Никифор Григора

История Ромеев. Том III

Том IТом II

Содержание

Список используемых условных названий и сокращений

Книга двадцать четвертая (окончание)

34567910

Книга двадцать пятая

12345678910111213141516171819202122232425262728293031323334353637383940

Книга двадцать шестая

12345678910111213141516171819202122232425262728293031ЗЗ3435363738394041424344464748495051525354

Книга двадцать седьмая

12345678910111213141516171819202122232425262728293031323334353637383940414243444546474849505152535455565758

Книга двадцать восьмая

1234567891011121314151617181920212223242526272829303132333535363738394041424344454647484950515253545556575859606162636465666768

Книга двадцать девятая

1234567891011121314151617181920212223242526272829303132333435363738394041424344454647484950515253545556575859

Книга тридцатая, или Догматическая первая. Монаха Никифора Григоры рассказ о диспуте, который у него был с Паламой в присутствии императора г-на И. Палеолога

1234567891011121314151617181920212223242526272829303132343536373839404142434445464748495051525354555657585960616263646566676869707172737475767778798081828384858687888990919293949596979899100101102103104105106107108109110111112113114115116117118119

Книга тридцать первая, или того же монаха Никифора Григоры Догматическая вторая, повествующая о том же

1234567891011121314151617181920212223242526272829303132333435363738

Книга тридцать вторая, или Догматическая третья. Рассказ о диспуте, который провел монах Никифор Григора, начав его с императором г-ном Иоасафом Кантакузином, а закончив – с его паламитами

12345678910111213141516171819202122232425262728293031323334353637383940

Книга тридцать третья, или того же Никифора Григоры Догматическая четвертая

12345678910111213141516171819202122232425262728293031323334353637383940414243444546474849505152535455565758596061626364

Книга тридцать четвертая, или того же Никифора Григоры Догматическая пятая

123456789101112131415161718192021222324252627282930313233343536373839404142434445464748495051525354555657585960616263

Книга тридцать пятая, или того же Никифора Григоры Догматическая шестая

12345678910111213141516171819202122232425262728293031323334353637383940414243444546

Книга тридцать седьмая

12345678910111213141516171819202122232425262728293031323334353637383940414243444546474849505152535455565758596061626364656667686970

Книга тридцать шестая

1234567891011121314151617181920212223242526272829303132333435363738394041424344454647484950525354

 

 

Никифор Γригора (ок. 1290–1361) – византийский эрудит, историк и астроном, участник богословских, так называемых «исихастских», споров середины XIV в., в которых он выступал оппонентом Григория Паламы. Автор ряда агиографических произведений, трудов по риторике, богословских трактатов и естественнонаучных, преимущественно астрономических, сочинений.

«История ромеев» является важнейшей работой Григоры и одним из главных источников по византийской истории ХІІІ-ХІѴ вв. Ее 37 книг охватывают период с 1204 по 1359 г., но наиболее подробно автор описывает исторических деятелей своего времени и события, свидетелем и подчас участником которых он был как лицо, приближенное к императорскому двору.

Третий том завершает публикацию первого полного перевода «Истории ромеев» на русский язык.

Предназначается как для специалистов, так и для всех интересующихся политической и церковной историей Византии, а также богословием и философией.

Список используемых условных названий и сокращений

Боннское издание – Nicephori Gregorae Historiae Byzantinae: Graece et Latinae, ed. L. Schopen, I. Bekker, vol. 1–3 (Bonnae, 1829–1855) (Corpus scriptorum historiae Byzantinae, 19,38).

CSHB – Corpus scriptorum historiae Byzantinae

Dieten = Штутгартское издание – Nikephoros Gregoras, Rhomäische Geschichte = Historia Rhomaike, T. 1–6, Übers., erl. J.-L. van Dieten (Stuttgart, 1973–2007) (Bibliothek der griechischen Literatur: Abt. Byzantinistik, 4, 8, 9, 24, 39,59, 66).

ΓΠΣ – Γρηγορίου τοῦ Παλαμᾶ Συγγράμματα, ἔκδ. Π. Χρήστου, τ. 1–5 (Θεσσαλονήκη, 1962–1992).

Lampe – G. W. H. Lampe, A Patristic Greek Lexicon (Oxford, 1961).

LSJ – H. G. Liddell, R. Scott, A Greek-English Lexicon, rev. by H. S. Jones, R. McKenzie and al. (Oxford, 1996).

PGPatrologiae Cursus Completus: Series Graeca, ed. J. P. Migne, vol. 1–161 (Paris, 1857–1866).

PTS – Patristische Texte und Studien

SC – Sources chretiennes

TLG – Thesaurus Linguae Graecae (электронная коллекция греческих текстов, версия Е, 1999).

Книга 24, раздел 3

Когда осень уже заканчивалась и приближался праздник, который мои тюремщики ежегодно совершают в честь Пречистой Божией Матери1, и много самого разного люду вперемешку входило и выходило из храма, один благородный муж из числа старинных моих учеников и лучших друзей уже во вторую стражу ночи незаметно просочился через некую [незапертую] дверку в мое жилище, поскольку случилось, что ночь эта была совсем безлунной, потому что оба светила пребывали тогда в одном знаке Зодиака, то есть Стрельце, и едва отстояли друг от друга на каких-то пятнадцать градусов, так что после [их] схождения Луна опять убегала от Солнца и вовсе не могла еще подавать нашей вселенной даже слабого света своих лучей, хотя бы на короткое время.

Услышав необычный и чужой стук, я сперва было испугался по причине его несвоевременности, а затем, когда зажег свет и увидел [пришедшего], все равно еще не мог поверить, что это кто-то из моих знакомых, так как прошло уже много лет со времени его отбытия на чужбину и его черты изгладились из моей памяти. Однако он, как только увидел и точно признал меня, стал глубоко вздыхать в большом волнении, словно выпуская изо рта обильные и густые клубы дыма и печной сажи изнутри болезнующей души, немедленно обнял меня, бросившись мне на шею, и уже не мог сдержать ни слез, ни слов, какие производит душа, когда скорбь и радость смешиваются в ней и соперничают друг с другом, непрерывно окрашивая ее состояние в новый цвет. Затем, воздев руки горе, он произнес: «Благодарю Тебя, Боже всех, что сподобил меня, прежде чем я умру, увидеть желанного [друга], которого я даже до сего времени всегда предпочитал всему приятному в жизни, так что теперь от преизбытка удовольствия рискую до некоторой степени совершенно забыться и не знать точно, во сне или наяву приключилась со мной такая радость, – столь сильное и прямо-таки небывалое переживание возникло в моей душе! И мне кажется, что лучше всего будет, оставив все мои прежние долгие путешествия по суше и морю и столь непредсказуемые житейские блуждания, в течение долгого времени переполняющие меня бесконечными трудами, здесь, у твоих ног, почтенный мой учитель, окончить мою жалкую жизнь».

Пока он говорил все это и вместе с тем источал из глаз потоки слез, я вгляделся в него пристальнее, и постепенно некий смутный образ стал мало-помалу всплывать в моей памяти, так что, когда я, наконец, окончательно понял, кто передо мной, мои глаза также наполнились слезами, и я испытал смешанную с печалью радость. Ибо и радости случается иногда исторгать [из наших очей] горячую слезу, когда дым отчаяния рассеивается и изгоняется переживанием противоположного свойства, как будто естество через глазные каналы удаляет соленую влагу печали и стряхивает с себя тяжесть, словно некие фальшивые и притворные болезни и пришлый недуг помыслов. А был это старший из сыновей Каллистрата, именем Агафангел2.

Постепенно мы оба взяли себя в руки и смогли рассказать один другому свою историю и, среди прочего, поговорить о том, какие беды церкви Божией и государственным делам принесли разные непредвиденные случайности, попущенные Богом за отступление от благочестивых отеческих догматов.

«Это [отступление], – сказал я ему, – и от тебя, полагаю, не укрылось, поскольку ты, я помню, был еще здесь и мог ясно видеть, как Палама вынашивал во чреве подлость и мучился родами своих многобожных и одновременно безбожных учений, а кое-где [уже] и изблевывал их, а также изобретенные древними [еретиками, жившими] в разные времена в разных местах, многообразные памятники нечестия их ереси. Немного позже он родил и вскормил все это, причем акушерами выступали те, в чьих руках тогда было управление государственными делами. Поэтому-то и обрушился великий и знаменитый храм, а вместе с ним рухнул также и божественный оный алтарь3, так как Бог посредством этих бедствий явил Свой гнев, который Он возымел на беззакония этого нечестия. А поскольку им и впоследствии было не свойственно делать добро, а от зла было не удержаться, то государство ромеев, как ты видишь4, постоянно потрясается и разрушается, а божественный гнев5 [с тех пор] так никогда и не думал униматься. Потому-то и я, противостоя, насколько возможно, натиску нечестия, являюсь сегодня узником».

Книга 24, раздел 4

После того, как мы обсудили эти и тому подобные вещи, я захотел услышать от него об обстоятельствах его почти двадцатилетнего изгнанничества: как это было, и как сам он жил, и каково и где было его местопребывание в течение прошедшего между тем времени.

«Ты ведь знаешь, – говорил я ему, – что я пишу книги по истории, и поэтому великая у меня забота и старание о том, чтобы составить о всевозможных предметах точное понятие, которое время всегда предоставляет нам, если мы тщательнее исследуем их, и которое получаем от тех, кто время от времени из разных мест приходит к нам для беседы, предлагая рассказы о том, что каждый из них, восприняв ли то на слух или своими глазами видев, запечатлел в воображении своей души. Ибо гениально, мне кажется, сказал знаменитый киник Диоген, что занятие праздных людей состоит в вожделении тех вещей, которые их особенно интересуют6; ведь поскольку их почти или совсем не отвлекают внешние беспокойства, то бездействующее движение их души едва ли7 может проявиться иным образом8.

Мне же освобождение9 от внешней деятельности, которое доставили мне мои прометеевы речи10, так или иначе позволило заниматься двумя или тремя любимыми делами11: то беседовать, не страшась, с посещающими меня время от времени людьми обо всем, что кажется соответствующим моменту и обстоятельствам, то подобным же образом письменно общаться с теми, в ком присутствует горячее стремление дружить со мной даже издалека, и, в-третьих, собирать все, что способствует [написанию моей] истории. Ибо душа в некотором роде наслаждается, заимствуя извне основанное на опыте слово, направляющее [мысль] к славнейшим историческим событиям, если, конечно, слово это не чересчур докучливо и не вызывает невыносимое чувство пресыщения, ровно противоположное тому, что вызывало пение оных сирен, но незаметно причиняющее такой же самый вред. Ведь то пение, убаюкивая и зачаровывая слух изящностью мелодичной гармонии, пленяло всякого, кто только услаждался оной песнью, и гнало ко вратам смерти, не предлагая душе никакой больше пользы от мелодии, кроме некоей малой выгоды невоздержанного слушания, приносящего величайший вред; а просвещенное слово12 бывает полезно, обладая, так сказать, свежим очарованием, пока имеет себе спутником соразмерность и стремится к краткости, но как только оно открывает двери избыточному пресыщению, то тут же явственно становится врагом себе самому и одновременно преисполняет отвечающую за удовольствие часть души13 великим неудовольствием и теряет всю свою прелесть.

Итак, я с удовольствием послушал бы – и сейчас более, чем когда-либо, потому что я провожу свой досуг без всякого дела и суеты – все, что ты захочешь предложить мне из того, что принесло тебе долгое путешествие по суше и морю. Ибо ничто не может доставить человеку столько радости, как то, к чему он сам от природы имеет душевную склонность. Ведь события в мире представляют собой своего рода публичное для всех испытание, бросая [участникам] вызов, подобно тому как бесформенная материя, словно некоего творца и художника, призывает на себя независимое человеческое расположение, чтобы [от него ей] получить наименование лучшего или худшего, и сами по себе события стали бы громогласнейшими всякого грома провозвестниками расположения тех, кто в них вовлечен. Так что, если и другим по нраву такое наше отношение, то [из этого] можно понять, кто они вообще такие; а если и нет, то мне, по крайней мере, очень по душе все касающееся этого [исторического] познания».

Книга 24, раздел 5

И когда я изложил все это, он начал свой рассказ.

«Было бы очень тяжело, – говорил он, – рассказать в деталях обо всем, что выпало на мою долю, но вкратце пересказать главное я ни в коем случае не откажусь, поскольку это совсем не трудно. Ты как никто другой знаешь, сколь сильно я когда-то в течение долгого времени стремился оказаться за пределами этого моего отечества, чтобы исследовать всевозможные предметы, а именно города и гавани, их расположение по отношению друг к другу и вообще всю землю, ведь все это приносит великую пользу астрономической науке. А что более всего убеждало меня ускорить отплытие, так это церковные бедствия и те политические нестроения, которые постигли тогда из-за них государство. Ибо чему более всего было возможно тогда спасать положение государства, то более всего тогда притеснялось и находилось в самом бедственном положении – я имею в виду относящееся к правоверию. Поскольку церковь тогда променяла догматы отцов на паламитские, то и больной государственный организм распрощался со всякой доброй надеждой. Грубость и невежественность руководителей бесстыдно разбазарила и саму истину14 и стала неумолимым палачом единственной надежды, которая могла тогда спасти наш народ. Поэтому, видя намечающиеся очертания гнева Божия, который пока еще как бы младенчествовал и содержался сокрытым в пеленах, я решил, что нужно менять страну, пока он в полную силу не ополчился на творящих неправду и не пришлось подвергнуться более серьезному испытанию. Ибо тому, в ком живет дух благоразумия, надлежит всегда обращать внимание на время и не связываться со случайными обстоятельствами момента, не имеющими твердого основания – а в особенности когда речь может идти о бессмертной смерти бессмертной души, – и не стремиться к сиюминутному удовольствию, но заботиться о будущей пользе; и из страха не склоняться перед существующей ложью, но ради защиты истины пресекать поводы ко злу; и достойное ненависти не ставить на место вожделенного, но вместо приносящего вред выбирать себе в спутники жизни полезное.

Книга 24, раздел 6

Итак, когда солнце только что прошло весенний поворот15, я нашел корабль, собиравшийся отплыть в Египет, и тут же с радостью погрузился на его борт. Подняв якорь на следующий день, мы покинули гавань Византия и через неделю прибыли в гавань Родоса. Там мы провели немало дней в отсутствие попутного ветра, и я бродил по острову и усердно осматривал достопримечательности. От знаменитого Колосса16 не осталось и воспоминания. Ничто не давало даже предположить, что он когда-либо существовал: никакого кусочка меди, никаких обломков каменного основания, если таковое [когда-либо] было; вообще никаких остатков не сохранилось. Из древних городов одни были разрушены землетрясением и погибли – в том числе и прекраснейший Родос, соименный острову, – и местные показывали нам их развалины; другие же сохранились, существуют до сих пор и стоят, сияя великолепием. В число последних входят, как я понял по некоторым признакам, Линд, Иалис и ослепительно белый Камир17, упомянутые Каллиопой18 Мелеторожденного19 Гомера. Обитатели острова в большинстве своем были нашими соплеменниками и православными по вере и говорили на том же греческом языке, что и мы. Ибо они – дети тех не так давно умерших мужей, которые так сильно подвизались в борьбе против вооруженных до зубов латинян, на триерах атаковавших [остров], но были побеждены по причине своей малочисленности и нехотя подчинились. Некоторые из них, глубокие старики, еще живы и все время вспоминают о прежнем благоденствии и с удовольствием рассказывают об этом приходящим к ним чужакам. Они говорили что, с одной стороны, они в известном смысле несчастны, променяв свободу на рабское иго, но, с другой стороны, счастливы, что больше никакие враги не могут беспокоить остров извне, поскольку удерживающие остров [латиняне] привыкли жить, не снимая доспехов, и крепко срослись со всем, что касается военного дела, и вместе с тем [при них] на острове получила преобладание законность в общественной жизни и судах, а своекорыстие по большей части отсутствует. Кроме того, острову достался благоприятный климат, а гавани и верфи его весьма удачно расположены и с легкостью принимают всех прибывающих к ним откуда бы то ни было по торговым делам, вследствие чего на продажу выставляется множество товаров [доступных] богатым и бедным, так что тамошние обитатели ведут беззаботную жизнь. Поэтому ли в тайных эллинских мифах содержится рассказ, что когда-то облака проливали на родосцев золотой дождь20, – я никак не могу знать, изначально имея убеждения, лучшие этих предрассудков. Пусть об этом скажет кто-нибудь знающий лучше меня.

Книга 24, раздел 7

Ну да ладно. Весна уже отходила и Плеяды начинали быть глашатаями и предтечами дня21, когда мы, воспользовавшись попутным ветром, отплыли [с Родоса] и через пять дней достигли большого и весьма процветающего города – я имею в виду Александрию, отстоящую от Родоса на пять тысяч стадиев и лежащую на правой стороне, если входить в Гераклейское устье Нила22. Ибо Нил – величайшая из рек и один орошает из середины весь Египет. Он берет начало где-то вверху и течет вниз одним руслом, опоясывая страну, до самого Вавилона23, который лежит где-то при так называемой дельте. Начиная оттуда он разделяется на девять устьев и впадает в Египетское море24. Каждое из этих устьев называется по-своему, северо-западное – Гераклейским. А немного к югу от него лежит знаменитый великий город25 Александрия. Я осмотрел также и ее, насколько было возможно, и как следует насладился ее самыми важными достопримечательностями. Затем я покинул ее после появления на небе Ориона и [созвездия Большого] Пса26, желая осмотреть и легендарные пирамиды и увидеть, есть ли в Египте некий город, называемый Стовратными Фивами27, а также весьма желая пообщаться со знатоками священной письменности египтян.28 Ибо древние книги, как ты знаешь, передают нам, что они – приверженцы великой мудрости. Но все это оказалось снами наяву, сохраняющимися лишь на словах, которые, постоянно широко распространяясь в течение жизни, питают зарождение вожделения, всеваемое через уши мелочными помыслами.

8

Была уже середина осени, когда я прибыл в Палестину, чтобы осмотреть тамошние места и города, по земле которых ступали ноги Спасителя. Когда же я и там исполнил, по мере возможности, горячее желание моей души, то уехал и оттуда после зимнего поворота солнца. Итак, оставив справа от себя и к востоку горы Счастливой Аравии29, я устремился к городам, расположенным во внутренних областях Келесирии30, и, много покружив там, достиг, наконец, Дамаска, превосходившего многие тамошние города среди прочего многолюдством, равноправием [граждан] в народных собраниях и упорядоченностью государственного устройства, а сверх того – и глубоким умом его жителей, прекрасно обученных [всему] самому лучшему, так что Дамаск не многим отстает от великого оного города Александрии. Ибо если не по какой другой причине, то уж из-за одного того, что благочестие пользуется там большей свободой, он может осторожно сокрыть то, в чем ему, возможно, случается уступать Александрии, а может даже принимать еще более пышный вид по сравнению с ней. В отношении вооружения, военного дела, обычаев государственного управления и того, что относится к сфере деятельности агораномов и судей, можно, пожалуй, признать за Александрией преимущество, но что касается знаний и прочего образования, то здесь [жители Дамаска] обнаруживают больше общего с эллинами, чем александрийцы. Кроме того всякий согласится, что Дамаск далеко превосходит Александрию по причине большей чистоты православия. По этой причине я с удовольствием провел в нем и в окрестных городах целых три года, чему также способствовало и то, что эта страна была свободной от войн с другими народами и тому подобных ужасов.

Книга 24, раздел 9

Оттуда я направился в приморские города Финикии и целый год потратил на их исследование. Затем я отбыл в Антиохию, крупнейший город Сирии, основанную Антиохом31, сыном Селевка32, управлявшего после Александра не только Сирией, но и Вавилоном33 Семирамиды34, а также ассирийцами, персами, мидянами и областями за Сузами35 и Экбатанами36.

Издавна слышав о ней, что она первой приняла от святых апостолов спасительную проповедь [Евангелия Христова], я с радостью увидел [в ней] признак душ, горящих благочестием. Поэтому-то я и восхищался ею больше из-за этого, чем из-за остальных красот, кои обретаются в городе. Ибо иноплеменная религия со всех сторон и повсюду без разбору одерживает верх, потому что, если господство арабов из Египта – или, скорее, из Кирены37 и Пентаполя38 и далее – распространяется даже до [областей, лежащих] за Антиохией, то и проявления арабской религии повсюду присутствуют в этой стране. Поэтому, видев своими глазами, как сопротивлялись те из антиохийцев, кто избрал для себя жить благочестиво [и пострадать] даже до смерти, если потребуется, за отеческие догматы благочестия, я весьма им подивился и тут же погрузился умом в воспоминания о прошлом39. Но довольно об этом.

Книга 24, раздел 10

Но вскоре, уехав и оттуда, я направился к Иссосу40, где таврские горы естественным образом почти вплотную подходят к киликийским ущельям. Пространство между морем и теми горами настолько узко, что древние называли это место Иссийскими или Сирийскими Вратами. Возле [залива] есть и город, который старше Антиохии и называется, наряду со многими другими, Александрия41. Ибо Александр основал ее первую – так сказать, как памятник победы, которую он впервые одержал на этом месте над Дарием Персидским, пригнавшим из Вавилонии и выше лежащих областей бесчисленную конницу и двинувшим туда всю военную силу Азии. Торопясь перекрыть множеством этого войска упомянутые узкие места, прежде чем Александр пройдет ими, Дарий упустил из виду, что затея эта обернется погибелью скорее ему самому, нежели Александру. Ибо, ведя за собой бесчисленное множество воинов, он должен был бы выстроить фаланги на открытых и низких равнинах – тем более что за ним шли также женщины с детьми и весь царский дом, по дедовскому обычаю, – а он сделал ровно противоположное. В результате этого неверного решения столь многочисленная и стремительно двигавшаяся конница, не имея в узких местах достаточного простора для маневров, только сама себя давила и сама себе мешала, так как одни натыкались на других. Но довольно об этом».

Книга 25, раздел 1

«Было две причины, по которым я хотел идти дальше: во-первых, чтобы узнать, как далеко в этой чужой земле распространился род христианский, среди каких народов он еще живет в безопасности и как посреди нечестивых еще держится благочестивых отеческих догматов в простоте и истине; а во-вторых, чтобы посмотреть, сохранились ли среди халдеев и персов хоть какие-то остатки знаменитой древней мудрости. Но мне воспрепятствовали почтеннейшие из граждан Иераполя42 – я уже успел дойти и до них, живших примерно в тысяче двухстах стадиях43 от моря. Они уверяли, что дальнейшие места будут для меня неудобопроходимыми, поскольку населены иноязычными людьми, и что, даже если сама дорога и будет хороша, никаких следов или признаков этой знаменитой мудрости в земле халдеев и персов все равно не сохранилось. Ибо с тех пор, как скифский народ хлынул откуда-то из глубины материка, из северных источников, подобно воде огромного моря, и поработил персов, мидян и почти всю Азию, вплоть до индийцев на востоке и арабов на юге, не только большинство местных народов угасло и погибло, но и сами территории и границы этих народов совершенно перемешались и теперь плохо различимы. «А сейчас, – говорили они, – путешествие будет бесполезным более чем когда-либо, потому как в последнее время мятежи и раздоры из-за первенства охватили и самих скифов, после того как недавно умер их вождь и правитель».

Так что, услышав это и сам видя, как подобная же смута все больше охватывает и самих арабов, после того как недавно умер также и египетский фараон44, а его сыновья стали бороться друг с другом за власть и повсюду в Египте и Аравии настала неразбериха, я как можно быстрее уехал оттуда и вернулся обратно в Киликию, страну удобно расположенную, большую и весьма процветающую, где ознакомился и со многими другими прекрасными городами, находящимися близко друг к другу, а главным образом с Тарсом, где по большей части пребывает патриарх Антиохийский. Среди прочих благ, коими изобилует этот город, [стоит упомянуть] и тихо протекающую через него реку Кидн45, в которой, как говорят, даже великий оный Александр купался, соблазнившись одним только ее видом46".

Книга 25, раздел 2

Он хотел и дальше говорить о подобных предметах, но я перебил его и пресек продолжение повествования, велев отвечать на мои вопросы и рассказать о патриархах и епископах, коим выпал священнейший жребий управлять и руководить этими епархиями. Я кротко попенял ему за невнимательность, потому что он, с великим тщанием рассказывая подробно о вещах, которые не представляли для меня особой важности, а о чем мне более всего было необходимо узнать, о чем я благочестия ради готов слушать вечером и утром, и в полдень47 и что доставило бы мне больше удовольствия, чем если бы Крез Лидийский подарил мне мешки золота, – то сокрыл в глубоких пропастях забвения, как будто бы это не он начинал свой рассказ с предисловия о кораблекрушении церкви: что, дескать, он узнал, как новые и жуткие учения Паламы постепенно вытесняют благочестивые [догматические] установления отцов, – и полагал его причиной перемен к худшему в государстве и своего вынужденного бегства отсюда.

Я сказал ему: «Агафангел, лучший друг мой, какие другие сведения [кроме как о положении православия] тебе следовало собирать? Какую более важную и ценную информацию, чем эта, ты думал принести мне из внешнего мира, который бы вместе с тем доставила наибольшую радость твоим православным соотечественникам здесь? Ибо все они очень хотят узнать, какое впечатление произвел на тамошних [верующих] слух о здешних бедствиях церкви Божией, поскольку здешние властители своими чудовищными писаниями стремятся ввести в заблуждение православных во всем мире, и упорно добиваются отовсюду заручиться дружбой и согласием с этим злом, как если бы это был для них некий трофей».

Книга 25, раздел 3

Когда я высказал это, Агафангел, в свою очередь, ответил: «Я счел за лучшее, о мой божественный учитель, покончив сперва с этими предметами, сразу же перейти к тем, чтобы уже заниматься ими отдельно и исключить всякую возможность путаницы, которая могла бы произойти, если слушать обо всем вперемешку. Ибо мне как-то подумалось, что церковная история отличается от всеобщей и, проще говоря, мирской

и что каждая из них представляет собой отдельный раздел и занимается по большей части разными, а не одними и теми же предметами. Поскольку же ты решил взяться за сложную работу, а не за простую, и думаешь совместить в одной книге случившиеся в одно и то же время события, относящиеся к обеим [историям], то и я никак не мог уклониться от того, чтобы в сжатом виде рассказать сразу обо всем, относящемся к одному и тому же периоду. Хотя, с другой стороны, я, честно сказать, и сам сперва опасался вести свое повествование таким образом и, смешивая одно с другим, досаждать твоим ушам, когда ты и так весьма удручен в данный момент, в то время как я в любом случае более всего желал бы оставить позади все эти воспоминания, которые так или иначе оставляют на душе тяжесть. Но теперь, когда я вижу, что это тебе будет гораздо приятнее того, я с удовольствием тотчас же предпочту твое желание своему. Ибо что иное могло бы показаться мне теперь большим счастьем, чем предложить тебе эти рассказы, когда для меня нет ничего более простого, а для тебя – ничего лучшего?»

Книга 25, раздел 4

Вот как наш дорогой Агафангел оправдывался в отношении того, о чем он умолчал, и вот что обещал рассказать в дальнейшем. Из прежнего он повторил немного, потому что большая часть уже сказана, а из последующего он пообещал не опускать ничего важного.

Он рассказал мне, что встречался с отдельными епископами, пребывавшими в городах и селах, через которые он проходил, и даже с самими патриархами: Григорием Александрийским48, Игнатием Антиохийским49 и третьим – имя этого человека я забыл, – который занимал патриарший престол Иерусалима до того, как на него в этом году вступил Лазарь50. Итак, он встречался с ними в разное время в разных местах, где каждому из них случилось тогда пребывать.

Поначалу, по его словам, они насмехались над ним и ругали его, притворялись, будто не замечают его присутствия, и всячески избегали его общества – каждый по-своему, но все в равной степени и как бы по общему сговору – из-за бури, обрушившейся отсюда51 на учение отцов. Так быстро молва о беззаконных и подложных догматах Паламы достигла, подобно дуновению бурного ветра, Египта, Сирии, Киликии и, можно сказать, всего мира, где только имеют местопребывание христианские народы, и таким образом этот несчастный, бывший прежде безвестным, стал знаменит своим нечестием. Ибо не только правые деяния делают знаменитыми, – говорит [Григорий] Богослов, – но и зло, завоевывающее себе репутацию среди дурных людей52.

Книга 25, раздел 5

Когда же он, принимаясь [за рассказ] каждый раз с самого начала, всем всё объяснял во всех подробностях, а среди прочего и то, что в вопросах благочестия он и сам придерживается одного с ними мнения, что из-за этой ревности [о православии] он сделался беженцем из отечества и что именно такой [его правдолюбивый] характер гонит его оттуда и заставляет скитаться по непривычным для него местам, – когда он, стало быть, говорил это и тому подобное, что всё вместе и по отдельности делало его в глазах всех подвижником благочестия, тогда не было ни одного, кто бы не раскаялся в своей прежней внезапной суровости, и все соревновались друг с другом в приветливости к нему и являли верные признаки истинного единомыслия в вопросах религии. Тогда и [патриарх] Антиохийский показал ему свой написанный Томос, содержащий исповедание нашей общей и православной веры и отсекающий Паламу от церкви Божией как вводящего ложные и профанные учения, то есть тот Томос, который он составил, будучи в Византии, из послушания патриарху Иоанну [Калеке]53 и бывшим при нем епископам, вместе с которыми он подвизался [за истину]. Они тогда еще одерживали верх, как по причине истины, так и потому, что их противника Кантакузина не было там в то время, когда они решили, как он сказал, на корню пресечь эту болезнь, впервые появившуюся на чистой [церковной] ниве. Патриарх, по словам Агафангела, развернул этот Томос и тут же показал подписи, свидетельствовавшие о согласии с ним всех епископов и священников его епархии, а также других важных лиц, которые придерживались того же мнения.

Также он убедился в единомыслии с ними предстоятеля [церкви] Александрии вместе со всеми подчиненными ему епископами, а также управлявшего тогда Иерусалимской церковью. «И вообще, – сказал он, – там не было ни одного человека, у кого бы на устах не было порицания византийцам за их легкое отношение к столь незыблемым [основам вероучения]».

Книга 25, раздел 6

Патриархом Александрийским он восхищался также и за его природную смекалку, соединенную с основательностью: его нелегко было подвигнуть к неуместному честолюбию или сбить с толку и заставить молчать, как человека неграмотного, но его стремление к практической деятельности неким естественным образом придавало ему силы и настойчивости. Вспоминая этого мужа, он восхищался среди прочего и тем, как тот говорил, что мнимое знание54 даже у многих из тех, кто ничего не стыдится55, становится препятствием к [реальному] знанию; и что кажущееся чем-то малым может, без сомнения, причинять домам и городам великий вред, начинаясь как бы с маленькой искры, распространение которой никогда не остановится, потому что огонь будет продвигаться все дальше, пока изобилие топлива дает ему достаточно пищи.

«Поэтому [ – говорил он, – ] отбрасываются определения отеческих правил, попираются древние установления и нет ничего доброго, что могло бы оставаться стабильным, и ничего дурного, что не могло бы глумиться над истиной. Посему что здравого сделает или от чего побуждающего ко злу воздержится единовластие, руководствующееся произволом самомнения и управляемое желаниями [собственной] воли? Такому государству, пожалуй, многого недостает для того, чтобы быть спасенным от гибели, а не влачимым к крайним бедствиям, подобно неуправляемому кораблю, гонимому морскими волнами. И это, по большей части, издавна свойственно государству византийцев. Я не просто так бранюсь, говоря о превратностях судьбы, но и потому, что, рассматривая большинство [из них] с давних времен, находим там56 нарушения не только в государственных делах, но едва ли не гораздо чаще – в [делах] православной церкви. Ибо зло либо у них там имеет становление и, изливаясь оттуда, словно по склону холма, легко затопляет и другие города всем самым худшим, либо из другого какого места находит подобно тени, и там окончательно сгущается и окрашивается в цвета публичности.

Книга 25, раздел 7

Поэтому не приходится удивляться, если там происходит что-то неразумное, но скорее едва ли не все, что там происходит, неразумно. Мы здесь [в Египте] совершенно не стараемся излишне мудрствовать по [правилам] этой излишней и искусственной мудрости и не желаем вступать в словесные перепалки больше, чем божественные отцы, и по новому обыкновению без меры спорить, но, оставаясь при издревле превосходно написанных догматах, ни в коем случае не считаем нужным ни вновь касаться того, что было покрыто молчанием, ни пытаться разрешать [эти вопросы] при помощи неуместных силлогизмов. Мы, которым выпал жребий пастырствовать здесь, духовно проходим длинный жизненный путь и так же ведем нашу духовную паству под началом Управителя, единственного Создателя всех и Бога. Многобожие и безбожие Паламы – точнее сказать, отрицание [божественного] во плоти домостроительства или, что то же самое, полное разрушение всей церкви – мы не приняли и никогда не примем, хотя бы даже бесчисленные враги поставили перед нами бесчисленные смертоносные машины и орудия. Но и самого Паламу, и всех его единомышленников вместе с этими его догматами, которые и мы так или иначе видели, мы предаем вечной анафеме и огню. Точное доказательство этого ты и сам имеешь и будешь иметь [перед глазами], если посетишь здешние города и селения Египта, Аравии, Финикии и Сирии и обитающие в них христианские народы [и посмотришь], как они, живя посреди нечестивых и имеющих нечистые уста57 [людей] и будучи порабощены иноплеменническим оружием, все же сообразуются с учением здешних епископов и всегда

оказывают святым догматам полагающуюся по отеческим

обычаям честь».

«Но я бы затянул [слово, – сказал Агафангел, – ] если бы захотел по порядку пересказать все речи этого божественного мужа и разных других [мужей, слышанные] в разных местах и повсюду, столь же чинные и благоговейные.

Книга 25, раздел 8

Итак, проведя в тех местах шесть лет, я затем на всех парусах отплыл из Киликии и на второй день достиг Кипра, где решил провести много времени, по причине как прочих прекрасностей острова, так и управлявшегося по законам и гостеприимного тамошнего общества, а прежде всего ради общения с оным мудрым мужем – я имею в виду Георгия Лапифа58, – с которым я не смог встретиться в тот же день, когда сошел с корабля, поскольку дом его был не где-нибудь поблизости, а в двух днях пути от гавани, в которую мы тогда приплыли. Ибо Кипр – остров больший, чем Родос, и к тому же форму имеет не такую как тот, а продолговатую. А посередине острова находится гора, вершина которой возносится на большую высоту. Гора называется Олимпом, и от нее берут начало три реки, из коих самая большая, называемая Лапиф, омывает и рассекает местность, называемую Лефкосия59, и извергает поток в обращенное на север море. На ее берегу ему и случилось иметь жилище, отчего он и получил когда-то прозвание Лапиф от имени реки.

Уже по одному виду и размеру домов и поместий этого мужа, даже прежде чем увидишь его самого, можно заключить, что это человек не безродный и не один из многих, а скорее принадлежащий к числу первых и самых знатных лиц острова. А тем более это можно понять по его поведению и прочей пышности его жизни. Его дом украшали праздники, торжественные священные церемонии и щедрые угощения нуждающимся. О часто приводимых туда пленных христианах он проявлял величайшую заботу, сам щедро жертвуя на их освобождение и одновременно других к тому побуждая поучениями божественного Писания. Ибо самым главным его делом было учить собирающихся в церквях христиан как прочим законам благочестивой жизни, так и тому, чтобы более всего думать о нуждающихся, так что благодаря ему весь остров стал ристалищем веры и милосердия, а главным образом – освобождения пленников.

Книга 25, раздел 9

В тех местах находятся также поместья и жилища короля60, и великолепие его домов удивительно красиво, поскольку эта часть острова является наиболее приятной из-за климата и прочего расположения и комфортности тех мест. Поэтому Георгий Лапиф часто захаживал к нему по-соседски и вообще пользовался у короля очень большим почетом и уважением за свое благородство и в особенности за мудрость, которой он превосходил всех, поскольку и сам король был в немалой мере причастен латинской философии и посему всегда держал рядом с собой много латинских мудрецов, но более всего любил музу Георгия и беседу с ним, ибо тираны, – говорит [древний], – мудры от общения с мудрыми61. Итак, имея его [подле себя, король] убедился, что он равно владеет обеими премудростями – эллинской и латинской, – ибо Георгий был в высшей степени искусен в том и другом языке и премудрости. Поэтому он с удовольствием слушал его, когда тот часто дискутировал при нем с латинскими мудрецами, метко поражал их стрелами убедительных силлогизмов и побеждал, особенно когда борьба велась касательно отеческих догматов религии. Ибо тогда он изливал на них потоки доказательств от божественных Писаний и выставлял их прямо-таки рыбами безгласными62. При этом король иной раз приходил в ярость, но [Георгий] тут же очаровывал его снова обаянием своих речей и неопровержимыми [логическими] поворотами и вывертами истины. Такими вот методами он успешно успокаивал гнев души короля и снова приводил его в достаточно хорошее настроение. Проще говоря, не было никого – ни из тех, кто был не вполне чужд эллинского [риторического] искусства, ни из тех, кто был не совсем несведущ в латинской философии, – кто бы не уступил ему трофей безусловной победы в любом ученом споре.

Книга 25, раздел 10

Что до меня, то я имел сведения об этом муже еще прежде своего отплытия отсюда, не только неоднократно читая здесь его писания, которые он посылал тебе оттуда, ведя с тобой переписку по долгу дружбы, но и часто слыша обширные похвалы ему из уст приезжих оттуда. И все же мое восхищение им оставалось умеренным. Теперь же, после того как я побывал на Кипре и останавливался у него, а он ради тебя оказал мне весьма усердное гостеприимство, я собственными глазами и ушами увидел оную молву, так сказать, живой и одушевленной, самолично в ней убедился и получил самые действенные подтверждения истины, едва не опровергающие эту молву и ясно показывающие, что она далеко не дотягивает до надлежащего.

А больше всего я восхищался образом мыслей этого мужа и его любовью к тебе. Он был так влюблен в твои писания и книги, что я не в состоянии выразить это должным образом. Постоянно обращаясь к ним по всем вопросам, которые ставил перед ним текущий момент, он всегда преисполнялся радости, и все в нем выдавало внутренний душевный восторг. От радости он делался как одержимый, аплодировал отдельным местам и, так сказать, забывал, где он вообще находится. Иногда казалось, будто он лично говорит с тобой, присутствующим, и тебя слушает, как если бы ты лично рассказывал ему что бы то ни было, а в особенности когда он держал в руках диалог, который ты написал по поводу Варлаама Калабрийского. И столь велико и ревностно было его [к тебе] усердие, что он не только сам в себе восхищался твоими трудами, но и во всегдашних его беседах с латинянами похвалы тебе не сходили с его уст по причине крайнего восхищения, случалось ли ему вести диспуты и произносить речи в присутствии самого короля или еще где.

Книга 25, раздел 11

Так что едва не весь Кипр он подвигнул воспевать тебя и сделал твоими глашатаями еще прежде, чем они увидели что-либо из твоих [писаний]. И он так хотел сподобиться увидеть тебя и пообщаться с тобою, так был поглощен этими мыслями день и ночь, что молился, чтобы ни он, ни ты не умер прежде его приезда в Византий, который он давно хотел и планировал [осуществить], единственно чтобы увидеть тебя и пообщаться с тобою. Столь неподдельными и абсолютно искренними всегда были его чувства к тебе, и никогда ни малейшей фальши не было скрыто в его письмах, полных длинных похвал тебе, которые он всегда тебе слал. Он также показывал мне и те астрономические трактаты, что ты присылал ему в разное время, и я поражался тому, как ты ради [облегчения] его трудов в немногих словах заключил63 [ответы на] большинство самых сложных вопросов. Конечно, и к Птолемееву Апотелесматическому четверокнижию64 он относился с не меньшим усердием, но с великим трудолюбием изучил и его, и все, что еще сохранилось из написанного на подобные темы авторами, жившими до и после Птолемея, и что в древности было создано халдеями и персами. To, что [в них] выходит за пределы, положенные законами благочестия, он отбросил и выплюнул, как бесполезное для хотящих жить благочестиво; а что здраво устремляется к творческим логосам сущих,65 то охотно принимал. Так он поступал ради того, чтобы не быть загнанным [в угол] щеголяющими таковыми [познаниями] тамошними латинянами, включая и самого короля, которые выказывают немалое усердие к этой отрасли науки, так как там поблизости находятся египетские арабы, часто переплывающие море, чтобы посетить короля ради ученого собеседования и соревнования, которое сопряжено у тех арабов с большой напыщенностью, так что они посвящают всю свою жизнь [исследованию], сохранились ли еще где-нибудь остатки древнего знания халдеев. Они говорили, что поскольку Создателем определено, чтобы все, что подлежит возникновению и исчезновению, испытывало воздействие небесных [тел] и формировалось в зависимости от их состояния и движения, и чтобы от их взаимного расположения и сближения с земными [объектами] текучесть материальных качеств приобретало некую закономерность и упорядоченность, то мы не должны отдавать все силы познанию одного из двух [аспектов], а о другом нерадеть. Ибо поистине хромая будет идти по стезе науки66 тот, кто ни практику не захочет соединить с теорией, ни наоборот. Ведь если философия наблюдается в этих двух видах, то вряд ли сможет познать логосы сущих тот, кому не случилось как следует изучить тайны философии в обоих [этих ее аспектах], но ему многого будет недоставать, чтобы называться действительно мудрым.

Книга 25, раздел 12

Но довольно уже об этом. Мне же он часто, когда не был занят, или даже считая важнее [всякого] занятия служить мне ради тебя, показывал достопримечательности острова, ходя повсюду и [меня с собою] водя. Среди прочего [он показал мне] театры, рынки, суды, чеканку монет, которая во все времена одна и та же и нисколько не изменяется. [Показал] и то, как весом и мерою отпускаются и принимаются все виды предлагаемых на продажу товаров: не так, как это угодно каждому продавцу, а как повелевают древние постановления государства; и не так, как хотелось бы корыстолюбивой жадности более успешных [торговцев], любящей сверхприбыли, а как это всегда предписывали законы, охраняющие изначальный строгий порядок. Ни выделяющийся богатством, ни старший по возрасту, кем бы он ни был, не имеет там в таких делах преимущества перед теми, кто уступает в обоих отношениях. Всякий, кто дерзнет как-нибудь обманывать их, скоро лишится если не головы, то, всяко, тех членов тела, о которых установлено законами государства в соответствии с совершенным преступлением.

«Это то, – говорил он, заверяя меня, – что, будучи соблюдаемо, созидает и скрепляет государства и города, материковые земли и острова, как на личном уровне, так и на общественном. А если этот порядок рушится, то вместе с ним стремительно рушатся и все общественные и частные дела, которые противозаконно ведутся в государствах и городах, ведь совершенно невозможно, чтобы с незаконностью сосуществовали постоянные и надежные основы [государственности], но в скором времени легко поколеблется и распадется всякое связующее начало, как [исчезает] гармоничность [музыки], когда рвутся струны. Если государство здорово в целом, то и части его в силу необходимости здравствуют, уподобляясь целому, так же как и в противоположном случае – когда оно больно – они болеют вместе с ним, как бы подражая архетипу и выставляя государственные власти и режим в качестве примера злодеяний.

Книга 25, раздел 13

Итак, Господь, будучи праведен и любя, разумеется, правду67, возвышает, скорее, народы, которые хотя и не имеют закона, но no природе законное делают68, – как говорит апостол, – и ненавидит тех, кто выбрал и обещался жить согласно уставам и законам благочестия, а самыми делами показывает свои обещания ложными и отвергает все нормы и правила справедливости. Кто отворачивается от справедливости и выбирает вместо нее жребий неправды, не уважает божественные законы и презирает всякую человеческую судьбу, тот явственным образом сам себя добровольно отлучил от Бога, имеющего престолы правосудия, и сроднился с дьяволом. Поэтому-то и избыточествует худшее в той стране, где возделывается таковое зло, и, соответственно, умаляется лучшее; и делается она полностью лишенной всего доброго, и дьявол уже прямо-таки пляшет на остатках ее благочестия и послушных ему часто подстрекает к отрицанию [правой веры].

Именно это и случилось в государстве византийцев. Ибо оно, возненавидев истину и справедливость гражданской власти и усвоив себе несправедливость и ложь, обеими руками распахнуло свои двери перед нечестием. А поскольку дьяволу для этого нужно было тело и подходящий для него инструмент, то он нашел теперь Паламу – человечишку, как я слышал и еще лучше убедился из его писаний, жалкого и ничего здравого не знающего, кроме как тщеславиться и по этой причине держаться зловерия, – внушил находящимся у власти поддерживать его и, говоря вкратце, собрал в настоящее время все нечистые и чуждые учения, которые он в другие времена внедрял в церковь Божию, и засеял против церкви Христовой ниву, дающую богатый урожай зла. Ибо несчастный [Палама] научил не только многобожию, но прибавил к нему еще и безбожие, а кроме того арианство и иконоборчество, и совершенное отрицание домостроительства во плоти Сына и Слова Божия. И что за нужда говорить о каждом [лжеучении] по отдельности, когда можно на основании святых книг божественных отцов изобличить тех, кто точно следует всем [им сразу]?»

