфу, так как ей-то брат нужен был живой, здесь и теперь. И тогда Христос произносит загадочные слова о том, что Сам Он есть воскресение и жизнь. Расстроенную Марфу слова эти только приводят в замешательство, от чего она бежит позвать Марию. Смысл сказанного Иисусом становится понятен только тогда, когда Иисус действительно возвращает Лазаря к жизни. Проповедовать воскресение мертвых может и человек, тогда как воскресить способен только Бог.

Христос отличался от прочих учителей израильских тем, что учил как “власть имеющий”, т. е. как Тот, Кому власть была дана непосредственно Самим Богом. Дело в том, что иудаизм приписывал огромное значение преемственности в передаче учения и потому не признавал учителей-самоучек. Учение состояло в первую очередь в толковании Торы, а также в изучении пророческих книг в свете существующего устного предания. Иисус же толковал Писание в синагоге, не пройдя никакого предварительного обучения ни у одного из авторитетных учителей, к недоумению слушающих (Ин.7:15). Притчи Иисуса были в подавляющем большинстве случаев оригинальными и не имели прямых параллелей в дошедших до нас раввинистических источниках, которые с уверенностью можно отнести к I в. н. э. В отличие от Иисуса, саддукеи должны были всякое свое мнение подтверждать ссылкой на авторитет письменной Торы, тогда как фарисеи опирались также и на устную традицию.

Никто даже из самых почитаемых учителей Израиля не мог бы противопоставить свое мнение заповедям Моисеевым с такой же радикальностью, с какой это сделал Иисус в Нагорной проповеди: “Вы слышали, что сказано древним: “не убивай”, “не прелюбодействуй”, “не нарушай клятвы” и т.д., “а Я говорю вам…” Заповеди Торы для всякого еврея выражали повеления Самого Бога. Противопоставить свое учение словам Торы не посмели бы даже пророки. Впрочем, Иисус, по Его собственному замечанию, пришел не нарушить Тору, но наполнить ее новым содержанием (Мф.5:17). Иисус принес новое, пророческое видение Торы, критикуя толкования фарисеев и саддукеев, а не саму Тору. Так, например, Иисус обвиняет фарисеев в том, что пренебрегая заповедью о почитании отца и матери, они тем не менее скрупулезно совершают ритуальные омовения перед едой, которые являются частью “предания старцев” (παράδοσις πρεσβυτέρων), т. е. устной традиции, а не письменной Торы, и которые, следовательно, не имеют такого же авторитетного значения как сама Тора (Мк.7:1–13; Мф.15:1–6).

Проповеди Христа вызывали у Его слушателей по преимуществу две реакции: одни, подобно апостолам, становились Его учениками и следовали за Ним повсюду; другие, подобно членам Синедриона, считали Его богохульником и прилагали все усилия, чтобы от Него поскорее избавиться. Для апостолов учение Иисуса было не просто одним из возможных толкований Торы, но единственным путем, ведущим ко спасению. “Господи, — свидетельствует Петр, — к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни: и мы уверовали и познали, что Ты Христос, Сын Бога живаго” (Ин.6:68).

Иисусу было необыкновенно важно то, как Его слово о Царствии услышано, как оно посеяно в душе каждого человека в отдельности18). Беседа один на один, обращенная к сердцу ученика, составляла важнейшую часть Его катехизиса. Вспомним, какое значение Иисус придавал тому, что “Мария села у ног Его и слушала слово Его” в доме Марфы (Лк.10:41–42). Надо полагать, что нечто поворотное, чрезвычайно важное произошло в душе фарисея Никодима, члена Синедриона, приходившего к Иисусу тайно, под покровом ночи (Ин.3:1–21). Ведь не случайно впоследствии Никодим требовал справедливого отношения ко Христу от фарисеев, а также пришел похоронить Учителя (Ин.7:50, 19:39). Всякая, даже самая короткая личная встреча со Христом, одна какая-нибудь оброненная Им фраза или взгляд были способны зажечь огонь веры. Катехизация у Христа была в первую очередь интимнейшей встречей, диалогом, в котором Учитель отвечал на вопросы учеников, и только во вторую очередь — монологом проповедника.

Катехизис Христа был прежде всего ответом на вопросы учеников “что делать?» и “как жить дальше?” Уже Иоанн Предтеча понимал, что всякий общий призыв к покаянию рискует остаться пустой угрозой, если он одновременно не сопровождается ответом на вопрос слушающих “что же нам делать?” (Лк.3:10, 12, 14), “какого плода покаяния хочет Бог от меня лично?” Как свидетельствует евангелист Лука, у Иоанна находился ответ для каждого: так, например, сборщикам податей он советовал не обирать народ, солдатам — не обижать мирное население.

Некоторые, подобно фарисеям, скорее желали уйти от вопроса “что делать?”, чем искали на него ответ. Они намеревались принять Иоанново крещение на всякий случай — авось пригодится, — полагая, что грех можно смыть физически, одним погружением в воду, и таким образом избежать Божьего суда (Мф.3:7–9; Лк.3:7–9). Таких людей Иоанн предупреждал, что одним телесным омовением невозможно заслужить у Бога прощение, что необходимо искреннее желание переменить жизнь. Уже само словосочетание “проповедовать крещение покаяния” с целью прощения грехов19) указывает на тот факт, что крещение в Новом Завете было неразрывно связано с проповедью и покаянием.

Катехизис Христа можно разделить на заповеди, обращенные ко всем, и на те советы, которые Христос дает обращавшимся к Нему лично. Так, например, на вопрос богатого юноши “Учитель благий! Что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?”20) Иисус вначале посоветовал ему взяться за исполнение заповедей Моисеевых, ибо они обращены ко всем и являются основой жизни с Богом. Юноша отвечал Ему, что соблюдал их от рождения. Услышав это, Иисус, по замечанию Марка, “полюбил его”, т. е. почувствовал, что душа юноши приготовлена уже к тому, чтобы устранить последнюю преграду на ее пути к Богу — богатство.

В двух других ответах Иисуса на вопрос “что делать?” суммирована вся суть Его учения. Так, у евангелиста Иоанна, на вопрос: “Что нам делать, чтобы творить дела Божии? ” Иисус отвечает, что прежде всего нужна вера в то, что Он послан Богом (Ин.6:28). Именно Вера является главным делом христианина и источником всех добрых начинаний. Во втором рассказе законник задает Иисусу испытующий вопрос: “Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?” В ответ Иисус призывает его соблюдать двоякую заповедь любви к Богу и ближнему, ибо она является основанием всей Торы (Лк.8:27).

Помимо проповеди веры и любви, катехизис Христа был исполнением надежд всех тех, кто, подобно Иосифу Аримафейскому, “учился у Иисуса” (Мф.27:57) и “ожидал Царствия” (Мк.15:43). Принимавший Мессию принимал и Его благую весть о том, что Царствие приблизилось, что его ростки уже видны в настоящем.

В глазах Иисуса всякое время и всякое место были пригодны для проповеди Царствия. Так, мы находим Его сидящим на вершине горы и оглашающим множество народа (Мф.5–7). В другом месте мы читаем о том, как Он вынужден был войти в лодку и проповедовать с моря из-за большого количества людей, собравшихся слушать Его. Мы также встречаем Его и в более привычной для раввинов обстановке: толкующим Писание в синагогах и в Иерусалимском храме. Иисус немало переходил с места на место и в дальнейшем Его ученики следовали примеру Учителя.

^ Прозелитизм в иудаизме и апостольская миссия среди язычников

К началу I в. нашей эры евреи были рассеяны по всей Римской империи. Живя по соседству с язычниками, они делали единичные попытки обратить их в свою религию21). Евангелист Матфей упоминает о том, как книжники и фарисеи “обходят море и сушу”, чтобы сделать прозелитом хотя бы одного (Мф.23:15). Многим эллинизированным евреям, живущим в диаспоре, вовсе не требовалось отправляться за море для того, чтобы обращать язычников к единому Богу Израиля. И такие попытки, разумеется, делались, причем постоянно велись споры о том, следует ли применять к новообращенным язычникам те же требования, что и к самим иудеям. В частности, поднимался вопрос о том, должны ли прозелиты из язычников, помимо монотеизма и моральных требований иудаизма, соблюдать также законы кошерной пищи и быть обрезаны. В этом вопросе палестинские евреи были более консервативны, тогда как евреи диаспоры были менее требовательны к прозелитам. Даже исполняя все ритуальные требования иудаизма, прозелит продолжал отличаться от тех, кто был обладателем завета с Богом от рождения22). По этой причине активно прозелитирующей религией иудаизм не стал.

“Неудобоносные бремена” законов ритуальной чистоты были часто не по силам даже самым добросовестным язычникам. В этом случае, принимая поклонение единому Богу, а с ним и моральные установления иудаизма, посещая и поддерживая синагоги, а также участвуя в молитвенной жизни иудеев, язычники все же не решались обрезаться и оставались на положении тех, кого Лука в Деяниях называет “почитающими Бога” (σεβόμενοι) или “богобоязненными” (φοβούμενοι τὸν θεόν). Эти люди составляли как бы промежуточную категорию между язычниками и прозелитами. Капернаумский сотник, вере которого дивился Иисус (Мф.8:10; Лк.7:9), был одним из таких язычников. Лука прибавляет о нем, что он любит иудейский народ и даже построил синагогу23).

Надо сказать, что любовь к народу Израиля была среди эллинов чувством редким. Чаще всего они относились к иудаизму с презрительным подозрением. Камнем преткновения, а также предметом насмешек язычников были обрезание и соблюдение субботнего покоя. К тому же как можно было всерьез почитать Бога, у Которого не было ни изображения, ни статуи? Язычников искренне поражало то упорство, с которым иудеи хранили преданность заповедям Торы даже под угрозой мученической смерти24). Исполнение ритуальных установлений Торы означало для прозелитов коренное изменение строя всей жизни.

Вопрос о том, как Сам Христос относился к заповедям Торы, был предметом длительного обсуждения в апостольской общине. С определенностью можно сказать, что Христос не принимал такого толкования Торы, по которому ритуальные предписания заслоняли внутреннюю жизнь с Богом, обращение к Нему в покаянии и молитве. Целью Его проповедей было показать, что в Торе является главным, а что второстепенным. Отметим, что попытки суммировать Тору в одной заповеди делались и другими еврейскими учителями. Об этом красноречиво свидетельствует следующая история. Некий язычник выразил желание принять иудаизм в том случае, если его “научат всей Торе, пока он стоит на одной ноге”. Выслушав это условие, один из крупнейших учителей I в. до н. э. Шамай с возмущением прогнал его прочь. Другой же учитель Израиля, Гиллель, спокойно ответил: “Не делай другому того, чего не желаешь себе. Все остальное служит разъяснению этого. Иди и изучай”25). Таким образом, уже Гиллелем в отрицательной форме “не делай…” было суммировано золотое правило, которое Иисус считал квинтэссенцией Писаний: “Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки” (Мф.7:12).

Свою миссию Христос видел в том, чтобы исполнить закон, а не нарушить, чтобы сделать выполнение заповедей вопросом личного отношения человека с Богом, а не предметом механически исполняемых установлений. Заповедью всех заповедей, учил Христос, является любовь к Богу всем сердцем, всей душой и всеми силами, и любовь к ближнему, имеющая своим источником любовь к Богу. Учение Христа было путем к любви, Его жизнь — примером любви. Его смерть — откровением новой, жертвенной любви, Его Воскресение — залогом того, что любовь в христианской общине имеет источник неиссякающий.

Иисус верил в то, что язычники так же способны к восприятию Его учения, как и иудеи. Насколько подобное отношение к язычникам было неожиданным, можно судить по реакции окружающих. Так, стоило Ему однажды упомянуть двух язычников в проповеди, как толпа тут же выгнала Его из синагоги и даже из города, намереваясь побить камнями (Лк.4:16–30). Несмотря на неприязненные отношения между евреями и самаритянами (Лк.9:53), Иисус не считал нечистым общаться с женщиной самаритянкой, вызывая тем сдержанное удивление учеников (Ин.4:27). Не случайно Он избрал именно доброго самаритянина героем притчи, раскрывающей смысл заповеди Торы о любви к ближнему (Лк.10:30–37).

