Мне приходилось общаться со многими людьми в силу своего священнического служения. Одни говорили мне о своих бедах, скорбях, и я утешал их. Другие же, наоборот, своими рассказами утешали меня и укрепляли мой дух. Одну из таких историй поведал мне Володя – среднего роста пенсионер с небольшой проседью в черных волосах и живыми наблюдательными карими глазами. Вот его рассказ.
Пансионат
Так получилось, что я стал свидетелем нескольких разговоров двух молодых женщин. Тогда я находился в одном пансионате. Выглядел, как большинство отдыхающих и, в силу пожилого возраста, никто особо не обращал на меня внимания. Тихий пенсионер, читающий книжку на шезлонге в тени.
Женщины расположились на лежаках недалеко от бассейна. Одна – высокая, статная блондинка с очень эффектной «раскраской»: макияж даже здесь, у воды, безупречен, купальник от известного бренда. А вторая – маленькая, невзрачная шатенка с простой внешностью, в скромном закрытом купальнике, скорее практичном, чем модном. По их разговору было понятно, что они подруги еще со школы. Обеим лет по тридцать, не больше. Эффектную звали Ольгой, а простушка отзывалась на имя Таня.
Я не обращал на них никакого внимания – как и они на меня. Но вдруг их разговор зашел о православной вере, и я невольно стал прислушиваться. Ольга говорила, лениво потягивая яркий коктейль из высокого бокала:
– Да все у вас там мрачно: посты, нельзя то, нельзя другое – грех. Нет простых человеческих радостей. Только плачь и молись! Так и до депрессии дойти можно…
– Ты все преувеличиваешь, – возражала Таня, откладывая в сторону книгу в простой обложке. – К постам быстро привыкаешь. А то, что ты называешь простыми человеческими радостями… Ну, вот это всё, – она повела рукой, указывая на шумную компанию у бара, – на самом деле часто мерзко и скорее приводит к депрессии, чем покаянный плач. Молитва, она наоборот – окрыляет, оживляет душу. А за покаянием следует прощение от Бога – тоже радость. Верующий совсем по-другому начинает смотреть на мир.
– Нет – это не для меня, – отрезала Ольга, поправляя солнечные очки. – Я слишком люблю жизнь, чтобы думать о смерти…
Я тогда подумал: «Эх, Ольга, смерть и не спросит, размышляешь ты о ней или нет. Она сама напомнит о себе». И напомнила. Очень скоро.
Война
Прошло несколько дней. Курортная идиллия рухнула в одно мгновение. Война, о которой раньше говорили где-то далеко, вдруг взорвалась прямо здесь, войдя в наш город на рассвете гулом самолетов, свистом и грохотом разрывов. Воздушная тревога, паника, крики – и вот мы уже в подвале пансионата, прижавшись к сырым стенам.
Первые дни все были в шоке. Ольга металась по подвалу, как тигрица в клетке. Она то истерически требовала от администратора, чтобы тот что-то сделал, то впадала в ступор, глядя в одну точку. Ее мир, построенный на комфорте, красивой жизни и уверенности в завтрашнем дне, рухнул, придавив ее саму. Она не понимала, зачем это с ними случилось, и это непонимание разъедало ее душу быстрее страха.
Таня… Таня поначалу тоже была испугана. Я видел, как дрожали ее руки. Но заметил и другое: она тихо отворачивалась к стенке, и по движению губ я понимал – она молится. А через пару дней, когда неожиданно гул стих на какое-то время, она вдруг сказала Ольге, показывая на узкую щель под потолком: «Смотри, какой золотой лучик пробился…». Ольга посмотрела на неё, как на сумасшедшую.
Прошло несколько недель. Еда и вода были на исходе. Снаряды рвались где-то совсем рядом, за стеной. Ольга сломалась окончательно. Она уже не кричала, не металась. Лежала на старом матрасе, отвернувшись лицом к стене, и молчала. Ее яркая красота потускнела, стерлась вместе с «раскраской», на которую теперь не было ни сил, ни воды. К ней никто не подходил – от нее веяло таким холодом отчаяния, что люди инстинктивно обходили ее стороной.
Таня же, наоборот, стала тихим центром притяжения для нашего маленького общества. К ней тянулись дети, которым она ласково рассказывала сказки. Растерянные женщины искали у нее поддержки. Она делилась последним сухариком, успокаивала, ободряла. И все время молилась. Я видел это.
Смерть совсем рядом
Однажды ночью, когда очередной обстрел, казалось, сотрясал сами недра земли, Ольга не выдержала. Она села на своем матрасе, и в полутьме я увидел ее безумные глаза.