Книга 25, раздел 14

И когда этот мудрый и боголюбивый муж говорил такое в моем присутствии одно за другим, а иногда приносил и книги, которые он сам трудолюбиво собрал из всего божественного Писания, чтобы предоставить тамошним благочестивцам оружие [против ереси], и которые опубликовали иные из живших по соседству ученых православных мужей, открыто противоречивших злославным учениям69 Паламы, то внимание киприотов обратил на себя рассказ о том, как император Кантакузин ночью тайно вошел в Византий70 и завладел царской властью автократора с помощью Паламы и его коварных предуготовлений, пообещав ему заранее со страшными клятвами, что поддержит и утвердит его многобожие и все нечестивые новые учения, которые он излил против церкви Божией. Иначе говоря, он поклялся Богом, от Которого пообещал отречься.

Это очень расстроило того мудрого мужа, Георгия Лапифа – не то, что Кантакузин захватил царство, a то, что он заранее связал себя этими клятвами и таким образом сделался заложником нечестия Паламы. Поэтому [Лапиф] весьма расстроился, лишившись благородных надежд, в течение долгого времени поддерживавших в нем хорошее настроение, и теперь душа его была полна беспокойства и всевозможного смятения. Ибо он надеялся отплыть оттуда вместе со мной в Византий, когда я буду возвращаться, чтобы повидаться и побеседовать с тобою, как я уже говорил, из горячего желания [приобщиться к еще] большей мудрости, а также, возможно, и по другой какой необходимости, и ради того еще, чтобы осмотреть те исключительные достопримечательности, которыми отличается город византийцев. Теперь же, увидев, как в одно мгновение победило противоположное [его надеждам], он был очень огорчен и оплакивал благочестие, доведенное очевидно до столь опасного положения непостижимыми путями Божия попущения. Он плакал также и потому, что опасался твоей смерти, помышляя о твоей пламенной ревности о Боге и о том, какое сопротивление [ереси] ты собираешься оказывать, [подвизаясь] даже до смерти за отеческие догматы.

Но что за нужда рассказывать подробно обо всем, что я видел на острове в продолжение не менее двух лет71, о множестве полезных вещей, имеющихся в тамошних городах, гаванях и других местах, когда немало есть того, что влечет нас вперед. Так что, оставив это, упомяну о своем возвращении.

Книга 25, раздел 15

Итак, едва Солнце достигло летнего поворота, славный Георгий, поскольку я собирался отъезжать, проводил меня до гавани со слезами и с сердцем, так сказать, разрывающимся надвое из-за расставания со мною, так что, когда мой корабль двинулся в море, подставив паруса попутному ветру, он еще долго стоял и смотрел мне вслед, проливая много слез, пока мы не потеряли землю из виду, поскольку острота зрения постепенно ослабевала из-за большого удаления.

Плавание наше было удачным, и через девять дней мы достигали Крита, острова весьма многолюдного и гораздо большего чем Кипр72, но, подобно ему, столь же продолговатого, так что длина его составляет не менее двух тысяч восьмисот стадиев, а ширина – гораздо менее половины. Я издавна имел большое желание посмотреть лабиринт на Крите73, и поскольку он не далеко74 отстоял от гавани, куда мы прибыли, то я, располагая тогда временем, решил сойти с корабля и осмотреть также и его. Расположен он вблизи города Кносса75, лежащего в глубине страны. Лабиринт – это крайне пространная искусственная пещера. Поскольку камень в этом месте не очень твердый, то его очень легко выдалбливать на какую угодно глубину. Поэтому мастер сделал один единственный вход и затем далеко продвинулся [вглубь], выдалбливая [породу] и в равной мере распространяя левую и правую стороны76, а посередине оставил на значительном расстоянии друг от друга высеченные колонны, поддерживающие потолок и слой земли на нем, и, разделив [таким образом пещеру], сделал различные помещения, вестибюли и колодцы. Лабиринт этот был показан мне местными, державшими в руках много светильников.

Книга 25, раздел 16

Рассказывают, что знаменитый Минос, правивший, как ты знаешь, в древности на Крите, имел очень большой военный

флот и поработил окрестные народы, населявшие тогда Кикладские острова, а также материковые земли Беотии и Аттики. Впоследствии, когда через длинную цепочку наследования власть перешла к Минотавру, человеку грубого нрава77, он обложил разные народы, в том числе и населявшие тогда Аттику, разными податями и, в частности, требовал ежегодно дважды по семь отроков из благородных семей приводить туда, в темницу забвения78 – лабиринт. Когда же жребий пал на Тесея79, то его отец, тогдашний властитель Аттики Эгей, не отпускал его, но он пошел тайком, совершенно добровольно причислив себя к тем дважды семи, так что из-за этого и сам Эгей потом бросился в море и так окончил свою жизнь, отчего море это и названо Эгейским. Когда, однако, дочь Минотавра Ариадна80 увидела Тесея и влюбилась в его красоту, она подсказала ему тайные способы освобождения, воспользовавшись которыми, Тесей легко нашел выход из лабиринта. Убив Минотавра, он вместе с Ариадной и неженатыми отроками из Аттики сразу же бежал в находящееся за морем отечество и несколько позже стал основателем знаменитого города афинян, прежде живших разрозненно по деревням Аттики.

Книга 25, раздел 17

После этого осмотра мне случилось посетить также и другие деревни, общины и города острова. И я видел, что, можно сказать, почти весь народ там на острове – ромеи, и они всегда твердо держались благочестивой веры отцов. Я охотно бы там задержался на более продолжительное время, чтобы лучше исследовать тамошнее состояние дел, но назревавшие тогда вооруженные беспорядки отбили у меня это желание. Ибо остров этот издавна подвергался многим напастям, в результате которых он оказался порабощен латинским оружием и подчинился государственному законодательству Венеции81.

Итак, едва по всему материку и островам распространился слух, что соседние [с Константинополем] генуэзцы, населяющие крепость под названием Галата, нарушили договор и восстали против византийцев, победили их в морской битве и возмечтали теперь о владычестве надо всем морем, так что больше не желали ни сдерживаться, ни оставаться верными прежним договоренностям, хотя бы и с соплеменниками, но на всех, кто проводит жизнь в море, с высокомерием глядели сурово и, так сказать, по-господски. Этим были обеспокоены многие, а более всего – венецианцы. Ведь они могли быстро снарядить большой военный флот и поэтому имели высокое о себе мнение, а теперь генуэзцы, вопреки ожиданиям, помешали им плавать в верхние области82 и в Меотиду, и в устье Танаиса и свободно курсировать там, как раньше. Поэтому они, собрав свои силы, снаряжали больше триер, чем у них было до того, и, спустив на воду те, что были давно вытащены на сушу, чинили их повсюду и одновременно призывали к общей борьбе союзные и подвластные им города и острова, поставляющие им, каждый в меру своей возможности, оружие, триеры и воинов. Они привлекали также [воинов] и из дальних краев – как щедрыми выплатами сразу, так и еще более щедрыми обещаниями на потом, – в том числе и обитавших внизу при Галльском море, близ тех мест, где кончаются отроги Пиренейских гор, каталонцев, которые никому из латинян не уступят пальму первенства в том, что касается воинской отваги на суше и море.

Книга 25, раздел 18

Итак, поскольку и Крит был из-за этого охвачен смятением и, так сказать, весь трясся, готовясь выступить в качестве союзника [Венеции] и готовя все, что служит для отражения вражеских атак, то я с началом весны снялся оттуда и, оставив слева остров Саламин, где, как говорят, знаменитый Фемистокл, сын Неокла, потопил некогда огромный флот персов83, миновал острова, называемые Кикладскими84, и приплыл на остров Эвбея, который уже много лет был под властью венецианцев.

Я хотел провести там больше времени, но мне помешала сильная занятость эвбейцев: они также были весьма озабочены военными приготовлениями, поскольку прошел слух, что вражеские триеры из Генуи вскоре придут атаковать их. Поэтому я, по-быстрому пройдя и осмотрев весь остров, и, насколько было возможно, исследовав [тамошние] города, достиг Артемисия85, северной оконечности Эвбеи, и собирался уже отплыть оттуда, как был удержан внезапно приплывшим военным флотом противника. Ибо под конец лета были замечены четырнадцать генуэзских триер, поспешно прибывшие в Ороп86 и Авлиду87. Между этими двумя городами, расположенными южнее [Артемисия], есть продолговатая гавань, которой нипочем любое яростное движение ветров, и туда недавно приплыли враги. А на следующий же день тридцать четыре венецианских триеры, давно уже выслеживавшие эти вражеские [корабли], напали на них и преградили выход из гавани.

Итак, когда генуэзские корабли оказались неожиданно в ловушке, то четыре из них тут же подняли паруса и, как в игре в кости, предпочтя несомненной опасности [проигрыша] вероятную, поставили на последнюю и незамеченными избежали вражеского меча, а остальные [тридцать], еще прежде чем начался бой, [венецианцы] захватили со всем экипажем, за исключением нескольких человек, которые попрыгали на берег. Как-то так получилось там в то время. А наварх венецианского флота, после того как события приняли столь удачный оборот, управил, как мог, дела на Эвбее и сразу же снялся с якорей и на всех парусах отплыл оттуда, взяв прямой курс на Византий. Когда же ему случилось затем узнать, что император находится в Фессалонике, он, отобрав из числа кораблей четыре и передав их одному из самых верных ему людей, отправил его посланником к императору – вести переговоры о совместной борьбе против общего врага, – а сам направился в Византий, чтобы ожидать там прибытия императора.

Книга 25, раздел 19

А последующие события ты можешь знать лучше, чем я, так как ты лично при них присутствовал, сам все видел и со всей тщательностью описал88. Ибо я тогда испугался неспокойной обстановки89 на море и решил, что в настоящий момент стоит остаться в стране, потому что увидел возвращающимися и те четыре генуэзских триеры, которым, как я уже говорил, незадолго до того удалось избежать опасности. Ускользнув незамеченными, они внезапно захватили богатейший из прибрежных городов Эвбеи, разграбили его и сразу же ушли [оттуда] с солдатами, которых ранее потеряли [взятыми в плен]90. А эвбейцы так ничего и не заметили, потому что, так сказать, спали сном Эндимиона91, усыпленные недавней победой.

Книга 25, раздел 20

С тех пор прошло не так много времени, и я увидел, как те тридцать четыре венецианских триеры вернулись домой из Византия, не добившись ничего, поскольку император в то время пребывал в Фессалонике. Когда же за всем этим прошла уже и зима92, и весенние светильники солнца [опять] зажглись, четырнадцать триер снова на всех веслах и со всем рвением души двинулись из Венеции назад в Византий, чтобы первыми занять горловину Понта и подстеречь там в засаде генуэзские грузовые суда, которые должны были осуществлять подвоз зерна с севера – из Понта Эвксинского и скифских прибрежных районов – для жителей Галаты.

А о том, что далее последовало, ты сам должен знать, потому что ты был здесь и внимательно наблюдал за происходившим. Ибо мне, находившемуся [в это время] там, случилось узнать только некоторые неясные слухи: в частности, что венецианцы захватили чуть ли не весь флот Галатской крепости, прежде запертый у Понта Эвксинского и лишь недавно вернувшийся. Большую его часть [они захватили], когда те прибыли к горловине Понта, не предвидев [что она занята противником]; прочих же, остававшихся рассеянными где попало, [они захватывали] проплывая позже мимо разных гаваней Понта, где [генуэзские корабли] стояли на якоре поодиночке.

Теперь, поскольку венецианцы имели уже союзником и императора, приведшего [им на помощь] большие сухопутные и военно-морские силы, и в то же время к ним присоединились восемь триер с острова Крит, а еще они снарядили шесть очень больших грузовых судов, несущих на борту всевозможные боевые машины и множество отборных гоплитов, они сочли, что самое время всем вместе подойти со всеми силами и в тот же день окружить крепость. И когда это было так и сделано, ничего ими не было завершено, как я слышал, поскольку наварх венецианского флота, отчаявшись [в успехе предприятия], оставил императора продолжать войну, а сам, узнав, что из Генуи, против всякого ожидания, уже выплыли шестьдесят триер, отбыл полным ходом.

Книга 25, раздел 21

Вот что я краем уха услышал, находясь вне отечества; ты же, пожалуй, сможешь рассказать мне вернее и основательнее о том, что здесь произошло, добавляя по ходу повествования и причины происшедшего. Итак, следует вернуться к тому месту, на котором я остановился, дабы связность рассказа облегчала читателям усвоение истины.

Книга 25, раздел 22

Когда лето уже заканчивалось, получилось так, что я находился в районе Эвбейской Койлы93 и города Кариста94, и тогда же в располагающий хорошим портом эвбейский город Орей95 приплыли пятнадцать венецианских триер, о которых я говорил раньше, что они возвращались из гаваней Византия; а восемь критских [триер] отделились от них и возвратились оттуда на Крит, чтобы охранять собственные владения. Вместе же с тем остров смущали частые и грозные вести, что шестьдесят вражеских кораблей находятся совсем близко.

Посему наварх венецианского флота поспешил срочно выгрузить все экипажи со своих кораблей [на берег], а сами корабли пустыми затопил в гавани, привязав канатами, чтобы враги, подплыв, не захватили их сразу же. Затем он начал как можно скорее воодушевлять всех эвбейцев на вооруженную борьбу и одновременно послал гонцов к латинянам в Афинах и Фивах, прося себе в помощь триста отборных всадников. А весь город он не забывал день и ночь щедро вооружать, не считаясь ни с какими издержками, и ограждать вокруг всякими укреплениями.

Между тем прошло два дня, и где-то ближе к вечеру показались те вражеские корабли, подплывавшие к Эвбее. И в тот вечер, поскольку был штиль, они остались в открытом море, ужиная и обдумывая необходимые действия, а на заре построились в боевой порядок. Оснащенные всевозможным вооружением, они, приблизились и, наводя ужас, вплыли в гавань Орея с поднятыми боевыми знаменами под звуки труб, рожков и тому подобных инструментов, возбуждающих в мужчинах воинскую отвагу и мужество. А поскольку до морской битвы не дошло за неимением противоборствующих кораблей, то, оставив на кораблях лучников, сколько было нужно для охраны и чтобы отражать и отвлекать на себя стрельбу стоявших на [городских] стенах [защитников], все остальные сошли на землю, намереваясь окружить город. Они несли с собой много [осадных] лестниц и надеялись, что очень быстро возьмут город благодаря множеству и мужеству своих гоплитов.

Книга 25, раздел 23

Итак, расположившись лагерем вокруг города, они осадили его, обстреливая издалека и приставляя к городским стенам лестницы. Одновременно с этим, поскольку у них было множество рабочих рук, они издалека повели подкопы по направлению к стенам, чтобы добиться одного из двух: либо при помощи лестниц перелезть поверху, либо этими подземными ходами незаметно пролезть в город. Однако, поскольку венецианский наварх и предводитель не преминул изнутри противопоставить [их камнеметным] машинам [свои камнеметные] машины, вышло так, что нападения врагов извне не увенчались успехом.

Во-первых, метая с крепостных зубцов тяжелые камни и всевозможные снаряды, он поранил их и отогнал; а там, где видел и подозревал, что стена позволяет взбираться по лестницам, срочно добавил ей достаточно высоты, заполнив промежутки между зубцами и сделав надстройку в человеческий рост, оканчивающуюся узкой острой гранью, так что, если бы враги даже забрались на стену, опора для их ног была бы неудобной и весьма небезопасной. Что же касается того подкопа, то, рассчитав место, где по пересечении стены окажется конец подземного хода, он вырыл там поперечный ров гораздо большей глубины, чем у них, так что, когда они, наконец, прошли внутрь стен, то неожиданно оказались в яме и в глубинах смерти. И когда они рухнули вниз, защитники города стали бросать в них множество тяжелых камней и тотчас же предали их в сети неминуемой смерти.

Книга 25, раздел 24

По прошествии многих дней прибыло и подкрепление от афинян и фиванцев: триста отборных всадников и добровольческая пехота в большем количестве, чем было у них. Едва лишь молва об этом распространилась по всему острову, как многие стеклись отовсюду, имея каждый в руках прилучившееся оружие.

А военачальник и наварх венецианцев расставил ночью засады в ущельях перед городом, с рассветом же открыто вывел [из города] войско: гоплитов, легковооруженных пехотинцев, лучников и копьеносцев, а также столько всадников, сколько мог найти тогда среди горожан, так что было у него не менее пяти тысяч отборных мужей всякого возраста, способных носить оружие. Поскольку же недавно присоединилось и союзное войско афинян и фиванцев, он отважился сойтись врукопашную с врагом, имевшим не менее чем двукратное превосходство, так как счел, что лучше решить исход всей войны, если возможно, в тот же день, чем затягивать битву надолго, в то время как враги опустошают страну день и ночь.

Поэтому он выстроил свое войско и разделил на фаланги. Отдав левый фланг афинянам и фиванцам, а сам заняв правый, он повел [войско] на вражеский лагерь, вызывая их на рукопашный бой.

Книга 25, раздел 25

Итак, и те [в свою очередь] сразу же бросились к оружию, оставив корабли почти пустыми, и поначалу оказали решительное сопротивление, но потом, когда на них с силой обрушилась конница и одновременно пехота издала со всех сторон боевой клич, не выдержали и обратились в бегство, давимые [лошадьми] и поражаемые [оружием]. Затем наступила ночь, битва прекратилась, и они погрузились на свои корабли – однако далеко не в том количестве, в каком пришли, и совсем не в том же виде, ибо их пало в этой вражеской земле не менее пятисот, и не меньше чем столько же было раненых. Так что они были вынуждены беспорядочно отплыть, пока еще была ночь, влача на буксире корабли, лишившиеся гребцов. А наварх и главнокомандующий венецианского флота, срочно вытащив из морских вод два своих корабля, которые были быстроходнее прочих, и наспех вооружив их, насколько было возможно, послал один к правившим венецианцами аристократам, чтобы сообщить о происшедшем, а другой – в Византий: объявить то же самое тамошним венецианцам, а заодно проследить, куда направится противник.

Книга 25, раздел 26

Я и сам, сев на этот корабль, доплыл на нем до Геллеспонта, ибо, когда этот доставивший нас корабль поднял весла и встал на якорь близ гавани Тенедоса96, мы услышали, что флот противника причалил к Хиосу, чтобы позаботиться о раненых и вместе с тем найти, насколько возможно, замену павшим в оной битве, потому что там им было проще всего это сделать. Поэтому сообщение о победе было передано некоему путешествующему налегке человеку и послано в Византий, а сам корабль поспешно отплыл, чтобы как можно скорее вернуться на Эвбею.

Я же задержался там на четыре дня и имел возможность осмотреть неясные напоминания о знаменитой Трое97, ο которой столько говорится у великого Гомера: как из-за оной

Елены флотилии с многими тысячами мужей приплыли к стенам города и многих из его героев погубили, а сам город после десяти лет [осады] полностью разрушили. А еще я там видел устье реки Скамандр98, что проистекает с горы Ида99. И берега ее не выжжены Гефестом из-за Ахиллеса, сына Фетиды, как пишет Гомер в Илиаде, произвольно баснословя, но везде там лилии, густые кусты, и молодая трава, и всего этого достаточно, чтобы изобличить [во лжи] язык Гомера. Ну да ладно.

Книга 25, раздел 27

На другой день, найдя грузовой корабль, который отплывал в Византий, я вернулся домой, не имея при себе ни одной монеты сверх десяти золотых, ибо я все потратил в этих моих разъездах. А как я полагал, что для повседневных нужд мелкие монеты полезнее номисм, то сразу же менял вторые на первые. Придя же на следующий день [по возвращении] к продавцам товаров, я нашел, что монеты, которые я имел на руках, упали в цене и в один день так обесценились, что их стоимость с десяти номисм сократилась до восьми. А один старый знакомый, подойдя ко мне, прошептал на ухо, чтобы я в тот же день потратил все монеты на самое необходимое: «чтобы тебе, имея их, не остаться через несколько дней ни с чем, ведь они, как ты сам видишь, постоянно изменяются [в цене], подобно течению Эврипа».

И, клянусь Филием100, я удивился, как солнце [еще] терпит освещать своими лучами эту землю! Мне кажется, что оно, не будучи само причастно разума, практикует долготерпение, безмолвными словами уча [этому] нас, почтенных от общего Творца даром разума и постоянно направляемых Его законными распоряжениями, но абсолютно не внемлющих ничему из того, чему должно [внимать].

Книга 25, раздел 28

Но это было мое первое кораблекрушение [в волнах] горьких мыслей, с тех пор как я пустился в плавание по тому великому морю. Второе же – это ниспровержение отеческих догматов церкви Божией, из-за которого, когда оно еще только начинало произрастать, словно поздний сорняк на ниве101, я, послушав твоих предсказаний, что в наказание за наши грехи Бог попустит гонение на наше православие, и уяснив для себя, что не смогу этого выдержать, стал добровольным изгнанником из отечества на целых двадцать лет. О, если бы еще больше времени добавилось к моему изгнанию! Но надлежало, по-видимому, сменить одни моря на другие, еще более жестокие, чем заграничные. Ибо много я мест прошел на чужбине и много морей пересек, но мне еще не доводилось встречать таких морей, как теперь, в то самое время и в том самом месте, когда и где я как раз думал передохнуть по возвращении. Потому что все те моря и все тамошние волны грозят [только] смертью тела, наступление которой бессмертный жребий природы изначально определил в качестве закона; а бури и волны божественных догматов сулят смерть бессмертной душе, каковая смерть никогда не придет к концу.

Книга 25, раздел 29

Ведь и находясь далеко, я все же не оставался в совершенном неведении о таковых волнах. Но я, тем не менее, льстил себя некоей надеждой, воспоминая о дружеском расположении к тебе императора и о тех беседах, в которых он со страстью и горячностью души проводил с тобою дни и ночи, прежде чем взошел на царский трон, и как он зависел от твоих речей и писаний, собирая из них щедрый урожай [мыслей], так что никому бы и в голову не пришло, что его отношение может как-либо перемениться, но скорее [думалось], что оно будет только расти вместе с его тогдашними удачами.

Теперь же, прибыв и узнав, что дела обстоят совершенно противоположным образом и что воздаяния за твои труды и дружбу даны такие, какие тебе, подвизающемуся за благочестие, подобало понести, а вот ему отнюдь не подобало наносить [тебе] – ибо ему ни гонителем православия не подобало становиться, ни, даже если он так или иначе стал им, выносить решения против тебя, – тебя я похвалил за терпение, а на него весьма огорчился за его безумие. Лучше сказать, я плакал о погибели этого человека. Поистине, я удивлен и не перестану удивляться тому, как этот несчастный мог столько времени скрываться, вскармливая в дебрях своей души столь диких зверей.

Конечно, если дело в каких-нибудь святых и не подлежащих огласке причинах, я буду удивляться молча и никогда ни к кому не подойду с просьбой о разрешении [недоумения], но вместо всего [иного] мне хватит для исцеления лекарства твоих рассмотрений, даже если ты захочешь вести со мной беседу, идущую в другом направлении. Но если есть у тебя в запасе какая-либо умная мысль, то не премини поделиться ею и со мной, дорогой друг, и подай моему больному в этом отношении рассудку лекарство от великого недоумения, а себе – некое отдохновение от чрезмерной скорби102, которую тебе причинили штормы [против] отеческих догматов и встречные волны [со стороны] злых властителей. Ибо, когда мы сообщаем [друзьям] о каких бы то ни было наваливающихся на нас из темноты трагедиях, это обычно приносит некое утешение, как если бы дым страдания улетучивался через язык».

Книга 25, раздел 30

Я же сказал в ответ:

«О печали, мой лучший друг Агафангел, думаю, мне нет нужды много тебе говорить. Ибо печаль столь же переизбыточествует у меня, сколь и радость. Ведь у меня уже получается радоваться, когда я [мысленно] взираю на вечное воздаяние, уготованное для подвизавшихся за благочестие, что есть лучшее средство утешения для скорбящих. А печалюсь я, главным образом, видя шатание церкви и безжалостность преследующих [православие] властителей, нисколько не заботящихся о душе и не желающих наконец взять в толк, что существует божественное воздаяние за прожитую жизнь. А более всего, понятное дело, меня тревожит и близко касается поведение моего друга Кантакузина по отношению ко мне. В то время как я сохранял мою дружбу к нему неповрежденной и советовал ему лучшее, требуя, чтобы он пожалел свою душу, пощадил своих детей и кого еще там он имеет из кровных родственников, которым он явно оставляет в наследство гнев Божий, он счел меня одним из наихудших врагов за то, за что ему скорее подобало любить меня как благодетеля. И когда он, захватив скипетр и став могущественным, получил еще больше возможностей показать, если бы только захотел, что ему естественен лучший образ мыслей, он обнаружил, что является узником совершенно противоположной злобы, в самое короткое время явив, что все прежнее [его поведение], было театром и сиюминутным спектаклем.

Поэтому мне остается восхищаться мудрецами, которые говорят, что только тот может быть устойчивым и постоянным по отношению к своим друзьям, в ком нет служения честолюбию. Ибо честолюбивому абсолютно логично любить не самого человека103, а лишь человеческую славу, ради которой он все делает и за все берется, и ко временам приспосабливается, и все случаи использует, и как хамелеон легко изменяется вслед за случайными обстоятельствами момента, потому что несчастье [других] всячески доставляет ему, так сказать, благоприятный момент улучить свою волю и обнаружить, что его верность себе – неверность всем [остальным]. Он весьма легко становится врагом тех, чьим другом казался, и очень легко – наветником тех, кому еще недавно казался советником.

Книга 25, раздел 31

Нелегко, я думаю, найти в жизни что-либо худшее этого, как и наоборот: ничего нет лучше добра и постоянства. А всем этим управляют некие тайные логосы Промысла. Впрочем, и нам происходящее дает возможность так или иначе умозаключать, что богатство, слава и неограниченная власть яснее обнаруживают образ мыслей и природу человека, нежели бедность и жизнь в зависимости. Ибо непроизвольное бесславие подобно оковам, которые не позволяют действовать по собственному усмотрению. Потому-то характер многих людей и остается зачастую неведомым не только для дальних, но и для тех, кому случилось провести рядом с ними долгое время, ведь [истинное] лицо их образа мыслей покрыто, словно красками, внешними манерами.

Так что те, кому от природы присущ разум, могут отсюда научиться никого не называть блаженным, прежде чем он достиг конца и окончил жизнь104, и, с другой стороны, не упрекать Промысл за то, что некоторые еще прежде, чем согрешат, наказываются в жизни болезнями и разнообразными страданиями. Ибо Богу, все претворяющему к лучшему, известен огонь честолюбия, скрывающийся, как в золе, в характере человека, который, если будет подхвачен силой [обстоятельств], раздувающей его, словно ветер, зажигает сильный пожар злобы.

Итак, нет ничего невероятного в том, что, когда все ошиблись в этом человеке, обманулся также и я; ведь тот, кто сам не расположен к злобе, нелегко склоняется и к подозрению. Пожалуй, скорее удивительно, как он столько времени терпел, притворяясь и скрывая свою подлинную природу, – дело в высшей степени трудное и совершенно невыносимое. Ибо, если он не был добр от природы и большинство благих дел совершал только для виду, старательно скрывая [свой настоящий характер], то я удивляюсь выдержке этого человека. Если же тогда он действительно был тем, чем казался, и только перемена обстоятельств так легко изменила свойство его природы, то я настолько же не могу похвалить это гнилое свойство, насколько не могу порицать прежние [его дела].

Книга 25, раздел 32

Ведь теми [прежними делами] все были довольны и восхищались. Так к ним относился и я, ревностно запечатлевая их в настоящей Истории. A то, что [стал он делать] после того как получил царство, таково, что всякий желающий жить благочестиво должен ненавидеть это. А Бог, конечно, позаботится о Своей церкви, потому что в Его руках скипетры религии, и отмщение для Hero – самое легкое дело105. Мне же кажется излишним подробно расписывать то, что и так ясно всем. Впрочем, и нами в Антирретиках сказано о том, что происходило прежде, чем Кантакузин получил царство. А вслед за тем, опять же, некоторые из последующих [за его воцарением] событий мы поместили в настоящей Историив повествовательной форме и не слишком-то полемически, поскольку собственные злоключения не давали нам свободы [говорить открыто]. Но если Бог захочет при нашей жизни озарить нас сиянием безоблачного дня и дать полную свободу слова, то, я думаю, ничто у меня не останется невысказанным.

Поэтому, если ты хочешь доставить мне поводы для беседы, то, как ты [прежде] доставил мне, страстно того желавшему, существенно необходимые для истории сведения из твоей поездки за границу, касающиеся патриархов и епископов, которые повсюду содержат православную веру и посреди [разных] народов открыто учат благочестивым догматам, так и теперь [расскажи мне] обо всем, что было после твоего возвращения домой: все, что ты здесь услышал в общих беседах и в разговорах наедине о разбойничьем соборе, устроенном против нас гонителями православия, и о том, что нам, выступающим за церковные догматы, пришлось претерпеть, и о том, как большинство людей с их разными характерами расположено к нам – и знать, и люди других сословий, происхождения и образования. Тогда я и сам, конечно, не премину отвечать тебе надлежащим образом, выше всякой болезни и уныния поставив то, чтобы иметь тебя слушателем.

Ибо с тех пор, как палачи мои и православия закрыли для всех мои двери, у меня и по сей день не было никакой возможности узнать что-нибудь наверняка об этих вещах, и посему сведения об этом составляют для меня, пожалуй, самую главную потребность. Посему расскажи мне обо всем этом подробно, присовокупляя и время, в которое ты прибыл в Византий, а также и то, в которое ты услышал каждую деталь, чтобы повествование шло по порядку, и нам обоим было бы легче следить за тем, что мы сообщаем друг другу».

Книга 25, раздел 33

«В то время, – сказал он, – когда я приплыл назад в Византий, на небе уже появилось [созвездие Большого] Пса106 и лето заканчивалось. Едва сойдя с корабля, я сразу же направился к себе и в продолжении пятнадцати дней оставался дома, приходя в себя и понемногу оправляясь от тягот морского путешествия. В течение этих дней то одни, то другие друзья приходили ко мне поговорить, и таким образом получилось, что я все точно узнал о так называемом соборе: как он был наспех созван, что там было незаконно сделано председательствующими, которые выступали на стороне Паламы и открыто клятвопреступничали, а еще – как было утверждено107 учение многобожия и упразднено таинство [Христова] во плоти домостроительства.

И вдобавок к прочим вещам, которые не стоит даже предлагать вниманию тех, кто из благочестия желает мыслить здраво, [я услышал] и о том, что было варварски и зверски сделано получившими жребий пасти церковь, о которых сказал Господь: Пастыри сделались бессмысленными, пастыри. испортили виноградник Мой108.

Книга 25, раздел 34

Одновременно я также узнал об ужасном и разнообразном гонении [на православных], а затем и о том, как одни епископы разошлись с другими – почти все со всеми, – словно уязвляемые раскаянием от безмерности своих преступлений и не вынося поношений и ненависти, которые все со всех сторон обрушивали на них; как император вмешался и одних увлек лестью и денежными подачками, а других подчинил угрозами и таким образом убедил [всех их] всегда быть на стороне Паламы и составлять новые Томосы, подтверждающие его злочестивое учение.

Желание расспрашивать и выведывать обо всем прочем, что требовало бы большого досуга, я решил отложить до лучших времен, ограничив все свое усердие следующими двумя вещами: узнать насчет твоего заключения – то есть, почему властителями принято решение, что [твое заточение] должно быть более строгим, чем у других, – и кроме того, что именно написано епископами и царями в новых Томосах, и почему они, сами составив их, сами же и хранят у себя, скрывая их содержание в глубинах молчания и вовсе не дерзая объявить его тебе.

Книга 25, раздел 35

О тебе многими было не раз говорено много слов, которые, хотя и казались различными, на самом деле все устремлялись к одной цели, то есть к похвале тебе, [смотря по тому] насколько каждый из говоривших был расположен к тебе и насколько правильное понятие имел о том, что произошло. Тем, кто был наиболее близок к Паламе и [Филофею] Коккину, епископу Ираклийскому, удалось яснее узнать следующее: во-первых, [причиной ужесточения твоего содержания в тюрьме явилось] то, что тебе, весьма ревностно описывающему в Истории ромеев все события, пришлось, вероятно – или даже не вероятно, а обязательно, – написать и о церковных баталиях. Ведь если ты ради блуждающей по земле и оставляющей свой след в непрочной и фальшивой молве славы подъемлешь добровольные труды [запечатления] абсолютно никак тебя не касающихся дел государства, а можно сказать – и всей ойкумены, то кто, видя это, согласится оставить тебя свободным от подозрения и не думать, что ты тем паче постараешься употребить всю мощь своих слов, чтобы также и бури, постигшие отеческие догматы, обнародовать, насколько это возможно, на всю вселенную, а заодно показать и свою за них борьбу, и пахнущие многими видами смерти опасности, которым ты постоянно подвергаешься со стороны злославных [еретиков]? Так что это, как говорят, одна из причин, по которой противники раздражены против тебя больше чем против других и постоянно готовят тебе эти чаши смерти.

Книга 25, раздел 36

Вторая же причина состоит в том, что, в то время как другие проводили беззаботную и бездеятельную жизнь у себя дома, ты не переставал наполнять императорский дворец всевозможным рвением и ропотом. Ты то учил тех, чьим украшением являются благородное происхождение и периодические временные удачи109, всегда открыто придерживаться отеческих обычаев и законов, а от незаконных новшеств Паламы воздерживаться; то в частных беседах и публично порицал самого императора, и вместе с прежде патриаршествовавшим Исидором, и вместе с нечестивым Паламой, сравнивая его то с Юлианом и Максимианом, то с иконоборцами и подобными им гонителями [православия]. Далее, ты и этим не удовольствовался, но и на самом высоком совете110 нелепой фаланги этих пастырей, говоря дерзновенно и без обиняков, непрестанно протаскивал и повторял все те же самые и того большие [обвинения], весьма резко порицая [перед ними императора] и часто заставляя [его] еще сильнее неистовствовать против себя, при том что ты, как никто другой, знаешь, что он, если даже сегодня и сдержится, все равно будет и дальше держать зло, пока не исполнит его.

Третья же причина в том, что, насмехаясь над ними, ты угрожал в полемических сочинениях опровергнуть Томос, который они дерзнули тайно составить против благочестия.

Книга 25, раздел 37

А четвертая причина та, что тебе, уже долгое время учащему всяческой внешней мудрости, случилось иметь повсюду множество самых разных учеников, – не только детей знатных [родителей], но и тех, кто, принадлежа к людям иной судьбы, образа жизни и достоинства, от природы обладает хорошим характером и умом, – через которых ты приобрел также и их родителей, и одновременно, можно сказать, все целиком семьи, обязанные тебе благодарностью и относящиеся к тебе как к отцу, родственнику, другу и проводнику к главным благам. Поэтому твое имя почти всюду сделалось известным и вызывает восхищение, и достаточно для того, чтобы, так сказать, безмолвными речами убеждать их всех тотчас же во всем автоматически соглашаться с тобою без исследования, как когда-то пифагорейцы, как говорят, соглашались с суждениями и положениями своего учителя. Да и в этом величайшем из городов одни из твоих учеников украшают собой и возглавляют списки судей, другие – заседания совета синклита, третьи – зарубежные посольства, четвертые занимают иные высокие должности, и все они повсюду наилучшим образом исполняют свои обязанности, так что ты мог бы легко и без труда вести всех их, как бы связанных за уши, куда тебе угодно. И большинство из них открыто негодует на Паламу и его приверженцев как очень далеко отходящих от истины и от отеческих догматов и законов, а другие сквозь зубы исподтишка поносят их.

Попросту говоря, не осталось почти никого, чье мнение по настоящему вопросу не изменилось бы и не поколебалось из-за

тебя. И поэтому [твоим врагам приходится] бояться и народного мятежа, который к тебе не имеет никакого отношения – не больше, можно сказать, чем если бы каменные и медные статуи сами по себе схватились бы за оружие и двинулись в бой, – но которого им, конечно, весьма подобает бояться.

Книга 25, раздел 38

Ибо кому приходит на ум делать злые дела, тем топор совести становится палачом и непреклонным мстителем. Стоя вблизи, он постоянно бичует душу и предлагает воображению всевозможные страхи, так что [эти люди] подозревают и то, что не заслуживает подозрений и где нет никакого страха111, и случается им терпеть то же, что блуждающим глубокой и безлунной ночью по пустыням и ущельям. Куст и каменную глыбу, и движимый легким дуновением дубовый лист они считают приближением грабителей и хищных зверей и дрожат, так как всяческие ложные страхи охватывают их со всех сторон.

Есть, впрочем, и такие, кто говорит, что причина, по которой они не хотят проводить заседания сверх тех трех и не подвергают его обвинения каноническому исследованию, состоит в том, чтобы не восстановить всех против себя же, сделав эти обвинения для всех очевидными и более понятными, и не показать тем самым, что всех тех страхов, которых прежде боялись, они на деле сами же являются теперь творцами, становясь собственными же противниками.

Также называют причиной еще и то, что они не хотят досаждать всем своим противникам в равной мере, чтобы не быть изобличенными в том, что почти всех имеют врагами своих нелепых новшеств.

Итак, это называют четвертой причиной, по которой ты подвергаешься более тяжким [преследованиям] от нечестивых; прибавляют же сверх того и пятую: что, тогда как они предрекали от оракула обыкновенных у них сонных мечтаний и такого же прорицательского треножника, будто император, если послушается их советов и, приступив к таинственной трапезе жертвенника112, возложит на нее их Томос, в короткое время овладеет всеми восточными и западными [областями] страны и будет господствовать над почти всем морем и сушей, ты утверждал ровно противоположное, возвещая, согласно словам Евангелия: Когда же увидите мерзость запустения, стоящую на святом месте113, – подразумевая под мерзостью запустения Томос, тогда знайте, что приблизилось запустение114 ромейского государства и всех окрестностей.

Книга 25, раздел 39

Итак, когда они увидели, что опровержение их лжи и одновременно торжество твоей правды пришло, так сказать, прямо следом, то, естественно, покрылись стыдом и не могли ни в глаза посмотреть людям, ни рта открыть, чтобы говорить с прежним бесстыдством. Поэтому, говоря: Придите, истребим его115, они молча вооружали против тебя свои руки, готовя тебе одно из двух: либо, изнуренный печалью вместе с обычными твоими мигренями и ныне приключившейся болезненностью, ты вынужденно окончишь жизнь116, либо некоторые из них тайком нападут на тебя, воспользовавшись крайней уединенностью твоего жилища, и убьют веревкой, прежде чем кто-нибудь вообще что-либо заметит. Это и патриарх Павел, как говорят, некогда претерпел от подобных им еретиков, и многие другие – как до него, так и после. Такая смерть, как говорят, более насильственная и гораздо более быстрая, чем от сока цикуты, посредством коего сыны афинян некогда лишили этой жизни Сократа, приговорив его испить кубок с этим ядом на глазах у его друзей.

Это-то, как говорят многие, и заставило их подвергнуть тебя такой уединенности, чтобы безбоязненно делать то, что подобает делать таковым убийцам.

Книга 25, раздел 40

Итак, если ты имеешь желание при случае сообщить некоторым из твоих друзей нечто тайное, то давай, доверься мне, прежде чем ты будешь уловлен сетями таковых смертей. Ибо я тебе буду и верным Пиладом, я же – и хранителем того, что должно хранить в секрете. Потому что со мной случится одно из двух: либо и я умру с тобой, и этот дом станет для нас обоих общей могилой; либо, если убийцы раньше незаметно задержат меня и вынудят стать беглецом, я пройду всю землю и море, возвещая эту неправомочность солнцу и звездам, бичуя своим языком бессовестную десницу твоих убийц и повсюду делая рассказы о церкви и о твоей судьбе трагическим театральным представлением».

Книга 26, раздел 1

«Это то, [ – продолжал Агафангел, – ] что я мог разузнать о кознях, состроенных против тебя этими твоими врагами, и о том, почему вся целиком противная партия более чем на кого-либо бросается именно на тебя, дыша убийством117 и замышляя всевозможные виды смерти. Что же касается так называемого у паламитов Томоса и того, сколько и каких внесено в него догматов, то, если б я захотел подробно изучить все это, мне понадобилось бы, полагаю, много времени, а также большой досуг и свобода от всевозможных дел и всяких несвоевременных обстоятельств.

Ибо те, кому случайно довелось услышать их объяснения, говорят, что там нет ничего здравого или истинного и что ничто из произнесенного или сделанного [на том соборе] не упоминается [в Томосе] так, как оно было произнесено или сделано, но, как если бы жители каких-нибудь атлантических островов – которые [в силу своей удаленности] дают большую свободу языку желающих врать, не боясь опровержения, о тамошних реалиях, – ничего не видевшие и не слышавшие из здешнего, пришли бы и стали утверждать, что лучше нас знают о здешних событиях, и выдумывать некие диковинные и странные истории, так точно действовали и сторонники Паламы, и такие рассказы поместили они в свой Томос.

Книга 26, раздел 2

Ибо они с великим бесстыдством изложили там то, что они хотели бы, чтобы произошло, но чего не случилось, и что они хотели бы сказать [тогда], но не смогли, с одними из немедленных опровержений уже столкнувшись, а других еще только опасаясь. Ведь [теперь] обстоятельства момента придали им решимости врать, не боясь опровержения, и они были уверены, что то, чего им не следовало обнародовать, останется не увиденным и нами.

Итак, говорят, что Палама среди прочего, что он делает, чтобы обманывать простецов, и якобы ради успокоения возмутившихся против него епископов, вырезая и подчищая некоторые из своих богохульств, в своих новых Томосах выражает [тот же] богохульный смысл другими словами, поскольку епископам известно лишь, что подчищено плохо изложенное ранее, а значения стертого и заново изложенного они вовсе не понимают и даже не задумываются о том. Ибо он, как говорят, и свидетельства от Писания приводит не как они есть, но искажает их, то усекая и изменяя, то делая ложные выводы и перетолковывая. Если тебе угодно и ты располагаешь свободным временем, я не замедлю теперь привести тебе некоторые примеры и предоставить повод для краткого опровержения».

Книга 26, раздел 3

[Григора:] «Сейчас, Агафангел, совсем не время опровергать этот Томос противной партии. Ты и сам не станешь отрицать этого, если основательно рассмотришь [положение дел]. Ибо многие враги подстерегают нас, тщательно перекрывая все подступы, и многие сидят, напряженно следя за нашим языком, словно некие караульные на часах, пытаясь заполучить хоть какой-нибудь слабый повод, чтобы самым бесстыдным образом оскорбить нас и одновременно лишить настоящей жизни, думая, что тем самым оказывают службу господствующим ныне118.

Меня, впрочем, смерть нимало не тревожит, ибо она соприродна [нам] и, если не сегодня, то, наверно, завтра приблизится к нам неслышными шагами. Но мне жаль гонителей: как бы они из-за нас не возбудили против себя гнев Божий. Сего ради нужно молчать, и в особенности еще потому, что нам не случилось иметь на руках этот Томос, чтобы выдвигаемые обвинения были во всех отношениях надежными и не пустыми.

А когда озарит нас сияние безоблачного дня, и язык наш получит, с помощью Божией, надлежащую свободу слова, тогда и я на досуге восприму и оплачу моего мертвеца, и тогда буду горько рыдать о сокрушении моего народа, пытаясь при помощи, так сказать, неких повязок и врачебных средств лечить, по возможности, воспаление столь тяжелой болезни.

Книга 26, раздел 4

Что касается нынешних епископов, ты не должен удивляться, что большинство из них не способно здраво понять даже начальные принципы элементарной логики, наравне со многими детьми и младенцами, но, самым грубым образом [понимая] относящееся к божественным догматам ... тратят все усердие119. Также не стоит тебе никого пытаться переубедить, ни вообще связываться с кем-либо из них, ибо все они исполнены подозрительности. И насколько они слепы и невежественны в отношении нравственного совершенства120, настолько же исполнены коварства и зависти, так что с легкостью будут походя клеветать на тебя перед господствующими. Ибо многого недостает всей злобе древних и новых злодеев, чтобы мы могли сравнить ее со злобой этих людей. Если и нелегко рассмотреть ее при первой встрече и сразу же вынести свободный и беспристрастный приговор того суда, который находится в ведении рассудительной способности души, то посредством длительного опыта возможно уловить некие признаки, поскольку природа [этих людей] предлагает как бы туманные намеки – не намеренно, но как бы мимоходом. Иногда и язык незаметно для них самих невольно выдает скрытые пороки души, когда ее подобно ветру распаляет некая ярость или какое бы то ни было сильное внешнее влияние и неожиданное воздействие.