Вопрос об обрезании и о соблюдении законов ритуальной чистоты был поставлен очень остро и чуть не привел к конфликту между ап. Павлом, с одной стороны, и посланными от ап. Иакова, с другой стороны (Гал.2:12). Для разрешения этого вопроса был даже созван в Иерусалиме первый в истории церкви так называемый Апостольский собор. На соборе было постановлено, что обрезание, а с ним и некоторые другие законы ритуальной чистоты, для обращенных из язычников необязательны.

О том, насколько нелегким было принятие этого решения, свидетельствует отчасти тот факт, что ап. Петру потребовалось откровение свыше для того, чтобы войти в дом язычника и трапезовать вместе с ним: “что Бог очистил, того ты не почитай нечистым” (Деян.11, ср. Деян.10:44–48). Если бы устная традиция речений Иисуса бескомпромиссно требовала отказа от соблюдения субботы, законов ритуальной чистоты и тому подобного, то Петр не нуждался бы в специальном откровении26).

Следовательно, в таком тонком вопросе требовалось решение, вдохновленное продолжающимся откровением Святого Духа, важным проводником которого было как тогда, так и сегодня соборное мнение Церкви. “Ибо угодно Святому Духу и нам, — писала иерусалимская община антиохийским братьям, — не возлагать на вас никакого бремени более, кроме сего необходимого: воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины, и блуда”27). Обратим внимание на то, что в предписаниях собора ничего не говорится ни о соблюдении субботнего покоя, ни об обрезании. Хотя многие прозелиты продолжали соблюдать ритуальные предписания Торы, решение собора имело поистине историческое значение. Отныне “неудобоносные бремена” не стояли на пути язычников к Евангелию.

^ Катехизация и крещение

Единой огласительной практики в новозаветной Церкви не было. Если бы за определение катехизации мы взяли в этой главе только обучение, предшествующее крещению, то обнаружили бы, что упоминания о таковом очень редки в новозаветном каноне. Установить, о чем Господь учил приходящих к Нему до крещения, тем более трудно, что мы не знаем ничего определенного о том, крестил ли Он Сам вообще. Только в Евангелии от Иоанна имеется краткое и сбивчивое сообщение о том, крестил (Ин.3:22) или не крестил (Ин.4:2) Иисус. Подобное молчание евангелистов оправдано: когда Сам Господь, прощавший грехи, находился на земле во плоти, то не было никакой необходимости в специальном обряде.

Нам неизвестно, были ли крещены погружением в воду ближайшие ученики Иисуса. Надо полагать, что те из них, кто ранее был учеником Иоанна Предтечи, приняли крещение от него. Пятидесятница была для апостолов днем крещения Святым Духом (Деян.1:5). Многие апостолы также приняли крещение мученичеством. В отличие от краткого сообщения Иоанна о том, что “Сам Иисус не крестил, а ученики Его”, у синоптиков Иисус заповедует ученикам крестить только после Своего воскресения28).

Чаще всего в Евангелиях и в Деяниях апостолов мы встречаем людей, принимающих внезапное решение стать последователями Христа. Достаточно одного пророческого призыва Иисуса: “Идите за Мною!”, чтобы апостолы, оставив все, последовали за Ним29). В Деяниях обращение человека ко Христу почти тотчас же сопровождается крещением. Павел, по свидетельству Луки, крестился, едва оправившись от происшедшего в Дамасской долине: “И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел и, встав, крестился и, приняв пищи, укрепился” (Деян.9:18). Упоминание о том, что перед этим Павел три дня “не ел, не пил” (Деян.9:9), возможно, легло в основу соблюдения строгого поста перед принятием крещения во II в.

В Новом Завете есть также немало примеров, когда крещение совершается сразу после первой проповеди об Иисусе или после личной беседы. Я уже обращал внимание на то, что беседа один на один часто оказывалась более действенной, чем даже самая красноречивая проповедь. Дело тут, впрочем, не столько в форме катехизиса, сколько в прямом божественном свидетельстве. Так, например, Лидия принимает решение креститься после первой же беседы вследствие того, что “Господь отверз сердце ее внимать тому, что говорил Павел” (Деян.16:14). Ярким примером харизматической катехизации является проповедь Петра в Кесарии: “Когда Петр еще продолжал эту речь. Дух Святый сошел на всех, слушавших слово… Тогда Петр сказал: ‘Кто может запретить креститься водою тем, которые, как и мы [т. е. христиане из евреев], получили Святого Духа? И велел им креститься во имя Иисуса Христа” (Деян.10:44).

В некоторых случаях перед крещением мы слышим вопрос, подобный евангельскому: “Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?” В ответах на этот вопрос и следует искать сердце апостольского катехизиса. Так, например, люди, пораженные проповедью Петра в день Пятидесятницы, спрашивают, обратившись к апостолам: “Что нам делать, мужи братия?” Петр отвечает: “Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов; и получите дар Святого Духа” (Деян.2:37–38). В другом случае темничный страж, потрясенный верой Павла и Силы, задает им один-единственный вопрос: “Что мне делать, чтобы спастись?” И получает ответ: “Веруй в Господа Иисуса Христа, и спасешься ты и весь дом твой” (Деян.16:31). В обоих случаях быстрота, с которой принимается решение креститься, связана с прямым свидетельством Духа: люди, окружавшие апостолов в Пятидесятницу, поражаются тому, как эти иудеи могут проповедовать на разных языках; темничный страж потрясен и испуган тем, что двери темницы сами собою растворились. По свидетельству ап. Павла: “И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы, чтобы вера ваша утверждалась не на мудрости человеческой, но на силе Божией” (1Кор.2:4–5). Таким образом апостольская катехизация была не только в слове, но и в силе изливающегося Духа30).

Можно ли из ответов на вопрос “что делать?” составить представление об основном содержании той веры, которую принимали крестившиеся в апостольский век? Эфиопский евнух прямо задает вопрос ап. Филиппу: “Вот вода; что препятствует мне креститься?” Филипп отвечает, что ничего не требуется, кроме искренней веры. Тогда из уст евнуха звучат слова, которые многие исследователи считают одной из первых вероисповедательных формул: “Верую, что Иисус Христос есть Сын Божий” (Деян.8:36–37).

Впрочем, древнейший христианский катехизис не сводился к признанию и заучиванию одной только формулы, точно так же как и современный катехизис не сводится к одному символу веры или даже его толкованию. Ведь принять Иисуса как Мессию и Спасителя означало одновременно и постепенно войти в провозглашенное Им Царствие. Принять Учителя значило признать Его учение во всей его полноте и радикальности. Процесс приобщения к жизни в христианской общине лишь начинался с крещения. Не случайно св. евангелист Лука упоминает о том, что крестившиеся на Пятидесятницу “постоянно пребывали в учении апостолов” (Деян.2:42). Сами апостолы “всякий день пребывали в [иерусалимском] храме и по домам не переставали учить и благовествовать об Иисусе Христе” (Деян.5:42). Крестившиеся в Кесарии просили Петра пробыть у них несколько дней, на что он, надо полагать, согласился (Деян.10:48).

Ап. Павел провел свои первые дни после крещения с учениками в Дамаске, очевидно, вникая в подробности того учения, за которое он ранее преследовал Церковь (Деян.9:19). Впоследствии сам апостол язычников не оставлял своего отеческого попечения о насажденных им церквах. Он нередко возвращался к своим детям во Христе с целью “утверждать души учеников, увещевая их пребывать в вере” (Деян.14:22). Бóльшая часть его писем и написана именно к таким общинам, с призывом держаться той веры, которая однажды была им проповедана. Павел и Варнава провели в Антиохийской церкви целый год, “уча немалое число людей” (Деян.11:26). Мы также узнаем из Деяний, что Павел по прибытии в Эфес учил три месяца в синагоге. Будучи же изгнан из синагоги, он переместился в школу некоего Тиранна, в которой он учил в течение двух лет (Деян.19:8–10). Надо полагать, что это обучение было доступно всем и носило регулярный характер31). Таким образом, было бы неверно обобщение, что регулярная катехизация в апостольский век отсутствовала совершенно.

^ Этапы катехизации

Делал ли Иисус различие между катехизисом, который предназначался для всех, и “тайнами Царствия”, которые Он поверял только апостолам? На первый взгляд, для подобного разделения есть основания. Так, например, Марк упоминает о том, что Иисус говорил к народу притчами, смысл которых Он раскрывал одним ученикам (Мк.4:34). Все три синоптических Евангелия подчеркивают тот факт, что Иисус поведал только Своему ближайшему окружению смысл притчи о сеятеле, ссылаясь на то, что другие люди все равно окажутся неспособны понять Его32). В качестве свидетелей Своего преображения Христос выбирает только троих апостолов — Петра, Иоанна и Иакова, запретив им разглашать увиденное до того, как Он воскреснет (Мк.9:9; Мф.17:9). На основании этих текстов могло сложиться представление о том, что учение Христа подразделялось на две части: экзотерическую, т. е. общедоступную, и эзотерическую, т. е. тайную, открытую лишь избранным.

Как мы увидим в третьей главе, подобный взгляд разделяли многие так называемые гностические секты. Гностики считали, что Иисус сокрыл от всего мира подлинное знание о Себе. Обладателями этого тайного знания, или гнозиса, являются те, кому Иисус передал его в атмосфере полнейшей секретности. Чтобы как-то подкрепить эту теорию, богатое, а часто и больное, воображение гностиков создало немало литературных подделок. Расчет в данном случае был на то, что всякое знание, окруженное, хотя бы даже искусственно, таинственностью, будет выглядеть интригующе.

Сами Евангелия, однако, не позволяют провести строгое деление между общедоступной и тайной частями учения Христа. Иисус прежде всего желал того, чтобы весть о Царствии была услышана всеми. Апостолов Он избрал с тем, чтобы сделать их “ловцами человеков”. Перед Своим вознесением Христос заповедует апостолам: “Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам” (Мф.28:19–20). Христос также повелевает апостолам “покорять вере все народы” (Рим.1:5) и проповедовать благую весть, ничего не утаивая. Даже пророчество Христа о Его грядущем воскресении было известно не только ученикам, но и членам Синедриона (Мф.27:63).

Если древним христианским общинам и приходилось собираться тайно, то это было только по причине гонений. Церковь никогда не была тайным обществом и не окружала свое учение ореолом таинственности. Когда ап. Павел пишет: “Говорю вам тайну (μυστήριον): не все мы умрем, но все изменимся”, то речь идет не о секретном знании, которое доступно лишь избранным, но, во многих случаях, о плане божественного спасения, который еще до конца не известен, но который ожидает своего окончательного раскрытия в будущем33). Так, например, ап. Павел называет тайной пророчество, по которому в Церковь могли войти не только обращенные из иудеев, но и язычники (Рим.11:25; Еф.3:2–12). Отметим также, что речь у ап. Павла всегда идет о тайне открывающейся, постепенно становящейся доступной всякому верующему сердцу (Кол.1:26–27).

В учении апостолов не было секретов, но была пророческая глубина, не сразу и не всем одинаково доступная. Всякий хороший педагог знает, что в процессе обучения необходима постепенность и последовательность, что более простые истины следует сообщать в начале, так как ученики будут не способны понять истины более глубокие. Именно с этой педагогической целью Христос пытался сделать все, чтобы Его чудеса не разглашались. Господь не хотел, чтобы народная молва о Нем как о чудотворце заслонила собою истинный смысл и значение Его миссии: проповедь покаяния, приближение Царствия и осуществление мессианских ожиданий. Христос постоянно напоминал о том, что огрубевшее сердце необходимо подготовить к принятию тайн Царствия. Эта подготовка включала покаяние, исполнение заповедей и дела любви, которые вели за собою изменение всей жизни.