– Зачем ты меня сюда тащила? – прошипела она на Таню. – Зачем я тебя послушала? Чтобы здесь сдохнуть, как крыса в норе? И ради чего? Ради твоего Бога, который это допустил? Где Он? Где Его любовь?
Таня спокойно подошла, села рядом с ней на корточки, взяла ее за руки. Я никогда не забуду ее лицо в ту минуту: ни тени страха или сомнения, только огромная, тихая сила и любовь светились в глазах.
– Оля, я не знаю, зачем это. Не знаю. Но я знаю, что Он со мной здесь. Я не одна. Поэтому я и не сошла с ума. Помнишь, ты говорила, что моя вера мрачная? А сейчас твоя «любовь к жизни» оставила тебя одну в темноте. А моя «мрачная вера» дает мне свет здесь. Хочешь, я почитаю тебе Псалтирь?
Ольга не ответила. Тогда Таня тихо начала читать наизусть, и ее голос покрывал грохот разрывов: «Живы́й в по́мощи Вы́шняго, в кро́ве Бо́га небе́снаго водвори́тся» (Пс.90:1). Ольга всхлипнула и затихла.
А в самый страшный момент, когда после особо близкого взрыва посыпалась штукатурка и все решили, что это конец, Ольга впала в истерику, вцепившись в Таню:
– Я не хочу умирать! Я не готова! Я не готова, Таня!
Татьяна взяла её лицо в свои ладони, заставляя смотреть себе в глаза.
– Посмотри на меня. Скажи со мной: «Господи, в Твои руки предаю дух мой».
– Я не могу… – шептала Ольга сквозь слезы.
– Просто скажи.
Наступила долгая пауза. А потом, еле слышно:
– Господи… помоги…
И постепенно, словно кто-то невидимый накрыл её покрывалом и она успокоилась.
Эвакуация
Потом началась эвакуация. Военные вывезли нас в лагерь для беженцев. Я потерял их из виду, но через несколько недель встретил снова.
Ольгу я узнал не сразу. Она стала тенью себя прежней: осунувшаяся, с потухшим взглядом, одетая в чужую, казенную одежду. Она жила в медицинском корпусе, пила антидепрессанты и почти не выходила на улицу. Ей нужна была серьезная помощь врачей. От былого лоска не осталось и следа.
Таню я нашел легко. Мне указали на холмик за лагерем, сказав: «А, это наша Танюша! Она там всегда на рассвете». Я поднялся на холм и замер. Таня стояла, глядя на восток, где небо разгоралось нежнейшим розовым светом. Жаворонки заливались в вышине.
Я подошел, поздоровался и мы разговорились. Она рассказала, что ее дома больше нет. Но в голосе не было надрыва. Она тихо сказала: «Радость и печаль – как нить и игла, Володя. За иглой всегда следует нить. Если Бог послал печаль, значит, за ней последует радость». Я узнал в этих словах мысль святителя Николая Сербского.
В этот момент на холм, кутаясь в плед, поднялась Ольга. Она выглядела раздраженной и потерянной. Увидев Таню, стоящую и с улыбкой смотрящую на небо, она не выдержала.
– Ну как ты можешь радоваться?! – голос ее срывался. – Мы всё потеряли! Мы как в аду!
Таня повернулась к ней, и ее лицо осветилось улыбкой, такой теплой, какой я не видел даже у бассейна.
– Оля, мы не в аду. Мы живы. А это, – она обвела рукой горизонт, – это не просто природа. Это дар Божий нам. За то, что мы выжили. За то, что Он с нами был там, в темноте. А теперь – здесь. Радость не в вещах, Оля.
– А где? – устало спросила она.
– В Боге, – просто ответила Таня. – Её у нас теперь никто не отнимет.
Ольга ничего не ответила, только покачала головой и медленно побрела обратно в лагерь.
Эпилог
Вскоре после этого я уехал, увозя с собой урок, подаренный мне этими женщинами. И вспоминал слова апостола Павла: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем» (2Кор.6:10).
Ольга была права только в одном: вера православная действительно кажется мрачной для тех, кто смотрит на нее снаружи. Потому им виден лишь Крест – орудие позорной казни, символ страдания. Но только тот, кто сам взял свой крест и пошел за Христом, знает, что за Распятием всегда следует Воскресение. И свет этого Воскресения освещает даже самый темный подвал, делая человека способным радоваться жизни – настоящей, вечной жизни, которая начинается уже здесь.
Источник этой радости не в отсутствии скорбей, а в присутствии Бога среди них. И это та радость, которую никто не отнимет.
Комментировать