Книга 26, раздел 5

Ибо сколько у людей существует разновидностей оттенков кожи и телесных форм, столько же различий и в состояниях души. И ты можешь видеть, как это [разнообразие] простирается в бездны бесконечности, и познание [его] поистине нигде не может остановиться, ибо оно превосходит всякое теоретическое представление ученых людей, громко и с удовольствием насмехаясь и откровенно издеваясь над абсолютно всеми научными и практическими методами. Ибо им поистине многого недостает, чтобы исследовать, какое соображение121 будет надежным арбитром тайн души. Иначе никто бы больше не нуждался [для уразумения сего] во внешних повадках и оттенках [поведения], безмолвными речами намекающих на эти [тайны], сперва неясно, a no мере углубления – все более совершенно, так что уже несколько проще становится и относить их так или иначе к первым причинам и различиям оттенков и состояний души, и цепочку связных намеков всегда возводить – постепенно и понемногу – к чему-то [уже] известному, и выстраивать дальнейшие ходы рассуждения, опираясь на первые признаки.

Книга 26, раздел 6

Ибо ты видишь122, что эти люди, не имея абсолютно ничего своего, чем бы хоть в какой-то мере можно было похвастаться, прибегают к непонятным сновидениям, приходя к тому же, что и авторы [античных] трагедий, которым для кульминаций и развязок их драм нужен некий бог из машины, так как им нелегко вывести из ложных и бессмысленных посылок и начал изящный конец. Вот и эти [люди], видя, как основанные на сновидениях ложные пророчества стремятся исполниться с точностью до наоборот, объявляют, что содержание сновидений имеет двоякий смысл. Однако я охотно спросил бы их, почему же это Бог противится их делам и ожидания, основанные на таковых предсказаниях, всегда обращает в их противоположность, а в особенности – когда императорская власть дает их нечестию больше силы [действовать] против нас. Ибо тогда прибавляются и ущербы: царям – в самом для них дорогом, а всем вообще ромеям – в том, что касается городов, а также государственных и частных дел, – и все как бы исполняется кораблекрушений и разного рода опасностей. Ведь если бы они были мстителями [за нарушение] отеческих обычаев и догматов и карателями беззаконных, [Богу] надлежало бы воздать им благоденствием государства и обширностью империи, а не наоборот – настолько увеличивать бедствия, насколько они усиливают гонение против нас.

Ибо [отсюда] может следовать одно из двух: либо надлежит думать, что Бог несправедлив, обращаясь против тех, кто, как они говорят, борется в защиту божественных догматов; либо – что Он, будучи справедливым, хорошо делает, явно противодействуя им, поступающим несправедливо, дабы в неразумных зародилось благоразумие и покаяние за их действия, направленные против нас. Но их ум, впав в безрассудство, ослеп, и они раз и навсегда простились со всяким благоразумием.

Книга 26, раздел 7

Но поскольку ты до сего дня еще не сталкивался со злочестивыми писаниями Паламы, так как был вне страны, то я теперь вспомню один или два ближайших [примера] его [нечестия] и покончу с этим, чтобы ты и сам, как распознают ткань по кромке, мог понять, как этот негодяй из самых дурных представлений, рассеянных подобно семенам в его надменном мышлении, извлекает массу нечестия. Когда, после многих попыток, ему с помощью насилия и не без труда удалось войти в Фессалонику – я не стану говорить о том, сколько Богом было явлено знамений, поистине высмеивающих и отвращающих его вход туда: рассказы об этом можно часто слышать от всех, – и он вместе с другими священниками совершал священную жертву123 в божественном святилище, случилось, что [Святые] Дары пролились из божественной чаши на землю. Все были в ужасе от происшедшего, но он увещевал их не смущаться, говоря: «Если тогда излиянная кровь Христова была попрана иудеями, то ничего странного, если и эта, освященная людьми, [евхаристическая кровь] случайно потерпела то же самое».

Книга 26, раздел 8

Видишь, как и этот случай показывает, какие представления он имел с давних пор: ибо он не считает, что освящаемое божественными молитвами священнодействия [вещество хлеба и вина], поистине становится телом и кровью Христа, но как Сына он во многих своих сочинениях называет низшим Богом и отличным от сущности Отца, так и это [евхаристическое тело называет] низшим того [истинного] и весьма отличным от него, и [говорит поэтому, что] ничего странного, если и это [евхаристическое тело Христово] пренебрегаемо нами, как некогда то [первое] – Его иудейскими убийцами.

Одного этого достаточно, чтобы направить твои мысли к первым причинам и различиям скрытых болезней его души и опирать [на них], как на основание, дальнейший ход рассуждения. Второе же – это то, что, будучи упрекаем во многобожии, он говорил, что не являлся ни евреем, ни одним из исмаилитов, чтобы ему почитать единого Бога.

Я бы охотно перечислил и еще более многочисленные и важные [примеры], имеющие отношение к той же злонамеренности, а также показал бы и раскрыл, какие сокровища нечестия содержат в себе эти немногие, но воздерживаюсь по двум причинам: во-первых, потому что ты, будучи умен, и сам [все] понял, едва услышав [уже сказанное], а еще полнее уразумеешь, когда прочитаешь его книги; и во-вторых – полагая, что тебе уже пора идти домой, пока тебя не заметили окружающие меня всевидцы124 и жестокие тюремщики».

Книга 26, раздел 9

Так обстояли дела. Затем дорогой Агафангел, сказав и выслушав все это, ушел ночью, причем никто из моих охранников не заметил его. С тех пор прошло шесть месяцев, которые он с пользой провел в этом Городе, общаясь и беседуя с самыми умными и уважаемыми из византийцев. Собрав много информации, непосредственно примыкающей к тому, что он слышал прежде, он снова пришел, как раньше, чтобы по порядку сообщить мне недостающее. Вот что это было.

Книга 26, раздел 10

«Когда крепость, называемая Галата, – говорил он, – оказалась отрезана от моря и суши и, как сказано выше, была год назад упомянутыми четырнадцатью большими венецианскими кораблями лишена судов, которые обеспечивали доставку хлеба из верхнего125 моря, а император предпринял дальнейшую борьбу [с венецианцами] и стал сражаться на море десятью триерами, а на берегу – сухопутными силами, сильная нехватка продовольствия объяла латинян, находившихся внутри. Поэтому император, сжалившись над ними, направил к ним делегацию, клятвенно заверяя, что оставит их безнаказанными, захотят ли они оставаться на месте или идти куда угодно, при условии, что сперва будет разрушена новопостроенная стена вокруг замка.

На это они кичливо ответили со свойственным им [как всегда, так] и теперь высокомерием, сказав среди прочего и следующее: «Если бы ты поклонялся единому Богу, Создателю всего, мы могли бы беззаботно жить в не окруженном стеной месте, полагаясь на незыблемость клятв. Теперь же, не зная, какому из бесконечного множества богов, которым ты поклоняешься, ты вручаешь залоги своей верности, мы вынуждены опасаться, как бы наш слух не был обманут омонимией и упоминанием единого Бога, и мы бы не потонули в разлитии того бесконечного множества и не потерпели бы телом и душой бесконечные кораблекрушения».

Книга 26, раздел 11

Услышав это, император решил, что получил смертельный удар в сердце, и вместо всякого другого лекарства замыслил убедить патриарха Александрийского, а также Антиохийского, которых он еще издали обхаживал [осыпая] дарами, чтобы они, лично прибыв в столицу, согласились с новыми и противозаконными Томосами и, подписав их, были бы впредь единомышленными [с ним], рассчитывая на простоту их нрава и безыскусность в обращении с текстами. Он думал таким образом получить возможность называть уже всеобщим собором то частное и разбойничье собрание и в дальнейшем игнорировать всех порицающих его как безумцев и нисколько не смущаться. Таким образом, полагая, что может все уладить своим умом, он, как видно, совсем не учел промысел Божий.

Книга 26, раздел 12

Когда осень была уже где-то около восхода Арктура126, и распространился слух, что более ста венецианских триер миновали Ионийский залив и, оставив по правую руку Адриатическое море, обходят керкирские, закинфские и пелопонесские города, набирая там мужчин во цвете лет, годных к военной службе, которых они побуждают записываться в войско обещанием значительного денежного довольствия – ибо корабли те были громадного размера и нуждались в команде более чем в триста человек каждый, – то дозорные триеры генуэзского флота, проведав о том, как можно скорее пришли на Хиос с этим сообщением и, взбудоражив остров, без малейшего промедления снялись в тот же день и на всех веслах устремились прямо в Византий, поскольку [считали, что] лучше там ожидать нападения врагов, где и Галатская крепость могла бы принести им большую и разностороннюю пользу.

Итак, сразу же снявшись оттуда, они на всех шестидесяти кораблях достигли сначала устья Геллеспонтского пролива и отсюда [пришли и] встали на якорь у Тенедоса. Они оставались там в течение многих дней, и вовсе нигде не обнаружили ни врага, ни каких-либо боевых действий, но, попросив и получив дозволение купить провиант, с миром удалились. Так поступая, они спокойно объезжали все приморские города ромеев вплоть до Перинфа, называемого также Гераклеей127. He встретив никакой к себе благосклонности и возможности купить продовольствие, они стояли там, пребывая в смятении и ожидании известий из Галатской крепости – подготовились ли [тамошние генуэзцы] достойно принять флот? – ибо они уже предварительно послали туда десять кораблей. Между тем некоторые из моряков, проходя мимо полей, собирали овощи и траву и таким образом доставляли чреву ежедневную трапезу, поскольку были истощены сильным и многодневным голодом.

Книга 26, раздел 13

Гераклейцы же, словно пораженные насланным Богом ослеплением ума, вместо иного гостеприимства устроили ночью засады на моряков, а на рассвете схватили многих латинян и убили. Это вызвало у латинян сильную ярость, хотя они и хотели воздерживаться любой ссоры, пока не достигнут Византия, не проведут переговоры о мире, не перехитрят императора всевозможными обещаниями и денежными подарками и не убедят его расторгнуть договор с венецианцами и предпочесть договориться с ними. Поэтому они на протяжении многих часов спорили между собой и [в результате] решили, что совершенно невыносимо молча пройти мимо совершенного преступления, тем более что отсутствие дисциплины в смешанной из многих [народностей] команде, разжигало и раздувало огонь войны.

Посему на рассвете следующего дня навархи приказали горнистам трубить сигналы к бою, и таким образом все они с оружием в руках, попрыгав с кораблей, бросились мстить и окружили город. Взломав немедленно все ворота, они за пару часов взяли город, полный не только исконных жителей, но и покинувших окрестные фракийские деревни из-за частых нападений язычников128 и перебравшихся туда, и захватили всевозможные богатства. И все латиняне хлынули отовсюду [в город] и всех людей всякого возраста, кто не успел спастись бегством, порабощали так [жестоко], что на тех было жалко смотреть.

Книга 26, раздел 14

Занимавший же епископский престол этого города Коккин129 – ибо так за красноту и свирепость лица был прозван пастушеский отец130 – в то время отсутствовал на месте. Ибо он как раз обретался в Византии, от всей души и со всем усердием способствуя новшествам Паламы, а о пастве своей мало заботясь. Здесь он раздувал гонение на православие, а императору предсказывал будущее на основании сновидений и обещал ему от такового оракула нечто великое и неизреченное, а именно: власть над все новыми областями и овладение без труда всей восточной и западной частями империи, имевшие воспоследствовать непосредственно за гонением. Но поскольку предсказания Коккина обернулись полной противоположностью, это привело императора в сильное недоумение, и то, что вчера и третьего дня он допускал и во что весьма охотно верил, теперь повергало его в сомнения, так что он имел в себе бурю помыслов и, отбрасывая прочь эту глупую болтовню, пытался многими упреками осыпать не стыдившихся столь очевидно лгать. Однако доставлявший ему эти прорицания [Коккин] сразу оказался поблизости и, неверно истолковывая истину, снова убедил его, пользуясь его простотой, и говорил, что все это – действие сопротивного духа, дабы [император] угасил [в себе] ревность о благочестии, нарушив ход преследования [инакомыслящих]. Говорил также, что это является для него чем-то вроде испытания от Бога и, возможно, станет начатком будущего счастья: «дабы от преизбытка той радости твой разум не увлекся бы самомнением, и ты бы не лишился тех обетованных [тебе благ], а мы бы не обманулись в наших больших надеждах; ибо кого Бог хочет возвести к власти над чем-то большим, тех делает более испытанными, приуготовляя их посредством неких малых трудностей».

Книга 26, раздел 15

Но этот [Коккин] произносил такие клеветы на истину и таким образом бесстыдно насмехался над благочестием, а о пастве, жестоко терзаемой там [в Гераклее] врагами и день и ночь безжалостно истязаемой ради [отнятия] всего ее богатства, не заботился, все считал второстепенным по сравнению с усердием в преследовании веры и даже следующего явного обличения явно не стыдился: ибо что некогда сделал великий Константин – который, схватив бунтовавших тогда иудеев, пытавшихся восстановить Иерусалимский храм, и изувечив им уши, предал их в руки биченосцев, чтобы те повсюду водили их за собой и бичевали бы их необузданный нрав вместе с плотью, дабы мятеж их не стал и для многих других памятной стелой [безнаказанного] злодейства, – то теперь совершил Бог, изобличив нечестивого пастыря этого города, посмеявшись над его131 предсказаниями и вздор оных напыщенных мечтаний выставив напоказ посреди суши и моря [у позорного столба], превосходящего всякую стелу132.

Ибо как Константин тем евреям изувечил ту часть тела, посредством которой более всего надлежало слушать и уразумевать пророчества Спасителя, предсказавшего полное разорение этого здания [храма], а о восстановлении его ничего не прибавившего, так и Бог теперь первым здесь подверг осмеянию принесшего императору прорицания в качестве растопки для огня гонений на православие и явственно опрокинул треножники его сновидчества, сделав его чуждым его пастве, ведь он делал вещи, недостойные всякого пастырства и Бога, так что самые дела его едва не вопияли, что нечестивый пастырь должен быть прогнан императором от пастырства. Поскольку же император, вместо того чтобы наказать, увенчал его как победителя, Бог приговорил обоих к общей каре, превратив город в пастбище для скота, а народ, увы, рассеяв по всей вселенной, дабы все прочувствовали обличение нечестия и то, каковы плоды дурных семян или, лучше сказать, начатки будущих бедствий.

Книга 26, раздел 16

Итак, после полного опустошения и разорения Гераклеи латиняне решили возвратиться со всеми кораблями ко входу в Понт Эвксинский и стать в тамошних гаванях, отстоящих не очень далеко от Галатской крепости, и оттуда уже направить к императору посольство для переговоров о перемирии. Когда они прибыли туда, к ним присоединились еще пять триер с иными отборными мужами из числа самых уважаемых жителей крепости, которых прежде называли левкофорами133, подобно тому как некогда отборных гвардейцев Александра Македонского – левкаспидами134. Ибо как тех вошло в обычай называть по цвету их щитов, так теперь и этих – из-за белизны их одежд – левкофорами. Это воины, пользующиеся почетом за свое мужество, которое они обещали честолюбиво выказывать в предстоящей борьбе вплоть до смерти, поскольку все предварительно связали себя общей публичной клятвой не щадить живота своего. Их число равнялось пятистам.

Итак, когда флот генуэзцев возрос теперь до шестидесяти пяти триер, они уже смело направили посольство к императору, обольщая его чарами [и склоняя] к принятию доводов посланников, в числе коих первое место занимало блуждание венецианских кораблей, их разделение друг от друга вследствие обрушившегося на них тем временем шторма и возвращение восвояси.

Книга 26, раздел 17

Однако, поскольку император твердо надеялся на их приход и всеми силами отклонял посольство, то генуэзцы, потерпев неудачу, послали к приморским городам ромеев в Понте Эвксинском десять триер, которые после двух дней борьбы взяли Созополь, чрезвычайно богатый и многолюдный ромейский город, отстоящий более чем на тысячу стадий от горловины Понта. А император выкопал рвы кругом всей обращенной к морю стены Царицы городов, зубцы стен сделал выше и укрепил, надстроив венец из деревянных башен и полубашен. А генуэзцы то угрожали [войной], то посылали посольства на предмет заключения мирного договора. Когда же время разрушило сменяющие одна другую надежды135, и им стало недоставать продовольствия, они оказались перед необходимостью вести переговоры с персами, владеющими Вифинией. Итак, они направляют посольство к их предводителю136 и одни подарки [сразу] посылают ему, а другие обещают, прося [персов] быть им постоянными союзниками и ежегодно получать всевозможные подати стоимостью во много талантов.

Книга 26, раздел 18

В этом положении сильная печаль снедала душу императора, видевшего, что отсутствие венецианских кораблей затягивается надолго. Ибо – вернемся к предыдущему пункту моего рассказа – они сначала все вместе невредимо приплыли в середине осени на Крит – как говорят, тридцать каталонских [кораблей], и семьдесят венецианских, – где провели много дней, запасая достаточное количество продовольствия. Затем, с наступлением благоприятной погоды, они вышли в открытое море, но не прошло и двух дней плавания, как они попали в Икарийском море137 в ужасный шторм, поскольку сильнейшие ветры, налетающие с Севера, уже распространились над Эгейским морем. Поэтому они разделились друг с другом на большие и меньшие части, и одни двинулись обратно на Крит, другие пристали к Эвбее, а третьи достигли Кикладских островов. А некоторые и погибли, разбившись ночью о камни и мели.

Поскольку же в Венецию им было не вернуться – ибо что было однажды утверждено тамошним советом, имеет уже непреложную силу закона, а им там было велено одно из двух: либо вернуться победителями врагов, либо всем вместе погибнуть от рук врагов; а если кто возвратится иначе, то его ожидает безоговорочное наказание в виде самой позорной смерти, – то все они равным образом были вынуждены единодушно плыть, каждый из своего места, прямо в Византий.

Книга 26, раздел 19

Итак, случилось, что восемьдесят две из этих рассеянных [по морю] в течение многих дней триер встретились и вскоре с большим трудом – ибо они снова попали в шторм, хотя и не слишком сильный – достигли Тенедоса. Там они, пережидая в течение многих дней непогоду, приходили в себя насколько это возможно. Когда же затем подули попутные южные ветры, они на заре отчалили, но под вечер случился сильный встречный ветер, и они стали на якорь у одного из городов Херсонеса, называемого Сест138.

И оттуда они отплыли снова через много дней. Поначалу им дул мягкий южный ветер, но на следующий день он так разбушевался, что только семьдесят восемь [триер] с трудом смогли достичь островов Пропонтиды, в то время как стояли последние дни зимы и весеннее равноденствие было уже на подходе. А поскольку те острова отнюдь не располагали достаточной для такого большого флота гаванью, все корабли качались двое суток, стоя на якоре в открытом море. Это было большой ошибкой, так как снизу вздымались волны, а ветер и не думал стихать. Ведь и генуэзцы могли внезапно выйти против них, поскольку уже давно обдумывали это и готовились напасть на них, утомленных обратным плаванием.

Книга 26, раздел 20

Примерно так обстояли дела. Но поскольку они и там не могли больше оставаться и сражаться с морем, волнами и постоянно усиливающимся ветром, то, снявшись и оттуда на третий день ближе к вечеру, они медленно и с трудом двинулись к гавани Византия. И одновременно оттуда вышли восемь ромейских триер, чтобы сопроводить их и помочь зайти в порт, идя впереди и показывая путь. Но, прежде чем они достигли берега, их внезапно атаковали генуэзские триеры, уже очень давно поджидавшие в засаде. Сначала они посылали вдогонку за ними быстроходные триеры – по две и по три с промежутками, – а затем все вместе предприняли энергичное и очень стремительное нападение, так что венецианцы были вынуждены тотчас принять бой, хотя они и так сильно устали, а море было таким неспокойным из-за тогдашнего шторма.

Генуэзцы же, увидев, что враги обратили к ним носы [кора- блей], сразу же дали задний ход и без оглядки бежали к горловине Понта и привычным гаваням. А венецианцы теснили их, преследуя и обстреливая с тыла, при том что четыре триеры они оставили там, в гавани, поскольку те из-за шторма немного побились о выступающие скалы.

Книга 26, раздел 21

Вместе с этими [венецианскими триерами преследовать врага] вышли и те ромейские, поддерживая и возгревая в них воинственный пыл. И случилось им схватиться друг с другом там, где стоят двойные колонны, имеющие вид некоей гробницы139. Ибо там они, весьма устрашающе и отважно устремившись друг на друга, вели морскую битву. Больше всех [отличились] с одной стороны каталонцы, а с другой – те пятьсот левкофоров, часто перепрыгивавшие со своих кораблей на вражеские и то отсюда туда изгоняемые140, то оттуда сюда, совершавшие внезапные вылазки и нападения, со звериной жестокостью беспощадно рвавшие друг друга на части и не жалевшие собственной крови и плоти, как если бы она была чужая. И если бы наступившая вскоре ночь не прервала это сражение, все они, пожалуй, скоро погибли бы там, умерщвленные друг другом и морем. Ибо они насилу разошлись – весьма неохотно – где-то во втором или третьем часу ночи.

Когда же настал следующий день и снял покров с событий того вечера, можно было видеть венецианские триеры, стоящие на якоре где-то вверху, в районе так называемой гавани Терапеа, поблизости от храма Сераписа141, в то время как генуэзские качались в море ближе к востоку [от них], у берегов Халкидонии, уткнувшись носом в песок.

Книга 26, раздел 22

Ибо западной части генуэзцы боялись больше, чем восточной, потому что здесь они имели противниками ромеев, а там – союзниками и соратниками варваров, которые по мере возможности издали ободряли их хлопками, частыми криками и какими-то невнятными воплями, а в особенности потому, что рано утром видели множество ромеев спускающихся по рекам из материковой части к морю ради того, чтобы помочь венецианцам и заодно поживиться добычей с разбитых кораблей. А обеим армиям случилось потерпеть немалые потери: генуэзских погибло двадцать два корабля, а венецианских – восемнадцать, из которых большинство составляли суда каталонцев, сражавшихся смелее всех. Ибо они, как рассказывают, устремившись прямо на врага – наварх на наварха, матрос на матроса, – вели ближний бой, как на суше, и поубивали множество врагов, так что даже несколько кораблей потонули со всей командой под тяжестью внезапно набросившихся друг на друга в ночной тьме [мужчин].

Были и такие [корабли], которые по неопытности и незнакомству [управлявших ими моряков] с местностью, будучи гонимы волнами, разбивались на мелях и выбрасывали людей на берег, так что на следующий день можно было видеть, как многие каталонцы бродили по земле ромеев, не зная ни греческого языка, ни где они находятся, ни куда им идти, чтобы улучить спасение. А были и такие, кто от ран падал и умирал.

Книга 26, раздел 23

Иные падали на [прибрежный] песок полумертвыми, а иные – уже совсем испустившими дух, вперемешку из того и другого войска. Ибо когда корабли были выбрасываемы [на берег] волнами, то они, хоть и повываливались наружу, однако схватки не оставляли, но оружию противопоставляли оружие и пешим фалангам – фаланги, так что получилась двойная битва, морская и в то же время сухопутная. Те раненые, которые еще могли идти, использовали друг друга в качестве провожатых и через целый день пути были уже в Византии, и получили некоторое облегчение.

Среди же массы жителей материковой части, которая, как сказано выше, стекалась с востока к побережью, было совсем немного солдат, а большинство представляло собой смешение людей всякого рода занятий, прилежавших ремеслу и земледелию. И не было никого из них, кто бы вернулся домой без добычи, поскольку морские волны выбрасывали на сушу всякого рода оружие, метательные снаряды, щиты и шлемы, а также болтающиеся в море корабли обеих армий, совершенно лишенные военных моряков и весел, но полные ценных вещей и трупов, обильно покрытых кровью.

Книга 26, раздел 24

После той морской битвы общая болезнь распространилась на большую часть состава обоих флотов, вследствие чего очень многие умирали с обеих сторон. Поэтому каждая сторона оказалась перед необходимостью подумать о том, что было бы полезно предпринять. Итак, венецианцам показалось целесообразным переместить свой флот. Хоть они и желали бы ловить там спускающиеся из Понта [Эвксинского] торговые суда врагов, которые доставляли провиант из Скифии и [с берегов] Танаиса, но в противоположную сторону их тянуло не только желание поправить здоровье их больных, но и ежедневно требовавший [того же] большой и разнообразный недостаток жизненно необходимого. Поэтому, отвязав причальные канаты, они возвратились оттуда и встали при входе в гавань Византия, смотрящую на восток, проплыв мимо стоявших слева от них вражеских кораблей вдоль побережья области Халкидония, которая была в руках варваров.

Ибо и враги их, находясь в столь же стесненном положении от недостатка продовольствия и вместе с тем видя больными своих лучших мужей, которым повезло не пасть от вражеского меча, становились на якорь в гаванях варваров, бывших, как уже сказано, их союзниками. Они поступали так ради пропитания и многих других больших и разнообразных ожиданий, а еще для того, чтобы похоронить своих мертвецов на чужбине, вдали от родной земли, не ставя в известность их жен и детей.

Книга 26, раздел 25

Они настолько поразились дерзости врагов, что сочли недостаточным иметь поблизости варваров, которые оказывали им самую сильную поддержку, но решили, что необходимо также привести и рядами поставить в линию, словно башни и стены, самые большие из своих кораблей с великим множеством солдат на палубах и на верхушках мачт, имеющих наготове кучи камней, чтобы бросать на врагов и отражать таким образом их атаку.

Имея кораблей меньше, чем было у противника, да и то по большей части без солдат, поскольку те были выкошены морской битвой и последовавшей за ней болезнью, они также оказались перед необходимостью набирать наемников из чужих стран и рекрутировать вифинских варваров, на что вождь последних Гиркан согласился за очень большие деньги. Итак, наняв оттуда более тысячи легковооруженных [пехотинцев], они разделили их [на отряды] и одних, выстроив на восточном морском берегу, обязали помогать, если потребуется; а других отослали, приказав охранять изнутри и снаружи городок Галату и заодно совершать частые вылазки и набеги и грабить предместья Византия, чтобы отвлекать внимание византийцев на собственные проблемы, чтобы у тех не было ни досуга часто оказывать военную поддержку венецианцам, ни возможности легко доставлять извне провиант.

Книга 26, раздел 26

Это сильнее всего нанесло византийцам ущерб. Ибо когда в город зашло более восемнадцати тысяч военных моряков, которым ежедневно требовалось много еды, то византийцам, которые из-за войны были в течение длительного времени со всех сторон отрезаны почти ото всех [источников провизии] – как прочих нужных на столе продуктов, так и того, что соседнее море в течение всего года дает рыбакам на всякий день, – вскоре не только стало недоставать самых необходимых припасов, но уже и стоимость хлеба в течение нескольких дней удвоилась по сравнению со вчерашней и позавчерашней.

От этого предводители венецианцев попали в крайне безвыходное положение, потому что их вынужденное бездействие поглощало время, ибо они, хоть и стремились отомстить врагам, не знали, с какой стороны за это взяться, когда враги их были столь надежно защищены с суши и моря, как я уже рассказывал. А больше всего треволнения помыслов обуревали душу императора, постоянно прикидывавшего различные комбинации, которые, казалось бы, должны были сулить большие надежды, но в результате, как правило, приводили к полной противоположности, как будто нарочно насмехаясь и опрокидывая все его задумки и старания.

Книга 26, раздел 27

А что еще хуже, в то время как на него обрушивались столь многочисленные и сильные штормы, ему было не уйти от проблем с сыновьями, но уже и те восставали на него из-за власти, которая и так-то терпела кораблекрушение, стояла на зыбкой почве, загоняемая в самые что ни на есть стесненные обстоятельства, – тогда как им, конечно, надлежало бы скорее делать все возможное, чтобы помочь своему отцу и государю вообще и в частности, посылая всякий собственный интерес в глубины забвения. Так, и Иоанн Палеолог, его зять по дочери, считая власть издавна причитающейся ему от отца, хватался за нее обеими руками и никому не уступал наследства, и Матфей, также будучи сыном, давил на него и тоже требовал [власти], которая теперь и ему причиталась от отца, поскольку скипетр уже перешел другому по прихоти судьбы, всегда действующей таким образом, часто переметывающейся на сторону то одних, то других и посредством столь непредсказуемых и таинственных изменений управляющей жизнью [людей]. Сегодня она на того, а завтра на этого обращает благосклонный взор, затем же наоборот, и постоянно бывает то одно, то другое, так что это становится у нее, так сказать, неписаным законом, исстари приросшим к государственным делам и нелегко допускающим изменение без [пролития] крови и вообще без насилия. Ведь [приходилось] опасаться и подстерегающих таковые [государственные дела] злых бед, протягивающих [к ним] руки, исполненные всяческих смертей; и поэтому необходимо было, прежде чем уйдет [из жизни император,] сдерживающий, подобно перешейку [между двумя морями], волны с обеих сторон, определить положение обоих [сыновей].

Книга 26, раздел 28

Итак, видя такой натиск волн, одновременно обрушившихся на него в столь краткий промежуток времени, император гневался и раздражался, и разнообразные сильные боли пронзали его душу. He зная, куда обратить взор, чтобы найти хоть какое-то утешение, он оплакивал себя самого и, казалось, разочаровался в жизни. Он все время молчал и вообще ни с кем не хотел делиться ничем сокровенным, поскольку привык всегда сразу отвергать все советы, прежде даже чем выслушает их.

Императрице же, видящей супруга столь опечаленным, пришло на ум сказать ему следующее:

«Нет никого, я думаю, из обладающих умом и смыслом, право судящих обо всем происходящем, кто бы не знал, что беды приходят к людям не без воли Божией, как, разумеется, и благополучие. А что Бог справедлив и любит людей, поступающих праведно142 – и это, полагаю, известно всякому, чей ум и душа направляются кормилом благоразумия. Если же кто-то рано утром говорит, что он намерен идти вперед по дороге со всем усердием, а вечером видят, как он сидит настолько позади, насколько должен был быть впереди, тогда даже обладающие малым умом могут понять, что это определенно от Бога, недовольного поведением путешественника и всему, что тот делает, противящегося, обращая результат его усилий в полную противоположность ожиданиям.

Книга 26, раздел 29

Я вспоминаю, как Григора не раз, не два и не три, а поистине очень много раз говорил нам обоим в наших неоднократных долгих и разнообразных личных беседах здесь [во дворце] – да ты и сам знаешь это, – что книги Паламы полны великого нечестия; и он говорил и обещал нам, что если мы будем принимать их и всячески выказывать великое к ним благоволение, то никакое из наших политических действий не получит хода у справедливого Бога, но все они потерпят крах и явно для всех погибнут, как нивы от молний с неба. И если бы даже какое-то одно из наших дел в начале своем и казалось удачным, то пройдет не так много времени, и в конце мы пожнем самый обильный горький урожай. Мы слышали, как он говорил это и в публичных143 [собраниях] без малейшего колебания, свойственного в большинстве случаев тем, кто боится неизвестности будущего. И ты сам знаешь, как мы прогневались на этого человека за его откровенность, а он не отступал, продолжая говорить. Итак, стоит подумать, не оттого ли мы трудимся без толку, что Бог борется [против нас] из-за учения [Паламы]».

Книга 26, раздел 30

Когда же она сказала это и тому подобное, император ответил:

«Женщина, не все подряд нужно приписывать Богу. Ведь есть и некий действующий тиранически случай, произвольно вмешивающийся в дела людей, и при ближайшем рассмотрении [оказывается, что он] скорее управляет человеческими судьбами, нежели Бог. Его называют энергией, с одной стороны – нетварной, а с другой – обладающей деспотическими чертами и деспотически управляющей144 [всеми] вещами посредством самопроизвольного импульса и движения.

А если не так, то я скажу тебе кое-что – хоть ты и сама это прекрасно знаешь, – что засвидетельствует и подтвердит мою правду. Ведь тебе известно, какими и сколькими денежными даяниями я старался привлечь к нам благоволение Божие, каковые я полными горстями раздавал священникам и монахам, и проводящим жизнь в пещерах и на горах, и всем, кто иным образом живет в бедности и болезни, и делал это частью публично, а частью так, что совсем никто не видел этого. Однако это не принесло нам никакой пользы, но, кажется, все эти наши труды были брошены на ветер, и нам приходится терпеть то, что и наихудшим убийцам не случалось терпеть в жизни. А как только я стал единомышленником Паламы, то сразу же добился и царства».

Книга 26, раздел 31

Она же, перебив его, в свою очередь, ответила следующее.

«Я, – говорила она, – скажу тебе кратко [на примере] из нашей жизни и [других] людей145.

Итак, скажи мне: если бы один из наших служителей, будучи поставлен нами заведовать, скажем, виноградником или каким-нибудь другим нашим имением, – все равно, каким, – впоследствии открыто отнял бы у нас полную власть над ним146 и приносил бы нам оттуда только лишь некую часть плодов, не скорее возненавидели бы мы этого человека, чем возлюбили? To же самое, сдается мне, нужно мыслить и относительно Единого Бога. Ибо если мы, получив от Бога такое богатство и славу, затем [отнимем] у Hero неограниченное господство146, произвольно [вводя] многобожие, или решим привлечь Его благоволение посредством какой-то отличной от Hero энергии, принося Ему только лишь некую часть Его достояния, то не возненавидит ли Он нас скорее, чем возлюбит за то, что мы отнимаем большее, а даем меньшее, или скорее, отнимая все, не даем совсем ничего147?

Сказанное может быть еще более очевидным также и на примере наших собственных дел. Ты ведь знаешь, что пока мы не присоединились к новшествам Паламы, наше благополучие шло вперед на всех парусах и никакой противный ветер бедствий не дул нам навстречу, но, хотя над нами тогда и царствовали другие, мы пользовались большей властью, чем сами царствующие, и слава этого царского достоинства доставалась больше нам, чем владельцам оного: их оно считалось, а нашим было.

А с тех пор, как мы сами предались тому, чтобы участвовать в борьбе на стороне последователей Паламы, наказание тотчас последовало по пятам148. Ибо мы сразу же стали претерпевать, говоря кратко, всяческое злополучие, и случилось, что мы потеряли всю прежнюю славу вместе со всем богатством, подобно тому как просыпающиеся оставляют позади бывшие во сне видения. И теперь, когда мы восприняли, наконец, царскую державу, мы стали безудержно несчастны. Я думаю, это потому, что мы расходуем царскую власть не на исправление, а на преследование тех, кто выступает в защиту веры отцов. Говоря тебе это, я не упрекаю тебя за эти несчастья, но оплакиваю собственные беды. Ты же мне не чужой! Ведь, помимо всего прочего, мы оба – родители одних и тех же детей, и у меня, если и не больше твоего, то по крайней мере столь же сильно разрывается сердце из-за их нынешних обстоятельств. Ты, конечно, не станешь отрицать этого! Или пусть кто-нибудь придет и скажет мне, чего еще ради я, женщина, несмотря на то что такой холод охватил землю и окружающий ее воздух и такая буря обрушивается со всех сторон на наше государство, беру на себя такой труд – [путешествовать] отсюда до Орестиады и Дидимотихона, стремясь положить конец проблемам наших общих детей и всем замешательствам и смутам, какие только могут быть».

Книга 26, раздел ЗЗ

149 В слезах окончив беседу об этом, они встали, и императрица со всем усердием стала готовиться к отъезду, а император, направив посланников к Гиркану, властителю Вифинии и своему зятю, просил его не помогать генуэзцам.

И одновременно, прося о том же, направил [к Гиркану] посольство также наварх венецианского флота и послал ему дары, а другие обещал [впоследствии]. Однако Гиркан тянул время, теша их пустыми надеждами, так как имел в голове только две вещи: первое – это получать деньги от обеих сторон, а второе – чтобы, пока они будут бороться друг с другом, его [морские] силы могли бы безбоязненно грабить Фракию и Македонию, а также любые лодки и грузовые суда, везущие, согласно законам торговли, продукты и все другое, в чем имеют потребность острова и приморские города, – примерно то же, что в прежние времена делал и небезызвестный Фарнабаз150, стратиг151 приморских областей при Дарии, пока греки дрались друг с другом. Но поскольку он тем временем узнал о недавно совершенном против него сыновьями императора преступлении, он тут же подпрыгнул от гнева и разразился угрозами, как истинный сатрап и варвар.

А произошло вот что. Властитель трибаллов незадолго до этого прислал посольство, прося сочетать [браком] его дочь с одним из сыновей Гиркана, чтобы родственными узами скрепить союзный договор между ними и тем самым обезопасить страну трибаллов на более постоянной основе.

Книга 26, раздел 34

Ибо этот варвар Гиркан пришел в такую силу, что не только безбоязненно грабил Македонию и Фракию и живущих во Фракии ромеев и мисийцев безнаказанно, но и уже и на трибаллов наводил сильный страх, посылая войско [в рейды] и по их стране и приводя оттуда большую добычу, когда ему было угодно. Однако варвар, благосклонно приняв это посольство, протянул им руку дружбы и одновременно отправил [к трибаллам] послов, чтобы подтвердить [согласие на предлагаемый] брак. Когда же они возвращались вместе с посланниками трибаллов и многими подарками, то зять императора, сын некогда правившего этолийцами и акарнанянами графа152, подстерегши их где-то на дорогах близ Редеста153, напал из засады и дары те похитил самым разбойническим образом, а послов частью поубивал, частью пленил. И это, в свою очередь, добавило бед к судьбе несчастных ромеев.

Ибо как при шторме на море множество волн следуют друг за другом, так и тут одно несчастье случается вслед за другим, и не успеешь так или иначе уврачевать первые, как демон греха обрушивает новые, и затем опять и опять, и всё большие и совершенно неожиданные. Поистине, даже и то из устроенного, что с утра еще, казалось, обладало до некоторой степени прочным и несомненным благополучием и было во всех отношениях безупречно, к ночи все лежит опрокинутым, переходит в свою противоположность и легко извращается154 злым роком греха, будучи похищаемо, как говорится, прямо из рук. Имея с разных сторон все более многочисленные и более сильные причины для военных приготовлений, в нужный момент мы каждый раз внезапно оказываемся гораздо слабее врагов. И вечно исполненные добрых надежд, мы в результате всякий раз скоро пожинаем плоды великих разочарований.

Книга 26, раздел 35

Это повергает меня [ – заключил Агафангел, – ] в большое недоумение и вследствие этого погружает [мой ум] во многие и весьма неистовые волны, так что у меня язык не поворачивается [вести речь] дальше, ко все худшим и худшим рассказам. И если ты не разрешишь мне его, став для моего изнемогающего духа своего рода Асклепием или Гиппократом, то, пожалуй, я вовсе не смогу рассказывать о последующих событиях, но, так сказать, пропасти и засады недоумений принудят меня окончить столь несчастное течение моих слов здесь, прежде чем я добавлю еще больше ужасов. Так что давай-ка, любезный мой наставник, ответь, Бога ради, каково твое мнение о том, что я спрошу.

Скажи, почему, когда многие и различные властители и правители согрешали каждый в свое время, подданным не случалось страдать так же сильно, как теперь, но лишь совсем немного или вовсе никак?

Далее, почему, когда властители произвольно делают наихудшие вещи, большинство из них меньше всего страдает, а подданные – очень даже, и это при том, что в большинстве своем они, как правило, чувствуют отвращение к злодеяниям тех властителей, но от страха трепещут и прячутся?»

Книга 26, раздел 36

[Григора:] «Кто же, любезнейший Агафангел, способен исследовать суды Божии155? Если бы нам друг о друге и всем обо всех было в равной мере известно, какие тайны скрываются в душах, то еще как-то можно было бы, зная, что происходит с каждым, иметь то или иное мнение и выносить истинное суждение. Теперь, однако, мы видим, что каждый человек даже сам не в состоянии видеть собственные ошибки, поскольку, любя себя самого больше всех, он более всех слеп в отношении себя и вовсе не знает, не подкрадется ли с течением времени к нему тихими стопами злоба, изменяющая его сознание, как [изменяется комбинация] при игре в кости, или, наоборот, [победит] противоборствующая злобе природа добра. А если так, то [тем более] нам многого недостает, чтобы что-нибудь знать о других. Ибо это [знание] принадлежит одному лишь Богу, и Он ни с кем им не делится. Но кто из людей будет делать добро, тому Он обещает, чтѳ за это он сможет жить в мире, а кто [будет делать] противоположное, тому, в свою очередь, [обещает] противоположное. И различие, которое имеют между собой добро и добро, не является чем-то маловажным и незначительным, как, в свою очередь, и между злом и злом. Ибо из всех добрых вещей первыми и лучшими мы признаем благочестие и неиспорченную веру в Бога. Ибо сказано: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим156; и паки: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи157. Ибо служить иному – значит служить твари вместо Творца158.

Книга 26, раздел 37

Различие таковых добрых вещей может быть для тебя вполне понятным из последовательности степеней и перечисления в порядке убывания159. В свою очередь, худшее из всех зол – это, конечно, противоположное [лучшему из благ] отделение от Бога, коего очевидным признаком является отмена отеческих канонов и законов, совершаемая богоборцами посредством прибавлений и убавлений, а также бесстыдных клятвопреступлений. Ибо ложно клясться Богом совершенно невозможно для того, кто в сердце своем лелеет благочестивые понятия о Боге.

Ты можешь в точности узнать это, если исследуешь [историю] древних евреев, которые, когда переносили почитание Бога на чуждых богов, то сразу же случалось им становиться рабами окрестных народов, коих они были господами, когда чтили Бога; а когда снова во главе их становился благочестивый вождь, то и они снова становились сильнее своих противников. И чтобы нам оставить в стороне древних, посмотри-ка на великого среди императоров Константина, который, когда перенес почитание лжеименных [богов] на истинного Бога, стал господствовать над большей территорией, чем все императоры до него. А когда бывшие после него властители и подвластные стали вводить ереси против божественных догматов и ложно клясться Богом, Которого они на словах почитали, то сразу же и царство это стало постепенно и понемногу терять в размере от [нападений] врагов.

Книга 26, раздел 38

Но мне не хватит никакого времени, если я захочу вспоминать старые и новые примеры для [подтверждения] истинности сказанного. Этого отнюдь не допускает незатейливость моей истории. Поэтому я добавлю к сказанному лишь следующее и на этом закончу. Ты хотел знать, почему непосредственно виновные в преступлениях властители зачастую вовсе не страдают, а лишь подданные расплачиваются разнообразными страданиями, хотя им мало что можно вменить – а то и вовсе ничего, – кроме того, что они знали о беззаконии и от страха соучаствовали в нем. Итак, представляется, что большинство старых книг дает немало примеров, чтобы заметить – а заодно и наш собственный долгий опыт так или иначе убеждает нас, – что тем из властителей, на которых не лежит непосредственно вся целиком вина за допущение зла и которые заботливо приклоняются к несчастиям подданных, случается призывать Господа в смирении сердца, и милующий [Господь] дает им пострадать здесь соответственно их вине, чтобы в будущем [веке] они понесли более легкое наказание. А если [властитель] лично виноват во всем вообще зле, из-за которого подданные впадают в совершенную пагубу, а сам при этом остается бесчувственным и нисколько не приклоняется к этим несчастиям, даже наружного вида сострадания не показывает и к тому же безрассудно питает в душе великую гордость, думая, что если сам он не страдает, то это ему оправдание [и доказательство], что он якобы не согрешает, то для такого [Бог], конечно, приберегает все кары [чтобы употребить их] там.      ~

Книга 26, раздел 39

Потому что здешнего наказания недостаточно за столь великие и в высшей степени беззаконные впадения в нечестие, возмездие за которое он навлекает сам на себя, а заодно и на множество подданных, погибших из-за него. Ибо, заняв место пастыря, он не только не проявил подобающей пастырю заботы о стаде, но и нанес ему разнообразный вред, оказавшись волком вместо защитника и пастыря160. Итак, нам, людям, не дано [оценивать] сокрытые в сердце кого бы то ни было другого порок или добродетель, за исключением неких неясных предположений, которые можно извлечь из внешних признаков и оттенков его поведения и речи.

Так что и отсюда ты в равной степени сможешь понять [значение сказанного], если я краткости ради оставлю в стороне большую часть таковых [преступлений этого] властителя и подробно рассмотрю [лишь] некоторые. Ибо для наиболее разумных людей и из внешних признаков будет понятным расположение души этого человека, а также то, что в сердце его прячутся ложные понятия о Боге и что мыслящая часть его души полна [еретических] скверн, совсем не соответствующих догматам православия. А в этом, пожалуй, и состоит причина того, что ни одно из его дел не спорится, поскольку Бог ни в коем случае не терпит того, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение сокрытую в закромах сердца злобу посредством видимых фактов. И вот как.

Книга 26, раздел 40

Николай Пизанский161, наварх тех четырнадцати венецианских кораблей, которые, как мы говорили, в прошлом году приплыли под стены Галатской крепости, после того как заполучил императора в союзники и единомышленники венецианцам против генуэзцев, обменявшись с ним страшными клятвами, а затем видя, что, в то время как сам он целиком отдался необходимым действиям, император был в отношении этой борьбы настроен нерешительно и все усердие направлял на другие предметы – то есть на тот разбойничий собор, [созванный] против нас, – сильнее напирал на него, побуждая к действиям.

«Ибо менее всего, – говорил он, – надлежит теперь выжидать, так как военные действия вовсе не терпят ни малейшего отлагательства, но прямо сейчас требуют энергичной стремительности». Но император и дважды, и трижды, и много раз давал ему одни и те же ответы в весьма надменной и не допускающей возражений манере. Он говорил: «Подожди немного, ибо сейчас я спешу подавить догматических врагов моей партии. А потом я встану и разорю эту враждебную крепость словно гнездо – легче, чем вы можете себе представить».