Кроме того, апостольские катехизисы должны были быть приспособлены к двум по-разному подготовленным аудиториям: иудеям и язычникам. Большинство евреев было воспитано на заповедях Моисеевых с детства. Апостол Павел сравнивает Тору с “детоводителем ко Христу”, т. е. рабом, в обязанности которого входило следить за воспитанием детей, а также сопровождать их в школу (Гал.3:24). Обращаясь к иудеям, апостолы могли ограничиться беглыми ссылками на Тору и Пророков, и контекст проповеди становился большинству из них понятен.

Для еврея камнем преткновения в принятии христианства было признать в Иисусе, умершем унизительной рабской смертью, воскресшего Мессию — царя Израиля. Евреи, слышавшие о распятии Христа, но считавшие невероятным Его воскресение, были возмущены проповедью Мессии страдающего, которая была оскорблением всех упований на национальное возрождение. Евреям требовалось принять тот немыслимый факт, что Бог прославил и посадил по правую руку от Себя Иисуса, который был осужден не кем-нибудь, а наиболее авторитетными представителями той религии, в которой они были воспитаны с детства.

Язычникам же нужно было проповедовать Того Бога, Которого, по остроумному замечанию ап. Павла, они почитали, не отдавая себе в том отчета (Деян.17:23–24). По глубокому убеждению апостола язычников, ни одна душа не представляла из себя tabula rasa в отношении морального закона. У язычников закон был написан на плотяных скрижалях сердца (2Кор.3:3; Рим.2:14–15). Подготовку их совести совершал Сам Бог. Впрочем, для укрепления здравых моральных интуиций необходим был строй жизни, который позволял бы их культивировать. За ним “богобоязненные” язычники и тянулись в синагоги.

Однако далеко не все язычники были столь благосклонны к новой религии. Христианам приходилось терпеть немало злых насмешек (1Пет.2:12). Первым учителям христианства необходима была кропотливая апологетическая работа, которая во времена апостолов велась на уровне борьбы с народными суевериями, идолопоклонством и многобожием (Деян.14:8–19), а также полемики с популярными философами вроде эпикурейцев и стоиков (Деян.17:18). Только начиная с середины II в. можно говорить о настоящем взаимодействии христианства с интеллектуальным наследием эллинизма. Апостолы же в первую очередь призывали к перемене образа жизни. Язычникам нужно было отказаться от почитания идолов, от участия в празднествах, от многих аморальных привычек, которые были позволительны в их среде34).

Язычникам, помимо учения о Мессии, Спасителе мира, необходимо было принять весь моральный и молитвенный строй жизни, связанный с новым учением. Язычникам трудно было примириться с той мыслью, что проповедь Христа является учением, появившимся недавно (Деян.17:19). Государственная бюрократия Римской империи признавала только традиционные религии, а к новым религиозным движениям относилась с подозрением, как к возможным возмутителям порядка (Деян.16:21). Как удачно заметил блаженный Августин, апостолы проповедовали евангелие миру, в котором язычники не ожидали прихода Мессии, по словам пророков, в то время как иудеи не верили в то, что Он пришел, по словам апостолов35). И душа эллина, и душа иудея требовали значительной подготовки к принятию благой вести.

У ап. Павла находим фигуральное различие между двумя степенями зрелости в вере, которое впоследствии стало традиционным:

Я не мог говорить с вами, братия, как с духовными, но как с плотскими, как с младенцами во Христе. Я питал вас молоком, а не твердою пищею, ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах, потому что вы еще плотские. Ибо если между вами зависть, споры и разногласия, то не плотские ли вы? (1Кор.3:1–3).

Павел обращается к церкви, большинство членов которой составляли, по всей вероятности, обращенные из язычников. Поэтому моральные вопросы катехизиса для него имели первостепенное значение. Апостол предостерегает коринфян: прежде чем рассуждать, в каком именно теле воскреснут мертвые (1Кор.15), следует при жизни относиться к своему телу, как к храму Святого Духа, и не осквернять его блудом (1Кор.3:16, 6:18–19). Таким образом, катехизис, обращенный к язычникам, имел в качестве вступительной, “молочной” части воспитание совести и выполнение заповедей, после чего можно было приступать к “твердой пище”, т. е. к учению о воскресении мертвых и о различении духовных даров.

Более определенное различие между этапами христианской жизни делает автор Послания к евреям. По его представлению, “слово Божие” подразделяется на первые элементы (τὰ στοιχεῖα τῆς ἀρχῆς), или основание (θεμέλιον), и на труднодоступное учение, истолкование которого требует специальной подготовки (Евр.5:12, 6:1). Автор пользуется уже знакомой нам метафорой молока и твердой пищи: “Всякий, питаемый молоком, не сведущ в слове правды, потому что он младенец; твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла”36). Если крещение для каждого христианина было новым рождением, то катехизис было естественно сравнить с “чистым словесным молоком”, а начало христианской жизни — с “младенчеством во Христе”37).

Подытоживая предыдущие рассуждения, можно сказать, что в апостольские времена не было различия на эзотерическую и экзотерическую части катехизиса. Однако пастырский опыт церкви подсказывал, что уровень катехизиса во многом зависит от степени подготовки той аудитории, которой он предназначался. Обращенные из иудеев и язычников требовали разного внимания, разной духовной работы. Несмотря на множество случаев, когда обращение в христианство происходило стремительно, по велению Святого Духа, а не постепенно, в тишине сердца, все новокрещеные считались младенцами во Христе, и от каждого ожидался духовный рост. Катехизация требовалась для лучшего различения добра и зла, а также для укоренения и возрастания в вере и любви (Флп.1:9).

^ Содержание апостольского катехизиса

Большинство книг, вошедших в состав новозаветного канона, писались, в частности, с целью укрепления их читателей в обращенности ко Христу. Апостол Иоанн Богослов высказался об этом прямо: “Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его” (Ин.20:31). Имея в виду книги пророков, ап. Павел замечает, что Писания были написаны с целью наставления (Рим.15:4). О том, что новозаветные послания читались и перечитывались вслух в собрании верующих, а также копировались и пересылались в соседние церкви с древнейших времен, прямо свидетельствует автор Послания к колоссянам (Кол.4:16). Многие библеисты считают, что Первое послание Петра содержит фрагменты проповеди при принятии крещения, т. е. часть крещального катехизиса (1Пет.2:13–3:7)38).

Автор Второго послания к Тимофею советует: “Все Писание богодухновенно и полезно для научения (πρὸς διδασκαλίαν), для обличения, для исправления, для наставления (πρὸς παιδείαν) в праведности” (2Тим.3:16). Богодухновенность означает для автора не способ написания Священного Писания, но главную цель его использования: дидактическую. Отметим, что слова “все Писание” в этом тексте не относятся к новозаветной части Библии, так как книги, вошедшие впоследствии в канон Нового Завета, в апостольский век еще не называли “Священным Писанием” наравне с Торой и Пророками. Следовательно, речь в послании идет о книгах Торы, Пророков, Псалмов, а также некоторых других39).

Апостолы никогда не читали всей Библии целиком по той причине, что ее в то время еще не было. Они не могли, да им и не нужно было читать Евангелия, потому что у них был Сам Христос, за Которым они ходили несколько лет. У них была живая память о Нем, о Его учении и делах. Особенно яркими в памяти были обстоятельства последней недели Его земной жизни. Надо полагать, что уже во время Его пребывания на земле были записаны многие Его высказывания, поучения и притчи. Апостолы приняли Его толкование Торы, толкование “власть имеющего”, а не то, которое давали книжники и фарисеи. Апостолы читали Пророков с верой в то, что их предсказания исполнились, что их слова о пришествии Мессии указывают не на будущее, а на настоящее.

Кроме того, далеко не все части Писания были одинаково “полезны для наставления”. Например, книга пророка Авдия, очевидно, была менее важна в катехизисе, чем, скажем, книга Исход или книга пророка Исайи. Исходя из сказанного, было бы неверно просто отождествить Библию или какую-либо ее часть с апостольским катехизисом.

Для того, чтобы выделить в первую очередь бесспорные элементы древнейшего катехизиса, нужно обратиться к тем текстам Деяний и Посланий апостолов, которые можно с достоверностью отнести к традиционному учению. Было бы неверно, вслед за некоторыми исследователями40), проводить строгое различие между керигмой, или проповедью перед широкой аудиторией, и катехизацией, сводя последнюю к моральным увещаниям. Ведь центральные и часто повторяющиеся элементы керигмы как раз и были материалом первых катехизисов.

Под традиционным учением, в противоположность представлениям индивидуальных учителей церкви, я понимаю в данном случае не те идеи, которые были подробно развиты впоследствии и стали частью Священного Предания, но те места в проповедях и посланиях апостолов, которые уже в их время были звеньями устной общецерковной традиции. Так, например, догмат о божественности Святого Духа является неотъемлемой и прочно установленной частью Священного Предания. Однако несмотря на то, что апостольская церковь изобиловала дарами Святого Духа, строго говоря, сложившегося учения о Святом Духе в Новом Завете мы не находим. Потребовалось время, чтобы харизматический и литургический опыт Церкви был осмыслен и приобрел характер традиционного учения.

Главная трудность в поиске общецерковной традиции во времена апостолов, т. е. в середине и конце I в., состоит в том, что рассматриваемый период относится ко времени рождения первой традиции. В связи с этим в современной библеистике часто высказывалась мысль, что у апостольской церкви вовсе не было единого катехизиса. Единого богословия Нового Завета нет, а вместо него следует говорить о трех главных богословских позициях: синоптиков, (Марка, Матфея и Луки), апостолов Павла и Иоанна Богослова. Такова, например, позиция авторитетного немецкого исследователя прошлого поколения Рудольфа Бультмана. Некоторые исследователи предлагают и более мелкие дробления.

Для нас принципиальным вопросом является то, можно ли выделить в апостольском благовествовании элементы единства, сохраняя при этом различие богословских трактовок. Отметим, что такие попытки не без успеха делались учеными в прошлом. Так, например, английский историк и богослов Чарльз Додд задался вопросом о том, каковы были основные элементы апостольской керигмы, т. е. проповеди Христа, обращенной в первую очередь к нехристианам41).

Немецкий историк Альфред Себерг посвятил монографию разбору традиционного учения апостольской церкви42). Фундаментальным для Себерга является разделение древнего катехизиса на моральную и вероучительную части. Этическое учение, по Себергу, предваряло изучение основ веры. Христианство предлагало свою этику добродетелей, которая отчасти дополняла, отчасти вступала в конфликт с этическими системами эллинистической эпохи. Себерг реконструировал христианскую этику по спискам добродетелей и пороков, которые приводятся в посланиях. Себерг, несомненно, прав в том, что принятие исторического свидетельства о Христе требовало подготовки сердца и потому действительно предполагало выбор между путем спасения и погибели, добродетели и порока. Язычник, становясь христианином, переставал быть рабом греха и становился рабом праведности (Рим.6:17–18), избавлялся от власти тьмы и входил в Царствие Сына (Кол.1:13); отлагал образ жизни ветхого человека и облекался в “нового человека, созданного по Богу в праведности и святости истины” (Еф.4:23–24). Учение о Двух Путях, имеющее параллели в Ветхом Завете (Притч.4:11–19), было во II в. развито более систематически в Учении двенадцати апостолов. Послании Варнавы и других произведениях43). От катехуменов требовалось отложить всякое зло, противостоять искушениям дьявола, бодрствовать и молиться, а также подчиняться пастырям и учителям церкви44).

Следует отметить, что исполнение заповедей и учение о Христе были в христианстве связаны более органически, чем то предполагает Себерг. Ведь люди как тогда, так и теперь подчиняли себя моральным требованиям христианства именно потому, что требования эти были частью их новой жизни с Богом. Поэтому едва ли оправдано строгое деление на вступительную моральную и последующую вероучительную части катехизиса.

Жизнь со Христом и во Христе была совершенно новым основанием этики. Главным мотивом для соблюдения заповедей было стремление “угодить Господу” (Кол.3:20). Святость жизни мыслилась именно как imitatio Christi, т. е. как подражание Христу. Язычник принимал решение жить по заповедям, когда в нем уже просыпалась вера во Христа, пострадавшего и воскресшего, из одной благодарности за ту добровольную жертву, которую Он принес за спасение человечества.