Затем, желая поскорее и без лишних рассуждений избавиться от нас – якобы из-за [настояний] оного наварха, – он обратился к нашим известным аскетам, которые украсили свои почтенные седины следами долговременной добродетели и многолетнего подвижничества, и сказал следующее.

Книга 26, раздел 41

«Я столько же предпочитаю ваши проклятия, сколько ненавижу молитвы, и, с другой стороны, настолько же отклоняю от себя проклятия Паламы, насколько приветствую его молитвы». Затем он сымпровизировал те разбойничьи [заседания], подробный рассказ о которых потребовал бы многого досуга, и выступил на войну с латинянами, страшно гордясь тем, что снабдил себя таковыми вспомогательными средствами162. Если же оружие небесных молний и предпочло в то время дремать, поскольку Создатель человеколюбиво [еще только] прокладывал путь гневу Своему163, то последующее время не прекращало день и ночь своими действиями беспрерывно изобличать этого человека очевидным образом, наполняя все уши поистине всенародным воплем и возвещая об издавна накопленном в его сердце сокровище злочестивых мыслей о Боге и божественных догматах, а также о его высокомерии, породившем это безумие.

Книга 26, раздел 42

Добавлю к сказанному еще и следующее, ибо это тоже поможет составить представление об образе мыслей этого человека. Это лишь один эпизод из многих, которые мы, щадя его, опустили.

Итак, Ирина, его супруга и императрица, много раз просила меня, чтобы я составил от ее имени благодарственное слово к Пречистой Божией Матери, поскольку их [с императором] царский въезд в Византий и конец того длинного и опасного скитания случился на один из Ее праздников, так что необходимо признать, что помощь эта пришла ни с какой другой стороны, кроме как от Нее. Когда же я с большим усердием составил такую речь по требованию императрицы, то он, увидев ее, вместо того чтобы возлюбить меня, лишь еще больше возненавидел, поскольку я там приписал всю победу не его благоразумию и полководческому таланту, а Божией Матери, как если бы Она – так он выразился – внесла его [в столицу], словно мертвеца на деревянной кровати.

Я был этим поражен и порицал его злость по отношению ко мне, а императрица Ирина не только обращенными к нему резкими словами, но и последующими действиями показала, насколько она тоже осуждала недомыслие своего супруга. Ибо, имея горячее стремление ежегодно совершать в этот день торжественное и роскошное празднование в честь Богоматери, она на будущее отказалась от этого и умолкла, не предвидя для мужа ничего хорошего и не ожидая, что его и детей ожидает счастливый конец жизненного пути. Это-то и угасило тогда желание и усердие императрицы и сделало этот праздник не праздничным еще прежде, чем он успел созреть, подрезав самые его корни и погрузив в пучины забвения вместе с тем праздничным словом.

Книга 26, раздел 43

Я мог бы рассказать еще больше подобных историй, но решил, что стоит обойти их молчанием из уважения к прежней с ним дружбе. Думаю, что и уже сказанного достаточно для того, чтобы умным людям, а особенно тебе, идя по следу таковых внешних признаков, перейти от них к первым причинам и различиям душевных качеств и состояний этого человека. А мало-помалу все время наблюдая и выстраивая цепочку взаимосвязанных догадок, ты сможешь сопоставить последующие логические выводы с первыми признаками и тотчас узнать – насколько это возможно для человека, ибо целиком правдивое [суждение] принадлежит одному лишь Богу, – из какого корня произрастает этот худой урожай, из какого источника изливаются столь многие кораблекрушения божественных догматов церкви, а также – откуда проистекают столь разнообразные и обильные несчастья в судьбе ромеев.

Посему, видя, как большинство людей, не совершивших явно великих грехов, явно терпят, тем не менее, великие страдания, ты не должен сильно недоумевать и отчаиваться, но предоставлять суд единому Богу, ведающему первые причины души, содержащей в себе весьма ошибочные представления о Боге и божественных догматах, и ни в коем случае не терпящему, чтобы это на многое время покрывалось молчанием многих, в том числе и тех, кто, занимая епископские кафедры, не боится добровольно соглашаться с начальствами и властями века сего164: одни ради суетной славы и счастья, другие – из страха тех или иных временных невзгод.

Книга 26, раздел 44

И те, и другие, не замечая, добровольно причиняют [себе] великий вред – как сообща, так и каждый в отдельности, – променивая вечную славу на вечную муку. Ведь если бы они все разом, или по меньшей мере большинство из них, встали за веру отцов в одну подвижническую фалангу, то достигли бы двух наипрекраснейших вещей и одновременно избегли бы двух наихудших: пожали бы себе вечную пользу и одновременно сделали бы императора счастливым, убедив его оставаться в границах отеческих догматов. Ибо он не смог бы сопротивляться всем сразу и даже вопреки его воле оказался бы загнан в благочестивые рамки единомыслия, как это много где не раз случалось со многими другими и – скажу самое важное – порой некоторым, а порой и многим довлело ко спасению. И таким образом они бы не оказались вне вечной славы и одновременно самым подобающим образом оказались бы вне вечной муки. В результате, пожалуй, могло бы выйти так, что они и собственную землю сохранили бы навсегда без потерь, и еще чужую заодно бы приобрели, и никогда бы не были порабощены никакими народами, а понемногу становились бы сами господами все новых и новых народов, ведь десница Божия всегда благосклонно хранила бы собственное их достояние, направляя его в сторону расширения и упрочения».

45

[Агафангел:] «Но я, любезный мой наставник, еще более отчетливо подтвержу сказанное тобою, прибавив и от себя похожее. Из очень многого, что мне довелось недавно слышать или что попалось мне на глаза, я ради тебя сделаю самую малую выборку.

Ты, конечно же, знаешь того Симеона, которому посреди государственных передряг досталась должность номофилакса165. Он был для паламитов устами, языком и законом и стал, так сказать, начальником беззаконной фаланги, как более образованный, чем вся их компания. Впрочем, будучи бедным, сам он проводил жизнь под начальством голода и поэтому всевозможной лестью окружал людей знатных, оправдывая это необходимостью добывать средства к существованию для себя, своих детей, супруги и, говоря вообще, всего своего дома. Итак, хоть он и знал, что учениям Паламы уготована пагубная и позорная судьба, однако ради славы и преходящего богатства соглашался все же с паламитскими догматами, как ты и сам прекрасно знаешь, и тем самым выказывал весьма слабый и склонный к подчинению характер. Вследствие этого он, хотя постоянно больше всех вкушал того, что больше всего любил, никогда не насыщался. Но когда он недавно оказался при последнем издыхании, то девять дней лежал, мучимый болезнью и помышлениями. В это время он многократно в определенные промежутки времени становился как бы исступленным и, казалось, шептал в никуда166, весьма походя на человека, от которого силой требуют ответа за то, что он совершил.

Книга 26, раздел 46

Среди прочего он также говорил, что поддался этой ереси вопреки своей воле. Наконец, придя в себя и в какой-то мере свободнее дыша, он со всей решительностью потребовал [принести ему] все паламитские книги и постановления, что ему случилось иметь в своем доме, и когда получил их, то побросал тотчас собственными руками в огонь и прямо сказал следующее: «Я точно знал, сколького и какого нечестия исполнены эти книги, и однако – отчасти гонясь за славой, отчасти же устрашившись угроз властителя и одновременно желая облегчить бедность, которую имел своей сожительницей, – незаметно для себя поступил полностью против своей совести и склонился перед столь порочными учениями. Поэтому я Богом молю вас, здесь присутствующих, слышащих мое настоящее признание: потщитесь помолиться вместе со мной Богу о моей жалкой душе». И таким образом человек тот с этими словами испустил дух.

Затем это событие в течение многих дней обсуждалось по всему Городу, и слухи о нем широко распространялись, пока не достигли ушей императора и он не приказал молчать об этом. И мне подумалось, что этого, пожалуй, было бы достаточно для преодоления нечестия Паламы, если бы не мешали угрозы императора, или, лучше сказать, если бы епископы имели души живые, а не умерщвленные страхом деревни167, и отнюдь не желали бы ради славы и роскоши соглашаться с начальствами века сего168.

Книга 26, раздел 47

Итак, это позавчера произошедшее событие – первое, что я хотел добавить, как подходящее к тем твоим словам. Второе же вот что: ты знаешь, что народ россов является в высшей степени многочисленным и населяет весьма благоприятную [для жизни] местность. Поэтому он владеет разнообразным богатством и, в двух словах, не испытывает недостатка ни в чем из того, что относится к щедрому снабжению [всем] жизненно необходимым. К тому же он в совершенной простоте и беззаботно следует непоколебимым законам православия, с тех пор как принял его в ответ на свои просьбы. Так случилось, что и в эти времена, как ты и сам знаешь, епископский трон у них украшает [собой] разумный муж169, принявший на себя духовное попечение о народе и еще с юности приобретший в этом величайшем из городов точное опытное познание божественных правил и законов.

В общем, приверженцы паламитской партии и ему послали новые Томосы, зазывая и его в пропасть своей погибели, как они это обычно делали в отношении [епископов] всех городов и стран. Он же, прочитав [эти Томосы] и увидев множество богохульств и господствовавшее над всеми ними языческое многобожие, побросал их сразу же на землю и, заткнув уши, бежал как можно скорее прочь от лукавого слышания. Написав весьма пространные бранные речи с необходимыми опровержениями и доказательствами от Священного Писания, он послал их патриарху и бывшим при нем епископам, называя их многобожниками и безбожниками, самыми бессовестными упразднителями и гонителями отеческих догматов, а вместе тем предал их приличествующим анафемам170.

Книга 26, раздел 48

Так обстояли дела с письмами из России, и так [русский митрополит] изобличил этих безобразников, но не смирил их. Однако меня лично поражает, как эти люди, в остальном будучи невежественными, разумно управляются с этим [обстоятельством], пока оно не успело получить огласку, подавляя [распространение слухов] всевозможными властными угрозами и запугиваниями и, так сказать, быстро хороня [их] в могиле молчания. Полагаю, они подражают тому злому управляющему имением, чье хитрое управление Господь в Евангелиях хвалит, а затем посылает его в вечный огонь171.

Книга 26, раздел 49

Я хотел бы добавить и третью историю, которая не меньше уже сказанного подходит к обличению нечестия этих людей, но, видя, что ты слушаешь без удовольствия, решил, что дальше мне стоит перенести внимание с говорения172 на слушание, дабы насладиться твоей речью, прежде чем некоторые из сторожей-палачей, придя, потревожат [нас] и прервут эту нашу спокойную беседу, и разлучат нас друг с другом».

Книга 26, раздел 50

[Григора:] «Ты очень верно догадался, дорогой Агафангел, по моему внешнему поведению о моем настроении и образе мыслей. Поэтому, благопристойно выставляя для всеобщего обозрения преступления других, обращай внимания и на свои собственные и познай себя самого173. Ибо плохим хватает того, что они плохи, и в самом этом они уже имеют достаточное наказание. Впрочем, я знаю и то, что слух от этих историй принимает в себя какую-то скверну и некая туча собирается в душе, способная так или иначе помрачать чистоту и притуплять бдительность ума, возбуждая в душе страсть. Ибо насколько тяжелым и трудно исполнимым делом является добро, имеющее себе неусыпным противником дьявола, день и ночь пасущегося на поле [наших] мыслей и постоянно изменяющего в худшую сторону [вложенную от Бога в душу] идею лучших качеств, настолько легкий и как бы несущийся под гору ход имеет приобретение злого навыка, поскольку человеческая душа несет в себе некие рождающиеся в ней зачатки пагубных болезней, как бы дремлющие в ее тесной связи с плотью. Поэтому-то и я, воздержавшись от таких историй, хотя мог бы рассказать их гораздо больше, связал свой язык молчанием.

Так что давай, продолжай говорить о государственных делах с того места, где ты прервал предыдущий рассказ, помня о связности повествования, и я весьма охотно подставлю тебе свое ухо».

Книга 26, раздел 51

[Агфангел:] «Хорошо сказано, мой дорогой учитель. Ты должен, однако, простить меня и не особенно попрекать. Ибо, не злословить желая, но полагая, что и сие весьма полезно для истории, я рассказал тебе последние новости, которые тебе больше неоткуда было услышать. Я же помню, как ты часто говорил, что как в гармонии возникает единство многосмешанных [сущностей] и единомыслие разномыслящих174, и как, подобным же образом, в строительстве камни, дерево, глина, известь и другие разнообразные материалы идут в дело, так и истории нужны все эти [и хорошие, и дурные] вещи, ибо для изучающих ее одинаковая польза бывает от того и другого, поскольку доброму они подражают из желания похвал, а от худшего удерживаются из отвращения к поношениям.

Книга 26, раздел 52

Но теперь нам следует перейти к Гиркану, властителю вифинских варваров, ибо там прервалась нить нашего рассказа.

Когда он узнал, что случилось с его послами, то решил, что отнюдь не достаточно будет ограничить отмщение угрозами, но, предпослав сатрапские и чудовищные угрозы, он приложил к угрозам еще более варварские и гораздо более чудовищные действия. Приказав своему старшему сыну пересечь Геллеспонт и выступить против ромейских областей во Фракии, он сам во главе большой армии копьеносцев спустился из расположенных высоко [в горах] вифинских городов на равнины Халкидонии, к побережью, где тогда по упомянутым выше причинам случилось стоять генуэзскому флоту. Оттуда он, словно с властительского трона, затребовал к себе послов с деньгами и присовокупил угрозы гораздо худшие прежних, обещая немедленно переправиться [через пролив и воевать] против византийских городов, если не получит всего с очень большим избытком.

Итак, [он разыскивал] тех из [своих] послов, которые были живы, и те деньги, что удавалось найти, собирал у распределивших их между собой, ...175. [С ромеев же этот] варвар постоянно требовал недостающее с большой настойчивостью и высокомерием и, постоянно получая, постоянно требовал, изобретая все новую ложь и предлоги.

Книга 26, раздел 53

Наконец, он приказал второму своему сыну, взяв другое войско, пересечь на генуэзских кораблях горловину Понта [Эвксинского] и соединиться во Фракии с братом, чтобы оба войска, объединившись, грабили все на своем пути, а также с ходу вторглись бы в страну мисийцев. Сыновья в самое короткое время исполнили это приказание и спустя немного дней вернулись, гоня [перед собой] бесчисленную добычу – не только мисийскую176, но большей частью ромейскую, или даже, если говорить по правде, целиком ромейскую, ведь и те [мисийцы] тоже были ромейскими колонистами, из-за бедности переселившимися туда не так уж много лет тому назад. Потому что ведь и тамошние города были основаны прежде царствовавшими Палеологами и представляли собой рубежи тогдашней ромейской державы. Позже эти города были захвачены некими мисийцами и подчинились им, и в результате получилось, что и окрестные жители, добровольно переселившиеся туда, как было сказано, из-за бедности, заимствовали от соседей [мисийцев] их образ жизни.

Книга 26, раздел 54

Так что все угнанные оттуда в результате варварского вторжения, которое дошло вплоть до этих городов, а дальше не продвинулось благодаря предусмотрительности властителей той страны, хоть и были ромеями, но назывались теперь мисийцами, поскольку в течение долгого времени были подданными мисийцев. Варвары, отослав всю ту добычу в Азию, сами, однако, не хотели удаляться оттуда, пока не обложат налогами города Херсонеса, частью взыскав сразу, частью же принудив выплачивать им, как уже ставшим господами Фракии, в качестве ежегодной дани на основе договорного соглашения. Хотя варварами это положение и было недавно распространено поверхностно, как предварительное заявление и прогноз, но силы пока не возымело, поскольку ромеи не очень-то хотели добровольно соглашаться на такое. Поэтому и сами [варвары] не намеревались уходить оттуда, но сидели [в тех городах] безвылазно, постоянно разоряя Фракию день и ночь».

Книга 27, раздел 1

Когда дела обстояли таким образом и Агафангел дошел в своем рассказе до этого места, другие не самые маловажные заботы заняли мыслящую часть моей души, отвлекая [внимание]. Ибо, видя, как то те, то иные смертельные и роковые болезни, подло воюющие против меня вкупе с головными болями, подкрадываются ко мне с разных сторон из-за моего довольно жестокого и абсолютно лишенного всякого утешения заключения и отсутствия надежды на свободу или хотя бы малое облегчение – ибо зверство моих преследователей никак не унималось и даже имело наклонность день и ночь возрастать все больше, – я был объят величайшим страхом, вновь и вновь думая о том, как бы смерть, которую они мне постоянно готовят, не напала на меня врасплох, как разбойник из засады, прежде чем я заметил бы это.

Итак, было уже около третьей стражи ночи – час, когда со всех сторон наперебой звонят колокола монастырей, сотрясая воздух над головой и созывая избравших монашескую жизнь на общую молитву и обычные для них славословия Богу, – когда я снова тихонько выпустил Агафангела через дверку, как некогда Ной голубя из ковчега, чтобы узнать, пошел ли уже на спад потоп церкви Божией177.

Книга 27, раздел 2

Если же нет, то я решил поручить ему следующие две вещи из числа самых необходимых. Во-первых, он должен был посетить одного священника из числа моих близких знакомых и принести мне от него частицу божественной плоти Христа, Спасителя и Бога нашего, а заодно – побольше кусков антидора, ибо те, что у меня были, давно закончились; и поскольку теперь творцы моей смерти решили еще сильнее обступить меня отовсюду, как пчелы сот178, то и я счел, что ныне нужнее чем когда-либо немедленно вооружиться против [их козней] и иметь под рукой эти [святыни] ко освящению и причастию, вместо, так сказать, всякого иного укрепления, шлема, стрел и брони. Итак, это первое, что я поручил Агафангелу; второе же – потихоньку посетить каждого из моих друзей поодиночке и попросить их молиться о моей несчастной душе. «Потому что я не думаю, – сказал я, – что они еще увидят меня живым, но, вероятно, неожиданно увидят, как мои преследователи, которые это с очень давних пор решили и определили, влачат мой труп [по земле] и выбрасывают вне города на съедение псам и птицам. Именно это более всего желательно, хотя и не в одинаковом смысле, обеим сторонам: мне, переносящему то же, что и те, кто в древние времена подвизались за благочестие, – как начало надежд на венцы; а им, постоянно боявшимся моих писаний, – как конец их трудов и состязаний со мной».

Книга 27, раздел 3

Это очень огорчило Агафангела и заставило прослезиться. Он замолчал и поник головой. Затем, взяв себя в руки и отложив пока [разговор о] моей смерти, спросил, можно ли всякому в отсутствие совершающего божественные таинства священника причащаться из собственных рук. Услышав же [от меня], что божественным Василием и многими другими из святых это дозволено, так как и в прежние времена это было обычным делом для ведущих в пустыне подвижническую жизнь без сообщения с другими, а также для скрывающихся во времена гонений в различных горах и пещерах, он легко поверил и затем задал второй вопрос, а именно: можно ли молиться вместе с некими иноверцами и в каких-то крайних случаях причащаться у них Божественных Таин, если там произносятся те же самые молитвы, что и здесь?

Я сразу же привел ему божественного Иоанна Дамаскина, увещающего остерегаться, чтобы не принимать причащения от еретиков и не давать им. «Не давайте,говорит Господь, – святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями»179, чтобы не сделаться нам участниками их злочестия и осуждения. Ибо если [через причащение совершается] единение со Христом, то всяко и друг с другом, и мы со всеми причащающимися вместе с нами объединяемся no свободному выбору, и «все мы суть одно тело; ибо от одного хлеба причащаемся»180, как сказал божественный апостол181.

«Итак [сказал я], если выборы у нас противоречат один другому и разделяют нас друг от друга на почве догматического новшества, то как мы сможем тогда иметь Христа единой [общей] главой, или как будем молиться вместе?

Книга 27, раздел 4

Ибо какое, – говорит [апостол], – соучастие верного с неверным? Или какое общение у света со тьмой? Или какое согласие между Христом и Велиаром?182 Ты же слышишь, как Бог вещает устами пророков: Если принесте Мне семидалвсуе; кадиломерзость для Меня183, и Грешнику же говорит Бог: «что ты проповедуешь уставы Мои и берешь завет Мой в уста твои?"184 И златоглаголивый Иоанн говорит: Должно смотреть не только на дела, но исследовать и причину дел. Ибо бывающее no воле Божией, хотя бы и казалось дурным, – лучше всего; а что вопреки Его воле и не угодно Ему, то, хотя бы и считалось наилучшим,самое худшее и беззаконное из всего. И если кто убьет no воле Божией, это убийство лучше всякого человеколюбия; и если кто пощадит [врага] вопреки тому, что Ему угодно, то пощада будет преступнее всякого убийства. Ибо не сама природа дел делает их хорошими и дурными, но Божии определения185.

Как их, – говорит он, – мы порицаем за то, что они поступают противозаконно, таки гораздо более – вас за то, что присоединяетесь к поступающим противозаконно. И [порицаем] не только совместно с ними участвующих [в беззаконии], но и тех, кто, имея возможность воспрепятствовать, не хочет [делать этого]186. Ведь если мы не позволяем ходить в театр, то тем более не следует позволять ходить в синагогу, ибо это беззаконие больше того, так как там совершается грех, а здесь – нечестие187.

Книга 27, раздел 5

Видишь, как этим божественным мужем показано, что и то, что порой кажется хорошим, [на деле часто] является плохим, и как он порицает [церковное] общение с инаковерующими188? Если кто-то не делает того, что приказывает господин, то заслуженно несет наказание, даже если это не возымеет дурных последствий, и наоборот. Ибо вердикт судящего обуславливается, конечно, не результатами действий, а тем, следовал ли тот, кто их совершал, распоряжениям господина. А господами для правителей и властителей должны быть законы и нормы правил, а для подданных и простонародья – правители и властители, как обязанные судить право на основании источника законов.

Итак, многие действия, если их рассматривать сами по себе, незаметно похищают [верный] критерий суждения и у людей несведущих внезапно сподобляются превыспренних похвал, а если присовокупить и мотив, с которым они были сделаны, то оказывается, что они подлежат бесчисленным проклятиям.

Но я должен прибавить сюда еще и следующие за этими слова сего божественного мужа. Что ты делаешь, человек? – говорит он. – Закон преступлен, а ты не [...] порицаешь, не становишься грозным мстителем за божественные законы, но сообщаешься [с преступившими]? Какое же ты можешь получить прощение? Неужели же Бог требует мстителей? Неужели нуждается в помощниках? Но Он хочет, чтобы ты стал служителем [...], дабы ты [...] и в этом показал честолюбие189. 190

И великий Афанасий подобным же образом говорит, что не только не приносить в жертву ладан – значит быть мучеником, но и не отрекаться от веры [...]; и не только покланявшиеся идолам осуждены как чуждые [христианству], но и предавшие истину. [...] Ибо патриарх Авраам увенчан не за то, что был умерщвлен, но за то, что стал верен Богу; и другие святые отцы и иже с ними, – о которых Павел говорит, что не достанет ему времени повествовать191 о них, – достигли совершенства не пролитой кровью, но через веру и доныне внушают восхищение тем, что готовы были претерпеть смерть ради благочестия пред Богом192.

Видишь, как в малом лучше видны величайшие из благ, и иногда гораздо лучше в наималейшем, чем в самом великом? Это как с царскими монетами: если кто перечеканит ее хотя бы немного, то сделает полностью непригодной. Так и позволяющий нарушать даже наималейший из божественных канонов попирает все [церковное законоположение].

Книга 27, раздел 6

Если же некоторые из благочестивых, изгоняемые из священных пределов, бегут отсюда к народам, пусть и иноплеменным, но более человеколюбивым, чем соплеменные, и оттуда возносят к Богу свои молитвы, то и это также не ново. Ведь и многие из некогда славных в церкви Божьей мужей часто попадали в столь же ужасные обстоятельства, дабы, подвергнувшись испытанию как золото в горниле193, стать для последующих поколений лучшим примером добродетели и вместе с тем самим сподобиться большего воздаяния от Бога, потому что Бог Сам предуготовляет путь и направляет шаги194 гонимых ради Hero, и иноплеменников делает в такие времена более кроткими, чем единоплеменники, подобно тому как в случае с Даниилом и другими Он легко сделал так, что зверство диких и свирепых животных превратилось в ласковость. А поскольку мы научены и веруем, что Бог присутствует повсюду, и Давид приказывает благословлять Его на всяком месте владычества Его195, то лучше под открытым небом в пустынях и горах приносить Богу непритворную песнь, нежели, находясь в общении с нечестивыми, обращать внимание на украшенные золотом и блеском [мраморных] плит храмы.

Ты же слышишь, как и божественный Григорий говорит своим тогдашним гонителям: А ты был привязан к стенам, плитам и красивым мозаикам, к просторным переходам и галереям, ты светился и сиял золотом, [...], не зная того, что вера под открытым небом лучше великолепного нечестия и что для Бога трое, собранные во имя Господне, – больше, чем многие, отрицающиеся Божества196.

Ведь и Илия бежал от Иезавелиных угроз197, и Давид – от Сауловых198, и они призывали Господа где случится. Также и те свидетели истины, будучи гонимы, убегали и терпеливо скрывались, а когда их обнаруживали, то свидетельствовали.

Книга 27, раздел 7

Итак, тебе отнюдь не следует сходиться с теми мелочно мыслящими людьми, которые посреди опасностей помрачают душу трусостью и дивятся, как это путь нечестивых в такие времена благоуспешен199, а тем, кому случилось состязаться на поприще борьбы за благочестие, попускается терпеть поношение, презрение, клевету, насмешки и, в двух словах, всяк зол глагол200 слышать в течение долгого и неопределенного времени, поскольку Бог не желает насылать [на их обидчиков] скорую кару, но оставляет монету проверяться всеми способами. Напротив, ты должен размышлять сам с собою о прежних событиях и боголюбиво исследовать и собирать все подробности, доставляя тем самым себе и многим другим величайшую пользу. Ты ведь слышал, как великий среди таковых целителей златоглаголивый [Иоанн] говорит, что в самом начале проповеди Стефан, растекавшийся [речами] сильнее рек и всех заставлявший умолкнуть, [...] немного времени проведя в деле проповеди, был внезапно схвачен, осужден как богохульник и казнен; и Иаков также в самом начале был, так сказать, снят со старта и, обесчещенный на радость иудеям, окончил жизнь от руки Ирода, будучи таким «столпом и утверждением истины»201. 202

Книга 27, раздел 8

Так что не удивляйся, если Бог не с самого начала и не сразу наказывает обиды, ибо у Hero в обычае устранять зло не в начале, а когда оно возрастет и будет отвергнуто большинством. Ты же слышал, как Авель, будучи праведен, был убит скоро203, а Каин жил долго, дабы его злоба изобличилась еще более. И опять же Иоанн Предтеча был обезглавлен204, а убивший его Ирод жил, сберегаемый до времени отмщения205, когда, став пищей червей и мучительным образом испустив дух206, этот несчастный был отослан к оному червю неусыпающему207.

Ибо [злодеи], – говорит [святой отец], – посредством того, что они злоумышляют, роют ямы скорее себе, чем другим. Ведь me, против кого злоумышляют, [всю] вселенную имеют поклонниками, которые хвалят их, выкрикивают [их имена], увенчивают, зная их или не зная, узнавая о них no их делам или no молве о них, соболезнуют им, содействуют, которые все желают им добра. А злоумышляющие имеют в основном ненавидящих их и еще больше осуждающих, порицающих, обличающих, пристыжающих и призывающих на них бесчисленные проклятия. И все этоздесь; а что тамкакое слово изобразит208, будь то наказание нечестивых гонителей или наслаждение благочестивых гонимых?

Итак, принимая это во внимание, любезнейший Агафангел, и таковыми водами напояя душу, не соглашайся сдавать пропилеи твоего языка трусливому молчанию, но поставь себя самого храбрым защитником истины и стань хорошим советчиком для приходящих, и таким образом постоянно обновляй палитру твоей души к лучшему.

Ну да ладно: теперь тебе время уходить, пока свет утра не озарил небесный свод. И не забывай ни об одном из моих поручений».

Книга 27, раздел 9

Итак, с уходом Агафангела мне оставалось лишь снова влачить привычное одиночество у себя дома. Ни в наличии, ни в перспективе – ни на следующий день, ни на [день] после следующего и так далее – не было у меня ничего из того, что может утешать человека, снедаемого болезнью и унынием, кроме одного только Бога, всегда везде сущего и обо всех пекущегося. Ибо Он тогда произвел некоторое облегчение обычной моей болезни, чтобы дать мне возможность обычным образом подготовить повествование о происходящих [ныне] событиях посредством моих, составленных без предварительного плана, записок. Так я привык [писать] прежде, когда еще пользовался значительной свободой в своих намерениях, хоть уже и не совершенно и не как надлежало бы, но насколько это позволяла всемогущая десница [Бога], так или иначе помогавшая мне, находящемуся посреди величайших опасностей и разнообразных страхов, и облегчавшая труды. Ведь мой могущественный Помощник имеет обыкновение делать так, что все относящееся к нам представляется многим как бы чудесами, и парадоксальным образом выводить из неких причин противоположные им следствия, весьма неожиданно направляя все к лучшему/ и постоянно случающиеся смятения и бури событий мирской круговерти обращать для меня, так сказать, в зимородковый штиль209.

Потому что есть такая птица, называемая зимородок210, которая делит свою жизнь между воздухом и морем. Она, собираясь произвести потомство, прямо в прибрежных песках строит себе гнездо среди зимы, когда волны сильнее всего. Дознавшие это странное дело из опыта единогласно рассказывают, что она пользуется таким попечением свыше, что когда море сильно бичуемо неистовыми ветрами с севера и самое время волнам соперничать с Олимпом, Кавказом или какой-нибудь еще из самых высоких гор, она обращает всё в полную противоположность211 и можно видеть тогда нечто странное, совершаемое Промыслом. Ибо тогда успокаивается дикость ветров, успокаивается и необузданная гордыня волн, неизреченно связываемая Господними узами до тех пор, пока птенцы зимородка не оперятся и не смогут летать надлежащим образом.

Книга 27, раздел 10

Нечто подобное и мне тогда случилось испытать от руки Божией. В то время как мои преследователи непрерывно бегали вокруг меня, узника во Христе212, днем и ночью сидели в засаде и обрушивали на меня все неистовство своей мысли и языка, словно ревущие и лающие дикие животные, не разрешали никому откуда-нибудь доставлять мне что-либо из предметов первой необходимости, а также не позволяли иметь при себе или получать от кого-нибудь извне письменные принадлежности, я все же неизреченным промыслом Божиим сумел в непродолжительное время незаметно записать всю историю событий, не опуская ничего важного и не вставляя много такого, что могло бы кому-либо показаться излишним, но придерживаясь самого простого способа изложения.

Книга 27, раздел 11

Хотя, конечно, нам следовало бы, я считаю, тщательнее проработать догматические вопросы и все происходившее на тех разбойничьих соборах, и так или иначе умножать число внезапно меняющихся логических приемов, часто поворачивая [тему под другим углом] и одновременно исподволь вворачивая [свои доводы], то решительно отражая и разгоняя стрелы противника, то словно по волшебству сообщая нашим в них выстрелам более надежную и смертельно разящую смысловую отточенность. Ибо и нам здесь, подобно полководцам, должно обращать взор не только на то, что перед глазами, но и на то, что за спиной, откуда врагу легче стрелять и откуда противник особенно стремится обрушить на нас всю свою изобретательность. Но никого тогда не было рядом со мной из тех, кто прежде обычно помогал мне рекомендациями, содержащимися в их писаниях, и вообще никого, кто должен бы был вместе со мной принять участие в тех догматических прениях и совещаниях, – а особенно теперь, когда у меня болели глаза и вся голова, и все сердце мое было объято тревогой.

Я уж не говорю о том, что по причине внезапности ареста мне тогда не случилось иметь подходящей бумаги, достаточной для принятия всевозможных хитро переплетенных словес и письмен, а вместе с тем не было и [душевной] гармонии, приличествующей для догматических состязаний, поскольку по причине обступивших меня со всех сторон столь многочисленных волн, высоко вздымающихся и причиняющих весьма сильное встречное течение, я оказался загнанным в угол и не мог запросто объяснить даже что-то незначительное, но был вынужден запечатать уста молчанием и от отчаяния спать Эндимионовым сном213.

Книга 27, раздел 12

Но такое [мое поведение], возможно, было бы еще в какой-то степени оправданным, если бы не имела никакого значения клевета на наше благочестие со стороны злославных [еретиков], столь бесстыдно перекладывающих на нас собственную порочность, и вообще, если рассматривать исход борьбы как имеющий отношение к земному телу, а не состязаться в том, что касается бессмертной души. А где результат ожиданий не отвечает ожиданиям и запас страдания превосходит возможности бегства от страдания, там суетно основание для надежды и тщетно легкое отношение к страданию.

Поэтому, одному лишь Богу доверив кормило наполненного возвышенными надеждами корабля, на котором я и совершаю это плавание, и [от себя] одну лишь руку с пером дав Ему взаймы, я легче, чем можно было бы ожидать, вскоре увидел бо́льшую часть моего труда законченной и затем уже больше вовсе ни о чем не заботился, оставив все, как есть, хотя самые искусные мудрецы и советуют, чтобы основательно написанные произведения, как самые прекрасные статуи, получали вторую и третью правку.

Но у меня вовсе не было ни всего потребного времени, как уже было сказано, ни даже некоей малой части часа без тревог, чтобы осуществить, как хотелось бы, и самую первую правку – ибо как это возможно, когда я окружен столькими киклопами и вынужден гораздо больше, так сказать, Танталова камня214 всегда явно бояться всегда сидящих в засаде перед дверями и всегда угрожающе и дерзко следящих за всеми моими [делами]? – хотя на самом деле требовался бы досуг, чтобы дойти и до третьей. Поэтому я вынужден был так или иначе довольствоваться первой редакцией, какая уж получилась и как положил Бог, управляющий нашими обстоятельствами.

Книга 27, раздел 13

Между тем минуло уже сорок дней со времени ухода Агафангела, когда под конец последнего дня я услышал какой-то шум в задней части дома. Это случилось в самом начале ночи, которая была темной, поскольку Луна тогда после полнолуния достигла второго перигея своего эксцентра и, образуя конфигурацию [восточной] квадратуры к Солнцу, не хотела давать нам много света с наступлением ночи215. Я тут же спешно побежал и, отворив обычную дверку, потихоньку впустил Агафангела, который все, что было ему поручено, должным и соответствующим образом сделал, сказал и доставил. Однако душа его была все еще в смятении от перенесенных тогда усилий и страхов, и я, желая успокоить его и дать ему время прийти в себя, сказал:

«Небезызвестный Исмений216, любезнейший Агафангел, когда оставался наедине с собой, частенько говаривал: Теперь я буду петь для муз и для себя самого217, и это была благодарственная песнь; мне же, когда я после твоего ухода остался наедине с собой, удалось те из церковных и политических событий, что произошли за это время, записать, насколько следовало, в десяти словах218 и добавить к прежней книге всей Ромейской истории, отобрав самое важное из того, что ты рассказывал мне во время твоих двух посещений после моего ареста, и того, что мне пришлось претерпеть за божественные догматы незадолго до моего ареста.

Книга 27, раздел 14

Да и какое другое занятие подходит для имеющих досуг мудрецов лучше этого? Под «этим» я имею в виду направление ума к таковым литературным упражнениям. Ибо у тех, кто всю жизнь трудится, заботы о сомнительной прибыли и накоплении денег, целиком занимающие [их], обольщают мыслящую часть души и облегчают бремя постоянно присутствующих страданий посредством неопределенных надежд, наподобие тех, что в старые времена, как мы слышали [в мифах], предлагали песни сирен – кем бы эти сирены ни были, – которые, зачаровывая и соблазняя слух тяжестью мелодичной сладости, пленяли, так сказать, всякого, кто только услаждался оной песнью, и гнали к основаниям смерти, так что он за краткое удовольствие расплачивался большим вредом219.

А занятия словесностью сами в себе несут подлинную выгоду, всегда – и в жизни, и в смерти – сопутствующую тем, кому дано должным образом извлекать из них пользу. Ведь слово220 есть нечто сродное с разумной221 душой, ведь одно и то же бессмертие живет в обоих и самым надлежащим образом связывает их воедино, когда никто из них не хочет изменять подходящие условия согласия и стряхивать благородного управителя и возничего дружбы, как когда-то дерзкий Пелоп

Лидиец222 сбросил с колесницы Миртила Аргивянина223, бесстыдно пренебрегая таким образом престолами правосудия.

Книга 27, раздел 15

Итак, когда я после твоего ухода остался наедине с собой, мне, как я уже говорил, удалось записать на прилучившейся бумаге эти десять слов, [работая] усердно, но в то же время и с большой опаской из-за обильно изливавшихся со всех сторон и отовсюду окружавших меня страхов. Я присоединил их к другим словам моей Истории ромеев, насколько позволяла тогда краткость времени. Так что твоим заданием теперь будет взять их с собой и не только передать всем нашим друзьям, которые продолжают подвизаться на том же поприще борьбы за благочестие, что и мы, но и, сделав много копий, до последней черточки и буковки идентичных оригиналу, разослать их по всей ойкумене, где только имеются наши друзья, а также еще в разные другие места, населенные православными христианами, которые с незапамятных времен всегда блюдут те же границы благочестия в простоте духа. Потому что я хочу, чтобы все повсюду знали о безумии этих наших преследователей, которые всюду на нас клевещут, а вместе с тем и о нашем исповедании веры и благочестия. Каковое исповедание также включено в настоящий текст и дословно содержит следующее.

Книга 27, раздел 16

Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым; и во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша, нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася, распятаго же за ны при Понтийстем Пилате и страдавша, и погребенна, и воскресшаго в третий день no Писанием, и возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца, и паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца; и в Духа Святаго, господственнаго224, животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки; во едину Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущаго века. Аминь225.

Еще я принимаю и от всей души люблю и почитаю семь святых достопокланяемых Вселенских Соборов и прочие поместные, которые принимает и почитает святая Божия кафолическая и апостольская Церковь, и кого признавали эти соборы, признаю и я, а кого отвергали – отвергаю. И к тому, что они определили, я, как заповедуют сами эти божественные соборы, ни сам ничего не прибавляю, ни другими сделанных прибавлений отнюдь не допускаю, а также и каких-либо опущений и изъятий ни сам не делаю, ни от других не терплю, вплоть до [последнего] значка или черточки.

Книга 27, раздел 17

Это мое письменное исповедание для уверения в моей правой и непреклонной вере и благочестии я делаю простым, ясным, неприукрашенным, легкоусвояемым и для всех вполне понятным, ничего из божественного и священного Символа веры не изменив и не перефразировав, не приписав [к нему] никакого богословия или неясных и непонятных для большинства догматов, требующих разъяснения, среди которых могут быть незаметно высказаны ускользающие от внимания слушателей новшества, но просто представив переданные мне из глубины веков священные словеса так, как они были переданы, и подлинные высказывания боговдохновенный отцов приведя нагими и неприкрытыми. В их изучении и исповедании проведя свою жизнь, я желал бы предать душу Богу ходатайством Его Пресвятой Матери и всех святых. Аминь.

О Варлааме же Калабрийском и Акиндине не имея сказать в настоящий момент ничего больше, скажу лишь, что я признаю все, что святая Божия церковь постановила тогда о каждом из них.

Книга 27, раздел 18

А эти животворящие и страшные таинства226, которые ты принес мне согласно моему поручению, в жизни будут мне, постоянно их причащающемуся, освящением души и одновременно тела и сильнейшей защитой от всего ужасного, а в преставлении от настоящей жизни – величайшим дорожным припасом [на пути к] жизни вечной227 и нерушимым свидетельством моих подвигов, которыми я за них подвизался и подвизаюсь, настойчиво утверждая, что они суть Тело и Кровь нас ради воплотившегося228 Слова Божия, а не символ этих [Тела и Крови] или даже продукт какой-то бессущностной энергии, о которой мои преследователи без стыда или страха перед молниями с неба во всеуслышание кричат, что это она каким-то фантастическим образом воплотилась, а не ипостась Бога-Слова – одна из трех [ипостасей] единой несотворенной и блаженной оной природы. Поэтому-то я и хочу быть спутником этих божественных и страшных таинств, отправляясь в дорогу [ведущую] к истинно воплотившемуся Богу-Слову, где будет явственнее открыто истинное знание абсолютно обо всем.

Книга 27, раздел 19

Тебя же пусть совершенно не волнует и не заботит погребение моего тела, когда ты увидишь его выбрасываемым на растерзание собакам и птицам, как это давно решено и утверждено моими палачами. Ибо, если тела многих святых были выбрасываемы по их собственному желанию, и к тому же в большинстве случаев – еще до разлучения со связанной с ними по природе душой, когда они пронзались самыми сильными болями, то тем более нам, отягощенным бесчисленными прегрешениями, следует потерпеть это, притом что в нашем случае напасти обрушатся [лишь] на бесчувственное и мертвое тело. Ведь радости, печали, гневы, страхи и прочие страстные расположения имеют своим субъектом либо одну только душу, либо душу, использующую тело, но ни в коем случае не само по себе тело без души. Скорее можно было бы бездушным кускам дерева или камням вменять чувство радости, печали и тому подобного, чем человеческим телам, разлученным с душой.

Итак, мы слышим, что для делающих [беззакония] такие вещи становятся обличением от Бога их злобы и одновременно приготовлением тамошнего огня, а для тех, у кого есть готовность так или иначе терпеть это, – избавлением от душевных изъянов. Ибо зверская одержимость моих палачей не преследует никакой иной цели, кроме моего скорейшего устранения из настоящей жизни. Что когда-то было сделано теми иудеями, которые делом и всем своим произволением готовили смерть Христову, а позже на словах якобы остерегались входить в преторию229, точно то же можно видеть подстроенным против меня этими моими иудеями. Ибо они, боясь, вероятно, людских обличений, отнюдь не позволяют [себе] открыто направить быстрый нож мне в горло, чтобы их ненароком не осудили, как явных человекоубийц, но в течение всего этого времени иным образом готовят мне насильственную смерть, в своей неприкрытой злобе представляя дело так, будто бы, творя большее зло, [на самом деле] творят меньшее.

Книга 27, раздел 20

Но не премини оказать мне еще и такую последнюю услугу: возьми этот кувшин и постарайся добыть мне из колодца свежей воды, пока топчущая свое точило ночь еще источает моим тюремщикам свежий и крепкий сон. Я и сам обычно делал это в этом часу – по большей части через каждые пятнадцать или больше дней. А эту воду, которую ты видишь теперь, я нес ночью дней двадцать назад и, не заметив в темноте камень, ушиб об него ногу. И с тех пор до сегодняшнего дня у меня немалые боли, так что я не могу делать это, как обычно. Поэтому вода и протухла, как ты видишь, и смердит. Ведь застоявшаяся вода и так-то заболевает – как и все прочее, созданное Богом, чтобы двигаться, – а особенно теперь, когда жара в самом разгаре. Потому что, когда вслед за появлением на небе Ориона Солнце – начальник и повелитель горних светил – начинает разворачивать небесные круги, то избытком тепла не только воздух делает очень сухим и лишенным влаги,

но и все причастное к этому свойству воздуха. Поэтому-то божественный промысел и позаботился о том, чтобы качества плодов в этом сезоне сделать в свою очередь более прохладными и одновременно влажными230 в противовес оному солнечному жару.

Книга 27, раздел 21

Но довольно об этом. Теперь же, как никогда, самое время тебе предложить мне новые рассказы о некоторых из происходящих в жизни [событий], ведь из-за нынешнего заключения я остаюсь в неведении обо всем таком. Впрочем, долговременный опыт позволяет мне все же так или иначе догадываться, что время постоянно производит то одно, то другое; ибо, как для небесных путей231 естественным232 является то, чтобы им всегда быть одними и теми же, так и для того, чему не потребуется связной и разнообразной речи233, достаточной, чтобы передать [это] то одному, то другому слуху, [естественным будет] подвергнуться бесчисленным и непредсказуемым изменениям и не иметь в себе ничего достоверного234.

Ты же видишь, как мои прежние обстоятельства в немалой мере взвалили на мою душу тяжкий груз болезни, и поэтому она нуждается в достаточном развлечении извне, которое приходит от противоположных рассказов. Ты ведь знаешь, что и знаменитый Пифагор Самосский советовал с утра пораньше заниматься музыкой и песнями, способными в это время унимать возникающий от ночного услаждения сном бурлящий поток мыслей и с легкостью обращать в веселое настроение то, что сновидения, не зависящие от нашей воли и активно играющие [нашим сознанием], производят иной раз против спокойствия мыслей, подобно сильному северному ветру, когда совершенно не контролируемый органами чувств сон находит к ним доступ и отнюдь не оставляет им тогда ничего, чем бы они могли защитить себя235.

Поэтому и мне было бы в высшей степени приятно услышать кое-что о происшествиях снаружи, если ты, конечно, предложишь [подходящую] тему для рассказа. Потому что, поскольку жизнь теперь как никогда полна дурного, так как Бог гневается из-за отмены божественных догматов, непременно случится одно из двух: либо ты сообщишь мне о несчастьях друзей, и я буду, естественно, с одной стороны, плакать о них, а с другой – поприветствую их издалека как товарищей по несчастью и, так сказать, поговорю с ними на безмолвном языке, воздавая сочувствием за сочувствие, и сорадуясь им, и любуясь стойкостью этих мужей; либо я услышу о несчастьях моих преследователей и тогда и насчет них возымею лучшие надежды. Ибо я думаю, что и они наконец образумятся, видя, как обличения их безумия прорастают уже явными происшествиями, и как выводы из истинных положений, спящих в закромах гонений и глубокой темноте, начинают поднимать голову».

Книга 27, раздел 22

[Агафангел:] «Ну, я-то, драгоценнейший, готов говорить столько и о том, сколько и о чем ты соизволишь приказать».

[Григора:] «Стало быть, любезнейший Агафангел, нужно сперва положить твоим словам подходящее начало, которое, я полагаю, будет понятным лишь в том случае, если мы вернемся и вспомним твои предыдущие рассказы, словно канатом привяжем к ним исходные пункты [теперешней] речи и таким образом вскоре будем иметь надежные средства к восприятию рассказа о последующих событиях. Во-первых, мне нужно узнать, чтб после той морской битвы предприняли стоявшие тогда друг напротив друга и друг друга подстерегавшие флоты латинян; во-вторых – что сделала императрица Ирина, когда покинула Орестиаду и Дидимотихон и пыталась успокаивать вызванные властолюбием ссоры ее сыновей, пока их неистовая взаимная ярость не кончилась кровопролитием; и в-третьих – какие планы ткет и сшивает против нас клика гонителей».

[Агафангел:] «Хорошо сказано, мой божественный учитель. Мне меньше всего следует тебе противоречить, а больше всего – подчиняться. И я собираюсь рассказать тебе, если и не все в деталях, что произошло между тем, то наверняка отобрав самое главное.

Книга 27, раздел 23

Итак, наварх венецианского флота вовсе не знал, что ему делать, с тех пор как уже после битвы он вопреки всем ожиданиям столкнулся с генуэзцами, которые заключили союз с Гирканом, властителем вифинских персов, от отчаяния устремившись к нему как к последнему и единственному прибежищу, выглядевшему для врагов весьма грозно и практически необоримому. С этого времени они уже с большим бесстрашием переправляли из Азии огромную армию наемников, более чем достаточную, чтобы оказать им поддержку и издали отражать и отпугивать всякое вражеское нападение. Поэтому он на всех парусах поплыл в Венецию, пообещав позже вернуться с большей вооруженной силой. А императора он оставил заключать временное перемирие с генуэзцами, до тех пор пока обе стороны не отдохнут и не обеспечат себя продовольствием на долгое время, чтобы иметь возможность мужественнее идти навстречу дальнейшей войне.

Начиная с этого места дальнейшее продолжение рассказа было бы для меня отнюдь не легким делом, если бы я решился, согласно твоему желанию, сокращать свою речь до минимума. Ведь если мы не начнем издали, присовокупляя также и причины того, о чем пойдет речь, то никто из слушателей вовсе ничего не поймет и мы только породим еще больше недоумения, придав нашему повествованию некую половинчатость и недоговоренность».

Книга 27, раздел 24

[Григора:] «Я желал бы, дорогой Агафангел, чтобы ты как можно больше времени провел здесь со мной и говорил бы и чтобы мы оба получили тем самым большое утешение и выгоду, воздавая друг другу пользой за пользу и получая ее друг от друга, как и следовало бы, до тех пор – если нам позволено будет [столько] жить, – пока небо не прояснится и я с Божьей помощью не смогу [снова] говорить свободно, и мне, как и божественному апостолу, дано будет слово во отверзение уст моих, дабы открыто возвещать тайну благовествования, для которого я исполняю посольство в узах, дабы я в нем дерзал говорить, как мне должно236.

Но поскольку около моих дверей день и ночь толпится множество гонителей, худших, так сказать, всех зверей237, так что от страха мы даже не можем позволить себе говорить вольным голосом – ни ты мне, ни, наоборот, я тебе, – но [вынуждены] шептать, так что едва слышим один другого, то приходится покамест мириться с присужденной [нам врагами] изоляцией, раз и навсегда лишившей нас всякого обращения с людьми, подобно спящим вечным сном в Аиде. Впрочем, твердо положившись на Самого единого Бога, ради Которого мы мужественно переносим эти тяжелые испытания, давай стряхнем с себя, словно пыль, всякий страх, и ты останешься здесь еще на три или даже четыре, если необходимо, дня, чтобы предложить мне более богатую и, насколько это возможно, не испытывающую ни в чем недостатка трапезу повествования.

Говорят ведь, что и среди птиц лебеди, когда чувствуют, что конец их уже приближается, то поют тогда дольше и сладкозвучнее, чем во всю свою жизнь. Так что, раз уж и наша пьеса подошла, как я говорил, к своему конечному, исполненному опасностей акту, то, пожалуй, не будет чем-то неуместным, если я, растягивая на подольше слушание более длинных историй, пожертвую [ради этого] последними объятиями. Сухого хлеба хватит нам в пищу, а воды, которую ты сейчас принес из того источника, – чтобы напиться».

Книга 27, раздел 25

[Агафангел:] «Еды и питья, мой божественный учитель, мне сейчас требуется самая малость или даже вовсе не требуется, ибо, вообще-то говоря, беседы с тобой мне вполне достаточно, и она легко склоняет меня обмениваться проявлениями взаимной любви238. Тому есть две причины на выбор: либо та, что слово, будучи бессмертным порождением бессмертного ума, предлагает слуху любящих более прочные и сладостные обещания любимых; либо та, что и из-за тоски по тебе я ставлю беседу с тобой превыше многого и [даже] всего».

[Григора:] «Но достаточно об этом, дорогой Агафангел. Держись намеченной темы».

Книга 27, раздел 26

[Агафангел:] «Итак, необходимо вернуться. Ты знаешь, дражайший учитель, как после того гнусного и подло устроенного преследователями против тебя разбойничьего собора в тот же день императору Кантакузину поступили из Фессалоники совершенно ужасные вести, затронувшие, так сказать, самую сердцевину его души. Этим Бог, словно атлотет239, являл подходящие награды победителям в том состязании в обличение подлости и бесстыдства [их противников]. Он едва ли не в открытую учил их и наводил на них это следующее по пятам умеренное наказание, чтобы обратить их внимание на совершенные там беззакония, и как бы отверзал [согрешившим] врата покаяния.

Книга 27, раздел 27

Ибо говорят, что Палеологу, поскольку он предполагал злой умысел против себя со стороны шуринов и тестя, а также непостоянство их умонастроения, постоянно меняющегося по самым разным причинам, сразу пришли на память похожие опасения схожих козней, которые по большей части неожиданно и коварно покрывают власти пятнами позора и причиняют исполненные кровопролития и убийств бедствия тем, кто не желает обращать много внимания на судьбы и настроения людей. Поэтому он поднялся и немедленно заострил внимание на том, чтобы добиться причитавшегося ему искони царского наследия и возможности жить более безбоязненно, чем [теперь, когда он находится] под угрозой козней, которые кое-кто может строить против него. «Ибо, когда море наступает, – говорил он, – лучше уклониться от натиска сейчас, чем оставаться беспечным и быть унесенным силой течения».

Итак, поскольку король Сербии уже в течение некоторого времени приступал к нему и угрожал самыми большими неприятностями, если он не сочетается основанной на свойстве́ родственной дружбой с ним, который будет ему мощнейшим союзником и в обступивших его бедствиях, он наконец насилу протянул ему руку, и они решили между собой, что Палеолог, если это будет нетрудно, отдаст [королю] свою супругу Елену в заложницы из-за козней со стороны ее родственников и возьмет себе в жены свояченицу короля, которая к тому же была еще молода и приходилась сестрой властителю мисийцев Александру.

Книга 27, раздел 28

Когда император Кантакузин узнал об этом, его ум заполонили страхи, так сказать, гораздо горшие смерти. Взяв с собой Анну, мать Палеолога, содержавшуюся до тех пор в Византии, он отправился с нею в монастырь Одигон и там перед божественной иконой пообещал, что тотчас же передаст ее сыну и своему зятю все царское наследие, если только тот расторгнет тот договор с королем, прибудет в Византий к своей законной супруге и [сделает] одно из двух: либо, пожизненно оставаясь в Византии и пользуясь там царскими привилегиями, будет оттуда управлять областью вплоть до Силиврии с ведома и одобрения своего зятя; либо, избрав тихую и созерцательную жизнь, будет сидеть дома. Одновременно он передал в ее руки письменно оформленное решение, скрепленное самыми страшными клятвами, выставив неложной поручительницей Пречистую Богоматерь.

Она же, не имея никаких причин сразу же не доверять ему, взяла документы с таковыми письменными клятвами и тотчас со всей поспешностью отплыла в Фессалонику. Там, поговорив надлежащим образом с сыном и показав ему эти страшные клятвы, она сразу же убедила его полностью отказаться от договора с королем.

Книга 27, раздел 29

Когда дела приняли такой оборот, Палеолог прибыл в Дидимотихон, оттуда направил послов к своему тестю Кантакузину и, узнав, что он остается верен данным клятвам, явился затем лично и в Византий, отбросив все страхи и подозрения. Проведя у тестя более тридцати дней за мирными беседами, к которым, однако, примешивалось некое расстройство по причине отсутствия уверенности в том, на что он надеялся, он отправился обратно в Дидимотихон, ведя с собой супругу, желавшую лучше умереть с ним, чем жить с родителями.

Так обстояли дела, когда осень только что явила восход Арктура240. Прошло немного времени, и вновь с обеих сторон возникли тайные планы, совершенно противоположные принятым решениям. И вот уже Матфей, старший сын Кантакузина, срочно отправляется, чтобы занять Орестиаду, отстоящую [от Константинополя] не меньше чем на двести семьдесят стадий к северу. И с тех пор скандалы лишь умножались, постоянно вспыхивая день и ночь, и дело дошло до явного злодейства и уже непримиримой борьбы. Жители фракийских городов тут же добровольно присоединились к императору Палеологу и стали подначивать его взяться за дело более решительно и добиваться отеческого наследия, ибо всякая беспечность теперь неуместна как никогда прежде.

Книга 27, раздел 30

Испугавшись поэтому за свою власть, император Кантакузин позабыл о прежних словах и соглашениях и, считая любые клятвы чем-то вроде тешащей слух игры на свирели, со всей прытью приступил к совершенно противоположным действиям. Во-первых, направив посланников к своему зятю Гиркану, сатрапу вифинских варваров, и одновременно также к соседним генуэзцам, он опять дал новые клятвы, сильнейшие прежних, обещая тем и другим, что всю жизнь будет с ними единодушен, против кого бы они что ни замыслили и на кого бы ни осердились, если и они помогут ему против его зятя Палеолога. Ибо обращение к ним за помощью241 он считал твердыней, крепчайшей всех [других] средств защиты, божественных и человеческих, и издавна привычным для себя орудием [борьбы] против несчастных фракийцев и императора, к которому они присоединились. Поэтому он часто напевал известные слова Писания: Итак, я призову моих язычников, и они меня прославят242. И одновременно с этим начавшие переправлять варваров из Азии во Фракию на ромейских кораблях показали, что жестокое решение императора было вполне серьезным и осуществимым.

Собрав также около пятисот каталонцев, которым удалось избежать опасностей той морской битвы и которые голыми и нищими слонялись повсюду в Городе, император Кантакузин сделал их своими телохранителями и весьма тщательно вооружил и снабдил провиантом, так как единоплеменным ромеям он уже не доверял и причислял их к лику своих врагов.

Книга 27, раздел 31

При таких обстоятельствах императрице Ирине заблагорассудилось, отправившись в Орестиаду и Дидимотихон, примирить, если это возможно, друг с другом юношей – ее сына Матфея с зятем по дочери, императором Палеологом, – питавших в отношении друг друга глубокие подозрения, отнюдь не совместимые с союзничеством. В спутники себе она взяла помимо прочих также и двух архиереев243, чтобы они служили свидетелями, и одновременно Ангела, которому случилось тогда быть вселенским судьей244. В то время, когда я собирался покидать отечество, он был очень мал – я думаю, даже еще не юношей, – однако уже тогда являл образ натуры благородной [и восприимчивой] к наукам и обещавшей в кратчайшее время сделать из него мужа, способного ко всякому виду добродетели. Ибо всех тех, кто одновременно с ним были в то время слушателями твоей премудрости и, учась [у тебя], пили из чаши этих твоих наставлений, он далеко превосходил красноречием и остротой ума. Теперь же, придя в себя после долгого заграничного путешествия, я вижу, что муж этот расцвел много лучше, чем обещала природа, и сегодняшние его результаты сильнее тогдашних начатков. Поэтому я обрадовался, видя, что он ничуть не в меньшей степени приближен к императору и пользуется его благосклонностью, чем самые блистательные мужи. Ибо благодаря преизбытку превосходных качеств он уже и посреди императорского дворца поставлен откровенным языком определять нормы правосудия и касательно государственных дел выносить в суде определения и решения245. Применяя к ним всегда и везде точные и беспристрастные весы правды, он становится для людей дивом, большим всякого справедливого Аристида246, и вообще для всех делается главным предметом разговоров – не только для единоплеменников, но уже и для окрестных народов, потому что и до них дошла молва, внушающая к нему непоколебимое и глубокое уважение.

Книга 27, раздел 32

Поэтому-то императрица и предпочла его в качестве сопровождающего ее в Дидимотихон, чтобы и он увидел собственными глазами и собственными ушами услышал бы все, что там будет сказано и сделано, а затем стал бы не вызывающим возражений свидетелем.

Итак, прибыв туда, императрица высказала все, в чем, как она предполагала, содержится сила убеждения и что не таит в себе никакой угрюмости. В мягкой манере она слегка пожурила юного императора, как бы предлагая ему материнский совет. Он заключался, говоря вкратце, в том, чтобы ее зять, император Палеолог, добровольно предоставил своему шурину Матфею в автономное управление область от Орестиады до Визии247 с расположенными с обеих сторон городами и деревнями, сам владел бы областью от Дидимотихона до Фессалоники, а их общий отец император Кантакузин – остальными [территориями империи] вместе с царствующим Городом вплоть до его кончины, «когда он намерен оставить тебя полноправным наследником и этих областей и преемником [на троне]».

Книга 27, раздел 33

«Тебе же всячески необходимо, – говорила она, – доверять ему как отцу и как человеку, состарившемуся в опыте государственных дел: доверять как в остальном, так и в том, что касается управления царской жизнью, чтобы он мог сделать для тебя заботы этой жизни небурными, принимая на себя волны царствования и, прежде чем ты почувствуешь головокружение от них, приводя [государственный корабль], по мере возможности, в равновесие. Ибо, сделав тебя своим сыном через брак [со своей дочерью], он ни в коем случае не хочет, чтобы ты попадал в опасность. Как же! Ты, будучи ему противником и имея матерью его противницу, хоть и был им арестован по законам войны, но против ожидания спасся и записан наследником его царства прежде его родных сыновей. Даже и думать не смей ничего такого!

Затем тебе следует уважать те важные клятвы, которые твоя мать и сам ты дали нам тогда в письменном виде: никогда не поднимать на нас враждебную руку и не вести военных действий, но всякое волеизъявление твоего тестя считать как бы неким начальственным приказом и направлять свои действия к [следованию] его словам и жизни, как поистине архетипу образа императора».

Книга 27, раздел 34

Когда императрица Ирина сказала это своему зятю императору Палеологу, он ответил ей следующее:

«Многие вещи, мама, на которые поначалу смотришь спокойно и беззаботно, требуют тщательного и вдумчивого исследования и тем, кто по простоте своей не предвидел их, угрожают весьма большими опасностями, подобно пауку, который, имея цвет тела, ткань [паутины] и движения совершенно воздушными, легко остается незаметным, охотясь на мелких насекомых, попадающих [в его сети]. Так вот и я, если бы знал, что мой брат Матфей успокоится и не будет, пользуясь автономностью правления, выжидать время, чтобы убить меня, то всему бы предпочел сладость мира и с большим удовольствием поставил бы беззаботное молчание выше любого слова и действия. Теперь же, однако, меня сильно беспокоит то, сколькими царскими инсигниями, узурпируя их, он обвешивает себя, сколько из того, о чем не было говорено в тех клятвах, он теперь смело произносит вслух, постоянно прибавляя – постепенно и понемногу – одно за другим и только что не разыгрывая трагедию моего убийства перед самыми моими дверьми. Если все это справедливо, то надо было тогда же и вписать это в те клятвы, которые ты только сейчас преподносишь, ловко упрекая меня в нарушении; а если тогда он молчал из уважения к законам, то почему теперь не стыдится, открыто нарушая те клятвы и с абсолютно неподобающим самоуправством присваивая то, что запрещено законами?

Книга 27, раздел 35

И все это он делает с согласия отца. Ибо то, что последний, постоянно видя [деяния сына], не препятствует им, изобличает его, как если бы и он сам делал в точности то же, и таким образом тот, кто поклялся быть нашим общим отцом, на глазах у всех устраивает мою смерть. Тем, что он молча соглашается с сыном, он самым делом поощрил его сильнее, чем мог бы поощрить словами, молчанием введя [меня] в заблуждение, а делом – напав, так как это удобно было делать скрытно. Молчанием он избегает явного людского порицания, а делом своевременно открывает сцену драмы и наконец являет прежде державшийся в тайне план.

Ибо многие виды злобы, будучи высказаны, кажутся довольно чудовищными и препятствуют [открытию] двери рождения248, и поэтому они легче совершаются молча, прежде чем будут высказаны преступником и осознаны жертвой, так что для того, против кого предпринимается самое худшее, дело опережает распознавание, оказываясь весьма проворным. И учителем природа вещей имеет все течение времени, видя, как оно подробно описывает убийство многих подобных [мне людей] и всем – как молодым, так и старым – во весь голос кричит быть начеку.

Книга 27, раздел 36

Ведь мы слышим и про некоторых отцов, вооруживших убийственную руку против сыновей, и про еще более многочисленных братьев, погружавших меч в родственную кровь, и про родственников, жестоко наступавших на горло, особенно когда идет борьба за царство. Поэтому-то и говорят, что самопровозглашенное и ни в каком законодательстве не прописанное право есть предмет тиранического законодательства. Итак, это не я являюсь нарушителем законов усыновления; не я – тот, кто попирает оные страшные клятвы, но мой отец, поклявшийся быть заботливым хранителем моей жизни. Чем я погрешаю, стремясь жить, покуда это кажется правильным Всемогущему Создателю, и покуда Он позволяет? Ведь законы наказывают не желающих жить безопасно, но тех, кто, смешивая тираническую жестокость с видимостью дружбы, замыслили клятвопреступление и погибель тех, кого поклялись любить, ибо первое содержит в себе не встречающее препятствий [со стороны законов] стремление воли, а второе – непростительный образ мыслей.

Книга 27, раздел 37

О, если бы я тогда же и умер, и моя кровь была бы принесена в жертву тогда, при вашем вступлении на престол, и скудный прах покрыл бы мое жалкое тело, прежде чем я подвергся таковым бедствиям! Ибо гораздо тяжелее сохранить беспечную славу царствования, чем сразу умереть бесславно, ведь в первом случае угрожают исполненные бесчисленных смертей многообразные опасности, день и ночь рыщущие кругом, поджидающие впереди и постоянно теснящие, словно свирепые волны; а во втором – бесславие безболезненно по причине полной нечувствительности к жизни.

Так и теперь, если бы я имел надежду на то, что мое желание действенно, я охотно бы пожелал, чтобы лучше земля разверзлась передо мной, чем быть вынужденным рассказывать тебе обо всех моих бедах, потому что все это в некотором роде переплетено и смешано с упреками моему тестю, так что невозможно рассказать об этом, отделив одно от другого, и я опасаюсь, как бы не показалось, будто я нарочно возвожу на него хулу. Ибо это не только всем ромеям известно, но и большинство других народов диву давалось, видя, на какую высоту славы возвел его тот блаженной памяти император, что породил меня, несчастного.

Книга 27, раздел 38

Ибо, хотя по имени он и оставался императором, но всей властью, говоря в двух словах, наслаждался Кантакузин вместе со своей матерью. При этом главной целью моего отца было сохранить за мной наследование императорской власти и пребывание на престоле. Но когда он, отдав дань природе, отошел от нас, оставив меня младенцем на руках матери, тогда все видели, какие беды этот человек причинил мне и моей несчастной матери и какие, в свою очередь, сам претерпел, пытаясь перевести на себя линию преемства пяти императоров, чего никто не мог и предположить, пока это не случилось. Забыв сразу же прежний уговор с моим отцом, он помнил лишь о царстве, о котором издавна мечтал, улучив теперь случай, которого давно искал. Тогда, слыша об этом от наиболее разумных людей, я не мог поверить; теперь же, ясно видя, как то, что тогда было взмучено волнами предположений, выходит на свет – о чем я в дальнейшем скажу яснее, – я убеждаюсь, что и все то было точно так же верно, и узнаю корень старого растения, вкусив наконец его плода.

Книга 27, раздел 39

Ибо я не могу вообразить абсолютно ничего, что могло бы убедить его переменить свое намерение, направленное против меня. Если тогда он мог [сделать это], но не захотел, то как теперь захочет, когда уже не может? Если же он и тогда, и теперь придерживается одного и того же намерения, то для чего он старые семена злобы стремится представлять новоявленными чудовищными изобретениями поводов [для вражды] и вносит путаницу в естественный порядок вещей, обращая гармоничность в непоследовательность и заставляя источники рек течь вверх? Ибо если природа и дала ему неразговорчивый язык, так что он без труда сокрыл невысказанный замысел в тайных закромах сердца, то сами дела его возопили и наполнили шумом все уши сильнее всякого грома, свидетельствуя беспристрастно и абсолютно неподкупно. Или пусть кто-нибудь придет и скажет мне, что иное побудило его прийти в забвение Бога и с давних времен давать столько залогов дружбы нечестивому варвару, сатрапу Лидии, что тот поклялся рисковать ради него жизнью, и самому клясться ему в том же, и вообще [делать все] то, что он впоследствии явил неоспоримыми действиями, едва только умер мой отец-император?

Книга 27, раздел 40

Ибо, когда подданным не пришлось по нраву его предприятие, он пошел дальше и организовал незаконное провозглашение себя [императором], а затем, видя, что и тут терпит неудачу [его] нелепая иксионова любовь249 – поскольку все дистанцировались от его тирании, – призвал себе на помощь не хранителя правосудия Бога, но варвара, соратника своего неправедного неистовства, намереваясь принимать участие в тех разбойнических набегах из-за границы [которые тот совершал] против христиан, за то что они призывали меня в качестве преемника многих императоров [Палеологов]. И летом он разорял область фракийских городов, имея варварское вражеское войско, расквартированное там, а зимой опустошал и сами города, грабя все их окрестности и порабощая [на всей территории] вплоть до врат [Константинополя] тех, от кого он – о, земля и солнце! – не потерпел прежде никакой обиды. И самым тяжким в этой трагедии было то, что пленным, которых они жалостным образом угоняли, варвары взрезали животы и, чтобы немного согреться, совали туда руки и ноги, губя драгоценнейшее создание Божие, человека, словно играя в детские игры. Но он не смягчился, видя эту достойную жалости трагедию единоплеменников, и никакого подобия хотя бы малого сочувствия не напечатлел в сознании своей души, но и сам верхом на лошади топтал их, еще полуживых и корчившихся в судорогах, ревностно подражая в бесчувствии камням и, как кажется, упражняя и тренируя звериную дикость своего сердца, не сможет ли она в конце концов незаметно разрушить естественное свойство [души испытывать сочувствие].

Книга 27, раздел 41

Это самое – я не решаюсь говорить «его» – звероподобие превосходило, пожалуй, звероподобие древнего тирана Фер250, который, когда некий трагед пел при нем о бедах, постигших Трою, чувствовал, как [описываемое] страдание размягчает его душу, словно масло железо, и сразу вскакивал и грубо ругал трагеда за то, что тот размягчает свойство его души, неким образом изменяя ее, и говорил, что это стыдно, если его, постоянно вырезающего столько граждан, увидят прослезившимся над плачем Гекубы251 и Поликсены252.

Такого вот человека вскормил наш несчастный Город на свою голову, зная притом, что с давних времен поется про удвоение буквы «К», означающее для него и для его благочестия крайнюю погибель253. Так что, если кому-либо есть в чем упрекнуть мою мать, которая, будучи втянута [в борьбу], делала тогда нечто подобное, то винить нужно не ее, а его, потому что он поступал противозаконно, добиваясь чужого, а она отражала агрессора, стремясь сохранить жизнь своих осиротевших детей подобно горлице, бдящей и охраняющей своих птенцов, когда ночью на них могут напасть чужие птицы. А если правильно будет послушать тех, кому дано разумнее судить о таких вещах, то я бы сказал, что эти ее действия суть то, что в силу необходимости побудило Бога навлечь на нее оное великое страдание – я имею в виду лишение императорской власти, – поскольку Он не терпит видеть даже невольную скверну пристающей к Его избранникам.

Книга 27, раздел 42

Итак, это первое, что отчетливо проявило давно таившийся в его душе замысел против унаследованного мной от отца царствования, подобно ветру, дунувшему откуда ни возьмись и разжегшему тлевшую под пеплом искру в пламя. Во-вторых же, когда он увидел, что и Гиркан, сатрап всех вифинских варваров, которым досталась вся Азия до самого моря, обретается поблизости от величайшего из городов, так что его отделяло [от Константинополя] примерно пятнадцать стадий, то, послав [к нему свою] дочь, он устроил ее брак с этим иноплеменником, дабы лучше через него, чем через обитавшего где-то на краю вселенной сатрапа лидийцев, решительнее искоренить род христианский с близкого расстояния. Но к чему разглагольствовать о промежуточных обстоятельствах и всех тех бедствиях, которые он причинил, призвав варваров воевать против ромеев, и которыми он сам, хотя должен бы был скрывать это, постоянно хвастается, обещая вскоре и всю страну ромеев сделать совершенно необитаемой?

Книга 27, раздел 43

И хотя вся борьба его была против меня, но ущерб наносился всем христианам. Таким образом, не считая помощь Божию сколько-нибудь полезной и отнюдь не приводя себе на память будущие муки, он целиком перешел на сторону нечестивых.

Приведу и следующее в качестве второго примера его замысла, который он, как я говорил, с очень давних пор питал в душе против унаследованного мною от отцов царствования. Ибо то, что по природе своей плохо, никогда не сможет со временем стереть с себя это свойство, да и маску добра, будучи обличаемо фактами, запросто отбрасывает, поскольку природа проделывает обратный путь и легче легкого возвращается в свое подлинное состояние. Он мог бы предоставить свои дела Богу и спокойно заниматься обустройством благополучия своих детей. Это было бы легко, если бы он только захотел, но он вместо этого вверился нечестивым, которые в настоящее время кажутся преуспевающими, и предпочел тяжкий труд вечной борьбы со мной. Ибо нет для него никакого другого признака достохвальной жизни и истинного благоденствия, кроме того, что в настоящее время ему удается губить благочестивых и не делающих ничего противозаконного людей, которых он за одно то обрек на несчастья, что они поклоняются триипостасному Божеству, избегая как безбожия, так и многобожия.

Книга 27, раздел 44

Это очевидно: ведь, рассудив, что и клика Паламы совпадает с ними [в нечестии], он помимо тех нечестивцев использовал также и этих в качестве лукавого орудия против меня, дабы и это послужило признаком с давних пор хранимого им [в душе] замысла против меня и, опять же, нарушения клятв, так как через них он очень легко наполнил Город всякого рода клятвопреступлением и раздором. Ибо мужи эти, будучи скоры на зло и к тому же скрывая под черной рясой вместе с нечестием и достаточный для таких вещей колчан лукавства254, полный всевозможных разнообразных снарядов, тихо и быстро исполняли такие задания. Также они вкрадывались в доверие к моей простодушной матери, которой негде было узнать признаки подводных камней, и день и ночь плели против нее сети коварства и предательства, а с другой стороны являли личину дружбы, незаметно и бесшумно ввергая ее в ловушку преследователей, и нам, благодетелям, казались худшими любых разбойников.

Книга 27, раздел 45

Исследовать же эти суды неизреченного Промысла – почему мы, ищущие праведных [путей], за какие-то другие прегрешения преданы ныне неправедными в руки неправедных, – я лично не в состоянии. Ибо это возможно [лишь] тем, кто желает бесстрастно рассматривать одинаковые события, все время случающиеся в жизни, в то время как их истинная причина остается по большей части сокрытой. Итак, пусть все же оный пророк скажет, вопия из глубины пылающей души, почему путь нечестивых благоуспешен255; пусть выскажется затем и оная великая труба благочестия, дабы для желающих мстить за неправедные [действия] эти вещи не были поводом к злобе. Ибо и праведные, – говорит она, – часто предаются в руки нечестивых, не для того чтобы те прославились, но чтобы эти были испытаны; и хотя, как написано, «дурные смертью лютой погибнут», однако же в настоящем «осмеянию подвергаются» благочестивые256, покуда и милость Божия сокрыта, и великие сокровищницы уготованного тем и другим впоследствии, когда и слово, и дело, и помышление будут взвешены на праведных весах Божиих, когда Он «восстанет судить землю»257, собирая воедино намерения и дела и обнажая все запечатленное и сохраняемое Им258.

Книга 27, раздел 46

И если он не убил меня сразу, как я попал в его руки, то что с того? Во-первых, не стоит выставлять не совершённые преступления в качестве оправдания совершённых. Ведь, если кто-то сжег дом, он не останется безнаказанным потому, что не спалил весь город. Во-вторых, он скорее не избежит одного посредством другого, а понесет большее наказание за оба [преступления], ведь одно он совершил теперь сам, а для второго открыл дверь другим, делом неявно уча решаться на большее и направленное против всего города, если бы только кто-то захотел быть предателем. Он уступил в меньшем, дабы самому приобрести большее, а меня подвергнуть еще худшим опасностям. Ибо мне было бы гораздо приятнее сразу умереть тогда, чем, оставаясь в живых, все время бесславно рабствовать другим и видеть, как всевозможные узы смерти плетутся против меня. Ведь жизнь, говорят, горше смерти, когда она исполнена бесчисленных смертей, и наоборот – немедленная смерть лучше жизни, поскольку прекращает ее бесславие и скорбь и погребает их вместе с ней.

Книга 27, раздел 47

На словах он сохранил мне жизнь, чтобы создать себе убедительную видимость человеколюбия, похваляясь этим через герольдов и письма ко всем народам, насколько это возможно, с большим усердием и издержками, а на деле, содержа [меня с матерью, своих] владык, как рабов, он и это имеет предметом хвастовства своей большой житейской мудростью и полководческим опытом. Как возницы на ипподроме [показывают] искусство управления лошадьми, так и он при помощи нашего несчастья являет свое высокомерие. И следующие факты – неложные свидетели того, о чем я говорю.

Он без моего желания сделал меня своим зятем через брак со своей дочерью, чего также отнюдь не хотела моя мать по не подлежащим огласке причинам, коих тайну он сам охотно обошел и прямо устремился к тому, что наметил. Заключалось же это в том, что дав нам публично страшные клятвы быть мне отцом и соправителем до тех пор, пока не увидит, как я из юноши стал двадцатилетним [мужчиной], и что ни один из его сыновей не дерзнет каким-либо образом претендовать на престол, он в скором времени стал делать ровно противоположное, посчитав все те клятвы за пустую болтовню.

Книга 27, раздел 48

Сразу же восприняв глаза Атрея259, он приказывал мне следовать за ним как лодка на буксире за кораблем, вменив меня в карийца260 и в то время как между своими сыновьями он от всего сердца распределял царское наследие, которое незадолго до того захватил с помощью варваров, предавшись в руки варваров и собираясь предаваться [и дальше]; распределял же не открыто, так чтобы доказательства стали достоянием общественности – стыдясь, вероятно, недавнего высокомерия, с которым он хвастался перед всем народом, – но тайком и полагая, должно быть, что я вовсе не решусь заметить этого.

He прошло после этого и краткого времени, как молва, принесшая слухи о постоянных восстаниях моего брата Матфея, отчетливо достигла ушей всех. И хотя действующим лицом этого спектакля был Матфей, но все в целом было некоей предусмотрительной задумкой из расчетов его отца. Ведь из-за этих происшествий ему, якобы ради мира, разрешалось то одно, то другое и, наконец, все, что относится к царским регалиям, за исключением одной только украшенной драгоценными камнями калиптры. Соответствующий план еще не вышел на свет, однако на стадии обещаний подготавливался261 и уже обсуждался открыто.

Книга 27, раздел 49

И, оставляя в стороне большую часть промежуточных событий, напомню коротко о следующем. Что, как вы думаете, было у меня на душе, когда я не успел еще выйти из дома, как он, разъяренный до предела, подъехал верхом на полном скаку и прямо перед моими дверями, возвышаясь надо мной в седле, окатил меня самыми крепкими ругательствами, такими, что иной постыдился бы употреблять их даже в адрес погонщика скота? Определенно, ты и сама не станешь отрицать этого, ведь дело происходило прилюдно. Ты же знаешь [что речь идет про] обыкновенный для царей ежегодный триумфальный въезд в лавровых венках, когда вы планировали, что он, украшенный диадемой, будет публично справлять этот спектакль вместе со мной. Для меня же было невыносимо добровольно стать предателем своего царского достоинства и одновременно жизни, и я от скорби – не говоря уже о стыде и о чудовищности этого спектакля – не хотел даже выходить из дома, отчего и случилось мне претерпеть это. А наш общий отец, долгом которого было встать и наказать [его за эту] наглость, удерживал свой гнев на потом, пока не выплеснул его на меня, который не сделал ничего дурного.

Книга 27, раздел 50

Но к чему мне вновь касаться того, что и так всем известно? С тех пор как мой тесть задумал убрать меня с дороги, приверженцы паламитского учения стали убеждать его убить меня как можно скорее, ибо это, по их словам, быстро принесло бы ему полное освобождение от забот, которые из-за меня полностью занимали его душу. Они обещали, что разрешат его от греха, сделавшись ходатаями за него перед Богом. Для меня это было бы лучше всего, и я не знаю, почему он не захотел этого сделать. Ибо для меня это означало бы освобождение от последующих бедствий, а вот для него – в некотором роде позор у всех людей. Поэтому, придумав более благопристойный способ, он устранил меня из моего родного Города и от императорского двора и как можно скорее отправил в Фессалонику, разлучив с матерью и супругой. Там он оставил меня под присмотром надсмотрщиков и сторожей – словно в тюрьме, хотя пока и без оков, – приказав им воспитывать меня как малое дитя, при том что мне было двадцать лет и я сам стал уже отцом детей. И таким образом он использовал теперь мое отсутствие как благовидный и удобный случай для [осуществления] планов, которые он давно вынашивал.

Книга 27, раздел 51

Добавлю сюда и четвертое доказательство его замысла против меня, выстроенного на лживых клятвах. Когда оные отеческие клятвы кончились для меня столь несчастно, и я оказался настолько опутан сетями трагических обстоятельств, и столькие бедствия, очевидно близкие к смерти, толкали меня к полному разочарованию в жизни, что я должен был делать? Я, конечно, досадовал, горевал, терзался до глубины души, называл блаженными скорее мертвых, чем живущих262 рядом со мной, призывал Бога быть свидетелем [чинимой мне] несправедливости, а также мстителем за все эти ужасные преступления. И когда я пребывал в таком состоянии, мне пришло тайное письмо от короля Сербии, так как ему случилось тогда находиться не настолько уж далеко, чтобы наши семейные неурядицы были ему неизвестны. Ибо он давно захватил уже все земли вплоть до стен города Фессалоники, в которой я, несчастный, тогда содержался.

Книга 27, раздел 52

В письме говорилось, что я должен ответить, что из двух я хотел бы, чтобы случилось: либо, раз уж по стечению обстоятельств я остался без жены, сочетаться браком с его свояченицей и таким образом спасти себя самого и город; либо быть унесенным волной его моря, когда он с большой силой атакует город. Итак, когда, оставшись наедине с собой, я рассудил, что протянувший мне в опасности руку, не был ни варваром, ни нечестивым – в отличие от живущих [рядом] с моим тестем и вместе с ним борющиеся против меня, – но благочестивым и единоверным, то случилось мне, очутившемуся между двух [зол], выбрать меньшее. Однако дело получило огласку, и мои надсмотрщики и сторожа срочно отправились в Византий и сообщили о происшедшем. Когда мой тесть услышал это, он не мог сохранить спокойствие, но решил, взяв мою мать пойти в храм Богоматери, чтобы, дав клятвенные обещания перед Нею, как свидетельницей и поручительницей, больше не казаться неверным из-за многажды совершенных им [в прошлом] нарушений собственных клятв.

Книга 27, раздел 53

Итак, снова получив при таких обстоятельствах в письменном виде оные страшные клятвы, моя мать прибыла из Византия в Фессалонику, благовествуя мне добрую весть о том, что я, если отменю свой договор с королем, смогу уехать из Фессалоники в Византий и жить там с моей супругой, в то время как тесть сразу уступит мне царскую власть на одном из двух условий: либо, пожизненно оставаясь в Византии и пользуясь там царскими привилегиями, будет оттуда управлять областью вплоть до Силиврии с моего ведома и одобрения; либо, избрав тихую и созерцательную жизнь, будет до самой смерти сидеть дома.

Прочитав и сам эти клятвы, я им поверил. Да и как бы я, будучи христианином, мог не поверить, когда они были такими страшными и скрепленными таковыми свидетелями? Поэтому я тут же снялся с места и отправился в Византий, отбросив все подозрения. А поскольку, вопреки ожиданиям, мне пришлось столкнуться с положением дел, не соответствующем обещанному в тех клятвах – к чему мне подробно рассказывать это тебе, и так все знающей?263 – то я в скором времени снова вернулся оттуда в Дидимотихон вместе с моей супругой.

Книга 27, раздел 54

О последующих же интригах, планах и действиях, которые с тех пор осуществляются им со всем усердием против моей несчастной жизни, я лучше промолчу. В самом деле, если я хочу жить и [не]264 умереть от рук преступников, то, думаю, все согласятся со мной, что это не заслуживает порицания. Поэтому мне отнюдь не кажется правильным доверять твоим словам. Я бы с готовностью сделал все ради [спасения] своей жизни, даже если бы для этого пришлось наняться виноградарем, ибо я с большим удовольствием буду проводить беззаботную жизнь частного лица в какой бы то ни было стране, где меня не будет подстерегать никакая опасность, чем, добиваясь престола моих отцов, рисковать потерять и саму жизнь. Ибо для меня было бы желательно царствовать, только если бы это пошло на пользу ромеям, а иначе – никак. Пусть же лучше Бог устроит счастье всем ромеям, чем одному только мне».

Книга 27, раздел 55

Итак, после того как он сказал это, императрица Ирина, не желая больше ничего слушать, возвратилась в Византий, не достигнув цели.

Когда же год только перевалил за летнее солнцестояние и фракийцы трудились на гумнах и заготовках зерна, император Кантакузин, двинувшись из Византия, повел варварское войско своего зятя Гиркана на войну против другого своего зятя – императора Палеолога. Тогда же приплыли в Византий и двенадцать венецианских триер, которые, пробыв недолго в тамошних гаванях, срочно отплыли обратно [в море] и, поделив между собой правую и левую стороны побережья Понта Эвксинского, стали грабить и пускать на дно все генуэзские корабли, какие им встречались».

Так вот это все было, и на этом завершился рассказ Агафангела, а в то же время и лето уже истекало и подходило к концу.

Книга 27, раздел 56

Я же сказал ему в ответ:

«Дорогой Агафангел, пора уже тебе идти, пока не разгорелся огонь восходящего солнца. Ибо мои преследователи считают целесообразным раз в три или четыре дня обходить вокруг моего жилища и вслушиваться подобно выслеживающим [зверя] собакам, и я опасаюсь, как бы они не уловили идущие изнутри отзвуки речи и ты, будучи пойман, не навлек бы на себя тот же смертный приговор, что и я. Так что иди, а со мной пусть будет то, что Бог повелит, ибо все зависит от Его руки и промысла. Ты же знаешь, что где-то близко и едва не при дверях начало следующего года265, когда, как ты должен знать, властители обычно посылают к нам попеременно неких искусных в вопросах и ответах мужей, которых они, набирая из каменотесов, актеров, флейтистов и танцоров, в тот же день наспех делали богословами, подобно тому как мифы некогда [за день порождали] гигантов266. Они не считают для себя чем-то дурным подлавливать меня через этих людей, испытывая с разных сторон и разнообразными методами, чтобы добиться одного из двух: либо незаметно перехитрить меня и склонить к тому, что им угодно, или узнать, каким способом им легче будет доставить себе это удовольствие, или посредством этого долговременного и необычного мучения заставить меня расстаться с жизнью и улучить таким образом то, к чему они явно стремятся; либо, как второй вариант, они думают подвернуть меня насильственной смерти в неявном для внешних месте – в этом доме, – чтобы скорее доставить себе освобождение от хлопот, которые они из-за меня имеют.

Книга 27, раздел 57

Поэтому я думаю, что Бог позаботится обо мне. Однако хочу, чтобы и ты, когда уйдешь, позаботился о том, чтобы сделать одно из двух. Если по прошествии этой осени и следующей за ней зимы ты узнаешь, что я так или иначе умер, вспомни тогда эти мои прощальные слова, не пренебрегай тем, что в твоих силах, и не отставляй насовсем своих обязанностей, зная, что от неусыпного ока [Божия] абсолютно ничто не может укрыться не только из явно совершаемых действий, конечно, но даже и малейший след, говоря в двух словах, любых человеческих помышлений, а также зная, насколько неминуем и неизбежен оный будущий суд.

Если же ты узнаешь, что я еще пребываю в этой жизни, то, если и ты с помощью Божией останешься в живых, ты всем прочим заботам должен предпочесть то, чтобы снова возвратиться ко мне и рассказать, что произошло за это время и происходит в государстве, а также – как обстоят дела с исповеданием [веры], которое зачитал Палама на том разбойничьем соборе, желая доказать, что он ничуть не болен в вопросах правой веры. Еще ты должен доставить мне текст тех абсурдных Томосов, если не полностью – так чтобы, в двух словах, ничто не отсутствовало, – то, по крайней мере, отобрав самые важные части. Зачем это – ты и сам, полагаю, знаешь; а если нет, то, конечно, узнаешь».

Книга 27, раздел 58

Когда я так сказал, то Агафангел ушел, по обыкновению, в слезах, неся в глубине души огромный груз печали, а я остался один дома, полагаясь не на кого-либо из людей, а, в меру сил, на одного лишь Бога. Придя в себя, я распростер крылья духа [и устремился] к некоему нездешнему и возвышенному созерцанию и позволил уму пребывать в спокойных размышлениях о тайнах бытия.

Когда же прошла уже большая часть того года, в течение которого я снова подвергался многим прибывающим извне искушениям, но с помощью Божией оказался в числе еще не падших, я по летающим вокруг птицам понял, в каком отрезке весны мы тогда были. Ибо они издавали звуки не придушенные и глухие, как будто их голосовые органы были сдавлены холодом, но уже свободно праздновали и перекрикивали ветер, наполняли своими звуками рощи и, сидя на деревьях, наперебой пели вперемешку что-то звонкое, благозвучное и, так сказать, гармоничное, так что даже запертым в домах могли сообщить сладостные приметы весны. Поэтому и мою душу окрыляла в какой-то мере надежда на появление Агафангела.

Книга 28, раздел 1

Когда же время только что сбросило свои, так сказать, зимние и снежные старческие седины и, снова восприняв цветущее лицо молодости, позволило солнечным лучам уже сильнее сиять посреди обаяния весны, дорогой Агафангел снова пришел ко мне тихими стопами около полуночи. Поприветствовав меня и сев, он сообщил мне все необходимое о каждом из наших друзей и сподвижников и в свою очередь узнал от меня среди прочего и то, что все находившиеся при мне доселе книги Священного Писания были отняты моими преследователями, внезапно напавшими, и что из-за суровости зимы мне пришлось очень тяжело: в частности потому, что вода замерзала и мне зачастую было нелегко утешаться теплым питьем за исключением тех случаев, когда солнцу удавалось как-то пробиться сквозь плотный слой облаков и оно через окошко посылало несколько лучей в это мое жилище, так что тогда я мог сообщить некое слабое солнечное тепло этой воде для питья. Услышав это, он глубоко вздохнул и пролил из глаз потоки слез. Тогда я, желая удержать его [от слез], переменил тон на более радостный и одновременно занял его мысль другими предметами, отвлекши от этих, и потребовал рассказа о событиях снаружи. И он, начав издалека, рассказал мне следующее.