Этическое учение иудаизма выступало в христианском катехизисе совершенно по-новому потому, что мотивацией всякого поступка для христианина был не авторитет Торы, но личный пример Христа. Бог в Ветхом Завете повелевал: будьте святы как и Я свят45), но не мог сказать: подражайте Мне, как дети (ср. Еф.5:1). Первым принципом жизни во Христе было следование примеру Его земной жизни во всем, и в первую очередь, в любви — любви-благодарности Богу, любви-служении, любви-сострадании, любви-милосердии, любви-прощении, любви-бескорыстии, любви-благотворительности и любви-жертве. Не случайно исполняющих заповедь любви ап. Павел даже назвал новым словом — “богонаученные” (θεοδίδακτοι, 1Сол.4:9 ср. Ин.6:45).

Как уже отмечалось, характер обучения существенно зависел от того, кто принимал христианство: иудей или язычник. В связи с этим уместно говорить о вступительной части катехизиса для язычников и об общей части, относящейся как к ним, так и к иудеям46). Язычники открывали для себя целый мир, в котором отношения с Богом приобретали совершенно новый характер. Они становились частью завета с Богом, т. е. вступали в союз, который Бог заключил с человечеством в лице избранного народа — Израиля.

Язычники должны были сделать своей всю величественную и трагическую историю спасения, начиная от сотворения мира, через главные события Торы и Пророческих книг, до явления Иисуса. Во вступительной части катехизиса они узнавали о том, что Бог, в отличие от безжизненных идолов, является Творцом всего мира (ср. Деян.14:15, 17:24), что Он принимает деятельное участие в судьбе человека и в истории. Язычникам предлагалось стать частью этой истории, равно как и частью Нового Израиля, Церкви. Приход Христа только тогда обретал всю свою важность и значение, когда рассматривался в контексте пророчеств и мессианских чаяний, связанных, в частности, с домом царя Давида.

Устное наставление занимало в древней катехизации центральную роль. Некоторые не учились по книгам уже хотя бы потому, что не умели читать. Но и далеко не все из тех, кто умел читать по-гречески или на иврите, могли позволить себе приобретение свитков Торы и Пророков, которые стоили немалые деньги. Заучивание больших кусков текста, чаще всего Торы, наизусть было широко распространенной практикой в раввинистических школах. Первые христиане, с одной стороны, унаследовали эту практику и взяли ее за основу, а с другой стороны, подвергли ее значительному пересмотру в свете явления в мир Мессии.

Христиане видели пришествие Христа в широком контексте великих спасительных деяний Божьих в истории. Уже в Ветхом Завете делались неоднократные попытки, особенно в псалмах, осмыслить многовековую историю Израиля целиком и изложить ее в краткой форме47). Для евреев после Вавилонского пленения прославление освободительных деяний Божьих стало частью особого ритуала возобновления завета с Богом. В книге пророка Неемии этот ритуал предварялся молитвой, которую левиты, встав на возвышенности, произносили за весь народ:

Ты, Господи, един, Ты создал небо, небеса небес и все воинство их, землю и все, что на ней, моря и все, что в них, и Ты живишь все сие, и небесные воинства Тебе поклоняются. Ты Сам, Господи Боже, избрал Аврама и вывел его из Ура Халдейского, и дал ему имя Авраама, и нашел сердце его верным пред Тобою, и заключил с ним завет, чтобы дать семени его землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, Иевусеев и Гергесеев. И Ты исполнил слово Свое, потому что Ты праведен. Ты увидел бедствие отцов наших в Египте и услышал вопль их у Чермного моря, и явил знамения и чудеса над фараоном и над всеми рабами его, и над всем народом земли его, так как Ты знал, что они надменно поступали с ними, и сделал Ты Себе имя до сего дня. Ты рассек пред ними море, и они среди моря прошли посуху, и гнавшихся за ними Ты поверг в глубины, как камень в сильные воды. В столпе облачном Ты вел их днем и в столпе огненном — ночью, чтоб освещать им путь, по которому идти им. И снисшел Ты на гору Синай и говорил с ними с неба, и дал им суды справедливые, законы верные, уставы и заповеди добрые. И указал им святую Твою субботу и заповеди, и уставы и закон преподал им чрез раба Твоего Моисея. И хлеб с неба Ты давал им в голоде их, и воду из камня источал им в жажде их, и сказал им, чтоб они пошли и овладели землею, которую Ты, подняв руку Твою, [клялся] дать им. Но они и отцы наши упрямствовали и шею свою держали упруго, и не слушали заповедей Твоих: не захотели повиноваться и не вспомнили чудных дел Твоих, которые Ты делал с ними, и держали шею свою упруго, и, по упорству своему, поставили над собою вождя, чтобы возвратиться в рабство свое. Но Ты Бог, любящий прощать, благой и милосердный, долготерпеливый и многомилостивый, и Ты не оставил их. И хотя они сделали себе литого тельца и сказали: вот бог твой, который вывел тебя из Египта, и хотя делали великие оскорбления, но Ты, по великому милосердию Твоему, не оставлял их в пустыне; столп облачный не отходил от них днем, чтобы вести их по пути, и столп огненный — ночью, чтобы светить им на пути, по которому им идти. И Ты дал им Духа Твоего благого, чтобы наставлять их, и манну Твою не отнимал от уст их, и воду давал им для утоления жажды их. Сорок лет Ты питал их в пустыне; они ни в чем не терпели недостатка; одежды их не ветшали, и ноги их не пухли. И Ты дал им царства и народы и разделил им, и они овладели землею Сигона, и землею царя Есевонского, и землею Ога, царя Васанского. И сыновей их Ты размножил, как звезды небесные, и ввел их в землю, о которой Ты говорил отцам их, что они придут владеть [ею]… Они ели, насыщались, тучнели и наслаждались по великой благости Твоей; и сделались упорны и возмутились против Тебя, и презрели закон Твой, убивали пророков Твоих, которые увещевали их обратиться к Тебе, и делали великие оскорбления. И Ты отдал их в руки врагов их, которые теснили их. Но когда в тесное для них время они взывали к Тебе, Ты выслушивал их с небес и, по великому милосердию Твоему, давал им спасителей, и они спасали их от рук врагов их. Когда же успокаивались, то снова начинали делать зло пред лицом Твоим, и Ты отдавал их в руки неприятелей их, и они господствовали над ними. Но когда они опять взывали к Тебе, Ты выслушивал их с небес и, по великому милосердию Твоему, избавлял их многократно. Ты напоминал им обратиться к закону Твоему, но они упорствовали и не слушали заповедей Твоих, и отклонялись от уставов Твоих, которыми жил бы человек, если бы исполнял их, и хребет [свой] сделали упорным, и шею свою держали упруго, и не слушали. Ожидая их (обращения], Ты медлил многие годы и напоминал им Духом Твоим чрез пророков Твоих, но они не слушали. И Ты предал их в руки иноземных народов. Но, по великому милосердию Твоему, Ты не истребил их до конца, и не оставлял их, потому что Ты Бог благой и милостивый (Неем.9:6–31).

Для христиан история народа Израильского отнюдь не потеряла свою ценность, но наоборот, приобрела всемирное значение, благодаря явлению в мир Мессии, Спасителя всех людей. Вот что об этом говорит автор Послания к евреям: “Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил” (Евр.1:1). Христиане верили в то, что спасение человечества в широком историческом плане есть продолжающееся дело Божие, к которому должны стать причастны все народы, а также в то, что Израиль старый уступил место Израилю новому, Церкви.

Апостолы учили, что все события в жизни Мессии, от рождения до воскресения, происходили согласно пророчествам. Писания пророков приобрели в глазах христиан значение в некоторых случаях даже более важное, чем Тора. Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что в Новом Завете прямые цитаты из всех пяти книг Торы не превосходят по численности цитат из одного только пророка Исайи и Псалмов. Для раввинов же Тора была абсолютным фундаментом и отправной точкой всякого авторитетного мнения48). Раввины толковали пророков с сознанием того, что предсказания о Мессии указывают в неопределенное будущее. Христианские учителя, напротив, читали пророков с верою в то, что Мессия уже пришел, и пророчества исполнились (см. Деян.26:6–7). В этом была огромная разница, которая привела впоследствии к окончательному расхождению исторических путей христианства и иудаизма.

Детальное толкование и заучивание наизусть больших цитат из Пророков было частью древнейшего катехизиса. Они служили основанием для его главных утверждений. Иисус родился от семени Давидова, согласно предсказаниям, связанным с восстановлением царской династии, идущей от дома Давида. Иисус творил чудеса, изгонял бесов и отпускал грехи. Он призывал народ к покаянию и учил о приближении Царствия Божия. Он избрал учеников, которым заповедал продолжать Свое дело, а также дал власть творить чудеса, пользуясь силой Своего имени, изгонять бесов и отпускать грехи. По сложным причинам у Него произошел конфликт с властями, который закончился тем, что Он, будучи невинным, был несправедливо осужден на смерть как богохульник, подстрекатель к восстанию и нарушитель субботы, и распят при Понтии Пилате.

Христос, по древнейшему апостольскому свидетельству, умер не просто смертью отверженного пророка или мученика за Свои убеждения, но умер “за нас”, или, что то же самое, “за грехи наши”49). В смерти Иисуса важно не то, что она была результатом судебной ошибки, но в первую очередь то, что она имела прямое отношение к спасению людей, к их связи с Богом. По признанию ап. Павла: “Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, т. е. что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию” (1Кор.15:3–4). Павел в данном случае ссылается на традицию, которая была им самим принята от апостолов. Кроме этого, он дважды прибавляет слова “по Писанию”, подчеркивая, что смерть, погребение и воскресение Мессии произошли в полном согласии с предсказаниями пророков. Смерть и воскресение Христа на третий день в апостольской проповеди присутствовали постоянно и неразрывно. Помимо этого, чрезвычайно ценной была память о том, как Иисус являлся апостолам по воскресении (Деян.10:41; 1Кор.15:5–8). По свидетельству раннехристианских гимнов и ветхозаветных пророчеств, воскресив Иисуса, Бог прославил Его, вознес на небеса и посадил по правую руку от Себя50).

Тот факт, что Бог воскресил Мессию, был, в понимании апостолов, залогом того, что наступит время, когда Он воскресит в духовном теле и всех мертвых (1Сол.4:14–15). В этот день, который настанет внезапно, но сроки которого неизвестны, Мессия явится судить мир. Прямое упоминание о том, что учение о “воскресении мертвых и о суде вечном” входило в древнейший катехизис, есть в Послании к евреям51).

Таковы были главные и бесспорные элементы апостольского учения о Христе с момента Его земного рождения до Его суда над миром. Об этом материале с уверенностью можно сказать, что он был содержанием катехизиса “везде, во всякой церкви” (1Кор.4:17).

^ Поместные огласительные традиции

К древнейшей традиции, которая, впрочем, только впоследствии получила повсеместное распространение, можно отнести также историю о том, что Иисус родился чудесным образом от девы. Знал ли об этой традиции ап. Павел, а также евангелисты Иоанн и Марк, установить на основании имеющихся у нас сведений невозможно52). Кроме этого, апостольскому поколению принадлежит мнение о совершенной безгрешности Иисуса53).

Следует сказать несколько слов о том, насколько распространенным в апостольской церкви было представление о существовании Сына Божия до Его рождения во плоти. Ведь, с одной стороны, Евангелие от Марка не содержит прямых упоминаний о предсуществовании. Будучи рассмотрено в отдельности, это Евангелие вполне выдерживает адопционистскую интерпретацию, по которой Иисус стал Сыном Божиим во время Своего земного служения, либо приняв дар Святого Духа в крещении, либо стяжав этот титул праведностью жизни. Евангелия от Матфея и от Луки также ничего определенного не говорят о предвечном бытии Сына, но скорее делают акцент на земных родословных Христа. Таким образом, синоптические Евангелия не содержат прямых свидетельств об этом важнейшем вопросе. Умалчивают о нем и некоторые древние правила веры. Так, например, в Первом послании к Тимофею читаем: “Един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус, предавший Себя для искупления всех” (1Тим.2:5–6).