Книга 28, раздел 2

[Агафангел:] «Когда лето прошлого года267 уже заканчивалось, император Кантакузин поднял войска и выехал, чтобы сражаться на стороне своего сына Матфея, против зятя, Палеолога. Число ведомых им за собой ромейских солдат не достигало и шестидесяти, зато каталонцев и варваров было более тысячи. Ибо, издавна питая к ромеям какую-то подозрительность и невыразимое отвращение, он настолько же ненавидел их и отгонял от себя, насколько любил и приближал варваров. В свою очередь, и сам он был настолько же ненавистен ромеям, насколько любим варварами, за то что, приняв образ пастыря, он день и ночь добровольно делал паству легкой добычей волков-варваров, так что она не только подвергалась стрижке шерсти на коже, но и самой кожи лишалась, не только ему постоянно выплачивая все новые ежегодные налоги, но и непосредственно варварам – за засаженные виноградниками и засеянные зерновыми земельные участки вплоть до самых городских ворот. Одних варвары по своему произволу обращали в рабство и во множестве отводили в Азию, а кому удавалось сбежать из плена и искать прибежища в храмах Византия, тех предавали большему наказанию и наносили им за это многочисленные удары, как в спектаклях, где властители вменяют в вину чудо такого спасения.

Книга 28, раздел 3

И поскольку, прежде чем он достиг Орестиады, ее жители ополчились против Матфея и, загнав его на акрополь, окружили и осадили его там, Кантакузин ускорил движение [войска] и через акрополь, который сын открыл ему, ввел в город это свое варварское войско, и, спалив несколько домов и устрашив [жителей], с легкостью взял город, так как граждане тотчас же впали в панику и не могли понять, сколько было врагов и с откуда они атаковали. Это заставляло их предполагать много такого, чего вовсе не происходило и что подсказывало им внезапное смятение души.

Ты, пожалуй, прослезился бы, услышав о бедствиях, которым тогда подверглись завоеванные, ибо сам можешь представить масштаб зол, учитывая, что захватившие этот несчастный город были иноплеменниками и абсолютно нечестивыми.

Книга 28, раздел 4

Итак, император Палеолог, видя это и в то же время слыша и подозревая о многих заговорах, устраиваемых против его жизни, посчитал необходимым отправить посольство к королю, властителю трибаллов, для переговоров о военном союзе. Ибо в такую скудость пришло государство ромеев из-за гражданских войн, что желавшие им править ни себе, ни своим подданным не могли без внешней поддержки обеспечить надежное существование без страха. Поэтому и Кантакузин из противоположного стремления послал к Гиркану за гораздо бо́льшим, чем прежде, варварским войском и потребовал подготовить еще одно, гораздо большее и этого, и держать его поблизости в тылу для одного из двух: либо они должны будут внезапно напасть на союзное [Палеологу] войско трибаллов, предварительно заняв, прежде чем враг заметит это, узкие места и устроив на их пути засады; либо, если это не получится, вместе с ним, опередив [врагов], занять Византий с целью полного разрушения и порабощения, что лучше любой защиты. А поскольку на это ему были нужны деньги, то он предписал собрать священные сокровища из всех подряд монастырей в Византии – все, что было украшено золотом, серебром и драгоценными камнями, – чтобы обменять их все на деньги.

Книга 28, раздел 5

Раздобыв таким образом достаточно денег для раздачи варварам, он снова обратился к византийцам с посланием, в котором открыто угрожал им самыми тяжкими [карами] и предупреждал, чтобы они не очень-то стремились принимать Палеолога. «Ибо иначе, – говорил он, – вы не успеете [глазом моргнуть], как будете вместе со всем Городом преданы варварам: малые и великие, знатные и незнатные, мужчины и женщины и всякий возраст. Вы ведь знаете, что обе высокие башни при так называемых Золотых воротах этого великого Города издавна имеют в себе мою гвардию, смешанную из иноплеменников, и образуют жизненно важный центр византийского акрополя, так что я, если захочу, могу очень легко – быстрее, чем это может быть высказано – наполнить Византий через эти ворота не менее чем двадцатью тысячами вооруженных варваров и полностью уничтожить все ваше взрослое мужское население, способное носить оружие, еще хуже, чем здесь в Орестиаде, которую я до конца не разрушил, а оставил стоять в запустении, ведь я действовал более человеколюбиво и благоразумно, или лучше сказать: более человеколюбиво чем оный Александр Македонский. Ибо он разрушил Фивы до основания, превратив это око Эллады в выгон для мелкого скота268, а я оставил стены города, опустевшего из-за глупости его жителей, в качестве памятника его бедствий, так что он и другим городам своими пустынными развалинами едва не кричит не поступать так же, чтобы не подвергнуться той же беде. Ибо царский гнев, подстрекаемый обострением властолюбия, отнюдь не поддается управлению».

Книга 28, раздел 6

Так он сказал, и за словами последовала подготовка к действиям. Послав к варвару Гиркану, он тайно велел ему как можно скорее снарядить двадцать тысяч гоплитов, поскольку весьма вероятно, что во Фракию вторгнется союзное императору Палеологу войско трибаллов. «Итак, – говорил он затем, – необходимо и мне во главе варварского войска сразу же войти Золотыми воротами в Византий и полностью истребить весь Город со всеми его жителями, чтобы, если уж мне не царствовать, то и ему тоже, и чтобы тех, над кем царствовать, больше не было; а те, кому, возможно, удастся избегнуть опасности, пусть будут под твоей властью».

Книга 28, раздел 7

Спустя немного дней после того, как это было подготовлено таким образом, Кантакузин узнает через «разведчиков, что идущие на помощь Палеологу трибалльские солдаты числом едва достигали четырех тысяч. Тогда он с поспешностью тайно призывает варварское войско Гиркана, подготовленное и хорошо вооруженное, сидящее в засаде при Лампсаке, числом до двенадцати тысяч. Они, пересекши Геллеспонт прежде, чем это заметили трибаллы, в то самое время, когда те подошли близко к Дидимотихону, внезапно напали на них, безоружных и еще не оправившихся от тягот пути. Одних они убили, других взяли в плен и без труда отвели в Азию вместе со всей добычей в виде лошадей и драгоценных колесниц. Поскольку трибаллы были совершенно непривычны к фракийским местностям и к тому же не имели никакого опыта [отражения] внезапных нападений варваров, им вопреки всем ожиданиям случилось потерпеть это, когда они находились на удалении не менее тридцати стадий от Дидимотихона.

Книга 28, раздел 8

Когда эти [новости] достигли слуха Палеолога, то повергли его мысль в ступор и лишили его всякой спасительной надежды. Он тогда находился в соседних городах по каким-то другим делам, а когда на следующий день вернулся в Дидимотихон, то впал от печали в некую болезнь. Когда же через месяц он немного оправился от нее, то двинулся оттуда к приморскому городу, называемому Энос269. Проведя там немного времени, он отбыл оттуда морем на остров Лемнос, предполагая встретиться по пути с патриархом Александрийским, который также незадолго до того приплыл на гору Афон. Говорят, что и этот [патриарх] звался Григорием270, подобно тому [мужу], который прежде весьма благопристойно правил патриаршим кормилом Александрии и чьей мудрой беседой я имел возможность вдосталь насладиться, когда, будучи заграницей, объезжал Египет и Аравию, как мною было сказано прежде271·

Книга 28, раздел 9

Когда же по прошествии некоторого времени тот умер, этому случилось стать его преемником на троне, а теперь – быть посланным властителем Египта и всей Аравии с дипломатической миссией к императору ромеев. Однако, услышав уже после своего отъезда оттуда о беспорядках в государстве ромеев и их борьбе между собой за власть, он решил несколько замедлить в пути, пока не поймет яснее, какому из двух противоборствующих императоров достается надежная власть, чтобы результат его миссии не оказался непрочным и ничтожным. Поэтому из Египта он сперва направился на Кипр, а затем оттуда отплыл на Крит, причем на обоих островах провел много времени, так как споры о власти у ромеев еще не кончились.

Книга 28, раздел 10

А когда ему уже изрядно поднадоела постоянная жизнь на море, он решил, что есть две причины, по которым ему лучше будет находиться где-нибудь поближе к ромейским границам: во-первых, чтобы с близкого расстояния лучше узнавать достоверную информацию о событиях; во-вторых, чтобы, как только спор прекратится и один из двух императоров обеспечит себе спокойное царствование, тотчас же довести до конца свою миссию. Итак, когда лето прошлого года272 только что закончилось, он снялся с Крита и на всех парусах направился к горе Афон, находящейся, можно сказать, на границе двух империй – трибалльской и ромейской.

Книга 28, раздел 11

Поэтому императору Палеологу, давно слышавшему, что повсюду на островах и на материке, где бы ни случилось ромейским колонистам жить особняком или в городах и деревнях под властью иноплеменных народов, они только его имя, а ни в коем случае не Кантакузина, поминают в публично совершаемых ими священных песнопениях в соответствии с издревле утвердившимся в метрополии православных273 обычаем, очень хотелось поговорить с этим мужем и, разузнав прежде всего об этом, расспросить затем о том, какова была цель его дипломатической миссии, и к тому же о том, что должно было за этим последовать. По этой причине он, как я слышал, и замыслил, проплывая мимо Афона, [заглянуть туда] по пути и мимоходом пообщаться с этим мужем274.

Книга 28, раздел 12

Тем временем пришел некто из Фессалоники и сообщил, среди прочего, что Палама уже долго и очень тяжело [болеет и] рискует расстаться с жизнью, но не расстается, а лежит изнуренный и страдающий хуже, чем от тысячи смертей. Он сказал, что у него чрезмерно распух живот и к тому же отнялись руки и ноги, так что он, кроме дыхания, неподвижностью едва ли отличается от камней. Кроме того, поскольку у него забился и обратился вспять кишечник, организм оказался вынужден, подобно переменчивому течению Эврипа, все каловые излишки желудка направлять обратно через грудь в рот и оттуда извергать, и таким образом уста у него стали вместо задницы275 служить природной потребности [исторжения] зловонных нечистот чрева».

Книга 28, раздел 13

[Григора:] «Видишь, любезнейший Агафангел, как и для этого человека божественное правосудие свыше определило должное, чтобы зловоние его темной души, как и подобает, стало для всех явным также и чувственно? Прежде чем [нечестивец] будет отведен к оному вечному наказанию, оно [уже] здесь вынесло суд этим необузданным и богохульным устам вместе с пишущей рукой, и явствующий из здешних начатков [осуждения] запас еще не всем очевидных зол этого скверного [человека] представило взору общественности еще более наглядно, чем в случае того, неистовству тезоименитаго, Ария276, который мерзости чрева исторг из себя [всё же] через задницу вниз277.

Книга 28, раздел 14

Ибо тот, согрешив естественным образом278, и наказание здесь понес посредством естественных членов тела; а этот, перейдя в хулении Бога границы всякого естества и искусства279, несет, как и подобает, некое чудовищное, противоестественное и более длительное наказание. Ведь даже Арий, называя Сына и Слово низшим Бога [Отца] и [одновременно] высшим бесплотных ангелов и Создателем, не решался, однако, называть Его видимым телесными очами, так как не мог помыслить стоящего выше ангелов и приводящего ангелов [в бытие]280 обладающим худшим, чем у ангелов и душ, свойством. Он знал, что природа всех бестелесных существ абсолютно невидима для физических глаз, за исключением тех случаев, когда Бог, из снисхождения [к человеку] действуя домостроительно, производит различные чудесные явления281 по Своему неизреченному промыслу, как об этом в точных выражениях громко вещают божественные отцы Церкви и как мы, следуя им, неоднократно говорили выше во многих местах [наших сочинений].

Книга 28, раздел 15

А этот, называя свет не только низшим [по отношению к божественной сущности], но еще и бестелесным и бессущностным, говорит, что он видим телесными очами, чего ни природа, ни принципы научного познания не допускают. Тот [Арий], даже называя Его тварью, все же не дерзал называть Его видимым, помня, что ни природа, ни научное знание отнюдь не допускает, чтобы сущность бестелесной твари могла каким бы то ни было образом являться телесным очам. А этот, говоря о несозданном, которое еще больше тварного уклоняется от созерцания, объявляет его – о, совершенно нелепый невежда! – видимым. Ведь несотворенное невидимо, и даже сотворенное не всегда282 видимо. Ибо и ангел, душа и тому подобное, будучи тварными, по природе отнюдь не могут быть видимы.

Книга 28, раздел 16

А главное, сказав, что оный свет сам по себе бессущностный, бессовестный283 [даже] не понял, что именно вследствие этого он более всего приближается к тому, чтобы не существовать284, и посему более всего невидим. Поэтому и сам он терпит здесь эти противоестественные и чудовищные страдания и силой принуждается исторгнуть из себя зловонную душу для жестокого и нескончаемого мучения. А что не исторгает, так это потому, что Бог печется о нем и, вероятно, дает ему время для покаяния, чтобы он – если не раньше, то хотя бы теперь, видя себя наполовину мертвым и рассеченным надвое или, скорее, жестоко сокрушенным в большинстве членов тела уже на протяжении долгого времени и, если еще живущим, то лишь для посрамления, доставляя всем самое ясное доказательство своей злобы, – понял бы, несчастный, какими невзгодами он наполнил Церковь.

Книга 28, раздел 17

Так что из последних намеков и знаков любой уже может заключить о преизбытке нечестия каждого из этих двоих, которое они здесь отчасти делят друг с другом, а также об огне, приберегаемом для них в будущем, который там уготован для каждого в соответствии [с его нечестием]. В случае Ария проявление здешнего наказания было скорее щадящим, чем карающим, а в случае Паламы – гораздо более карающим, нежели щадящим. Ибо у первого опорожнение внутренностей случилось прежде, чем он это успел почувствовать, и таким образом стрелы боли не попали в цель, поскольку вонзились в уже бесчувственное тело; а у второго и острота этих [телесных] мучений смешавшись со стыдом в страдания, подобные Иудиным, предызобразила и такие же, как у того, грядущие вечные муки. Так что отсюда можно предположить – или лучше даже не предположить, а знать, – что для Паламы уготовано гораздо большее наказание, чем для оного, неистовству тезоименитаго, Ария».

Книга 28, раздел 18

[Агафангел:] «Верно говоришь!

Так вот, когда солнце только что прошло точку весеннего равноденствия и Кантакузин все еще оставался в Орестиаде, внезапно появился Палеолог, переплывший пролив около Византия на лодках, восемнадцати монерах и диерах и одной триере. Это повергло сторонников Кантакузина в сильный страх. Палеолог, как говорили, пришел, понадеявшись на легкое вхождение в Византий, ибо некие люди незадолго до этого тайно сообщили ему об исполнении уговоренного [между ними]. Но поскольку императрица Ирина сразу же взялась за дело и, настроившись решительнее, чем это свойственно женской природе, срочно укрепила все предполагаемые входы, а также весьма скорыми мерами пресекла устремления подозрительных личностей в Византии, то вынудила его спустя три дня уйти, несолоно хлебавши.

Книга 28, раздел 19

Между тем прошло десять дней, и Кантакузин, покинув из-за этого Орестиаду, прибыл в Византий. И поскольку патриарх285 уже давно был ему подозрителен по многим причинам и, в частности, из-за его дружбы и единодушия с Палеологом, он счел разумным и теперь подвергнуть испытанию его образ мыслей. Отправив к нему посланника, он вопросил [через него], стоит ли, уступив давлению армии, синклитиков и прочих, согласиться на провозглашение [императором] своего сына Матфея и, одновременно, на непоминовение [в церквах] своего зятя Палеолога. Однако патриарх и краем уха не хотел слышать о таком, но в самых резких выражениях отверг [эту идею] и к тому же на следующий день покинул патриаршие покои. Сам он нашел пристанище в монастыре Афанасия286, а обоз [с его скарбом] отправился в обитель святого Маманта287, который он присвоил себе четыре года тому назад288. Спустя непродолжительное время Матфей, сын Кантакузина, был во дворце поднят на щит и провозглашен императором. Так закончилась весна289.

Книга 28, раздел 20

А когда была уже середина лета, латиняне с обеих сторон снова начали усиленную подготовку к морской войне. Каталонцы снарядили сорок триер, как за свой счет, так и за деньги, предоставленные им тогда венецианцами, потому что венецианцы издавна привыкли, по причине малолюдства, сосредотачивать все усилия на сборе денег. Именно поэтому они охотно оставляют без внимания и терпеливо сносят незначительные притеснения от соплеменных и иноплеменных народов, дабы избежать вовлечения в открытую войну и не позволить возникнуть поводу к прекращению накопления годового дохода от различного вида торговли. Таким образом, всегда уступая в меньшем, они добиваются большего, так что нет почти ни одного латинского народа, который имел бы такой преизбыток денег.

Книга 28, раздел 21

Когда же они бывают вынуждены какими-либо обстоятельствами вступить в открытую борьбу, тогда тотчас же щедрой рукой, не жалея никаких денег, покупают расположение соседей своих врагов и всех живущих окрест них и таким образом очень легко привлекают себе в союзники кого только захотят. Таким образом, располагая бо́льшими, чем у всех других в настоящее время, военно-морскими силами, они обращают в бегство противников. Вот и теперь они подобным же способом расположили к себе ромеев, которые имели и собственные резоны воевать против генуэзцев, как мы неоднократно и подробно говорили в предыдущих книгах; расположили также и каталонцев, которые равно имели и собственные резоны воевать против генуэзцев, как мы еще скажем в дальнейшем.

Книга 28, раздел 22

Есть большой и многолюдный остров, называемый Сардиния, находящийся в Тирренском море, изобилующий высокими горами и орошаемый всякими реками, богатый многими городами и деревнями, как в глубине, так и на побережье. Со всех сторон его окружают разнообразные мысы, гавани и заливы. Он долгое время находился под властью каталонцев и по большей части находится и теперь. Но некоторое время назад генуэзцы тайными ухищрениями завладели там двумя крепостями, прежде чем местные жители заметили это. Когда это стало известно каталонцам, они сочли это неприемлемым и весьма опасным. Поэтому и они были враждебно настроены по отношению к генуэзцам, так что венецианцы нашли их вполне готовыми к военному союзу с собой.

Книга 28, раздел 23

И когда каталонцы, как я уже говорил, укомплектовали сорок триер тяжеловооруженными воинами, они почли за лучшее сначала переправиться на остров Сардиния и сходу взять те крепости, которые они, как уже было сказано, потеряли там [захваченными] от генуэзцев. Между тем и генуэзский флот, заполнив свою гавань триерами в количестве шестидесяти пяти, ожидал нападения противника. Когда же генуэзцы услышали, что каталонцы приплыли на Сардинию, они послали на разведку одну быстроходную триеру, и когда она скоро вернулась, возвещая, что у противника было только сорок триер – ибо тридцать венецианских [триер], которыми командовал Николай Пизанский, еще не были замечены, так как стояли в засаде в другой бухте, – они снялись [с якоря] и с великой гордостью и надмением двинулись прямо на врагов, многие против немногих [как они думали].

Книга 28, раздел 24

Но, прежде чем они достигли [места назначения], этот наварх венецианского флота незаметно пришел первым, опередив генуэзский флот на один день, вошел в сардинскую гавань и со своими вышеупомянутыми тридцатью большими, великолепными и нагруженными оружием триерами присоединился к каталонцам. И когда генуэзцы, подойдя на следующий день, увидели против всякого ожидания семьдесят вражеских триер, они впали в сильное малодушие. Ненадолго остановившись поодаль посреди моря, они размышляли, как им вести битву. Затем они сразу же приступили к осуществлению того, что порешили.

Итак, большую часть своих триер они связали друг с другом в нечто наподобие цепи, чтобы не оставить промежутка, через который могли бы пройти вражеские корабли, и чтобы их собственные не имели возможности запросто уклониться от боя. Они также убрали из средних [частей палуб] часть скамей для гребцов, чтобы сражаться как на ровной земле и иметь свободные проходы и выходы.

Книга 28, раздел 25

Пока они занимались этим, вдруг поднялся шум от дующих с суши ветров, попутных для каталонцев и венецианцев, а для генуэзцев, стоящих в открытом море, противных. Итак, подняв паруса четырех крупных грузовых судов, которые тогда откуда-то приплыли туда, каталонцы с венецианцами совместно устремились на врага с попутным ветром, а [за этими кораблями] последовал и весь флот. [Они плыли] услаждаясь игрой боевых фанфар и поощряя души бойцов к большему мужеству. Поэтому одни [из генуэзских триер] сразу пошли на дно, словно растоптанные большими кораблями, а другие были захвачены в плен. Таким образом, [каталонцы с венецианцами] в короткое время одержали почти бескровную победу, потому что во всех отношениях превосходили весь генуэзский флот, за исключением восемнадцати быстроходных триер, которые успели спастись бегством. Так было дело, и за сим лето подошло к концу.

Книга 28, раздел 26

И когда дела Генуи пришли в столь бедственное состояние и ее граждане не могли больше заниматься никаким военным делом, поскольку почти всё уже, как было сказано, пропало – и оружие, и носящие оружие мужчины, и весь провиант, – они, испугавшись, что легко сделаются пленниками врагов и навлекут на женщин, детей и весь город достойную проклятия и позорнейшую погибель, восстали друг против друга, потому что у них возникали самые различные планы, полностью несовместимые друг с другом, и вместе с тем они вскоре ниспровергли все древние установления их республики и добровольно сдались под власть соседей, предпочтя меньшее зло большему.

Книга 28, раздел 27

Я имею в виду тех соседей, которые живут над их головами, населяя самые высокие горы, Альпы, и постоянно ведут сухопутную жизнь. Прежде они в течение длительного времени находились с ними в состоянии войны и во всякое удобное время нападали на них и грабили. Резиденция их короля – Милан, город древний и неприступный для врагов. Но более всего делает этот народ страшным для окрестных, а его короля290 грозным и необоримым то, что местность эта, огражденная почти со всех сторон высокими и труднопроходимыми горами, большую часть времени естественным образом сохраняется неприступной для врагов, требуя [для обороны] совсем немного войска. В то время как другим едва хватает многотысячной конницы и очень большой армии, чтобы отпугнуть противников, этим запросто хватает небольшого войска, потому что окрестные горы – их естественный союзник.

Книга 28, раздел 28

Этот народ, относясь с подозрением к гордости своих генуэзских соседей, их зловредной изощренности в коварстве и сильной предрасположенности к вероломству, всегда старался смирять их по мере возможности. Теперь же, ухватив момент, он без труда сделал их своими вассалами. Войдя в город Геную и провозгласив себя ее бесспорным властителем, [король291] разрушил в нем большую часть стен и башен, чтобы жители впоследствии не совершили переворот, улучив удобный случай, как это всегда было у них в обычае.

Книга 28, раздел 29

Так там обстояли дела, такой конец возымело неуместное высокомерие генуэзцев, и последовало им от Бога воздаяние за неправедные дела, которые они начали и совершили против ромеев, и за все прочее, что также ожидалось от них. Ибо они отвергали все божественные клятвы и не принимали во внимание ни божественное отмщение, ни стыд перед людьми. Мечтая издавна о полном господстве на море от Танаиса и Меотиды вплоть до Гадир и Геркулесовых столпов, они в короткое время лишились и самого своего отечества, и, пытаясь несправедливо присвоить себе общее, не заметили, как справедливо потеряли в кратчайшие сроки и свое собственное. Это прямо по пословице: «Верблюдица, желая себе рогов, потеряла и уши»292. Ибо Бог долготерпелив, но и справедлив. Он дает время покаяться согрешающим против престолов правосудия, но если видит, что время покаяния они делают временем злобы, то применяет вяжущее [зелье], прежде чем несчастные погибнут от язвы, когда она распространится по всему организму.

Книга 28, раздел 30

Между тем император Кантакузин, видя Каллиста в течение долгого времени сидящим без дела в Афанасьевском монастыре, послал [своих людей] спросить его, что означает это его длительное устранение от патриарших занятий. «Ибо всем очевидно, – говорил он, – что политические и общественные дела, будучи человеческими, и своими надзирателями и руководителями имеют – после Бога, конечно, – человеков, которые составлены равно из души и тела. И управлять относящимся к сфере телесной, упорядочивать и направлять к лучшему, следуя издревле утвержденным государственным законам, было по давней традиции поручено императорам, а тем, что относится к душе, – священнейшим мужам, которые также должны следовать издревле утвержденным канонам и догматам. И таким образом всякое общество, будучи направляемо к какому бы то ни было согласию и становясь как бы одним одушевленным телом, проходит через все время, имея возможность [прийти] к худшему и к лучшему, смотря по тому, к чему склоняется власть его правителей и кормчих. И если одна сторона, столкнувшись как-то где-то с жестокими бурями, противостоящими ей нежелательным образом, так раздражится, что отступит от верного пути, она, вероятно, может быть образумлена другою, здравомыслящей и утвержденной лучшими помышлениями на основаниях добра. Так что необходимо [выбрать] одно из двух: либо ты возвращаешься к патриаршеству и исполняешь то, что приличествует сану, либо, отказавшись от служения, освобождаешь дорогу назначению вместо тебя другого. Либо – третий вариант – ты даешь отчет о случившемся, чтобы разрешить все недоумения и двусмысленности».

Книга 28, раздел 31

Когда Каллист услышал это, облако гнева немедленно нашло [на его разум], он поднялся и первым делом изрек отлучение от Бога каждому, кому вообще когда-либо придет в голову рекомендовать ему возвращение на патриарший трон. Затем он произнес длинную обличительную речь против императора:

«Он, ненавидя подвластный ему христианский народ как врагов, а варварский приближая к себе как лучших друзей, день и ночь безвозмездно передает имущество христиан своему зятю Гиркану и его варварам, как пастух стада [раздает просто так] овечьи шкуры. А в обмен на это он часто посылает кучу подвластных ему варваров якобы только против императора Палеолога, а на самом деле – чтобы и остатки ромейской добычи вместе со всеми людьми отдать им на прокорм, словно жертвенных животных плотоядным зверям, [пожирающим] самые их телеса и души. И в то время как враги пресыщаются этим пиршеством и уже отвергают чрезмерную жестокость этого человека, насмехаясь над его несправедливостью по отношению к единоплеменникам, он не насыщается и не стыдится ни врагов ни друзей, ни лучей дарующего всем жизнь Солнца293.

Книга 28, раздел 32

Он все время закаляет себя, добиваясь полного бесчувствия, и добавляет к прежним преступлениям еще большие, принуждает несчастных [ромеев] быть творцами собственных бед и упорно назначает жестоких биченосцев, чтобы люди на своих судах и собственными руками переправляли из отечества в иноплеменную и варварскую страну пленниками своих братьев и друзей, единоплеменников и родных – сами при этом оплакивая их, плачущих, – а также достойных всякого сожаления женщин и детей сверх всякого числа, и мужчин со связанными за спиной руками, и окровавленные трофеи, и [издавали] разноголосый крик и непередаваемый жалобный стон. Всякая же жалость и человеческое сочувствие полностью удалились из сердца императора, которому выпал жребий пасти и направлять этих людей, тонущих, так сказать, в морских пучинах.

Книга 28, раздел 33

Теперь же, когда он вместе со своим [руководством телесной жизнью народа] отнимает и подавляет и мое руководство [людскими] душами, устраивая единую жестокую тиранию, погибель душ и вместе тел, мне остается удивляться, как он, издевательски говоря мне такое, не краснеет, но якобы призывает меня к гармоничности ромейского гражданского общества и состояния его телесной и духовной жизни. Он разрушает природу правды и что ломает своими действиями, то велеречивым языком исправляет и, тогда как у него самого слова противоречат делам, других он с важным видом пытается сплачивать и разворачивать в направлении праведного единомыслия. И, желая [на самом деле] сказать: иди, с нами приобщись крови294, он изменяет слова на иные, делая вид, будто забыл, что языком говорить правильные вещи очень легко и доступно всякому желающему, а вот делать противоположное всему, что говоришь, – это признак человека скользкого и худшее из всех зол.

Что могло бы для подданных быть большим несчастьем, чем иметь господина коварного и враждебно к ним настроенного? А когда царствующий [император] стремится делать полностью противоположное тому, что делает [патриарх] взявший на себя духовные полномочия совместного с ним управления на благо подданных, тогда он сам по себе становится для государства однозначно худшим [злом], чем любая гражданская война.

Книга 28, раздел 35

И что за нужда подробно распространяться о том, что и так всем известно? Ибо недостанет мне времени, чтобы повествовать295, если я захочу рассказывать обо всем подобном. Тем не менее, я очень кратко скажу еще об одной вещи, а затем остановлюсь.

Как все вы знаете, когда восточная часть величайшего и знаменитого храма Премудрости Божией сильно пострадала лет десять тому назад296, обрушившаяся небесная и величайшая апсида, несущая на себе вместе с потолком вимы297 всю тяжесть, была сразу же после падения вновь возведена императрицей Анной, которая царствовала тогда вместе со своим сыном. А оставшийся с обеих сторон над апсидой крохотный остаток полусферы потолка она намеревалась также вскоре – ведь это была очень маленькая часть – закончить в порядке очереди, и даже материал для этого лежал уже у нее наготове. Но помешал этот [человек], внезапно и абсолютно неожиданно присвоивший себе ее царскую власть. С тех пор этот божественный храм оставался полностью пренебрегаемым и часто вызывал слезы у всех видевших его: не только у ромеев, но и у почти всех язычников и иноплеменников. Однако молва об этом чуде света распространилась до концов вселенной, и случилось, что властитель России298 исполнился божественного усердия.

Книга 28, раздел 35

Страна же эта велика и многолюдна и лежит между теми горами на крайнем севере, откуда низвергается величайшая из рек, Танаис, а также берут начало большие и малые реки, которые, спускаясь оттуда, впадают в Меотиду и Каспийское море. Справа от себя, если смотреть к нам с севера, она оставляет западный ветер и соседний западный океан, а слева – гиперборейских скифов и все восточные ветры, которые, как правило, дуют в тех странах. Нужно и об этом рассказать подробно при описании страны, дабы живущие на самом дальнем краю вселенной народы послужили в обличение нам, имеющим у себя самые прекрасные достопримечательности и равнодушным [к ним] паче всех народов земли.

Итак, властитель той страны, послав нам оттуда много тысяч денег, как посылал и прежде, потребовал, чтобы на них была завершена та оставшаяся часть божественного храма, пообещав впредь присылать еще больше по мере надобности.

Книга 28, раздел 36

А этот ваш император, глумящийся над страхом Божиим и стыдом перед людьми и пренебрегающий почтенными престолами божественного правосудия, отнял у нас эти деньги и послал их своему в высшей степени нечестивому зятю Гиркану, сделавшись очевидным святотатцем и жертвующим драгоценные сокровища демонам.

Но что это по сравнению с тем, о чем мы говорили выше? Это ведь не большее [преступление], чем то, что он в руки тех же самых варваров постоянно предавал христиан, приводя их души, словно жертвенных животных, посредством этих видимых демонов299 тем, невидимым.

Таким образом, этот божественный храм, это великое чудо света, остается жалким зрелищем для ангелов и человеков300, не имея во всем мире, куда послать гонцов, чтобы объявить о несправедливости, ибо весь он болен из-за испорченности одного человека. И вот стоит он посреди сцены мира и беззвучными словами оплакивает безумие виновников [своего бедственного состояния].

Итак, когда [Кантакузин] погрузился в такую глубину зол, какой несокрушимый дух или какая твердокаменная душа захочет делить с ним его гнусности?»

Книга 28, раздел 37

После того как патриарх сказал это и больше этого, и сверх того прибавил еще много неприличного и глупого, что содержало в себе слишком много грубости и было исполнено сильнейших бранных выражений, он велел посланникам удалиться. Покрыв большую часть [сказанного] по причине чрезмерной грубости завесой молчания, я одно лишь это, насколько было возможно, сохранил в этих моих [сделанных] для тебя записях, скромно посвящая [их] твоим книгам по истории, как некое приношение материала. Ты же, приняв его, можешь украсить свойственным тебе сладкозвучием301 и рассказать [обо всем] красноречиво и без обиняков.

Книга 28, раздел 38

Когда император услышал про эти и тому подобные речи патриарха, он не высказал вслух ничего резкого, но остался при своих обычных манерах, однако на следующий день собрал епископов и лишил его сана. Епископы выдвигали иные различные обвинения: одни – ересь мессалиан, которую ему вменяли и прежде; другие – его постоянное недостойное сквернословие и его неумеренный и безумный гнев, и прочее, и прочее, но императору показалось предпочтительнее всего [осудить его за] провозглашение отлучения на всякого, кто захотел бы призывать его снова на патриаршую степень.

Книга 28, раздел 39

Так оно и было. Потом прошло несколько дней, и преемником патриаршего трона становится Филофей Коккин, переведенный из [митрополии] Гераклеи Перинфской302. Кантакузин же, пристыженный обличениями насчет храма Премудрости Божией, приказал устроить сбор средств, чтобы все византийцы – и очень богатые, и не богатые, и наиболее знатные, и не знатные – приносили, сообразно достоинству каждого. И таким образом остальная часть крыши храма была завершена в течение трех месяцев».

[Григора:] «Что же это было, дорогой Агафангел, что ты, как самое дурное, предал молчанию, жалея этих людей – я имею в виду говорящих и слушающих? Ибо мне кажется, что уже сказанное – не больше и не абсурднее того, что ты еще не сказал. Сделай все-таки небольшую выборку и из этого и потрудись назвать мне один или два наиболее незначительных [примера], чтобы ни подозрительность нашу не мучить глубоким молчанием, ни уши – излишне длинными речами».

Книга 28, раздел 40

[Агафангел:] «Первое, что тебе, мой божественный учитель, будет [предложено] ко вниманию, касается тех варваров, которые постоянно и когда хотят с легкостью ходят толпами во дворец, будучи духовными наставниками и предводителями нечестивой религии. Они, правда, проводят, как говорят, жизнь свободную от имущества и безбрачную, однако более всего рабствуют чреву и побеждаются пьянством и тем, что воспламеняет необузданность похоти. Так что, [всякий раз] когда в церкви вне дворца должна была совершаться священная литургия, они устраивают во дворах дворца хороводы и состязаются в пении, танцуют этот свой гимнастический танец и с нечленораздельными воплями выкрикивают песни и гимны Магомета303, и тем самым – когда вообще всех, а когда некоторых из собирающихся там людей – склоняют больше слушать их, нежели божественные Евангелия. To же самое они делают и за царской трапезой – зачастую с цимбалами, музыкальными инструментами и песнями, – как это в обычае у нечестивых.

Книга 28, раздел 41

Итак, пусть это будет первое, что сказано мной туманно. Второе же – это то, что варварские войска уже отказывались часто переправляться из Вифинии в Европу из-за того, что это требует слишком больших усилий и хлопот. Они говорили, что больше не обращают внимания на призывы императора Кантакузина. Поэтому ему пришлось нанять оттуда отборных [воинов] и переселить их с женами и детьми в Европу в количестве, которое он посчитал достаточным, чтобы они вместо иной Горгоны304 послужили ему оплотом и устрашением для его зятя Палеолога и его возможных союзников из числа трибаллов и мисийцев. Он поселил их в нескольких городах Херсонеса, так что они уже на постоянной основе пользовались всеми несчастными тамошними ромеями как своими рабами, имея теперь уже и податливость императора в качестве поддержки своим притязаниям. И с тех пор, делая из этих городов вылазки, как из надежных опорных пунктов, они постоянно грабят и подчиняют себе и остальную Фракию.

Книга 28, раздел 42

Уже и сын Гиркана переправился через Геллеспонт [во Фракию], словно в свою колонию и вотчину, решив, что ему следует жить там вместе с теми варварами, что прибыли туда незадолго до этого. О последующем же, как о самоочевидном всем разумным людям, я, с твоего согласия, умолчу, ибо думаю, что и этого достаточно, чтобы разумный слушатель сделал отсюда качественные логические выводы о том, что не проговорено, даже если то, что изрыгнул Каллист, прибежав к Кантакузину, было по своей крайней грубости, возможно, еще страшнее».

Когда Агафангел сказал и выслушал все это, он потихоньку ушел обычным путем и спокойно вернулся к себе домой. Зима же в то время еще не совсем завершилась, но уже подходила к концу.

Книга 28, раздел 43

Когда же наступила пора, в которую все живое305 пробуждается к обновлению всей земли, наряжаясь во всякого рода свежую зелень, цветущую всеми красками, отец возложил на Матфея императорскую диадему во Влахернском божественном храме, причем служил, согласно испокон веку господствующему обычаю, Филофей, ставший с недавних пор патриархом после Каллиста. Цель же этой новой диадемы состояла в том, чтобы сын был соправителем отцу во всю его жизнь, а когда бы тот умер, возможно, от старости, то сын бы по преемству воспринял скипетр империи. Ибо зять, Палеолог, был приговорен [Кантакузином] к полному забвению, и дверь к дружескому единомыслию окончательно захлопнулась.

Книга 28, раздел 44

Между тем прошло не так много дней, и Матфей, сей новый император, приходит в это служащее мне тюрьмой жилище, поскольку император-отец велел ему выступить в качестве посредника, чтобы убедить меня явиться снова во дворец и вступить в обычное для меня общение с императорами306, а взамен получить за это от них многие и разнообразные вознаграждения. Но поскольку я отнюдь не соглашался на это приглашение, начиная с первого слова, он сразу же перевел речь в другую плоскость и сказал:

«Если ты полагаешь, что жизненные обстоятельства зависят от нас и нашему произволению предоставляешь направлять их так или иначе, то смотри, как бы тебе и себя самого вместе с другими, кого ты обижаешь, ненароком не обидеть подобным же образом и, лишая многих общения с тобой и связанной с ним пользы, не оказаться причиняющим вред заодно и себе самому, по собственной воле явственно лишая себя славы божественной и человеческой.

Книга 28, раздел 45

Помимо прочего, я вижу, что мой отец император с моею матерью императрицей немало сожалеют о том, что в итоге случилось, и сожаление это не уменьшается со временем, так чтобы им можно было пренебречь. Они вспоминают о тебе с восхищением и оба не перестают в частном порядке и публично постоянно обсуждать твое дело, часто повторно обращаются к нему, а особенно теперь, когда им самим случается обуреваться свирепыми волнами обстоятельств и превратностями судьбы. Как никогда они нуждаются теперь для утешения в таком собеседнике как ты, который, словно северо-западный ветер, производит некое наслаждение, и готовы с радостью одарять тебя деньгами и славой со всевозможным радушием и сопутствующими почестями, и со всем, что только тебе будет угодно. Ибо ты не останешься без порицания, если подобающим тебе не воспользуешься подобающим образом. Ведь можно благоденствовать и радоваться, а ты добровольно изводишь себя неизвестностью и печалью, вовсе не позволяя своему разуму снова окрепнуть и пребывать в здравом трезвомыслии.

Книга 28, раздел 46

А если судьба и случай управляют нашими делами и непонятным образом определяют насильственно нашу волю, так что мы нехотя действуем и поневоле терпим приносимое прибоем ее волн, то я не хочу больше ни упрекать тебя в чем-либо, ни передвигать границы, обусловленные роком, но стану подозревать неизбежность и остерегаться ее, отвергая, как отсюда и следует, дерзновение.

Однако, мудрейший, я все же хочу услышать от тебя точный ответ. Если ты убедишь меня, что всем правит случай, ты тотчас же доставишь мне глубокое удовлетворение, моментально отбросив и вытеснив из моей души большие недоумения, которые с давних пор сильно занимают средоточие моего сознания и то бесконечно умножают неисчислимое количество моих дум и помыслов, протаскивая разные их сочетания, противопоставления и построения, то бесконечно рассекают и разделяют величину добровольно избранной печали, которую я сам на себя незаметно взвалил, сам не знаю как, приняв это императорское достоинство. С одной стороны, я добровольно подчинился желанию моего отца, с другой же – не очень-то добровольно, из-за окружавших нас тогда со всех сторон, как было сказано, беспорядков в государстве.

Книга 28, раздел 47

Ибо есть, есть некоторые – лучше же сказать, не некоторые, а все множество ромеев за исключением некоторых, – кто всю ответственность за несчастья ромеев, которые в настоящее время немилосердно обрушились на нас, возлагает на моего отца. Обвинение стало уже общественным спектаклем, и все варварские племена и всевозможные народы наполняют улицы, рынки и площади молвой, постоянно нагнетая ее и возводя [на императора] всякую хулу, совершенно не умея различать между справедливостью и несправедливостью и не принимая во внимание того, что мой отец мог бы и убить Палеолога вместе с его матерью по причинам, о которых все знают, однако же взял его в зятья, сочетав браком с моей сестрой, и предпочел его нам, своим сыновьям. Теперь же, видя его строящим козни и употребляющим все средства против нас, они должны бы были ненавидеть его, но вместо этого поддерживают его всеми своими речами и всем образом мыслей и безрассудно ненавидят моего отца за то, что он вынужден был позвать на помощь варваров, чтобы защититься с помощью зятя иноплеменного, но благоразумного от зятя единоплеменного, но неблагодарного, а также покарать злонамеренность и безрассудство подданных.

Книга 28, раздел 48

Они не знают, что таким образом упраздняют божественный промысл и отвергают проступающую сквозь события неизбежность судьбы. Ибо если Богу все известно заранее и все веруют, что божественному промыслу невозможно ни в чем ошибаться, то из этого с необходимостью следует, что все предуведанное божественным промыслом должно совершиться в соответствии с этим предведением. А все те, кому не случилось придерживаться такого мнения, основываясь на мнении непрочном и ошибочном, не могут, как я думаю, достигнуть оснований божественного промысла, поскольку [это их мнение] все время идет и будет идти вперед в отсутствие могущей придать ему прочность опоры. Ибо всё, что не имеет по необходимости какого бы то ни было твердого результата, будучи неопределенным, разумеется, вовсе не может быть предуведано. И, одним словом, сразу же оказываются опороченными все слова святых пророков, а также и все другие [предсказания] из Додоны307 и от Дельфийского оракула, когда-либо предвозвещавшие любопытным о том, что имеет произойти в будущем, так как неопределенность отнюдь не может быть заключена в пределах познания.

Книга 28, раздел 49

Таким образом, они явно изобличаются в том, что порочат божественный промысл. И даже самым наивным людям, будь они хоть в высшей степени грубыми и вульгарными, немного потребуется [труда], чтобы ясно понять, насколько это абсурдно. А кто таким образом отброшен к неуместным крайностям и пропастям, для того было бы, пожалуй, великим легкомыслием полагать, будто результаты настоящих и будущих событий наступают, не будучи жестко обусловленными необходимостью308 и не подчиняясь непостижимым для всякого человека стечениям обстоятельств. Если же это так, и зависящее от нас, выходя из середины, спускается в бездонные глубины небытия, то какое ухищрение исключит [из этого общего правила] моего отца, чтобы ему не делать того, что спрядено неотвратимой судьбой и, таким образом, определенно предуведано Богом, и так осуществляется Промыслом, как ему случилось быть предуведанным, и так затем и осознается, как было определено и осуществлено высшим Промыслом, то есть – как произведение неотвратимой судьбы.

Книга 28, раздел 50

Ибо я также слышал, что не только мудрейшими сынами эллинов божественный промысл беспрепятственно называется случаем и судьбой, но и некоторыми нашими [святыми].

Так что следует одобрять то, что и мой отец, ведомый божественным промыслом, повинуясь неминуемой судьбе, разрешает – пусть варварам, но родным и друзьям – заклание тех, кои раз и навсегда приговорены Богом к уничтожению, и разграбление, и всевозможные угоны [людей в плен]. А они сетуют и порицают его, и ненавидят, и более всего мечтают избавиться от него, и весьма желают власти его зятя Палеолога, и призывают его, и не перестают, насколько это возможно, содействовать его козням против нас – и это при том, что они испокон веку постоянно слышат песни, в которых поется как об иных бедах, так и о том, что суждено этому [варварскому] народу завладеть всеми землями и городами и ворваться даже на улицы, площади и рынки этого величайшего города, Византия».

Книга 28, раздел 51

Этот Матфей хотел было и дальше продолжать в том же духе, но я прервал течение его речи и сказал ему следующее:

«Намереваясь утверждать божественный промысл, как это видится из построения твоей речи, ты незаметно для себя самого упраздняешь его и делаешь явно противоположное своему намерению. Усердно стараясь освободить своего отца от веских обвинений, ты в действительности показал, что и сам ты утопаешь в водах и потоках обвинений против него. Ибо, не зная причин вещей и событий и не умея ни характер следствий различать, ни прилагать к каждому из них подходящее мерило, ты, сам того не желая, с легкостью падаешь как раз в те ямы, которых хотел бы избегнуть.

Ибо не потому преступниками делается дурное и отвратительное, что Бог знает об этом прежде, чем оно произойдет, и не предведение – причина совершающихся зол; но поскольку они имеют совершиться в будущем, то и Богом поэтому предуведаны. Вернее же, если следует сказать здесь об этом точнее, они [просто] известны Богу, а вовсе не предуведаны Им. Ибо то, что для нас является будущим, Бог видит одинаково с настоящим, пребывая во все века в состоянии собственной простоты и всегда существуя в никогда не изменяющемся настоящем.