С другой же стороны, в гимне, помещенном в прологе Евангелия от Иоанна, говорится о том, что Слово, бывшее с Богом перед сотворением мира, Само было Богом, а также соучастником творения (Ин.1:1–3). В том же Евангелии Иисус открывает иудеям: “…прежде чем был Авраам, Я есмь” (Ин.8:58). Помимо свидетельства четвертого Евангелия бесспорно также и то, что ап. Павел знал о предсуществовании. В Первом послании к коринфянам Павел, полемизируя с идолопоклонством, цитирует слова другого древнейшего правила веры: “У нас один Бог Отец, из Которого все, и мы для Него, и один Господь Иисус Христос”, чрез Которого все, и мы чрез Него54). Очевидно, что Тот, чрез Которого все произошло, не может по времени последовать чему-либо, так как в противном случае многие вещи были бы сотворены не чрез Него, а без Него. Об участии Сына в творении мира говорится также в Послании к евреям: “Бог… в последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил” (Евр.1:2).

Два других гимна также определенно говорят о предсуществовании Сына. Первый из них был в церковном употреблении уже в 50-е годы I в. В нем поется о том, что Христос “будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу” (Флп.2:6). Второй гимн, сохранившийся в Послании к колоссянам, был написан не позднее первого поколения после апостолов. Он прославляет небесное рождение Сына, а также Его соучастие в творении мира. Сын “есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари; ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое… все Им и для Него создано; и Он есть прежде всего и все Им стоит”55). Таким образом, ряду христианских общин было знакомо предание о существовании Сына до Его пришествия во плоти, хотя эта традиция в апостольский век не имела общецерковного характера. Только к середине II в. она станет достоянием всей церкви.

Помимо локальных традиций имелся широкий круг вопросов, по которым апостольское предание не высказывалось однозначно. Так, например, эсхатологические ожидания христиан были весьма сбивчивыми. Апостолы, несомненно, проповедовали будущее воскресение мертвых для окончательного суда Божьего. Они также учили о том, что возвращение Иисуса, которое во II в. стали называть вторым пришествием, будет сопровождаться воскресением мертвых, судом над всеми людьми и окончательным утверждением воли Бога на земле. Об этом свидетельствует эсхатологический призыв древнейшей христианской молитвы, обращенной ко грядущему приходу Мессии: “Отец!., пусть наступит Царство Твое (Лк.11:2); пусть исполнится воля Твоя и на земле, как на небе (Мф.6:9)!”

Однако никакого единого учения о том, когда вернется Христос, а также об обстоятельствах Его возвращения у апостолов не было56). Будет ли воскресение подлинно всеобщим, или воскреснут только праведники? Что происходит с душами умерших до всеобщего суда? Что будут представлять собой их тела по воскресении? Эти вопросы волновали многих, и потому в апостольской церкви, как и в последующих поколениях, не было недостатка в пророчествах и видениях о конце. Ни одно из них, впрочем, не могло претендовать на исключительную авторитетность. Отметим, что споры о том, включать ли Апокалипсис Иоанна в канон Нового Завета, продолжались вплоть до конца IV в.

Вступление в Церковь предварялось крещением, учение о котором было частью древнего катехизиса. В Послании к евреям мы читаем о том, что началом слова Христова (ὁ τῆς ἀρχῆς τοῦ Χριστοῦ λόγος) и его основанием (θεμέλιος) является, в частности, “учение о крещениях (βαπτισμῶν διδαχή) и о возложении рук” (Евр.6:2). Предположение о том, что автор имеет в виду по крайней мере два крещения, Иоанна и Иисуса, вполне вероятно, хотя и не поддерживается большинством современных библеистов57). Иоанново крещение было ритуальным омовением, закрепляющим внутреннее покаяние58). В крещении во имя Иисуса Христа не только смывались грехи предыдущей жизни, но и подавался дар Святого Духа.

Древнейшая вероучительная формула гласит: “Один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и Отец всех, Который над всеми и через всех, и во всех” (Еф.4:5). Единство крещения было залогом единства верующих (1Кор.12:13). Когда Прискилла и Акила обнаружили, что заезжий александриец Аполлос проповедует в их домашней церкви только крещение Иоанна, то при первой же возможности отвели его в сторону и деликатно поправили его ошибку59). Некоторое время христиане Александрии и Эфеса действительно знали только крещение Иоанна. Лука передает следующий разговор между ап. Павлом и ефесянами, которых незадолго до этого крестил Аполлос:

Павел. Приняли ли вы Святого Духа, уверовав?

Ефесяне. Мы даже и не слыхали, есть ли Дух Святой.

Павел. Во что же вы крестились?

Ефесяне. Во Иоанново крещение (Деян.19:2–3).

Недоразумение было вскоре устранено, и ефесяне крестились “во имя Господа Иисуса”. Само крещение Лука подробно не описывает. Он сообщает только, что “когда Павел возложил на них руки, нисшел на них Дух Святой, и они стали говорить языками и пророчествовать”. Как видим, возложение рук, о котором также упоминается в вышеупомянутом отрывке из Послания к евреям, было неразрывно связано с передачей харизматического дара.

Ясно, что учение о возложении рук, которое было частью апостольского катехизиса, подразумевало и некоторое представление о действии Святого Духа. Чрезвычайно важен вопрос о том, можно ли говорить о сформировавшемся апостольском катехизисе о Святом Духе в том же смысле, в котором до этого мы говорили о главных и бесспорных элементах учения о Христе. Несомненно, что древняя церковь изобиловала дарами Святого Духа, что апостольская община не раз утешалась радостью Святого Духа, который помогал ей в гонениях и прочих испытаниях, что апостолы жили постоянным сознанием присутствия Святого Духа. Однако должно было пройти время, чтобы из этого опыта возникло учение, а ведь именно о нем у нас идет речь. Тринитарные формулы, упоминающие о Святом Духе, в Новом Завете встречаются весьма редко. Важнейшими примерами являются крещальная формула “во имя Отца и Сына и Святого Духа” (Мф.28:19) и молитва “благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святого Духа со всеми вами”60). Ефесские христиане до встречи с ап. Павлом вообще ничего не знали о Святом Духе.

Этим вовсе не отрицается тот факт, что в отдельных церквах и во времена апостолов могли быть распространены весьма развитые представления о Святом Духе. Так, например, христиане Коринфа просили ап. Павла составить им руководство о том, как распознавать дары Святого Духа (1Кор.12–14). Можно заключить, таким образом, что в некоторых христианских общинах I в. начальная стадия катехизации содержала общие упоминания о действии и плодах Святого Духа в Церкви.

Жизнь с Богом для каждого вступавшего в Церковь с самого начала была неразрывно связана с общиной учеников, с молитвенным собранием верующих. Даже в своих глубоко личных проявлениях, мистических и пророческих, жизнь с Богом была общим делом и не мыслилась первыми христианами в отрыве от Церкви. Приобщение к жизни христианской общины состояло в покаянии, крещении, делах любви и взаимопомощи, совместном чтении и изучении Писания, евхаристическом и молитвенном общении, общих трапезах (агапах), а также в пении гимнов. Присоединиться к церкви означало стать частью общества ожидающих Царствия и готовящихся к приходу Мессии. Это значило иметь общую цель — спасение.

Принимавший Христа одновременно становился членом общины верующих с ее молитвенным и литургическим строем, который в тот период был очень пластичным и только еще формировался под большим влиянием как богослужения синагоги, так и Иерусалимского храма. Став христианином, человек вступал в круг новых отношений как внутри самой общины, так и с окружающим миром. В связи с многосторонностью этих отношений, не было, да и не могло быть катехизиса, который описывал бы все аспекты жизни с Богом. Иными словами, апостольское христианство, в отличие от иудаизма, не имело своей Галахи, т. е. своих канонов и законов на все случаи жизни. Учение ап. Павла о Церкви как о мистическом Теле Христовом было знакомо лишь тем общинам, где имели хождение его послания.

Трапеза Господня, на которой ученики вкушали Тело и Кровь Христовы, с самого начала была центром литургической жизни (1Кор.11:23). События Тайной вечери были бережно сохранены в памяти Церкви с большой точностью и подробностями. Рассказ о них, равно как и о других событиях Страстной недели, стал в том или ином виде частью апостольского катехизиса. Однако было бы анахронизмом говорить о сложившемся огласительном учении о Церкви и таинствах. Церковная практика в этих вопросах, как и в вопросе о Святом Духе, предшествовала теории.

Таковы были характерные особенности некоторых поместных огласительных традиций.

^ Первые катехизаторы

Кто были первые катехизаторы? Ответ напрашивается сам собой: те ученики, которым Господь повелел: “Идите, научите все народы…” (Мф.28:19–20). Подобно тому, как Христос был послан Богом, Его ученики были прежде всего οἱ ἀπόστολοι, Божьими посланниками (Евр.3:1, Ин.20:21). Синоптические Евангелия повествуют о том, как Иисус вначале призывает двенадцать учеников, наделяет их властью творить чудеса, исцелять больных, изгонять бесов, прощать грехи и затем посылает их проповедовать покаяние и приближение Царствия. Апостолы довольствовались только жизненно необходимым и целиком полагались на гостеприимство людей, у которых они останавливались на ночлег. Они были готовы к испытаниям и гонениям, к тому, что слова их могли вызвать ненависть людей. В отличие от других бродячих учителей, они не брали платы за преподанное ими знание. В противоположность волхвам (Деян.8:9) и прорицателям (Деян.16:16), апостолы не требовали вознаграждения за совершенные ими чудеса и исцеления.

Миссионерский дух был отличительной чертой апостольской церкви. Как я уже отмечал, в иудаизме 1 в. н. э. странствующие проповедники встречались не очень часто. Иудаизм тесным образом был переплетен со всем бытом евреев, с праздниками, а также с национальным самосознанием и памятью, со святыми местами, и поэтому, по мнению иудейской иерархии, не нуждался в миссионерской деятельности. Заинтересованные язычники могли беспрепятственно посещать синагоги, хотя специальных усилий сделать их участниками завета не делалось.

Напротив, христианская Церковь с самого начала должна была сделать важнейший выбор: остаться мессианской сектой внутри иудаизма или пожертвовать национальной обособленностью ради проповеди Евангелия всем людям. Поворотное решение, открывшее врата Церкви для язычников, как я уже упоминал, было принято на Апостольском соборе, хотя отдельные вопросы о сохранении той или иной иудейской практики продолжали обсуждаться в церкви на протяжении нескольких последующих веков61).

Быстрорастущей церкви необходимы были новые учителя. Главными авторитетами в иерусалимской общине были ближайшие последователи Христа, которых, однако, не следует полностью отождествлять с Двенадцатью учениками, призванными Иисусом во время Его земного служения. Число двенадцать, которое ученики считали необходимым восполнить после смерти Иуды, следует более рассматривать как символическое (Деян.1:21). По мнению св. Луки, Церковь как Новый Израиль должна была обладать стольким же количеством авторитетных учителей, сколько было колен в историческом Израиле. О символичности цифры 12 свидетельствует и обещание Иисуса о том, что апостолы воссядут на престолах и будут судить двенадцать колен Израилевых62).

Точно так же и Семьдесят63) учеников, которых Иисус, по сообщению Луки, посылает на проповедь, соответствуют семидесяти судьям Израиля, избранным Моисеем. Подобно тому, как 70 судей должны были стать учителями Закона, 70 учеников были посланы для проповеди Евангелия. Надо полагать, что круг учеников был гораздо шире, чем двенадцать, или даже семьдесят. Так, из Деяний мы узнаем о том, что число учеников еще до Пятидесятницы было “около ста двадцати” (Деян.1:16). Вместе с тем, из их числа были выбраны только двое на том основании, что они сопровождали апостолов “во все время, когда пребывал и обращался с [ними] Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от [них]” (Деян.1:21–22).

По другому свидетельству Деяний, апостолом мог называться только тот, кто был призван к этому служению Самим Христом и был свидетелем Его воскресения из мертвых (Деян.10:41–42). Особенно остро вопрос об апостольском авторитете был поставлен в отношении Павла, который не только не принадлежал к кругу учеников, ходивших за Христом, но в прошлом был гонителем Церкви (1Кор.15:9). Защищая свое апостольское призвание, Павел ссылается на то, что он был избран “от утробы матери”, “не человеками и не чрез человеков, но Иисусом Христом и Богом Отцом”. Проповедуемое им Евангелие получено не “от человека, но чрез откровение Иисуса Христа” (Гал.1:15, 1, 11–12). О том, что Павел не был самозванцем, свидетельствовали плоды его миссионерской деятельности (1Кор.9:1–5, 15:10).

Мы ничего не знаем о том, получили ли двенадцать апостолов наставление в Торе до того, как были призваны Христом. По свидетельству четвертого Евангелия, двое из них перешли к Иисусу, предварительно будучи наставлены Иоанном Крестителем (Ин.1:37). Можно предположить, учитывая их бедное происхождение, что никакого специального обучения они не получили, за исключением тех проповедей, которые слышали в синагогах. Для Двенадцати единственным учителем Торы и Пророков был Сам Христос (Мф.10:20).

В отличие от Двенадцати, Павел, по его собственному признанию, был в прошлом учеником фарисея Гамалиила Старшего (Деян.22:3). Гамалиил был членом Синедриона и внуком знаменитого Гиллеля. Деяния сообщают о Гамалииле, что он был законоучителем, “уважаемым всем народом” (Деян.5:34). В последующей устной еврейской традиции сохранилось высказывание о том, что со смертью Гамалиила “слава Торы прекратилась”64). Учась у такого наставника, фарисей Савл, будущий ап. Павел, получил наилучшее в еврейской среде образование и обладал, по мнению окружающих, “большой ученостью” (Деян.26:24).

Возможно, что автор Евангелия от Матфея, который был незаурядным знатоком Закона и толкователем Пророков, причислял себя к “книжникам, наученным ради Царства Небесного”65). Об образовании других учителей апостольского времени нам известно только то, что они были наставлены либо самими апостолами, либо их учениками. Так, например, из Деяний мы узнаем о том, что иудей Аполлос был мужем ученым, сведущим в Писаниях. Аполлос прошел катехизацию в Пути Господнем (κατηχημένος τὴν ὁδὸν τοῦ κυρίου), по всей вероятности, у себя в Александрии.

О том, при каких обстоятельствах ученики апостолов становились учителями, мы практически ничего не знаем. Очевидно, что апостолы знали их лично и полагались на них в своей будущей работе. В апостольский век возложение рук могло означать благословение, подачу Святого Духа в крещении (Деян.8:14–19, 19:6), а также передачу полномочий для осуществления какого-либо церковного служения66). По мере того, как церковь росла, в ней появились различные служения, каждое из которых было в первую очередь особым даром Святого Духа. Так, например, рукоположением были выбраны семь служителей, задачей которых была хозяйственная организация церкви. Апостолы же от этой обязанности освобождались, для того чтобы полностью посвятить себя молитве и “служению слова”, т. е. проповеди и катехизации (Деян.6:2–4).

Роль катехизаторов могли выполнять не только апостолы. В Деяниях встречается разделение на пророков и учителей (προφῆται καὶ διδάσκαλοι, Деян.13:1). Павел проводит еще более тонкие различия между апостолами, пророками, учителями и разнообразными чудотворцами (1Кор.12:28). Была ли между этими служениями различимая иерархия? Сам апостол утверждает, что Бог поставил в Церкви, во-первых, апостолов, во-вторых, пророков, в-третьих, учителей, а потом и чудотворцев. Сравнивая дар языков, так называемую “глоссолалию”, с даром пророчества, Павел замечает, что последний предпочтительнее первого: тот, кто говорит на непонятном языке, наставляет только себя, тогда как пророчествующий катехизирует и себя, и всю церковь (1Кор.14:2–19). В другом списке духовных даров апостольство отсутствует, тогда как пророчество стоит на первом месте, а за ним следуют служение, учительство и многие другие (Рим.12:6–8). Очевидно, что так как дело идет в первую очередь о духовных дарованиях, а не о должностях и титулах, то один человек, подобно Павлу, мог быть одновременно и апостолом, и пророком, и учителем.

Духовные дары, в частности дар учительства, не были в апостольской церкви ограничены полом. Вопрос о том, насколько церковь во времена апостолов признавала учительское призвание женщин, чрезвычайно сложен из-за недостатка исторических свидетельств. Подчеркну, что служение женщин в качестве катехизаторов следует принципиально отличать от вопроса об их рукоположении в священнический сан. О последнем вопросе святоотеческая традиция однозначно высказывается отрицательно. Этот острый в современной церковной жизни вопрос лежит за рамками данного исторического исследования. Что же касается служения женщин в качестве катехизаторов и учителей, то оно не было совершенно исключено из церковной практики в апостольский век.

Позднее некоторые древние авторы были склонны абсолютизировать запрет ап. Павла: “Жены ваши в церквах да молчат” (1Кор.14:34–35), а также совет автора Первого послания к Тимофею: “учить жене не позволяю” (1Тим.2:12). Однако прежде чем устанавливать на этих словах философию церковного Домостроя, следует более внимательно рассмотреть непосредственный контекст, в котором они находятся в Писании. Нужно постараться вникнуть в конкретную историческую ситуацию тех церквей, к которым эти послания были обращены, а также и в доводы самих авторов.

Напомним, что Павел адресовал свое послание церкви в Коринфе, которая изобиловала духовными дарами. На собраниях общины вместо общей трапезы, общей молитвы, чтения Писаний и проповеди получался балаган. Некоторые приходили на общую трапезу раньше других и все съедали, обижая своих братьев и сестер (1Кор.11:21). Вместо благодарственных молитв, которые должны понимать все, раздавались невнятные возгласы на совершенно незнакомом языке (1Кор.14:16). Во время объяснения Писаний вместо того, чтобы говорить по очереди, каждый желал вставить свое слово, и все пророчествовали наперебой. В результате из-за шума те, кто не удостаивался никаких даров, не получали решительно никакой духовной пользы из подобных богослужений. В особенности превратное впечатление складывалось у “незнающих и неверующих”, ибо они, вполне естественно, принимали это своеобразное проявление благочестия за коллективное сумасшествие (1Кор.14:23).

Павел предлагает внести некоторый порядок. Он настаивает на том, что за общей трапезой следует соблюдать приличие. Благодарственные молитвы должны произноситься на языке, понятном всем, а не быть одним сотрясанием воздуха. Апостол подчеркивает, что следует молиться не одним духом только, но и умом (1Кор.14:14–15). Что же касается проповедей, то необходимо ограничить число пророчествующих в одно и то же время. Павел предлагает компромиссный вариант: пусть одновременно говорят двое, ну максимум трое (1Кор.14:27). Желательно также говорить по очереди, а не всем вместе. Если кому-то приходит внезапное откровение, в то время как пророчествует другой, то следует подождать, пока он закончит (1Кор.14:30). К сожалению, пророчества часто бывают так туманны, а истолкования так неудовлетворительны, что у многих прихожан, включая женщин, возникают вопросы, которые они спешат разрешить прямо во время богослужения. Вот и получается, что к и без того нестройному хору пророков, псалмопевцев и толкователей присоединяется еще и четвертый хор требующих (вполне оправданно) объяснения всему происходящему.

Эту-то последнюю трудность, возникшую исключительно в атмосфере Коринфской церкви, Павел пытается решить ссылкой на то, что согласно Торе, жены должны находиться в подчинении у мужей (Быт.3:16). Ясно, что следующий из этого категорический запрет: “и вообще, жены пусть молчат, а то и без того шума много!” мог относиться только к замужней женщине, у которой была возможность выяснить более сложные вопросы веры у мужа. А что было делать тем женщинам, у которых мужья были несведущи или язычники, или их не было вовсе? Ясно, что на этих женщин подобный запрет распространяться не мог. Следует учесть и то, что в гл. 11 того же послания Павел пишет о женщинах, которые “молятся и пророчествуют в церкви”, нисколько их за это не порицая (1Кор.11:5). Действительно, в Деяниях мы встречаем упоминание о четырех дочерях Филиппа-благовестника, которые были пророчицами (Деян.21:9). Отметим также и существование в апостольской церкви диаконисс (Рим.16:1–2) — обстоятельство, к обсуждению которого мы вернемся более подробно во второй главе.

Обратимся теперь ко второму тексту, о котором шла речь выше: “Жена да учится в безмолвии со всякой покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии” (1Тим.2:11–12). В данном случае автор отказывает замужним женщинам в возможности как учить, так и просто разговаривать во время богослужения. Его предостережения вызваны тем, что в церкви появилось немало лжеучителей, охотными слушательницами которых стали прежде всего женщины (ср. 2Тим.3:6–7, 4:3–4). “Бесовское учение”, насколько о нем можно судить по намекам, имеющимся в пастырских посланиях, состоит в неумеренно ригористическом соблюдении законов ритуальной чистоты и “запрещении вступать в брак”, т. е. проповеди целибата как единственно возможного пути для христианина67). Женщины усугубляют это положение вещей тем, что украшают ложное учение собственными домыслами (1Тим.4:7, ср. 1Тим.1:4) и трезвонят о нем повсюду (1Тим.5:13).

Отметим, что мужчинам также не рекомендуется пустословить (2Тим.2:16). По всей видимости, в пустых спорах, которые порождали одни пороки и распри, мужчины участвовали наравне с женщинами (1Тим.6:4). Отметим, что автор увещевает стариц, т. е. пожилых женщин, обладавших немалым авторитетом в семье и домашней церкви, быть учителями добра (καλοδιδασκάλοι — опять таки, новозаветный неологизм! Тит.2:3). Вполне возможно, что и в этой церкви были женщины, которые исполняли обязанности диаконисс (1Тим.3:11). Таким образом, сам автор пастырских посланий вовсе не рассматривал свой запрет по поводу молчания женщин как абсолютный.

Если эти доводы покажутся недостаточными, приведем еще один яркий пример, в котором женщине принадлежит в новозаветной церкви весьма авторитетная роль учителя. Вспомним, как вышеупомянутый Аполлос, несмотря на все его блестящее образование и внутреннее горение, нуждался в наставлении, которое и было ему преподано Прискиллой и ее мужем Акилой. Тот необычный факт, что имя Прискиллы (или Приски) фигурирует перед именем мужа в наиболее авторитетных манускриптах68), указывает на то, что Прискилла пользовалась, видимо, большим весом и уважением, будучи попечительницей домашней церкви (Рим.16:3–4; 2Тим.4:19). Таким образом, широко распространенное мнение о том, что Новый Завет запрещает женщинам быть учителями в церкви, основано на превратном толковании 1Кор.14:34–35 и 1Тим.2:12.

В заключение остается сказать несколько слов о катехизаторской роли тех, кого в апостольской церкви называли пресвитерами (πρεσβύτεροι) и епископами (ἐπίσκοποι). В первую очередь отметим, что о четком различении церковных чинов в I в. христианской эры говорить нельзя. Так, например, πρεσβύτεροι из Деян.20:17 отождествляются Лукою с ἐπίσκοποι из Деян.20:28, т. е. “блюстителями” в Синодальном переводе. Сам Христос называется ἐπίσκοποι, Блюстителем душ наших (1Пет.2:25). Так же и слово διάκονος в нетехническом значении “служитель” ап. Павел может прилагать и к себе (1Кор.3:5, 2Кор.3:6), и ко Христу (Рим.15:8).

Отметим, что различие между епископами и диаконами намечается уже в пастырских посланиях. В сравнении с епископами и пресвитерами, диаконы обладали в церкви ролью менее авторитетной. Тогда как первым была вверена проповедь благой вести и наставление в вере, последние больше времени посвящали вопросам, относящимся к церковному быту. Новый Завет особо подчеркивает тот факт, что для того, чтобы епископ мог быть блюстителем и охранителем апостольской традиции, он должен быть способным учителем69), “чтобы он был силен и наставлять в здравом учении и противящихся обличать” (Тит.1:9). В связи с этим автор увещевает Тимофея постоянно заниматься “чтением, наставлением и учением”, так как победить лжеучителей можно не закрывая им рот, но увещевая их и убеждая (1Тим.4:13).