Книга 28, раздел 52

И, видя [будущее], Он не изменяет с помощью некоего насилия то самовластие, которое Он с самого начала дал человеческой воле. Это подобно тому, как если бы кто, видя другого ходящим, объявил об этом вслух. Хотя утверждение говорящего в силу необходимости истинно, но идущий не потому идет, что говорящий говорит истину. Наоборот, поскольку идущий решил идти, то утверждение говорящего необходимо оказывается истинным. И это идущий – причина того, что утверждение говорящего соответствует истине, а место следствия занимает слово, идя вторым [после действия]. И хотя кажется, что в силу некоей причастности [обозначаемому] и слово, как следующий [за действием его] образ, так или иначе имеет необходимость быть истинным, но это не так. Ибо ни слово говорящего, ни глаз смотрящего не привносит никакой необходимости в свободу, [осуществляющуюся] в соответствии с никому не подвластной волей309 идущего.

Книга 28, раздел 53

Но, давай, если угодно, еще совершеннее разовьем мысль на другом примере. Положим, кто-то сегодня берет кусок дерева размером в три локтя310, чтобы сделать из него, скажем, посох, и обтесывает его по собственному спонтанному желанию, так что никто извне, из числа проходящих мимо и видящих [его за этим занятием], ничего ему не приказывает.

Ты и сам, я думаю, не подвергнешь сомнению ни то, что проходящие видят и сразу же понимают в общем виде, что это за посох, и какой он длины и толщины, ни то, что это смотрение не привносит в работу никакой необходимости. Итак, если и Бог одинаково видит всё – и происходящее, и имеющее произойти – как настоящее, то разве можно говорить, будто Божие видение и знание привносит какую-либо необходимость в действия тех, кому от природы дано совершать их свободно и непринужденно?

Книга 28, раздел 54

Ибо, как никакое человеческое зрение, как я уже сказал, ничему из того, что он видит, проходя мимо, не сообщает никакой вынужденной необходимости, так и Божие – называть ли его предведением или ве́дением – не применяет ни к чему из того, что Он видит совершающимся, никакого насилия, и никакой необходимости не порабощает свободу, раз и навсегда данную Им [человеческим] делам. Ведь Бог, одинаковым образом постоянно пребывающий в простоте своего настоящего, одинаковым образом видит происходящее и имеющее произойти [в будущем], и одно для Hero ничуть не больше, чем другое, и Он в равной степени всегда предоставляет каждому данное ему самовластие.

Поэтому, как я уже сказал, ничуть не лучше тебе говорить о предвидении и предведении Божьем, чем о видении и ве́дении, ибо прошлое, а вместе с ним и будущее одинаковым образом полностью изгнаны оттуда и нигде не находят себе подходящего места.

Книга 28, раздел 55

Итак, что ты пытаешься ввести нас в заблуждение, представляя преступления твоего отца не подлежащими наказанию и, в свою очередь, придумываешь, как повернуть неверную мысль, чтобы придать ей некий благоприятный смысл, и обманчивыми словами стремишься перетолковать угодным тебе образом то, за что на деле он понесет кару от видящего [его поступки] и судящего Бога? Ибо, став добровольным беглецом от Бога и отторгнувшись из-за страстного желания преходящего счастья и славы от оного божественного света, он, чем больше старается сеять по земле славу своего имени, тем более бесславный результат всегда пожинает, по безрассудству своему постоянно удаляясь от лучшего. И, решив, что то, за чем он предпочел гнаться, есть благо, он лишился абсолютно всего, будучи гоним судьбой, коей он поклонялся. И посредством чего он думал стать счастливейшим из всех императоров, через то подкрался к нему резкий разворот судьбы, и теперь она выставляет его на всемирном театре жизни лишенным не одного только Единого Бога, но и преходящей славы, улучить которую он так старался.

Книга 28, раздел 56

Потому что ни на каком основании не будет твердо стоять ни один жребий славы, чуждый Бога и данный [человеку] непостоянством судьбы. Ибо есть два зла, следующих за благоприятным жребием преходящего счастья, и либо оба они попеременно обрушиваются на облеченных им, либо одно из двух. Либо [такой человек] сознаёт непостоянство счастья и неизбежно всегда боится внезапных перемен, и непрерывный страх никогда не позволяет ему быть определенно счастливым, и пока оно есть у него, он терзается ожиданием потери, а когда оно пройдет – снова терзается остающимся у него воспоминанием и, конечно, отсутствием надежды на восстановление; либо не сознаёт, и, не сознавая, все равно несчасглив, ибо, даже присутствуя, оное [счастье] не несет с собой радости стяжавшему его. Да и как он может быть счастлив, не испытывая ощущения тех [благ], которыми, как ему кажется, владеет?

Книга 28, раздел 57

А когда [судьба], наконец, пускает в ход свойственное ее природе – я имею в виду перемены, – то иной раз избытком внезапного потрясения отнимает вместе [с благоденствием] и жизнь. И покинуло вдруг его то, чем он не хотел бы быть покинутым, и он остался в таком состоянии, в котором он не думал, что останется, и в каком жить не выбирал. Такова уж цикличная игра всего временного и шутки фортуны, тень, которую нельзя удержать, лишенное существа имя, блуждающее в фантазиях мелочных и малодушных [людей]. Поэтому [счастье] с невероятной легкостью и опрокидывается рычагами бесчисленных сочетаний непредсказуемых изменений. И кто сильно хочет, чтобы оно оставалось незыблемым, тот легко утрачивает состояние стабильности, а кто добровольно удаляется от него и обращает мысль к Богу, Который воистину является подателем благ, тот налегке пересекает житейское море311, и никогда не убоится никакого коварного соперника или грабителя.

Книга 28, раздел 58

И чтобы, возвращая тебя назад к нашему примеру, мне заключить свою речь, показав, что люди становятся причиной человеческих несчастий, а не Бог и не Его предведение, и что не какая-то необходимость тиранически управляет кормилами жизни, но свободная воля приводит злых ко злу, тебе надлежит внимательно отнестись к говоримому.

Ибо, если кто будет вести в основном нездоровый образ жизни и доставлять желудку неподходящую пищу, то в силу необходимости заболеет и вынужден будет постоянно терпеть различные и все новые боли. И вину за это, кроме как на собственное решение и выбор страждущего, нельзя будет справедливо возложить ни на кого и ни на что: ни на пищу, ни на кого-либо из людей, ни, конечно, на предсказания и прогнозы видящих [такое его поведение]. И если, допустим, будут врачи, которые, основываясь на неподходящем питании, правильно умозаключат и предупредят то ли о сопутствующей этому болезни, то ли о последующей смерти, то никакой необходимости ни тем болезням, ни смерти не сообщает предсказание и прогноз благоразумно наблюдающего врача. Так и предведение Божие согрешающих не толкает с необходимостью ко греху и не является причиной того, что согрешающие попадают, как из огня да в полымя, то в те, то в другие разнообразные беды и мучатся, словно в каком-то в совершенно безвыходном лабиринте здешних дел и помышлений, постоянно бичуемых страхом из-за уготованных им там наказаний.

Книга 28, раздел 59

Ибо хотя будущее с необходимостью заранее известно видящему всё как настоящее Богу, нет никакой необходимости рассматривать его предведение в качестве причины зол. Тем более, что даже халдеи, поскольку ты и о них сказал, выслеживают что-то во внутренностях бессловесных животных, а также какие-то слова, исходящие от Дельфийского оракула, обладали силой к предсказанию будущего, и к тому же бывают проницательные предсказания демонов, заключающих о будущем из поведения и направления жизни вопрошающих. Но и эти проницательные предсказания не привносят прямой необходимости в события, и даже самый соблазнительный обман демонов не может поколебать и привести к заболеваниям прегрешений душу, крепко утвержденную в страхе Божием и в невредимом здравии.

И как люди не нуждались бы ни в какой медицине, если бы не болели, так и ни в каком прорицательском искусстве, если бы не предавались опрометчиво непостоянной судьбе и, страшась поэтому будущего, не были бы вынуждены вопрошать демонов, которые за долгие века усовершенствовали искусство угадывания определенно больше людей, но не так, чтобы уж во всем попадать в цель. Ты ведь и сам можешь видеть, что они по большей части помещают свое предсказание посередине [между двумя противоположными возможностями]· Например, [оракул] говорит: "Галис312 перейдя, великое царство разрушишь»313, не уточняя, ни какое из двух [царств], ни то, что вопрошающий наверняка его перейдет, но [говорит только] «если вдруг перейдет». И еще тысячи таких случаев могут быть найдены теми, кто решится посвящать этому свои досуги.

Книга 28, раздел 60

И не говори мне о грехах предков, что, дескать, они положили начало злу и теперь потомки не в состоянии расторгнуть эту цепь и остановить напор этого потока и его могущественную тиранию. Прочь [такие речи], это пустая отговорка! Ибо Бог не несправедлив, чтобы возмездие одним переносить на других и запросто назначать людям чужие наказания. Но это подобно тому, как если бы кто, пытаясь потушить пожар, в действительности делал бы противоположное и вместо всех прочих огнетушительных средств бросал бы [в огонь] связки хвороста, и сверх того щедрой рукой лил бы амфорами масло, и всех вслед за ним приходящих [тушить] подвигал бы делать то же самое, и так далее. Быстро взметнулось бы пламя пожара высоко в воздух и еще быстрее бы охватило территорию вокруг при помощи ветра с неба, ведь [ветер] не обязан поднимать огонь вверх из какого-то одного дома, но он с необходимостью легко испепелит весь город со всеми домами и портиками, а также с жителями. Так и с потомками: если они не будут пытаться исправлять ошибки отцов, но будут утверждать необходимость прибавлять грехи ко грехам, к старым – новые, к большим – гораздо большие и тягчайшие, – то их с необходимостью постигнут болезни, и они в соответствии [с прегрешениями] будут постоянно попадать в самые ужасные беды и не смогут даже вздохнуть свободно, но уподобятся страдающим от воспаления легких и тяжелой водянки, которые с легкостью променяли бы всю свою жизнь на одну единственную смерть.

Книга 28, раздел 61

Так почему же и ты с твоим отцом проходите мимо Олимпа и Парнаса ваших собственных прегрешений и во все глаза высматриваете горошины [прегрешений] предков, ни на мгновение не желая отвлечься от этого, чтобы наконец обратить внимание на себя? Подсчитай, пожалуйста, сбавив немного высокомерие самомнения, эти ваши новые [прегрешения] и сравни их со всеми прежними [грехами] предков, и увидишь, что ваши настолько же превосходят [прежние] тяжестью и разнообразием, насколько весь бесплодный морской песок, собранный воедино, – вес маленького диска, который некогда использовался на Олимпийских играх метателями диска и упражняющимися в панкратии314.

Книга 28, раздел 62

Если же позорно думать позорное, то, разумеется, еще позорнее – быть способным к наипозорнейшему и делать это, да к тому же вслух объявлять об этом публично. А если так, то до какого бесстыдства не доходит твой отец, похваляясь тем, что даже самые низкие люди скрывали бы? Ведь он с непокрытой головой315 кричит византийцам:

«Из-за вашей – ревностных приверженцев моего зятя Палеолога – ненависти [ко мне] вы лишены не только всякого выхода [из Города] к вашим посевам, но и всякой доброй надежды на будущее, так что вы вскоре увидите, как этот великий и знаменитый Город Византий будет мною передан в качестве царской резиденции предводителю варваров – моему зЯтю Гиркану, со всеми его варварами. В результате вы очень скоро попрощаетесь с вашими женами и детьми, а заодно и с имуществом и домами, а сами будете рабами, которых бьют плетьми и вменяют ни во что».

Книга 28, раздел 63

Это точно то же, что и у Гомера киклоп, выпрыгнув [из пещеры], пообещал потерпевшему крушение Одиссею, сыну Лаэртову, то есть – приберечь его для своей трапезы напоследок, когда съест тех других мужей, из которых он у него на глазах приготовил себе чудовищный кровавый ужин. Что может быть более жестокого и зверского, чем это обещание?

Итак, если самое постыдное – это когда обладающий властью творит постыднейшие дела, то, конечно, не свободен от безумия пастух, который добровольно предлагает в пищу волкам вверенное ему стадо. Ибо его долг – защищать стадо и всеми способами добиваться его благополучия, а он превратил пастырскую власть в непревзойденный предлог одержимости злой силой, и [не только] не стыдится проговаривать тайные мысли, вынашиваемые в его неправедной душе, но и, считая беды ромеев верхом своей славы, сообщает об этом публично и похваляется.

Книга 28, раздел 64

Но, как нет ничего странного и необычного, если убийца, беззаконно убивший десять тысяч человек, предается также и распутству, так и в том ничего нет странного, что раз и навсегда отпавший от сотворившего его Бога и клятвенно отрекшийся от отеческого благочестия, в пьяном виде издевающийся над божественными правилами и законами, глумящийся надо всеми божественными таинствами, взращенных в благочестии [людей] рассеявший, словно преступников, по всей земле и морю, а оставшихся бросивший в разного рода тюрьмы, похваляется и такими правонарушениями, связанными с предыдущими как бы в единую цепь и по подобию возводящими свой род к корню первоначальной испорченности.

И ты еще говоришь мне, что виновата судьба и что предопределение с необходимостью делает то, что [твоим отцом] делается!

Книга 28, раздел 65

С чего и откуда [ты это взял], человек? Ведь это было бы все равно, как если бы кто, ходя в середине зимы нагишом под открытым небом, полагал причину озноба вовсе не в собственной воле и решении, а в принуждении судьбы. Разве не абсолютно самовластная воля каждого человека делается для него Клото316 и судьбой, приносящей соответствующий корню плод? И после этого ты еще предлагаешь, чтобы я пришел и стал общаться с вами, придерживающимися такого заблуждения, в то время как мое заветное желание – чтобы расстояние мной и вами было в тысячу раз большим, чем сейчас! Но уходи, ради Бога, и не провоцируй меня на дальнейшие речи, ибо мной ничего не будет ни сказано, ни сделано такого, что пришлось бы тебе по душе».

Книга 28, раздел 66

Итак, Матфей, этот новый император, сказав то, чего он еще никому не говорил, и услышав, чего еще ни от кого не слышал, исполнился печали и уныния, поскольку беседа получила не такой ход, как ему хотелось. И хоть он и желал бы еще говорить и слушать, но, видя, что я отнюдь не согласен слушать его даже коротко, ушел и отнял у отца и матери всякую надежду.

Поэтому условия моего заключения сразу же стали более строгими и жесткими, ибо паламитская клика своей клеветой подогревала гнев императоров и распаляла до крайней степени. И я снова стал проводить остаток жизни, не имея совершенно никакой возможности что-либо слышать откуда-нибудь или с кем-либо беседовать.

Книга 28, раздел 67

С тех пор прошло немного дней, и как-то раз после захода солнца, в начале второго часа ночи317, когда я по обычаю возносил вечерние песнопения Христу Богу во внутренней части моего жилища, где я давно установил Его божественную икону вместе с [иконой] Пречистой Его Матери, внезапное сильное колебание, могущее по силе поспорить с теми, которым удивлялись в прежние времена, сотрясло всю землю под моими ногами318. А поскольку я был взаперти, то мне пока оставались неизвестными случившиеся снаружи повреждения – те, что потерпел Византий, а также другие города. Однако колебание весьма сильно сотрясло и привело в беспорядок весь мой дом, так что большие куски отваливались и падали там и сям на пол, а мои книги срывались с места и шлепались наземь. Протяженность времени землетрясения и вскоре последовавшее его усиление привели к тому, что я уже прощался с жизнью и ожидал, что погружусь [в море] вместе с землей и всем домом. Я тогда не знал, куда обращать взор, чтобы избежать этого гнева Божия – того, который сейчас обрушивался на нас за наши грехи, и будущего, изображавшегося этими видимыми угрозами. Я изо всех сил старался упереть ноги во что-то твердое и незыблемое, но не мог противостоять постоянно качающейся земле. Положение мое было со всех сторон весьма стесненным.

Книга 28, раздел 68

Ибо, хотя внутри все было настолько плохо, мне и в голову не приходило выйти наружу, ибо я, с одной стороны, был пленником и боялся надзирателей перед моим дверьми, а с другой – издавна знал, что от неизбежного приговора Божия не уйти никому, будь он танцующим под открытым небом или заключенным в тюрьме. Ведь от Его воли зависит всё – и очевидное, и скрывающееся в тайных углах, – и всякий может спастись, если того желает Бог, хотя бы он видел вокруг себя тысячи вражеских ловушек и летящие со всех сторон стрелы. Но он также легко может и погибнуть, если Бог попустит.

Поэтому, простерши руки к тем божественным иконам, я мужественно переносил это сотрясение земли, трясясь вместе с нею, и помышлял в себе, что лучше мне, оставаясь там, где я доселе подвизался за благочестие, ожидать конца своей жизни, чем уповать на помощь от людей. Когда же я все-таки спасся, по Божьему промыслу, то на следующий день услышал уже и о страданиях других.

Об этом мы в дальнейшем скажем подробнее, ибо эти вещи требуют более подробного повествования.

Книга 29, раздел 1

Когда солнце только что достигло осеннего поворота319, снова пришел ко мне дорогой Агафангел – по своему обычаю, тайком посреди ночи, а именно в тот час, когда петухи начинают хлопать крыльями и расчехлять свои природные трубы. Поприветствовав меня и сев, он первым делом стал расспрашивать о причине визита ко мне [молодого] императора, а затем и сам начал рассказывать о том, что произошло между тем весной и летом.

Прежде всего, он рассказал о землетрясении: среди прочего и то, что во многих местах обрушились городские стены Византия и многие дома погребли под собой обитавших в них. А из городов Херсонеса одни провалились вместе с людьми, поскольку в земле там во многих местах моментально образовались расщелины и трещины, а в других по кругу обрушились стены и попадало большинство домов, так что часть их жителей погибла мучительной смертью, а другие в тот же день автоматически попали в руки сопредельных варваров.

Книга 29, раздел 2

«Потому что, [– рассказывал Агафангел, – ] хотя император Кантакузин около двух лет тому назад320 и предоставил, как я уже говорил, один из наиболее укрепленных тамошних городов под их поселение, чтобы иметь их под рукой в качестве защиты и союзников против его зятя Палеолога, они не долго выдержали оставаться на месте, но мало-помалу стали нарушать [договоренности] и постоянно грабить одни за другими поля, лежавшие вблизи городов, угоняли при этом людей, вьючных животных и все стада и вскоре сделали все внутренние области Херсонеса безопасным плацдармом для своей кавалерии и военным лагерем под открытым небом, ничем, казалось, не отличающимся от испокон веку привычной им азиатской земли. Поэтому, увидев поблизости от себя вызванную землетрясением катастрофу, они поспешили как можно скорее туда и без большого труда завладели домами вместе со всем добром, которое не было погребено под обломками.

Книга 29, раздел 3

Затем они, постоянно выдвигаясь толпами оттуда, стали грабить уже всю страну целиком, вплоть до ворот Византия, и сделали ее совершенно непроходимой для ромеев. Они обложили налогами все лежащие в этом промежутке города, назначив туда варваров декадархами321 и наместниками. Но и это не обеспечило несчастным фракийцам возможности организовать сбор урожая, и почти все колосья снова оказались недостижимыми для жнецов по причине жестокости надзирателей и следующих друг за другом засад и набегов то тех, то иных варваров. Поэтому те из ромеев, кому удавалось ускользнуть из рук варваров, весьма охотно становились беженцами из своего отечества [и селились] в тех областях страны, куда каждому было проще всего убежать. Лишенные всех пожитков, в том числе и самого необходимого, они являли собой для всех видевших их повод к обильным слезам. Но для большинства рассеиваться по чужбине было слишком затруднительно по причине бедности, и они сочли за лучшее остаться в Византии.

Книга 29, раздел 4

И одни дошли до того, что за кусок хлеба отдались там в рабство состоятельным людям, другие с сумой на плечах бродили толпами по улицам и протягивали руки: не подаст ли им кто-нибудь лепту или обол, чтобы они могли купить себе хлеба. Трусость византийцев был настолько велика, что, если на рынке кто-то издавал дикий вопль – например, ругаясь на ребенка – или женщина со слезами звала кого-то из родных ей пленников, они едва не умирали от страха, так как сразу же думали, что это варвары перелезают через стены в город. Поэтому и из них некоторые подумывают о нездешних городах и островах, предпочитая чужбину отечеству. Таким образом, они сидят в неизвестности и страхе и всегда имеют перед глазами свою погибель, особенно потому, что обрушившиеся позавчера части городских стен лежат безо всякой заботы [об их восстановлении].

Книга 29, раздел 5

А как только свирепые зимние ветры сменились спокойной погодой, и морские волны стали уже нежно катиться на берег, и весенняя пора словно бы просила солнце [пошире] открыть врата дня и одолеть в соревновании следующую ночь322, когда и грузовые судна уже дерзают выходить из гаваней, и на триерах приводят в готовность лопасти весел и прилаживают их к рукоятям, император Палеолог снялся из Фессалоники и с четырьмя триерами и диерами и многими монерами прибыл сперва на остров Лемнос, откуда перебрался на Самофраки323 и Имброс324, а оттуда на Лесбос. Ободрив и укрепив своим появлением в верности себе всех, кто прежде колебался, он, наконец, стал на якорь в гавани Тенедоса. Там он услышал, что его тесть император уже давно приготовил против него одиннадцать триер, и поэтому рассудил, что надо оставаться на месте и со всей готовностью и мужеством ожидать нападения.

Книга 29, раздел 6

В то время как события развивались таким образом, нечестивому Паламе вздумалось, воспользовавшись в качестве надуманного предлога неким Проклом325, приехать в Византий. Причин тому было много: во-первых – чтобы подстрекнуть императора Кантакузина предать нас, поборников благочестия, окончательной погибели; во-вторых – чтобы недавно составленные ими новые книги против правой веры представить византийцам как [официальное вероучение, которое, правда, следовало тому прежнему многобожию этого человека, но было еще более новоявленным в смысле преизбытка испорченности; и в-третьих – чтобы и императору Кантакузину преподнести свои молитвы как оберег от его зятя Палеолога, самый приятный и весьма желанный подарок.

Найдя грузовое судно, которое собиралось отплыть из гавани Фессалоники, он погрузился на него. И вплоть до Геллеспонтского пролива попутный морской ветер благоприятствовал их плаванию, но затем он кончился и, так сказать, умер, и тотчас же большое безветрие внезапно охватило море и оставило корабль совершенно неподвижным, так что он пару дней качался на якоре.

Книга 29, раздел 7

А на третий день из двух рек, текущих с обеих сторон азиатского города Дардан326 – из Скамандра и Симоента327, – вышли варвары на каких-то пиратских ладьях и без кровопролития захватили тот корабль. Вытащив его на тот берег, где тогда случилось пребывать старшему из сыновей сатрапа Гиркана328, они выгрузили у него на глазах весь груз с корабля на землю. Заодно был выведен и Палама; и когда они узнали, кем он был и какого сана – не только по его богатым пожиткам, но и по огромному количеству золотых и серебряных монет, которые он прятал за пазухой, – то он даже со стороны варваров был сразу забросан многочисленными остротами и услышал массу насмешек. Они говорили: «Ты, человек, должен был бы других учить вести жизнь нестяжательную и бессребреническую, согласно законоположению твоих учителей, а сам самым делом показываешь порочность своей души и одновременно убеждаешь последователей делать противоположное».

Книга 29, раздел 8

А как только были принесены и его книги, варвар стал спрашивать о каждой, что это за книга и чья она. И, узнав, что часть из них была написана самим Паламой, он велел тотчас же бросить их в море, невидимо сподвигнутый, полагаю, божественным Промыслом, дабы они, сохранившись, не наполнили простые души еще большей и новейшей испорченностью. А божественное Евангелие Христа и Псалтырь Давида он приказал своим сохранять с великим почтением. Ибо даже исмаилиты приучены почитать всех пророков, а также Спасителя Христа как одного из пророков.

Книга 29, раздел 9

Наконец, он приказал совлечь с него одежды и одеть его в другие, разорванные, а затем передал его каким-то псарям329, чтобы они сберегали его для продажи, и велел ради повышения покупной цены подвергать его, помимо прочего бичевания, еще и противоестественному содомскому воздействию муженеистовства330. Уж не знаю, почему это так произошло: либо у них было в обычае делать это ради глумления над пленными христианами; либо здесь высшее божественное правосудие, истощив свое обычное долготерпение, попустило это и предало преступного [Паламу], как предводителя распространившегося ныне нечестия, в руки варваров, чтобы верх гнусности его ереси не остался сокрытым даже для самых невежественных и невнимательных к вопросам религии, но за бесчинство пришло бы воздаяние бесчинством, и сокровенная в его злобе мерзость таким наглядным образом была всем явлена через крайнюю мерзость видимого телесного акта, который ему пришлось испытать. И тот, кто желал прославиться, тиранствуя над благочестием, теперь уже явно изобличен в нелепом многобожии и вследствие этого заклеймен. И за что у единоплеменных приверженцев он считался популярным и достойным незаслуженных наград, то чужаки и варвары считали неприемлемым даже просто слышать.

Книга 29, раздел 10

Ибо, хотя варвары, помимо других своих нелепостей, отвергают и божественное во плоти домостроительство, но даже они не отрицают того, что есть только один Создатель всего и Бог. А Палама и то, и другое331 осудил на суровое и весьма дерзкое изгнание – такое, какого не бывало ни при ком из тех, кому случалось быть гонителями благочестия в прежние века. Ибо он ни триипостасному единому Божеству не разрешает поклоняться, ни воплощенное Слово не называет Сыном Божиим, но некую бессущностную и несуществующую энергию, разделяющуюся на тысячи несотворенных божеств, отличных друг от друга, как и сам ты, написав в другом месте об этом подробно, заклеймил его.

Потому-то этот несчастный и подвергается еще здесь, прежде оного вечного осуждения, большему [чем другие] наказанию за то, что подвизался против подвизавшихся за благочестие, одних изгоняя и рассеивая по разным странам, а других бесстыдно лишая даже знаков священства.

Книга 29, раздел 11

Ибо и сам он теперь позорно лишился и знаков священства, и к тому же – всей вообще одежды, а заодно и в высшей степени позорное [поругание] претерпел от тех самых варваров, которых он так любил, что изо всех сил старался убедить Кантакузина заполучить их в помощники против его зятя Палеолога и считать их друзьями на всю жизнь и бессмертными телохранителями. Так что он получил от них достойное воздаяние за то, что дал, и дал за то, что получил. Ибо, позорно и абсолютно недостойно взойдя на степень священства, он посвятившим его достойно отплатил нечестием. А будучи теперь позорно лишен теми варварами своего достоинства332, он понес расплату за то, что присоветовал императору пагубную для ромеев дружбу, чтобы этим позорным, однако справедливым извержением [из сана] уравновесилось несправедливое извержение333 многих священников, епископов и всего, так сказать, благочестивого духовенства334 и то, что более мудрым было понятно еще прежде дел, на основании дел стало бы ясно видимым.

Книга 29, раздел 12

Затем он был отведен и к Гиркану, властителю варваров. Обо всем прочем, что он услышал от тогда там присутствовавших и что говорил сам, к чему дал себя склонить и на что согласился из привязанности к жизни – лучше умолчать. [Скажу лишь, что] когда Гиркан узнал, что это тот, из-за кого у властителей ромеев расцвела любовь к многобожию, и образы335 вздорной религии [эллинов] получили права гражданства в новых обычаях [христиан], то осудил его и стал дразнить, жестоко насмехаясь, и велел отвести его куда-нибудь подальше от резиденции властителя, чтобы он в присутствии многих слушателей вел там беседу об этих новоявленных небылицах с одним из варварских мудрецов. И что он там, к удовольствию варваров, произнес из страха перед лишением этой жизни, о том рассказывать излишне, а что здешние приверженцы его ереси, выбрав из того, что он прислал им в письменном виде, предлагают вниманию общественности, то это следующее336.

Книга 29, раздел 13

Говорят, что в ответ на требование дать объяснение этой новоявленной религии, он сказал, что сейчас для него неподходящий момент, чтобы защищаться. В качестве отговорки он приводил то, что председательствующие и судьи [диспута] принадлежат к партии его противников и что нет необходимости в ответ на их возражения доказывать правоту истинной веры. Затем он сказал, что, будучи предан им в качестве пленника, не станет отвечать, потому что и Христос, после того как был предан [в руки Пилата], не отвечал. Это обыкновенная в его устах ложь. Ибо как он только дерзнул или какой имел повод и необходимость приводить варварам в пример страсти Христовы в подтверждение своих речей? Затем он пишет также и о тамошних христианах, что они по неопытности тайком превозносили его в хвалебных речах за то, что он, как они говорили, отвергает нечестиво разрывающих Единого Бога на бесчисленные высшие и низшие божества337.

Книга 29, раздел 14

Он говорит, что не одобрял причину этих хвалебных речей как невыгодную для него, но молча принимал достойные проклятия похвалы, так как при данных обстоятельствах они шли ему на пользу, поскольку он кормился от этих людей. Ибо, будучи введены в заблуждение, они незаслуженно воздавали ему похвалу, приличествующую благочестивым, и одновременно проклинали его многобожие, не зная, что он и был тем, кого они проклинали. Таким образом, этот проклятый – какой-то полип338 с неустойчивым и непостоянным цветом мышления. Приспосабливаясь к разным временам и обстоятельствам, он легко перестраивается и преобразуется, придавая своей мысли и речи различные и взаимопротиворечащие оттенки и формы, и не умеет извлекать урок из наказания Господня339. Как некий убийца, которого отводят в тюрьму, чтобы он страхом образумился на будущее и сторонился бы всякого грабежа, а он вместо этого убивает тех, кто его отводит, а также каждого встреченного прохожего, так и этот человек, будучи наказываем, не трепещет и, будучи вразумляем Богом, не вразумляется, но, находясь под наказанием, не извлекает пользы для своего ума, и в воспитательном учреждении340 Божием остается невоспитанным, придерживаясь все того же безумия и обращая в повод ко злу то, что Бог попустил ему претерпеть для удержания от зла.

Книга 29, раздел 15

Ибо он решил не прекратить это свое хвастовство и пустое самомнение, а кичливо преподносить себя и свое пленение варварами как образ Христа и Христовых страстей [которые Он претерпел] ради нас, по своему обыкновению извращая факты ложными утверждениями и рисуясь тем, чего следовало бы стыдиться. Так в сердце неразумного нет места памяти Божией и богоугодной добродетели. Поэтому Бог и попустил ему подвергнуться самому сильному глумлению и быть всеми ненавидимым как мерзость запустения341.

Ибо с этого времени произошла резкая перемена, и он даже для сильно любивших его правителей и единомышленников стал настолько ненавистен из-за беззаконного и содомского сношения с варварами, что они за свободу того, ради кого обещали пожертвовать всем своим имуществом и, если потребуется, самих себя отправить в Аид, не хотят теперь дать даже обола.

Книга 29, раздел 16

Потому что, куда бы ни склонилась чаша весов, они не рассчитывали на благоприятный для них результат. Ибо если они, – так они говорили, – решат покрыть [выдвигаемое против него] обвинение молчанием и позволить ему священнодействовать, то все камни возопиют342 о чрезмерности этого преступления; а если убедят его не исполнять свои функции и воздерживаться от священнослужения, то он в дальнейшем будет им самым дерзким среди многих обвинителей и направит против них свой язык, острейший всякого меча, и окажется для них тяжелее всякого Олимпа. А когда к тому же станут слышны выплеснувшиеся на улицы театральные и базарные остроты – про икры343, андрогинного бога344 и беременное недоразвитым плодом бедро345, – являющиеся отнюдь не выкидышами Диониса и фиванской Семелы, но плодами, родственными нечестивому варварскому семени, и теми лукавыми и нечестивыми порождениями, какие сам он привык непрестанно рождать из [утробы своего] нечестивого мышления, или, скорее, [не порождениями, а] недоразвитыми и противоестественными выкидышами, тогда какой муки худшим не покажется это всем тем, кому случилось иметь его своим учителем?

Книга 29, раздел 17

Но об этих предметах ты, пожалуй, и сам точнее рассудишь своим мудрым и рациональным умом и суждением. Я же расскажу о дальнейших тому подобных вещах, получивших сходное возмездие от Бога.

Итак, ставший патриархом Каллист, будучи затем низложен теми же, кто и почтил его [патриаршим саном], и не желая добровольно слагать архиерейские регалии, рисковал вопреки своей воле подвергнуться отнятию оных, а заодно и быть ввергнутым в какую-нибудь ужасную темницу, во избежание мятежа, который он, согласно распространившемуся слуху, мог поднять в Городе, поскольку для жизни на покое он был слишком буйного и несдержанного нрава. И скорее всего, если бы он не узнал заранее, то и испытал бы это, но он, узнав, успел бежать.

Ибо, едва только этот план был утвержден императором и [новым] патриархом346, как молва незаметно подхватила его и распространила по рынку. Отсюда и сам [Каллист] услышал об этом и, объятый сильным страхом, тайком бежал в находящуюся на противоположном берегу [Золотого Рога] крепость латинян и, цепляясь за жизнь, отдался под покровительство и иго иноплеменников; и в чем он вчера и третьего дня он упрекал благочестивых, гонимых за их благочестие, то теперь явным образом случилось и с ним самим.

Книга 29, раздел 18

Ибо искавших убежище в величайшем храме Премудрости Божией он сам беззаконно вырывал оттуда и отправлял в тюрьмы, а если кому-то удавалось, скрывшись от преследователей, бежать в ту латинскую крепость, то он изо всех сил набрасывался на таких и изливал на них бесконечные поругания, и говорил, что это друзья Варлаама, который был латинянином, становятся теперь друзьями его соплеменников, пользуясь чужестранным покровительством и господством как спасительной гаванью.

Так эти орудия нечестия с их догматами продержались какое-то недолгое время, и от многих порой укрывалось, что они пребывают во тьме и на противоположной стороне от истины. Но со временем они раскрываются, выставляемые светом истины на всеобщее обозрение и изобличаемые фактами, и поражаются собственными стрелами, попадая сами в себя. В то время как никто другой их не преследует, они сами себя преследуют и от самих себя терпят то, что сами причиняли благочестивым, ибо божественное правосудие мало-помалу незаметно настигает и гонит их, делая их одержимыми хуже корибантов347. Помимо них и другие, более многочисленные, претерпели нечто подобное. Словно оглушенные громом и пораженные каким-то насланным Богом безумием, они не понимают, что делают, но блуждают, злочестивые и проклятые, как пьяные и беснующиеся, в вакхическом неистовстве исступленно преследуя сами себя неким новым и чудовищным способом.

Книга 29, раздел 19

Но в настоящий момент мне некогда задерживаться на подобных историях, и поэтому я хочу теперь обратиться к другим предметам, отложив более подробный рассказ на будущее.

Когда солнце как раз подошло к своему летнему повороту, император Кантакузин с одиннадцатью кораблями выехал из гаваней Византия и на седьмой день прибыл на Тенедос, намереваясь вести там войну против своего зятя Палеолога. Он рассчитывал на одно из двух – либо на измену изнутри, либо на битву извне, – чтобы напасть на них врасплох и захватить самого [Палеолога], а заодно и крепость Тенедоса, и оставить там вместо него своего сына Матфея, который с супругой сопровождал тогда отца. Но поскольку тенедосцы заранее заметили приближение их кораблей к своей гавани, он не смог осуществить это сходу. Тогда, подплыв к острову с другой стороны, он не счел нужным причаливать все корабли к берегу для высадки, потому что опасался, как бы корабли не потеряли большую часть [моряков], если те вдруг перейдут на сторону Палеолога. Ибо в этом случае не только весь их флот пропал бы – а с ним и все намерения и планы, с которыми они пришли туда, – но еще и самих себя они бы предали в руки врагов без всякого труда [со стороны последних].

Книга 29, раздел 20

Поэтому он позволил произвести высадку только четырем кораблям, командам которых он доверял больше всего. Итак, высадка уже шла и те, кому это было приказано, уже приготовились: одни – бросать огонь в снопы зерна; другие – выкорчевывать виноградные лозы; третьи – грузить раздобытую на острове воду на корабли, – как вдруг лучшие из тенедосских воинов, пешие и конные, выскочили из ворот крепости и, устроив на морском берегу жестокую битву, не позволили морякам даже запастись водой, но вынудили их срочно обрубить кормовые канаты и отплыть.

Поэтому византийцы, отступив немного от земли, бросили якоря, а на следующий день подняли и через три дня приплыли к Имбросу, который также считали враждебным. Там они действовали так же и, потерпев то же самое, на всех веслах ушли и оттуда к городу Энос348, приверженному Кантакузину. Оставив там молодого императора Матфея с его супругой, они со всей поспешностью вернулись в Византий на десяти кораблях, поскольку команда одного, как говорят, при двух высадках, которые они предприняли на Тенедосе и Имбросе, перешла на сторону императора Палеолога.

Книга 29, раздел 21

Однако есть кое-что, о чем я должен был бы рассказать немного прежде, но предпочел удержать [это в себе], опасаясь опечалить твою душу. Теперь же я намереваюсь сказать об этом из уважения к просьбам твоих друзей и сподвижников. Итак, Евлогия349, истинная императрица, своими словами и делами заслужившая согласные с ее жизнью прозвания350, претерпев за божественные догматы церкви много беспокойств, преследований и разнообразных несчастий, а к тому же вдобавок к старости и прочим болезням, которые были у нее прежде, подвергшаяся еще большим и таким образом мало-помалу в конец изнурившая свое тело, преставилась между тем к оному вечному блаженству. И теперь твои друзья просят тебя почтить ее надгробными речами, поскольку и многочисленные болезни у приходящих на ее могилу сразу же явным образом прогоняются, ибо Бог и этим изобличает безумие и нечестие гонителей [правой веры].

Книга 29, раздел 22

Ты же, впрочем, знаешь, что, сочетавшись на шестнадцатом году браком с сыном знаменитого императора Андроника с великой славой и блеском и насладившись жизнью с ним всего лишь около двух лет, она тут же потеряла его умершим и сразу же облачилась в рясу, раздав все свое богатство пленникам и прочим нуждающимся, за исключением того, что она потратила на роскошное обустройство того священного монастыря, который стал знаменит добродетелью больше чем обустройством. Она построила его, не считаясь с издержками, и собрала в нем более сотни избранных монахинь, чтобы они благоговейно подвизались там. Но и сама она вместе с ними пребывала в служении и трудах. Как госпожа она не переставала щедро снабжать [монахинь] всем необходимым, а как соработница бралась и сама наравне с прочими за повседневные труды, вплоть до кухонных и других самых низких. Одним словом, она предлагала себя всем в качестве образца всякой добродетели и святой жизни вплоть до самого последнего времени, когда была уже примерно на семидесятом году жизни.

Книга 29, раздел 23

И к чему мне подробнее рассказывать об этом тебе, лучше других знающему ее дела? Ибо я помню, как много раз слушал твои рассказы о ее добродетелях, которыми ты справедливо побуждал слушателей к правильному подвижничеству. Ты говорил, что эта женщина стяжала глубокий разум и, беседовала она или молчала, всегда была для окружающих увещеванием и великим и непревзойденным примером монашеской жизни, и как бы самородным и самовыкованным характером небесной святости, точным мерилом всякой духовной культуры351 и непредвзятыми весами справедливости. А еще никто никогда не видел, чтобы ее рука или язык опрометчиво служили внезапным и самопроизвольным порывам гнева, даже если к тому были благовидные причины, но она на стадии помыслов всегда исторгала их корни, прежде чем они дадут ростки.

Книга 29, раздел 24

Время досуга она всегда посвящала чтению священных книг и стяжала поэтому большой и разнообразный опыт возвышенного умозрения, который, когда время призвало к тому, стал сильнейшим союзником догматов церкви. Словно священством почтила она свой язык истиной и поставила акрополь уст неусыпным [его] хранителем, чтобы потом не вырвалось ненароком какое-нибудь слово, щедро дающее обещания, но не очень-то их выполняющее352 и не слишком полезное.

Но ты сам можешь сказать больше и рассказать подробнее – как языком, так и книгами, отлично для этого подходящими. Теперь же я расскажу тебе кое-что о тех неприятностях, весть о которых доносится извне [Византия] и наполняет в настоящее время наши уши.

Книга 29, раздел 25

Ибо позавчера Византия достиг слух, исходящий от живущих к востоку антиохийцев, что властитель Египта и Аравии, одержимый какой-то бесовской страстью, вынес постановление убивать все взрослое мужское население христиан, живущих в той стране, если они не переменят свое богопочитание на религию арабов. «Потому что неправильно, – говорил он, – чтобы они, живя под моей властью, относились бы с пренебрежением к моей религии».

Итак, поскольку очень многие там встали тогда за благочестие мужественно и с горячим усердием, то случились массовые убийства, так что число убитых перевалило за двадцать тысяч. Этот ужас начался прежде с Палестины, затем распространился на Келесирию353 и всю Финикию, а также на все близлежащие города и селения вокруг Дамаска вплоть до Тира354 и Сидона355, и омывающего гору Кармель356 моря. Но затем приказавший [устроить эту резню властитель] раскаялся [в своем намерении], и беда прекратилась».

Книга 29, раздел 26

Сказав об этом и о многом другом, дорогой Агафангел ушел где-то в середине ночи, снова укрывшись от наших палачей и звероподобных охранников, и оставил меня одного привычно проводить стесненную и ужасную жизнь.

Когда же этот год357 только закончился, а следующий вступил в свои права, ромейское государство больше прежнего страдало от обычного хозяйничанья персов, каковое вследствие предательства Кантакузина простерлось уже вплоть до городских ворот Византия, так что теперь они не только всеми вещами пользовались и злоупотребляли, словно своей собственностью, но и женщин и детей вместе с мужчинами угоняли и грабили по первому же желанию, не [только] вне городов рыская, как раньше, но уже и поселяясь в них, распоряжаясь и властно командуя, как, где и когда душе будет угодно.

Книга 29, раздел 27

А когда осень уже заканчивалась, посреди одной из ночей Византий наполнила внезапная молва, что молодой император Палеолог находится внутри городских стен, без всякого союзного войска иноплеменников за три дня дойдя [до столицы] с острова Тенедос. Никто и не заметил, как он приплыл и через восточную гавань и верфи проник внутрь с двумя огромными триерами и одиннадцатью монерами, из которых одни были заранее построены им на собственные средства, тогда как другие поодиночке собрались [к нему] с Тенедоса, Лесбоса и Лемноса, и [других мест] где еще были свободно живущие люди.

Кантакузин же, услышав о случившемся, решил ни в коем случае не выходить из дворца, боясь нападения византийцев, которые давно уже были сильно раздражены против него, как по причинам, о которых я уже много раз говорил прежде, так и из-за того, что он попрал отеческие законы благочестия, а также, лишив оставшихся ромеев свободы, предал их в рабство врагам, нечестивым варварам.

Книга 29, раздел 28

Итак, он послал за наиболее важными членами синклита и срочно собрал их, не очень-то того желавших, во дворце, чтобы и их заодно с издавна проживавшими с ним каталонцами, доходившими числом до сотни, иметь союзниками, когда император Палеолог придет с войсками, намереваясь штурмовать со всех сторон стены дворца, и чтобы они, находясь на свободе, не были принуждены Палеологом совместно выступить против него. Но без содействия Божия все повернулось в противоположную сторону. Ибо на следующий день все византийцы, расположившись вместе с Палеологом лагерем вокруг дворца, решительно осадили его. He прошло полных двух дней, как они с помощью хвороста сожгли открывающие доступ к Влахернскому храму ворота нижнего дворца, ворвались внутрь неудержимым потоком, разграбили так называемый Кастелий358 и распределили добычу по своему усмотрению.

Книга 29, раздел 29

При таком положении дел, поскольку в пределах дворца вовсе не было мельницы, а мука и хлеб по причине неожиданности бедствия не были припасены заранее, ежедневные же издержки [продовольствия на пропитание] массы находившихся во дворце людей требовали непрерывного снабжения; поскольку, к тому же, ропот и перешептывания этих непостоянных мужей, собранных внутри, и порицания в адрес Кантакузина были чреваты сильным волнением против него, он оказался перед необходимостью договариваться с зятем, императором Палеологом, пока не случилось непоправимое. В течение немногих дней дело дошло до того, что они стали вести переговоры о том, чтобы обоим царствовать [сообща], и они уже без подозрения сходились друг с другом и общались как внутри, так и вне дворца.

Книга 29, раздел 30

В результате среди византийцев поднялось сильное замешательство и стойкий глухой ропот, и они, не совестясь, в лицо ругали Кантакузина и нападали на него, грозя обагрить свои мечи его кровью, если он срочно не сменит императорские одежды на монашеские. Поэтому спустя немного дней он ночью покинул дворец облаченным в монашескую схиму вместе со своей супругой. Он принял имя Иоасаф, а она – Евгения; и он поселился в Манганском монастыре359, а она – в так называемом монастыре Марфы360. Они не только взяли с собой все необходимое для жизни, но и все богатство, какое обреталось на то время собранным в царских сокровищницах – коротко говоря, все вообще движимое имущество, – поехало вслед за ними, поскольку император Палеолог из родственных чувств позволил им это.