Послание Иакова также напоминает о том, что церковному учителю следует прежде всего делами и непорочной жизнью доказать свое призвание (Иак.3:1–2, 13–18). Человек, наделенный авторитетом церковного учителя, должен пользоваться им бескорыстно, как даром Божьим70)

Катехизация в христианской церкви, в отличие от обучения у большинства раввинов и эллинистических философов, была бесплатной. Это, однако, ничуть не обесценивало труд катехизаторов, которые пользовались доверием, сыновней любовью и поддержкой катехуменов (Гал.6:6).

^ Часть вторая

 

^ ЧУДОМ СОХРАНИВШИЕСЯ ФРЕСКИ: ПРИГОТОВЛЕНИЕ КО КРЕЩЕНИЮ В РИМСКОЙ И СЕВЕРОАФРИКАНСКОЙ ЦЕРКВАХ (середина II — начало III века)

Историк, работающий с доникейским периодом истории древней церкви (до 325 г.), похож на художника-реставратора, получившего задание восстановить фрески, незначительная часть которых чудом уцелела после землетрясений под несколькими слоями последующих дорисовок. Перед этим художником стоит задача аккуратно удалить последующие наслоения и при этом не повредить оригинал, зафиксировав остатки древнейшего изображения и закрасив нейтральным цветом те места, которые оказались невосстановимы. Работа его, впрочем, на этом не заканчивается. Настоящему художнику требуется также по разрозненным деталям восстановить целое — ведь без этого смысл отдельных частей будет непонятен. А для этого нужно понять замысел создателя фресок. Этот труд требует как чисто технических навыков, так и воображения и умения проникнуть во внутренний мир древнего иконописца. В некоторых случаях нужно честно признаться, что понять ничего нельзя, а потому лучше зафиксировать подлинное, ничего не дорисовывая.

В моем сравнении фрески означают письменные и археологические свидетельства по истории древнего христианства; землетрясения, нанесшие непоправимый урон изображениям, — гонения на христиан в доникейский период, вследствие которых многие архитектурные и письменные памятники были уничтожены, а последующие наслоения — это редакции переводчиков и переписчиков, по которым можно лишь предположительно воссоздать оригинал. Историку, как и художнику-реставратору, требуется реконструировать общую картину древней церковной жизни из разрозненных, случайно сохранившихся деталей.

Во II в. общая церковная организация, а с нею и подготовка к крещению, стали приобретать более определенные формы. Период приобщения к христианской жизни стал более длительным, обучение более постепенным. Причин этому было несколько: быстрое распространение христианства по всей Римской империи, возникновение еретических школ, а также окончательный раскол с иудаизмом. Чем больше людей обращалось в новую религию, тем сложнее было сохранить единство того учения, которое апостолы проповедовали миру. Внутри быстро растущего движения стали появляться группы, в учении и практике которых было немало отклонений от апостольской вести о спасении. Передача неискаженной апостольской веры из поколения в поколение требовала как полемики с еретиками, так и кропотливой духовной работы с новообращенными. Огласительная школа являлась мостом, соединявшим Евангелие, проповедуемое на базарных площадях и улицах, с внутренней жизнью Церкви.

Организованный катехуменат стал особенно необходим после раскола молодого христианского движения с иудаизмом. Отделение церкви от синагоги привело к тому, что ко II в. большинство обращавшихся в христианство были выходцами из язычников. Читая Новый Завет, поражаешься тому, какого детального знания Ветхого Завета ожидали новозаветные авторы от своей аудитории. Страницы Нового Завета буквально испещрены ссылками на пророчества и другие места Писания. Из этого обстоятельства можно заключить, что христиане I и начала II веков прекрасно знали Тору и Пророков и могли легко воспроизвести отдельные места по памяти. Мы узнаем из Деяний, как после проповеди ап. Павла в верийской синагоге ее члены принялись “ежедневно разбирать Писания, точно ли это так [т. е., действительно ли ветхозаветные пророчества указывают на Иисуса]. И многие из них уверовали, и из эллинских почетных женщин и мужчин немало” (Деян.17:11–12). Серьезное изучение Писания было, пожалуй, главным наследием, которое было оставлено церкви синагогой.

Для автора Послания Варнавы, писавшего, по всей вероятности, в начале II в. к богобоязненным эллинам, посещавшим синагоги, проблема была не в том, что новообращенные христиане были несведущи в Ветхом Завете, а в том, что они знали его слишком хорошо и буквально толковали его законы ритуальной чистоты. Автор подчеркивает, что Иисус установил новый завет с Богом, который основан не на жертвоприношениях животных, а на той крестной жертве, которую Сам Господь принес за всех людей. В рамках нового союза соблюдение субботы, а также других ритуальных ограничений Торы, упразднено71).

Послание Варнавы и другие источники II в. свидетельствуют о том, что строй жизни христиан стал значительно отличаться от религиозной жизни иудеев. В апостольские времена обыкновенным местом встреч христиан был Иерусалимский храм, синагоги, а также дома состоятельных членов общин. После разрушения храма в 70-м году I в. и после изгнания из синагог единственным местом еженедельных собраний христиан стали частные дома. Христиане также собирались на могилах мучеников, отмечая день их смерти, как день рождения во Христе.

Надо сказать, что разрушение храма иудео-христиане пережили не так трагично, как их иудейские собратья, для которых оно было огромной национальной трагедией72). Ранние христиане вообще не связывали свои религиозные упования ни с каким определенным культовым сооружением или местом на земле. Христиане считали, что каждый верующий является богоносцем и что сердце каждого христианина есть нерукотворный храм Святого Духа73). Христиане были скитальцами на земле, желавшими обрести лишь Иерусалим небесный74). По парадоксальному замечанию одного раннехристианского апологета: “Живут они [христиане] в своем отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всем как граждане, а терпят все как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть отечество, и всякое отечество — чужая страна”75).

Вступление в христианскую общину отличалось от обращения в иудаизм. На Апостольском соборе (ок. 51 г.) было принято решение не требовать от прозелитов из язычников обрезания. Погружению в воду с целью очищения, которое практиковали иудеи, церковь придала другое значение. Крестившийся во оставление грехов одновременно умирал для жизни ветхой, грешной и воскресал со Христом для жизни новой, свободной от оков зла.

Значительному изменению и переосмыслению подверглись также главные обряды, повседневная молитвенная практика и праздники. Вместо постов в понедельник и четверг, принятых у иудеев, христиане стали поститься в среду и пятницу в воспоминание о днях предательства и распятия Христа76). Назначение поста христиане понимали в духе пророчества Исайи: “Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, разреши узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его…”77) Деньги, сэкономленные на пище во время поста, следовало отдать вдовам, сиротам и другим нуждающимся78).

Молитвенная жизнь христиан с течением времени также стала отличаться от иудейской. Вместо молитвы “Слушай, Израиль: Господь Бог наш — Господь един есть…” (Втор.6:4), которую несколько раз в день повторяли евреи, христиане пользовались молитвой, заповеданной Самим Христом. Христианские учителя II и III вв. предписывают повторение “Отче наш” три и более раз в день79).

В отличие от иудеев, которые молились, повернувшись в направлении к Иерусалимскому храму, древние христиане во время молитвы обращались на восток. Для определения направления восточную стену комнаты помечали крестом. Молитва совершалась либо на коленях, либо стоя с распростертыми вверх руками и взглядом, обращенным в небо80).

Уже в апостольский век в употребление у христиан вошли молитвы Отцу через Сына, а также молитвы и гимны Самому Иисусу непосредственно (Откр.5:9–10:12). Первомученик Стефан умер именно с такой молитвой на устах (Деян.7:59–60). Плиний Младший упоминает в своем письме императору Траяну о том, что христиане поют гимны Христу будто Богу81). Подобного рода практика была значительным отступлением от еврейской формы монотеизма.

Христиане постепенно отказались от строгого соблюдения субботы и стали собираться на день Господень — воскресенье82). За отмену ограничений кошерной пищи, обрезания и субботы выступали многие апологеты II в.83) Пасха, праздновавшаяся евреями в честь исхода из Египта, стала для христиан праздником Смерти и Воскресения Христа. Освобождение из египетского плена, из рабства физического, сделалось для христиан прообразом освобождения от порабощения духовного, рабства греху. Пятидесятница, которая была для иудеев праздником дарования Торы на Синае, стала для христиан днем рождения Церкви и праздником Сошествия Святого Духа. Вместо жертв, которые левиты приносили в Иерусалимском храме до его разрушения, христиане стали приносить Богу чистую и бескровную жертву — евхаристию84).

В своем богослужении христиане сохранили структуру субботних служб в синагоге — чтение Торы и Пророков, проповедь, пение псалмов и общие молитвы, дополнив ее совместной трапезой — евхаристией. Что касается Писаний, то христиане читали на богослужении как книги, принятые в синагоге, так и те, которые были написаны в первые два поколения апостолов. Напомним, что новозаветный канон сформировался, за исключением некоторых книг, остававшихся спорными85), только к концу II в.

Несколько факторов, с моей точки зрения, повлияли на формирование христианской огласительной школы во II в.: наследие синагоги, общий контекст христианской жизни и богослужения, а также традиция апостольской проповеди. От синагоги была заимствована система обучения, сердцем которой было чтение и толкование Священного Писания, т. е. в первую очередь Торы, Пророков и Псалмов. В богослужение христиан, в отличие от евреев, входило также чтение “воспоминаний апостолов”, т. е. Евангелий, и Посланий86). В то время, как в образовании евреев центральное место занимала книга Левит, у христиан наибольшим авторитетом пользовались речения и заповеди Иисуса, переданные устной и письменной традициями.

^ Христианство и языческая культура

Как подчеркивалось в предыдущей главе, язычникам, в отличие от иудеев, требовалось кардинальное изменение всего строя их жизни при принятии христианства. Св. Ириней Лионский, толкуя слова апостола язычников “я более всех их потрудился” (1Кор.15:10), отмечает, что в сравнении с язычниками, катехизация евреев была простым делом, потому что евреи имели обычай читать Моисея и Пророков, а также соблюдали заповеди, тогда как язычники были идолопоклонниками. Для язычников катехизация была не только обращением к новому учению, но и испытательным сроком, во время которого следовало отказаться от многих устоев прошлого и, прежде всего, от идолопоклонства87). Обращение сопровождалось не только глубокой внутренней переменой — покаянием, но и значительной реорганизацией всей жизни.

На историческом горизонте Римской империи II в. христианство было новой религией в старом мире, в котором, как казалось, все способы спасения человека были давно известны и перепробованы. По описаниям сатириков Лукиана и Петрония, многие искатели смысла жизни исповедовали философию удовольствия и сиюминутного наслаждения. “Станем есть и пить, ибо завтра умрем!” — эта цитата, взятая апостолом Павлом из пророка Исайи, удачно суммировала расхожую житейскую мудрость88). На стене форума одного провинциального города в Северной Африке была высечена следующая надпись: “Охотиться, купаться, играть и смеяться — вот что значит жить”89). Пустоте и духовной расхлябанности гедонистического отношения к жизни христианство противопоставило эсхатологическую собранность: вся жизнь человека была бдением в ожидании Царствия Божьего. Гедонизм, однако, был не единственным противником христианства.

Мужи посерьезнее спасались верой в римскую государственность и культуру, религиозное значение которых поддерживалось помпой официального культа. В Римской империи дела религии и политики были нерасторжимы. Пренебрежение идолами было оскорблением идеалов государственности. Язычники обвиняли христиан в атеизме за то, что те отказывались совершать жертвоприношения даже под угрозой смерти90). Главным показателем политической неблагонадежности христиан был их отказ поклоняться статуе императора. В некоторых случаях антагонизм по отношению к христианству был вызван причинами более приземленными: в тех городах и деревнях, где распространялось христианство, пустели храмы, торговля идолами останавливалась и на идоложертвенное мясо пропадал спрос91).

Христианские апологеты вели острую полемику с традиционным язычеством, изобличая аморальность древних мифов и доказывая, что поклонение идолам является формой почитания, которая недостойна Бога. Тогда как у посетителя языческого храма требовали плату за вход, подаяние в христианских общинах было делом добровольным92).

Христиане, подобно евреям, отказывались совмещать поклонение своему Богу с культом других богов. Когда император Валериан (257–260) предложил христианам мир при условии, что наряду с поклонением Христу они также будут чтить и богов империи, то христиане не пошли на сделку93).

Старый мир относился ко всему новому с подозрением. Христианство II в. было религией без пышных храмов, без статуй богов, без жертвоприношений и шумных городских процессий94). В глазах римских чиновников религия, не имевшая этих культовых атрибутов, не могла быть религией вовсе, а скорее походила на тайное общество. Отношение властей к христианам колебалось от равнодушного к враждебному. Надо отметить, что организованных гонений на христиан во II в. не было — у императоров были более важные заботы. Христиан не отлавливали специально, хотя за публичное исповедание веры грозила смертная казнь уже при Нероне (64 г.). Атмосфера враждебности, окружавшая христиан в языческом мире, во многом препятствовала проповедям на площадях и перед широкой аудиторией и делала менее открытые формы распространения веры совершенно необходимыми.

Другим путем, сулившим приобщение к божественным тайнам, а также острые ощущения, были мистерии. В отличие от государственного культа, посвящение в мистерии было делом сугубо индивидуальным. Многое в содержании и процедуре посвящения остается для нас загадочным, так как организаторы мистерий старались скрыть его под покровом таинственности. В некоторых случаях обряду посвящения предшествовал период приготовления, включавший интенсивный пост и ритуальные очищения. Обряд посвящения мог иметь несколько ступеней. Так, например, мистерии Митры, ставшие популярными в Риме во II в. нашей эры, включали прохождение через семь этапов очищения, или врат, венчавшееся единением с божеством.

В основе дионисийских и орфических мистерий лежал миф об убийстве, расчленении и воскрешении божества (Диониса, Осириса, Аттиса) или обожествленного героя (Орфея). В экстатическом ритуале этих мистерий каждый участник переживал смерть и воскресение к новой жизни в непосредственной близости с божеством. По старой греческой поговорке, научиться чему-либо (μάθειν) значит перестрадать-пережить это (πάθειν)95). Пожалуй, ближайшая современная аналогия опыта мистерий — это посещение комнаты страха в луна-парке или, для вкусов более утонченных, переживание музыки Вагнера.

Одни мистерии, подобно элевсинским, предлагали желающим рождение от богини. Другие обещали священный брак с Великой Матерью Кибеллой, культ которой получил распространение в Риме еще в 204 году до н. э. Третьи, подобно дионисийским, сулили участвовавшим в них дамам мистический брак с Дионисом, обыкновенно сопровождавшийся вакханалией. Участники мистерий Митры поедали тело бога, надеясь получить таким образом бессмертие. Вообще, желание приобрести бессмертие характеризовало духовные поиски многих в эллинистическом мире96).

Мистерии Сераписа назывались не иначе как трапезами господними, т. е. обедами, на которых присутствовал сам бог. Многие верили, что посвященные в мистерии становились друзьями богов, освобождались от влияния демонических сил и имели бóльшие шансы на счастливую жизнь в Аиде97). Боги эллинов, в отличие от Бога христиан и евреев, не были ревнивы и позволяли одному человеку быть одновременно посвященным в несколько мистерий. За установленную плату можно было повторить посвящение несколько раз.

В глазах христианских учителей II в. мистерии были не меньшим злом, чем официальный культ. Положение усугублялось тем, что при глубоком различии смысла происходящего, ритуал в некоторых случаях имел внешние черты сходства с христианскими таинствами. Человек посторонний мог спутать крещение в церкви с ритуальными омовениями у язычников, которые те совершали перед принесением жертв98). В мистериях Митры использовались хлеб и вода, над которыми произносились заклинания. По мнению одного христианского апологета, злые демоны специально подстроили дело так, чтобы человек несведущий спутал обряд посвящения в мистериях Митры с евхаристией99).

Осознавая тот факт, что между мистериями и христианскими таинствами были элементы внешнего сходства, апологеты II в. спешили отмежеваться от всех форм поклонения языческим богам, включая мистерии100). Христианские таинства ничего общего не имели с пьяными оргиями и сексуальной разнузданностью, которыми нередко сопровождались мистерии. В то время как мистерии сулили острые ощущения и отличались изощренностью “спецэффектов”, христианские таинства были подчеркнуто простыми и целиком направленными на внутреннее освящение человека. Они были частью общей церковной жизни, а не единичным экстатическим опытом, который предлагался каждому в отдельности. Приготовлением к христианским таинствам служили искреннее покаяние, вера, молитва, дела любви и праведная жизнь, тогда как устроители мистерий в большинстве случаев не предъявляли к своим адептам никаких моральных требований.

Для тех, кто имел время и желание задуматься над смыслом существования, была открыта дорога в философские школы. Большинство таких школ было основано каким-нибудь авторитетным учителем. Так, например, философ Эпиктет, известный своими выступлениями на улицах и базарных площадях Рима, открыл стоическую школу в Никополисе Эпирском. Фигура и авторитет учителя имели большое значение. Молодые люди из высшего света мечтали получить философское образование у ног одного из таких учителей.

Слово “философия” в эпоху эллинизма означало как чисто теоретическое знание, так и практическую мудрость. Философский образ жизни предполагал некоторую моральную высоту и превосходство в сравнении с нравами толпы. Обучение в философской школе имело своей целью ответить на вопросы: “что делать”, “как жить” и “как стать достойным гражданином полиса”. В задачу учителя входило формирование характера ученика. Римские стоики считали этику предметом наиболее достойным философского исследования, а философскую школу называли госпиталем души101).

Это не означает, разумеется, что римский практицизм целиком победил склонность греков к умозрению. Философия, как ей и подобает, поднималась к вершинам умозрения, в особенности в среднем платонизме, который к середине I в. до н. э. восстал из пепла скептицизма новой Академии. Спекулятивная философия была для платоников неразрывным образом связана с добродетельной жизнью, мистическим созерцанием и политикой.

Одной из удивительных сторон философского климата II в. является глубочайший интерес к религиозным вопросам. Философ, по расхожему убеждению, был другом богов. Многие философские школы считали за правило хорошего тона бранить эпикурейцев за отрицание богов и божественного провидения. Неопифагорейцы не делали различия между занятиями философией и религиозной жизнью своей общины. Для платоников созерцание божественных идей было вершиной человеческого познания и, следовательно, целью обучения в философской школе. Например, философ I в. до н. э. Плутарх Херонейский, симпатизировавший платонизму, находил возможным совмещать свои занятия философией с профессией жреца при дельфийском оракуле. Плутарх советовал в почитании богов придерживаться золотой середины, не впадая в крайности атеизма и суеверия102). Государственные чиновники считали атеизм явлением социально вредным, и даже самые скептические умы были убеждены в том, что отрицание традиционного язычества ведет к дурным последствиям в морали и политике.

Однако ни один религиозный философ не чувствовал себя уютно в рамках старых мифологических представлений о богах. Стоики первыми взялись за аллегорическое толкование гомеровских мифов, из которых они пытались воссоздать поэтическую астрономию и физику. Согласно распространенному в философской среде мнению, поэты представили богов слишком человекоподобными, а иногда даже приписывали им страсти и действия, которые делали богов ниже людей. Стоики, пифагорейцы и платоники были согласны в том, что мифы нужно понимать в переносном смысле и что множество богов является выражением единого божественного начала. Общее движение философской мысли от политеизма к монотеизму, от мифа к моральной аллегории и от кровавых жертвоприношений к более духовному пониманию культа было несомненно. Философы, впрочем, были далеки от того, чтобы открыто протестовать против официального культа.

Христианский апологет и мученик II в. Иустин Философ (ок. 100 — ок. 165) обратился в христианство после длительных философских исканий, которые он описал во второй главе своего “Диалога с Трифоном иудеем”. По его мнению, “философия ведет нас к Богу и является величайшим приобретением, наиболее ценным перед Богом”. Иустин начал свое образование в стоической школе. Первый учитель Иустина оказался, впрочем, безразличен к богословским вопросам. По этой причине Иустин оставил стоика и обратился к перипатетику. Через несколько дней после начала занятий сей приспешник философии Аристотеля потребовал платы. Иустин посчитал такое требование недостойным философа и, оставив его, направился в школу пифагорейца, о котором был немало наслышан. Пифагореец встретил Иустина вопросом о том, знает ли он музыку, астрономию и геометрию, т. е. прошел ли он курс необходимых философу общеобразовательных дисциплин. Получив отрицательный ответ, философ отказался принять Иустина в круг своих учеников. По мнению пифагорейца, богословствовать мог только человек достаточно образованный и культурный. Иустин усомнился в необходимости таких подготовительных курсов и решил попробовать счастья у платоников. Проучившись некоторое время у платоников, окрыленный перспективой созерцать божественные идеи, он уже мечтал о том дне, когда сам Бог предстанет его умственному взору.

Однажды, бродя в одиноких раздумьях по берегу моря, Иустин повстречал пожилого человека, разговор с которым перевернул его жизнь. Их диалог, по воспоминаниям Иустина, очень быстро перешел к вопросу о познании Бога. Как убежденный платоник, Иустин утверждал, что созерцание Бога открыто уму, приготовленному к этому познанием невещественных идей и добропорядочной жизнью. Собеседник возражал, что этого недостаточно. Познание Бога не дается одними усилиями ума стать более богоподобным. Познание Бога дается по вере в Его Откровение. Познание Бога возможно только при непосредственном действии Святого Духа в сердце верующего. Духа, просвещающего ум для понимания Писаний. Иустин признается, что он тут же почувствовал, как после слов старика “пламя было зажжено в душе (его]; и любовь к пророкам, а также к тем, кто были друзьями Христа, завладела [им]”103). Таким образом, первым шагом к вере, первым этапом катехизиса для Иустина была встреча со святым человеком и его свидетельство о Боге и о Христе. Пример мучеников был красноречивее слов и также убедил Иустина в искренности христианской веры104). Отметим, что ни о каком “школьном” христианском образовании Иустин в своих автобиографических воспоминаниях не упоминает.

Иустин обрел в христианстве “единственно надежную и полезную философию” и не снимал мантии философа до конца жизни105). Иустин, по всей вероятности, первым ввел в христианскую апологетику еврейскую теорию заимствования, по которой все высочайшие достижения эллинистического гения являются копией откровения, которое Бог передал праотцам и пророкам106). Согласно Иустину, философы, в особенности платоники, были недостойными плагиаторами пророков. Платон, например, списал свои лучшие мысли у Моисея. Эту теорию языческого плагиата у иудеев и христиан Иустин защищал с такой же серьезностью, с какой в нашем веке исследователи школы “истории религий” отстаивали прямо противоположное мнение о том, что все раннее христианство можно свести к причудливой смеси апокалиптического иудаизма и эллинистических культов. Обе теории, несмотря на их чрезвычайную привлекательность в глазах образованных потомков, со временем были отвергнуты.

Близкой по духу к теории заимствования является идея Иустина, излюбленная апологетами, как древними, так и современными, согласно которой учения греческих философских школ, будучи причастны божественному Логосу, содержат в себе семена истины. Их главный дефект заключается в том, что они не обладают полнотой истины107). Во всей же своей полноте истина о Боге, счастье и предназначении человека открылась только в христианстве.

Для того чтобы говорить с язычниками на понятном им языке, христиане должны были найти то проявление языческой культуры, которое было наиболее созвучно христианству. Кроме философии у христиан было немного точек соприкосновения с язычниками. Во-первых, христиане были крайне нетерпимы к идолопоклонству, связанному с официальными культами империи, считая