Книга 29, раздел 31

Ho я должен коротко рассказать и о том, что происходило тогда с патриархом Филофеем, прозванным Коккином. Здесь необходимо вернуться немного назад, чтобы показать тем, кому охота послушать об этом, какое наказание от Бога постигло вскоре и его во обличение его непомерной и лживой похвальбы. Дело было так. Случилось, что в монастыре, называемом Кратеу361, тамошними монахинями были найдены святые мощи, у которых все члены от головы до ног были в безупречном состоянии. У многих возникло предположение, что они принадлежат Андрею Критскому362, который украсил церковь многими священными песнопениями. Они были погребены в полу того божественного храма и с давних пор сокрыты в безвестности, и никто не знал о них до этого времени.

Книга 29, раздел 32

А недавно они обнаружились, я уж не знаю почему: то ли по какому-то божественному внушению, то ли возникла какая-то нужда там копать, или еще другим каким образом, – мне неведомо. Ибо мне не представилось случая посетить это место и увидеть все собственными глазами, ибо тогдашнее гонение и эта буря в церкви заперли мои двери, так что я не мог даже на короткое время высунуться на волю, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Однако немного позже мне довелось услышать об этом и я также стал одним из знающих, так как уже очень многие публично говорили о событии. Поэтому я отнюдь не счел сколько-нибудь неподобающим, несвоевременным или неполезным вставить в мою историю этот эпизод, доставляющий совершенно ясное доказательство от Бога, обличающее безумие преследователей и показывающее, что наше общество363 преследуемых совершенно чисто от скверны.

Книга 29, раздел 33

Ибо Филофею Коккину, который тогда патриаршествовал, вздумалось, ухватившись за удачный случай, извлечь из него что-нибудь для подтверждения своего паламитского многобожия. Итак, когда собралась огромная толпа из слоняющихся по рынкам и перекресткам, он встал на возвышении и сказал:

«Мужчины, женщины и малые дети, не стоит думать, будто явление этих божественных мощей случилось в настоящее время без промысла Божия, но [случилось оно] чтобы скорее то, что для многих сомнительно из-за борьбы наших противников, сделать ясным и отчетливым и чтобы всем стало понятно, что наше почитание неких многочисленных нетварных и бессущностных энергий, которые мы называем также божествами бессущностнонизшими364 по отношению к божественной сущности и отличными от нее и друг от друга, является нескверным и благочестивым, а поношения в наш адрес наших противников – вздорными и предосудительными. Ибо и в этом, конечно, проявляется приговор Бога и осуждение этих людей. Потому что они, раскиданные по углам и задворкам, ведут достойную всякого порицания и совершенно бесполезную жизнь, а нам Бог дает дерзновение и повод величаться как иными [достижениями], так в особенности и обретением этих святых мощей спустя столь много времени [после кончины святого]».

Книга 29, раздел 34

Сказав это и тому подобное, он приказал монахиням в течение нескольких дней поместить святые мощи в подобающую им раку и выставить в заранее подготовленном маленьком помещении при входе в монастырь, а затем приготовить все необходимое к совершению интронизации365, а кроме того – еду и напитки в количестве, достаточном для угощения всего клира церкви и тех епископов, священников и мирян, которые присоединятся, чтобы вместе с ним совершить священнодействие.

Все шло своим чередом, но, когда настал день накануне того, в который надлежало совершиться священнодействию, [оказалось, что] монахинями, которые надрывались с утра до вечера, все необходимое было сделано безупречно, а вот святому [Андрею] и Единому Богу этого святого было неугодно и абсолютно невыносимо, чтобы намеченное было осуществлено мужами-многобожниками, которые и сами так крепко держались нечестия, и других всегда побуждали к нему.

Книга 29, раздел 35

Поэтому-то, когда той ночью, ближе ко времени пения петухов, Город постепенно облетел некий слух, что император Палеолог через восточные морские ворота верфи проник внутрь стен на быстроходных монерах и диерах с Тенедоса и Имброса и одной триере, отплыв двумя сутками ранее с Тенедоса, византийцев охватило беспокойство, смешанное с радостью и печалью, и всем тем, что обычно бывает в таких случаях, когда одни от страха без оглядки бегут, в то время как другие решительно преследуют их из-за страсти к наживе. Патриарх же Филофей сильнее всех был охвачен страхом по причине полной непредвиденности и внезапности происшествия. И тот, кто вчера еще, хвастаясь, освящал храм во утверждение паламитской ереси, сегодня показал себя неосвященным и абсолютно недостойным Бога и священства.

Книга 29, раздел 36

В результате – поскольку такие моменты заставляют совершать необдуманные поступки, несовместимые со здравым смыслом, а в особенности, когда поражает некий ниспосланный Богом удар – он тоже моментально потерял душевное равновесие и подумал, что единственным безопасным укрытием среди других потаенных частей Святой Софии является так называемая «печь»366, где раз в пять, а иногда и более или менее лет – смотря по желанию и потребности того или иного из патриархов, – варят миро, которым предписано помазывать приходящих к божественному крещению. И вот, этот человек, который вчера еще был дерзким преследователем, бежит туда в трепете и ужасе и прячется на протяжении многих дней, изнемогший и совершенно отчаявшийся жить.

Книга 29, раздел 37

Итак, можно сделать вывод, что это Бог вскоре изобличил похвальбы против православно верующих, публично озвученные вчера и позавчера Филофеем с важным видом, и балагурство его скоморошьего языка и произвел справедливый суд над говорившим о [Сущем на] высоте откровенную неправду367, или, лучше сказать, над говорившим и тогда, и прежде того, и после, и говорящим непрерывно, как и окружающие его и находящиеся с ним паламиты. Ибо кто не изнеможет, пытаясь перечислить постоянно случающиеся им от Бога вразумления, чтобы они пришли в чувство и обратились? Кто не будет объят ужасом, видя их непреклонность и неспособность к осознанию своего заблуждения?

Книга 29, раздел 38

Такой вот оборот приняли дела. Что же до сыновей Кантакузина, то императору Матфею случилось тогда пребывать в области по ту сторону Дидимотихона и Орестиады, а следующему за ним [по возрасту] Мануилу, носящему титул деспота, – в Пелопоннесе, поскольку он уже пятый год управлял тамошними ромейскими селами и городами. А его зять по дочери, сын графа Кефалинии368, был наместником города Эноса369 и тех окрестных сел, которые еще не были разграблены варварами. Из его шуринов севастократоров Иоанн в то время находился с императором Палеологом в стенах Византия, а другой, Мануил, начальствовал в Визии, давно еще получив ее от Кантакузина в управление. Остальные же города, еще не преданные в руки варваров, подчинились императору Палеологу.

Книга 29, раздел 39

Между тем прошло почти два месяца, и с Тенедоса прибыл так называемый Каллист370, которому император Палеолог позволил снова быть патриархом, поскольку тот казался его ревностным сторонником. Впрочем, он не любил его, если только тот не делал то, что ему угодно. Ибо Каллист хотел, говоря в двух словах, всех епископов и священников лишить епископского сана, а для императора это было совершенно неприемлемо. Он хотел, чтобы они, оставив взаимные обвинения, объединились. В конце концов с большим трудом победило человеколюбивое желание императора – хотя и не вполне, но все же победило. Ибо с епископами Каллист, пусть и неохотно, примирился, а со ставшим после него патриархом Коккином, называвшимся Филофеем371, – никоим образом. Собрав тех же самых епископов, которые год назад прогнали его с патриаршества и выбрали вместо него Коккина, он с их помощью совершил отмщение. Он лишает Филофея священства, а вместе с тем и надежды на возвращение сана и налагает на него отлучение от Бога, как и сам был прежде отлучен им, и называет его прелюбодеем, разбойником и похитителем не причитавшегося ему достоинства372. Такие дела.

Книга 29, раздел 40

Я же после этого пошел к императору и в частной беседе высказал ему все, что было нужно сказать в защиту божественных догматов церкви. Я выразительно описал ему произведенное Кантакузином и Паламой в православии новшество и прибавил, что именно это и вызвало гнев Божий на Кантакузина, так что он с позором лишен царства и откровенно презираем чернью. Затем я призвал его восстановить находящееся в упадке отеческое благолепие церкви Божией м к древнему возвести достоинству373, если он не хочет и сам впасть в подобные бедствия. Ибо если Бог без труда [с его стороны] дал ему отеческое царство, то и он должен воздать Богу отеческое благочестие, обменяв нечто очень легкое на нечто очень трудное. Потому что таким образом будет возможно и впредь иметь десницу Всевышнего помощницей во всяком деле и намерении.

Книга 29, раздел 41

Поняв, что желание этого и тому подобного было у императора весьма сильным, а вот деятельный импульс – отнюдь не очень сильным, я снова приложил труды к трудам. Посетив его еще дважды, трижды и четырежды и искусно побеседовав о том, что следует из вышесказанного, я убедил его согласиться сделать одно из двух, на его выбор: либо – если государственные дела не оставят достаточной свободы для таких занятий – письменным распоряжением и решительным приказом подтвердить благочестие его отцов и дедов и привести его в прежнее боголепное состояние, а прившедшие после смерти его отца новоявленные и противные божественным догматам скверны и язвы отменить; либо – если, получив подходящую возможность, он решит подвергнуть более в церковь Божию Кантакузином и Паламой богохульные и новоявленные писания – держать меня наготове [чтобы я смог] с большой легкостью показать во всех подробностях, что они не несут в себе вовсе ничего здравого, но производят многообразные и различные чудовищные нововведения [в области] понятий, концепций и слов, посредством коих [эти еретики], собрав отовсюду речения святых, испортили и исказили их, целиком и полностью смешав с собственной мерзостью.

Книга 29, раздел 42

Эти и подобные мои речи и увещания тайно достигли чужих и враждебных ушей и возбудили [в моих противниках] зависть и совершенно невыносимый страх. А больше всех это поразило и взбесило Кантакузина, губителя Божией церкви и ревностного гаранта всего зла. Испугавшись, должно быть, как бы теперь, когда ни сам он больше не может тиранствовать, ни его духовного наставника374 Паламы нет рядом, задуманное [мною] не получило бы перевес и не пришло бы в исполнение, он с большой поспешностью тайно послал в Вифинию своему зятю-варвару Гиркану деньги в количестве достаточном, чтобы насытить его руку и волю, и убедил его освободить Паламу, предводителя нечестия, и отослать в Византий, чтобы дать ему, так сказать, вторую попытку выступить в защиту лукавого учения. А это нам показалось выгодным скорее для нас, чем для него. Ибо, если бы доказательства его позора были выдвинуты в его присутствии – теперь уже без необоримой или, лучше сказать, тиранической и абсолютно неуместной поддержки со стороны Кантакузина, – то у этого человека с извращенным и целиком порочным складом ума и характером не осталось бы никакой возможности избежать [осуждения].

Книга 29, раздел 43

Но затем императрица Елена, прибыв с Тенедоса в Византий, поколебала решимость супруга, императора Палеолога, идти в этом направлении, поскольку она и сама ни в коем случае не хотела становиться свидетельницей позора ее отца Кантакузина и своими ушами слышать подобающую ему анафему, и к тому же не могла проигнорировать его тайно обращенные к ней жалобы и просьбы. Именно это и подорвало исправление церкви и божественных дотоле догматов, а также и мое направленное на это усердие, поскольку Бог, я думаю, решил, что испытание подвизающихся за благочестие должно быть еще более полным. Ибо не начинающим бороться [достаются] венцы и награды, но тем, кто готов пройти все поприще до конца. Поэтому часто бывает, что одни трудятся, а другие без усилий пожинают плод их трудов и наслаждаются им375, так что и первые не лишаются воздаяния от подвигоположника Бога за смерть во время борьбы, и вторые разделяют с ними награды по причине тождественности их образа жизни, потому что мы не можем исследовать глубины судов Божиих376.

Книга 29, раздел 44

Можно, пожалуй, предположить, что общий Промыслитель, отверзая дверь покаяния377 этим нашим нечестивым гонителям, продлевает им время пребывания здесь и отсрочивает для каждого свое: для нас – божественное заступление, для них – справедливое отмщение. Итак, Он все же воспитывает их, то позволяя по очереди одним терпеть бедствия от других, чтобы они лучше почувствовали собственную подлость – ибо зло не только против добра разбушевалось, но и против себя самого бунтует и борется, – то приводя в смятение и рассеивая повсюду, и направляя ум каждого внимать собственным страстям и преступлениям, а не только постоянно наслаждаться тем, что подвергают нас совершенно несправедливому бесчестию и гонениям.

Книга 29, раздел 45

Как, однако, не подивиться тому проявлению божественного домостроительства378, что оно [лишь] настолько позволило Кантакузину произвести эти небольшие строительные работы в великом храме Премудрости Божией – я имею в виду ту часть, где обрушилась крыша, – насколько [было необходимо, чтобы] восстановить кровлю для защиты от [летящего] с неба снега и дождя? А что совершенно попортилось и разрушилось из этих великолепных священных оград и святых жертвенников, тому быть восстановленным его нечестивыми и оскверненными руками ни в коем случае не попущено Богом, но, так сказать, на полпути он бесславно лишился власти, оставив мир насмехаться над собой из-за [произведенного им] новшества в вере. Ибо не подобало, чтобы то, что разрушилось ради очевидного обличения его и его окружения нечестия, было им же и возобновлено.

Книга 29, раздел 46

Если убийце младенцев Ироду379 и было когда-то позволено Богом пресловутое и дорогостоящее строительство оного Иерусалимского храма, хотя его руки, а заодно и дух были полны крови380 стольких членов семьи и родственников381, то все же можно сказать, что отеческая его религия382 оставалась тогда еще целой, и ни сам он ее не изменил, ни других не заставлял делать это. А этот Кантакузин и сам публично отрекался от отеческого благочестия, и всех других за редким исключением заставлял – кого подарками и неожиданными выгодами, кого угрозами и жестокими наказаниями – бросаться в ту же, что и он, пропасть.

Книга 29, раздел 47

Дойдя [в повествовании] досюда, стоит сказать и о недавно написанной на внутренней изогнутой поверхности того потолка святой иконе ипостасной Премудрости Божией, то есть Христа Спасителя, ведь и это для последующих поколений будет, я думаю, желанным рассказом, подобно тому как наиболее рассудительные [из читателей] сочли, что мы хорошо поступили, дав где-то выше, в самом начале первых глав и книг этой Истории, описание стоящей на колонне бронзовой конной статуи, которую мы сами видели и измерили собственными руками, ведь в то время это было совсем легко сделать, как я где-то там рассказал подробно. Ибо я считаю это достойным исследования, [потому что] когда человек смотрит снизу вверх, то зрение не может сообщить уму точное соотношение размеров, будучи обычно вводимо в заблуждение расстоянием между смотрящим и видимым [объектом], хотя и стремится откуда-нибудь и как-нибудь собрать любые следы и образы правды, чтобы излечить болезнь этого обмана.

Итак, длина [головы] от макушки до конца бороды составляет двадцать восемь пядей383, а ширина – четырнадцать пядей384. Первый палец – длиной в восемь с половиной пядей385; остальные – соответственно. Каждый глаз – три пяди386; нос – около восьми387.

Книга 29, раздел 48

Взяв эти данные за основу, наиболее искусные из художников смогут отсюда по аналогии заключить и о пропорциях всех других частей и членов, а также и всего тела Спасителя на той божественной иконе, каковы они по длине и ширине. Я подробно расписываю это ради опыта читающих, ибо знаю, что он является сильнейшим вспомогательным средством для познания сущих и могущих созерцаться в них премудрых логосов Промысла, как считает и Аристотель. Ибо он говорит, что чувство производит опыт, а опыт в свою очередь приносит начала познания и становится его помощником388. Отсюда проистекли разнообразные источники мудрости, а древние изобретатели науки почерпнули знание небесного и земного и получили, насколько это возможно, основания учить о многих и разнообразных предметах. Ну да ладно. Возвращаюсь к последовательному повествованию.

Книга 29, раздел 49

Итак, бывший патриархом Каллист после своего низложения и тайного бегства в Галатскую крепость латинян, улучив спустя некоторое время удобный случай, ушел тайком и оттуда и отплыл на Тенедос. Там он предал себя в руки императора Палеолога, вместо всякого иного дара принеся ему питаемое в сердце горячее участие, то есть деятельную ревность о нем. Он рассказал, что мог бы пользоваться патриаршей властью и одновременно благосклонностью и добрым расположением императора Кантакузина, если бы согласился соучаствовать в провозглашении его сына Матфея императором, однако предпочел терпеть крайние бедствия, отстаивая его [Палеолога] наследственные права. И если бы он не спасся тайным бегством, то очень скоро оказался бы в мрачной темнице и был бы недалеко от насильственной смерти. В общем, он провел там целый год, делая все, что положено патриарху, и, в частности, не забывая посылать византийцам письма, представлявшие в трагически преувеличенном виде причиненную ему несправедливость. Он называл Филофея Коккина явным прелюбодеем, а епископов – предателями авторитета [церковных] канонов и законов, презирающими Бога, поскольку они, уступив императорским [требованиям] и поддавшись на его неправедные подарки, привели в беспорядок дела церкви, а заодно и законной императорской власти.

Книга 29, раздел 50

Кроме того, он предал их анафеме и разлучению с Богом389. Видя эти письма, часто посылаемые, наподобие стрел, с Тенедоса, Коккин, недавно получивший патриаршую власть, негодовал и не упускал возможности предпринимать контрмеры, делая то же самое. Собирая епископов из близлежащих областей, а также обретавшихся по тем или иным причинам в Византии, он выпускал и рассылал повсюду постановления, которыми передавал анафеме и отлучению Каллиста. В особенности он посылал такие постановления монашествующим на горе Афон, требуя к тому же, чтобы они не принимали его, если он вздумает явиться к ним, поскольку он был законно низложен по обвинению в мессалианстве390 и не смирился с приговором, но имеет бесстыдство по-архиерейски приказывать, анафематствовать и отлучать. Итак, [писал он] должно поэтому его, как подпавшего уже под соборные анафемы и разлучение с Богом, гнать как позор [Афонской] горы391.

Книга 29, раздел 51

Когда же дело снова приняло совсем другой оборот и Каллисту случилось опять завладеть патриаршим троном, а Филофею Коккину – прежде чем он что-либо заметил – с треском слететь с него без всякого священного сана, как мы уже говорили, к оному [Каллисту] пришли от монашествующих на Афонской горе мужей письма с обвинениями против некоего Нифона, священника тамошних монахов, по прозванию Скорпий392, который не так давно уже обвинялся в ереси мессалиан и богомилов393; впрочем, те обвинения были темными и еще бездоказательными. Каллист, будучи его давнишним другом, и теперь, став патриархом, не отказался от этой дружбы, но в обоих них была, так сказать, одна душа. Поэтому он гневался на обвинителей и предал их письменным проклятиям и отлучениям, а также любого, кто им поверит. Они же, раздраженные этим и к тому же имеющие [происходящее] от истины дерзновение, собрались по договоренности, как у них всегда было в обычае встречаться, чтобы рассматривать такие вопросы394. И был издан Томос, составленный из свидетельств всех их, сообщающий, среди прочего, что сделанное теперь было не чем-то случайным, чем-то таким, что может считаться простым стечением обстоятельств, чтобы это можно было замалчивать со спокойной совестью, совершенно не тревожащей желающее беспечно спать сердце, но очевидным вмешательством Бога, делающего тайное явным395, когда Он хочет образумить тех, кому случилось вести себя неразумно по отношению к здравому богопознанию, – чтобы, то есть, тот недавно посланный ими Томос против недавно пойманных на этой Горе на месте преступления мессалиан и богомилов сделался более наглядным и корень зла этой настолько распространившейся ереси стал известен всем.

Книга 29, раздел 52

Ибо один из служивших этому Скорпию монахов, по прозванию Вардарий396, охваченный предсмертной уже болезнью, лежал, изнуренный и уязвляемый бесчисленными болями во всем теле. Затем на протяжении целых двадцати дней он оставался лежащим без еды и питья и не издавал ни звука, находясь при последнем издыхании. Однако он не умирал, но тело его раздувалось, а на лице разливалась сильная чернота. Наконец, потрясенные необычностью происходящего, начальники тамошнего монастыря спросили его, не скрывает ли он в тайниках сердца какое-либо неисповеданное прегрешение, вследствие чего Бог, жалея его, не попускает, чтобы он умер и был предан вечному огню. Он же, придя в себя, приоткрыл немного глаза, вздохнул глубоко и, едва шевеля языком, сказал следующее:

«Вы знаете про бывший здесь двенадцать лет назад собор мужей [подвизающихся] на этой Горе. Тогда и Скорпий был также под подозрением, а я, когда меня спросили, известно ли мне, что он состоит в общении с пойманными тогда здесь мессалианами и богомилами, отрицал это, хотя и знал наверняка. К отрицанию я присовокупил клятву и согласился, о трижды несчастный, быть ради дружбы с ним отлученным от Христа, ни наказания Божия не убоявшись, ни увещаниями духовных мужей не усовестившись».

Книга 29, раздел 53

Итак, начав [говорить], он подробно рассказал про совершенные им совместно с мессалианской кликой нечистые и гнусные деяния, которые мне некогда сейчас пересказывать в подробностях, так как повествование о других предметах силой уводит меня в сторону [от них]. Обо всем этом – [их] замысле, цели, делах, словах, силе злости, долготерпении Божием и тому подобном – можно в подробностях прочитать, если кто захочет изучить первый [Томос], составленный при обнаружении на божественной Горе этих новых мессалиан и богомилов, которые были явно изобличены и частью наказаны, а частью изгнаны оттуда, а заодно и этот второй, с изобличением Скорпия, чудом Божиим неожиданно появившийся в подтверждение первого. Ибо оба они приведены в конце этой нашей книги, излагающей ромейскую историю397, поскольку мы сочли, что, во избежание [могущей обрушиться на нас] клеветы, не следует передавать их другими словами, но они должны оставаться неизменными, сохраняя лексику, разбивку предложений и смысловые особенности в том виде, какой они имели, когда прибыли оттуда.

Книга 29, раздел 54

Лишь одно еще нужно здесь отметить: сделав это признание перед теми свидетелями, он вскоре испустил дух, так что наиболее разумные из находившихся там тогда вынесли суждение, что эти последние мучительные вдохи были оставлены Богом этому человеку ни по какой другой причине, как ради объявления упомянутых фактов. Однако когда этот недавно составленный второй Томос прибыл с Горы и был зачитан вслух патриарху Каллисту и епископам, то тотчас же подвиг патриарха на гнев и был отослан [назад], не возымев последствий, так как епископы из патриаршего окружения ничего не говорили, но уподобились глухим или, лучше сказать, ничего не чувствующим камням. Настолько оскотинившимися и поистине заслуживающими быть посмешищем для играющих детей являются те, кто поставлен ныне судить о догматах. Но довольно об этом. В надлежащем месте еще будет сказано о том, что за этим для них последовало, а сейчас я должен вернуться [к предлежащему повествованию].

Книга 29, раздел 55

К императору – я имею в виду Иоанна Палеолога – прибыл по старой дружбе некий епископ из латинян398, сведущий во всякого рода мудрости, свойственной школе латинян в догматических исследованиях божественных Писаний. В ежедневных частных и публичных беседах с императором и наиболее разумными из тех, кого он встречал там, он говорил, что у латинян много разговоров об этой Царице городов и ее стремящихся к образованию жителях, [о которых говорят] среди прочего, что они издревле привыкли легко обманываться разными ересями и поддаваться новшествам в церковных догматах, подобно колеблемым всеми ветрами листьям деревьев.

«Вот и в настоящее время [– говорил он, – ] мы услышали, что некий человек по имени Палама не меньше [прежних еретиков] вводит чуждые новшества, противные божественным догматам.

Книга 29, раздел 56

А новшества эти будто бы не только непристойны, но и разнообразны и смешаны со всякого вида глупостью, так что его сторонников нужно осуждать в большей степени, чем [сторонников] Савеллия и Ария и всех, кто будет защищать Евномия, Нестория и Аполлинария. Ибо он, как известно, говорит в согласии с этими [лжеучителями], однако же превосходит их различными и еще более абсурдными крайностями. И вот что самое странное: то, чего он должен бы был стыдиться больше всего, превзойдя тех [еретиков] чрезмерностью богохульств, он выставляет в качестве оправдания и весьма надежной защиты, [утверждая] что говорит абсолютно не согласно с ними. И о том, что эти [высказывания] не согласны с теми, он громко кричит, а о том, что они во много раз хуже тех, – умалчивает, играя, так сказать, тем, что не является игрушками.

В общем, я хотел бы взглянуть на него. Так что, если для тебя сколько-нибудь важно, чтобы мы не расстраивались, то постарайся исполнить мою просьбу».

Книга 29, раздел 57

Император без малейшего промедления исполнил это желание латинянина на следующий же день, устроив беседу с Паламой, так чтобы латинянин мог сам слышать, что тот говорит. По окончании беседы латинянин, отойдя немного в сторону, в частном порядке сказал императору, что он слышал, как Палама говорит много, но без толку, смешивая одно с другим и выдумывая, «так что мы затрудняемся объявить, чему из двух нужно присудить победу в [соревновании во] зле: качеству или количеству этих [ложных постулатов]». Однако он попросил, чтобы Палама дискутировал и со мной, а сам бы он был при этом молчаливым слушателем. Поэтому на следующий день [ко мне] пришел один из выдающихся своим благородством [мужей], великий логофет399, приглашая от [имени] императора и меня, как раз оправившегося, пусть и не до конца, от обычных моих головных болей. И поскольку отказаться было нельзя, я встал и пошел, совершенно не зная и даже не любопытствуя узнать, чего ради [меня зовут].

Книга 29, раздел 58

Ибо императрица Елена приказала [сделать так], чтобы я не знал заранее причину приглашения, дабы я пришел без подготовки и доводы Паламы получили бы некое преимущество. Потому что из-за [влияния] отца, Кантакузина, и она была очень предана Паламе и во всем, что касается религии, действовала большей частью против воли своего супруга. Так что я, только войдя во двор дворца, узнал, что там сидел и Палама, с нетерпением ожидая диспута.

Итак, поскольку у меня все еще болела голова, а состязание оказалось для меня полной неожиданностью, то сначала мне показалось, что лучше сразу возвратиться домой, не обращая внимания на это коварно подстроенное приглашение. Но чтобы не дать охочим до насмешек повод подозревать меня в трусости, я тотчас укрепил свой помысел, взял себя в руки и целиком положился на Бога.

Книга 29, раздел 59

Таким образом, я вошел [в палаты] к самому императору, находившемуся там в присутствии знатных особ и императрицы Елены, поняв, что у них запланировано. Что там было сказано – сколько [речей], каких именно и какой ход дали им обстоятельства, – покажут следующие [главы]. Это написано мной в виде подробного рассказа и представлено как бы от лица одного из там присутствовавших, рассказывающего об этом другому. Вот как это выглядит.

Книга 30, раздел 1

«О лучший из друзей Агафоник400! Ты гораздо лучше всех можешь рассказать мне о произошедшем вчера в присутствии лучшего во всех отношениях императора диспуте между Григорой и Паламой».

«Конечно, дорогой Феотим, если ты этого желаешь и к тому же располагаешь достаточным досугом. Ибо [диспут этот] поистине сложный, требующий чуткого слуха, способного к восприятию божественнейших смыслов. Все, что там говорилось, я, возможно, смогу изложить тебе подробно, а возможно, и нет, поскольку кое-что уже исчезло в глубинах забвения. Во всяком случае, я в общих чертах напомню тебе наиболее значительное и то, что тебе особенно нужно услышать».

Книга 30, раздел 2

401 Григора только что немного оправился от привычных головных болей, когда к нему пришел великий логофет, приглашая его зачем-то от имени императора [во дворец]. И, поскольку отказаться было нельзя, он встал и пошел, а за ним последовал и я, чтобы послушать. Дело было поздно вечером, после захода солнца. Придя [во дворец] и приветствовав императора по обычаю, Григора сел. Тотчас же вошел и Палама. Я не знаю, что это было: то ли он, находясь где-то там, поджидал его к заранее назначенному сроку, то ли так вышло случайно, как это часто бывает со многими вещами в мире.

Итак, Палама в своей предварительной речи стал наспех излагать старое, давно забытое и совершенно не подходящее к настоящему случаю, и, по своему обыкновению, рассказывать сказки и чваниться тем, что в похвалу ему [говорилось] о его жизни в Лавре402 и диспуте с Варлаамом403, и наполнил подобными [россказнями] уши присутствовавших – чем показал, что заранее продуманной и коварной целью его тогдашнего прибытия [туда] было произвести впечатление, – а затем замолчал.

Книга 30, раздел 3

Опуская то, что произошло в промежутке и что может быть помехой для [понимания] более важного, [скажу, что] и Григора, начав свою речь с неожиданности и внезапности [этого диспута] и произнеся об этом приличествующее предварительное суждение, спросил, угодно ли божественнейшему императору, чтобы он говорил, обращаясь также и к нему. А император сказал: «Хотя я мог бы занимать ум и другими вопросами, однако, видя вас собравшимися сейчас здесь, я считаю, что важнее хоть немного узнать от вас о церковных догматах, по поводу которых существует разногласие». Он также сказал, что слышал о немалых спорах, возникающих тем или иным образом вокруг Томосов и [богословских] документов404, «которые появились прежде405, – я не знаю как, – но отвергаются многими образованными людьми, изо всех сил старающимися доказать, что они содержат в себе некие ложные догматы новоявленного богословия. Я хотел бы, чтобы исправление совершилось открыто на соборе, но поскольку обстоятельства не позволяют [созвать собор] в настоящее время, то, раз уж вы так или иначе собрались здесь, я хочу лично услышать от вас хоть что-нибудь. Ибо вызвавший пресловутые споры Томос появился в то время, когда я находился в Фессалонике, так что я – если кто-нибудь захочет расспросить меня основательно – не знаю ни о чем в нем говорится, ни правда ли то или ложь. Боюсь, однако, как бы и мне не навлечь на себя суд Божий, ведь и я, прибыв впоследствии в Византий, в то время как власть была у другого, нехотя подписал эти [документы], будучи заставлен им – я уже молчу о бедствиях в промежутке, – не имея возможности избежать давления обстоятельств».

Книга 30, раздел 4

Григора же в ответ сказал:      –

«Я издавна отнюдь не дерзаю касаться языком тайн богословия, но трепещу даже слушать или помышлять о нем, отскакивая от него сразу же, как от огня. Ибо если даже великим оным и мудрым учителям церкви случалось полностью отказываться от такого предприятия, то, конечно, для нас очевидное безумие браться за такие вещи, ибо мы не смогли усвоить даже малой части того, что [знали] они. И чтобы мне полнее рассказать о себе – какое, то есть, расположение мне с самого начала случилось иметь к этой теме, – [скажу, что] когда по смерти твоего блаженной памяти божественнейшего отца, этого приснопамятного императора406, в ромейском государстве вспыхнула гражданская война, а одновременно с этим жесточайшие волны злобно обрушились на божественные догматы церкви и все было покрыто мраком, словно в бурную ночь, когда, как говорится, даже по звездам не определить, куда тебя несет и все переворачивается вверх-вниз, и опасность для каждого столь же близка и ожидаема, сколь далека и безнадежна безопасность – ибо во время распри, как говорит [пословица], самый худший злодей бывает в чести407, а у того, кто сколько-нибудь получше, судьба плачевна и обстоятельства трагичны, – то и я счел за лучшее избрать спокойную жизнь, оставив придворное поприще.

Книга 30, раздел 5

Ибо я подумал, что в отсутствие раздражающего и могущего быть противником в битве, зло перестало бы распространяться. Поскольку, убеждая других людей, я вряд ли мог бы иметь успех, то я занимался своими собственными делами. Ибо превратить мир в смятение легко и самым ничтожным людям, ведущим низкую жизнь; а вот из смятения сделать мир – это даже и весьма разумным не так-то просто. Первое случается, когда природа [человека] оказывается предоставлена сама себе – потому что природа, по общему согласию, является беспорядочной и непостоянной, – а второе достигается сознательной дисциплиной, благоразумностью и здравым рассуждением. Так что первое изобретает и не существующие поводы, давая пищу баталиям; а второе пытается устранить даже и существующие, подобно врачу, который прежде, чем болезнь даст ростки, придумывает, как излечить ее в корне408.

А когда Паламе со всей его партией случилось быть преданным анафеме и отлучению от Бога двумя патриархами и всеми присутствовавшими тогда [в столице] епископами, то я еще больше побуждал себя к исихии и утверждался [в этом намерении], ибо эта обитель весьма облегчает и оправдывает устранение от братания и [молитвенного] общения с нечестивцами.

Книга 30, раздел 6

Церковная буря развилась уже в гонение, причем гонение страшнейшее и жесточайшее из всех, так что не только патриарх409, будучи сослан, окончил жизнь насильственной смертью, но и те из епископов и пресвитеров, кто в этих ужасных обстоятельствах оказал непреклонное сопротивление [ереси], рассеялись, гонимые, по всей вселенной. Я уж не говорю о тех, кому случилось умереть в узах и темницах, и кто избежал насильственной смерти ценой голода, жажды и всяческого стеснения в необходимом. Более того, им даже не было позволено улучить погребение от близких, за исключением тех, кого зарывали тайно. Но [гонители] и от этих последних не отставали, рыская и вынюхивая, словно лаконские собаки, и некоторых из них выкопали. Ибо что им еще оставалось сделать, изливая на бесчувственное тело безрассудство преступной души? Ибо умереть необходимо, а жить или быть покрытым надгробием – ничто из этого не является необходимостью. Потому что первое природа и без воли человеков производит природа, а второе является лежащим в произволении тех, кто остался в живых, доказательством одного из двух: либо безумия, либо благоразумия.

Книга 30, раздел 7

Жертвой этого потрясения оказался и я, не желающий покориться абсурдным новшествам этого Паламы; а сколько мне пришлось из-за этого испытать бедствий – совершенно не стоит, я думаю, сообщать людскому слуху, ведь об этом в точности знает Бог, видящий тайное410. Однако, когда ты, о император, по божественной воле воспринял доставшийся тебе от отцов жребий единовластия, а одновременно с этим я немного пришел в себя – лишь настолько, чтобы не лишить себя жизни, не выдержав непрерывных бедствий, – скверны и пагубы оных [соборных] постановлений и Томосов достигли моего зрения и слуха, и я уже достоверно узнал и содержащиеся в них богохульства, и сколько в них клеветы и искажений Священного Писания. Итак, необходимо выставить уже этот Томос на всеобщее обозрение, чтобы не вотще и всуе была наша речь, не имея себе опоры и основания».

Книга 30, раздел 8

Император же сказал: «В настоящее время мы не требуем предъявления законченного [богословского] труда, но как бы очертаний и набросков [для] формального и приблизительного понимания. Ибо, конечно, мы собрали бы театр епископов, патриархов и пресвитеров, и таким образом дело это было бы нами совершено не келейно. Впрочем, и это будет сделано в надлежащее время».

Итак, взял слово Палама и попытался перевести речь на Варлаама и показать живое из мертвого411. Но, получив отпор от Григоры, он прибегнул к неясности, позволяющей тем, что перед глазами, пользоваться применительно к настоящему случаю. Поэтому, развернувшись в другом направлении, он стал многословить об иных предметах и одновременно нападать на тех, кто говорит, что божественная сущность и божественная энергия ничем друг от друга не различаются. И он потребовал, чтобы Григора дал на это ответ.

Книга 30, раздел 9

Тогда Григора, повернувшись к императору, сказал:

«Хоть и много есть ересей, о божественнейший император, – умерших, которые этот человек недавно попытался оживить, и прежде не существовавших, которые он изобрел, имея себе поддержкой властвующую руку [Кантакузина], – однако для настоящего наброска довольно будет, думаю, темы многобожия. Желая ниспровергнуть догмат вочеловечения Бога Слова и одновременно ввести многобожие, он проповедует, что энергия – это низшее божество, несозданное, бессущностное и абсолютно отличное от оной божественной и блаженной сущности, видимое телесными очами само по себе, производящее все412, в то время как само оно производимо вышестоящей сущностью и движимо ею, как те из движимых орудий413, которые [само оно] движет. Затем, разобрав эту одну энергию на многие, или скорее на бесконечно бесконечные, как род на различные виды, он все их называет [общим] родовым именем – «энергии», а по-отдельности – силой, жизнью, царством, мудростью, властью, светом, истиной. Проще говоря, сколько существует божественных имен и понятий, которые, хотя каждое и получает этимологию от различных начал, равночестны друг другу, так как ни в чем не разногласят, кроме значения субъекта, он все их разом зовет божествами, различными и несозданными.

Книга 30, раздел 10

Итак, что в древности говорили Маркелл Галатийский414, Фотин415 и Евномий416 – отлично друг от друга, но в равной степени обрушиваясь на благочестие, – то все сразу он проповедует в настоящее время, как бы слив это в одной чаше нечестия. И, будучи многажды обвиняем в этом наиболее разумными мужами, он дает изворотливые ответы, перескакивая с одного на другое и всех злочестивцев превосходя прибавлением еще большего зла. И [ему бы] нужно по причине преизбытка [злочестия] скрываться, а он, наоборот, изобретает под предлогом избегания [подобных обвинений] это изменение [учений упомянутых еретиков] к худшему и утверждает, что ни с кем [из них] не согласен, действуя подобно тому, кто, будучи обвинен в воровстве, от того, что является вором, отговорился, а святотатцем и убийцей себя выставил, не зная того, что в разы большее наказание несет убийца и грабитель храмов, чем укравший частную собственность.

Однако пусть он теперь скажет, где в священном писании святых он находит, чтобы было определенно сказано про многие несотворенные божества, отличные от оной божественной сущности, как и я ныне представляю их свидетелями, говорящими, что есть только одно нетварное – божественная и триипостасная природа, а все иное и существующее после нее является тварным.

Книга 30, раздел 11

От них можно узнать именно то, что есть одно нетварное, а не много, и вместе с тем – что [слова] «сущность», «сущностное", «всущественное»417, «природа» и «природное», когда их произносят применительно к Богу, имеют простое и единственное значение, абсолютно ничем не отличающееся от понятия «сущность» и «природа», кроме разве произношения слова. Ибо эти слова говорятся и о сложных и тварных [сущностях], однако – не обязательным, а [лишь] допустимым для них образом, иногда с прибавлением [слов] «быть» или «не быть»418.

И первым говорит великий Афанасий: Только Святая Троица no природе нетварна, вечна, непреложна и неизменна419.

И снова он же: Нетварному приписывать возрастание – нечестиво420.

И еще: Ибо нетварное no природе называется нетварным, и не допускает ни возрастания, ни умаления421.

И немного спустя: По природе нетварна только Святая Троица [ипостасей] божества422.

«А о втором боге мы до сего дня еще не слышали423. Что имеет Отец424, то и Сын: [именования] «Всевышний», «Царь», «Господь», «Вседержитель». Ибо Он по природе является всем этим, а также нетварным»425.

Книга 30, раздел 12

Нетварным, бестелесным и no природе невидимым является только Божество426.

«Одна лишь божественная и нетварная природа Божия находится выше твари»427.

Итак, мы определили, что нетварной природы – Святая Троица, а все, что после нее, называется и является принадлежащим к природе тварной. Отличие нетварного от нетварного помыслить невозможно. Единая же нетварная природа, верою созерцаемая во Отце, Сыне и Святом Духе, выше всякого обозначения, даваемого посредством именования. А нетварного кроме божественной природы нет ничего. Но если Бог, то, конечно, и нетварный; а если тварный – то не Бог. В нетварной природе мыслятся чудесные вещи и имена: Отец, Сын и Святой Дух. Все тварное мы научены мыслить [пребывающим] вне божественной природы, а поклонение и служение воздавать одной лишь нетварной природе, коей отличительная черта и признак – не начинать и не прекращать существовать.

Книга 30, раздел 13

Творцом же всего, Промыслителем и Содержителем является Бог, единственный нетварный, воспеваемый и прославляемый во Отце и Сыне, и Святом Духе428. Всякое сущее есть либо тварное, либо нетварное. И если тварное – то оно, всяко, сотворено иным; а если нетварное – то оно является сотворившим тварное. И чем же еще оно может быть, если не Богом? Единая Троица неизменна, а все прочее изменено Ею. Только Троица присносущна, нетварна и нерожденна. Есть Одно Созидающее в одной сущности совершенной Троицы, а все прочее – возникающее и тварное. Поэтому-то мы и не поклоняемся ничему, что ниже сущности Божией.

Скажу тебе и о Духе то же, что сказал и о Сыне: богатство Божие – либо большее, либо равное, либо меньшее. И большим оно не будет, ибо ничто не больше Бога; и меньшим не будет, потому что [тогда ты] поставишь его с тварями, ведь то, что меньше Бога, – тварь. Мыслить нетварным и Творцом прилично одного лишь Бога. Прибавим сюда и слова божественного Косьмы, чтимого сладкопевца: Услышим ecu вернии созывающую высоким проповеданием несозданную и естественную премудрость Божию429".

Книга 30, раздел 14

Палама же, не будучи в состоянии привести ни одного свидетельства от Писаний, принялся от себя умозаключать о том, что не поддается умозаключениям, предлагая собственные новоявленные тезисы.

«Кто же не знает, – сказал он, – что Бог есть единственное нетварное430? Именно это и говорит сказавший, что ничего нет нетварного, кроме божественной сущности. А если мы не так будем это понимать, то и божественные ипостаси не назовем нетварными, поскольку ипостась не есть природа. Ведь когда нас спрашивают, что такое ипостась, мы указываем, допустим, на человека или на камень, объединяя сущность со всеми природными [свойствами, созерцаемыми] окрест нее. Ибо мы слышим, как и божественный Афанасий говорит, что святость, благость, нетварность, необъяснимость, бестелесность, вневременность, присносущие, творчество, праведность, безначальность, бесконечность, неисповедимость, беспредельность, непознаваемость, воля, сила, промысел, мудрость, жизнь и тому подобное называются каждое не сущностью, но тем, что окрест сущности, ибо они с двух или большего [числа] переносятся на одно и называются собранием и исполнением Божества431".

Затем он сказал, что и Иоанн Дамаскин прямо говорит, что эта нетварная энергия отличается от нетварной сущности432.

Да и к чему пересказывать дальше весь тот вздор, неся который без умолку, он равно оболгал всех святых, издеваясь над божественными писаниями и клевеща на них?

Книга 30, раздел 15

Одно лишь сказал на это ему Григора:

«Да будет тебе эта посылка в осуждение и только. Ибо попалось с поличным твое преподобие, дорогой Палама, ни малейшей со стороны божественного Писания не имея поддержки в деле доказательства того, что существует не одно нетварное, а много. Это лучшая помощь всякому, кто захочет пускать стрелы в тебя, лишенного всякой помощи от Писания и предпочетшего борьбу против благочестия. Ибо Писания не могут противоречить сами себе, если рассматривать их с надлежащим искусством, а посему ты сам на себя навлекаешь посрамление, не имея ни единого довода от Писания в свою пользу и [в подтверждение] того, что ты, новшествуя, вещаешь от своего чрева, отнюдь не пользуясь каким-либо научным методом, но будучи постоянно носим каким-то, так сказать, пьяным и непостоянным своеволием и часто перемещаясь с одного шаткого основания на другое. Ибо мы хорошо научены, что категорические суждения мудрых учителей церкви суть рамки и правила научных доказательств в [спорах о] богословских догматах. Посему, кто не следует таким рамкам, из которых возможно будет удостовериться в его благочестии, тот и не благочестив.

Книга 30, раздел 16

Итак, это я выставлю в качестве первого доказательства твоего нечестия.

А второе – это то, что когда мы, говоря о божественной сущности как о единственном нетварном, привели и многие писания многих святых, согласные [с нашими утверждениями] по букве и по смыслу, в решительное и неоспоримое доказательство предложенной мысли, ты не только не смог найти никакой антитезы или из всех святых показать хоть кого-нибудь, кто бы говорил, что нетварных больше одного, но и говорящих презираешь и отвергаешь, и предоставляешь ложную апологию, пытаясь оставаться незамеченным, но не преуспевая в этом.

Ибо, прежде всего, ты не только попался здесь на том, что берешь [свои доводы] из неосновательного предположения и выставляешь [их не от Писания, а] сам от себя; что есть признак крайнего бессилия, но и, в то время как запрос был показать, что «нетварное» с [определенным] артиклем433 одно, ты вместо этого привел [это слово] без артикля, говоря: «Кто же не знает, что Бог есть единственное нетварное434?» Этим своим ответом ты подтверждаешь одно из двух: либо – что, считая нетварные божества многими, бесконечными, нижестоящими и различными, ты говоришь, что имя «Бог», как некая категория, является нетварным и бесконечно распределяющим божественность между разными божествами, высшими и низшими – подобно тому как общее [понятие] «животное» разделяется на различные по природе виды, разумные и бессловесные, водные и сухопутные, обитающие на земле и в воздухе, – не зная того, что Божество, будучи простым и бестелесным, по необходимости является и неделимым, а посему никто, даже много потрудившись, не сможет показать, что эта нетварная и абсолютно неделимая сущность и божественность разделяется на высшее или низшее; либо – второй вариант – что ты веруешь во много нетварных богов и божеств и говоришь, что почитаемый нами Творцом всего есть один из многих. Но из этих двух ни то, ни другое не свободно от преизбытка нечестия.

Книга 30, раздел 17

Третье же [доказательство твоего нечестия] – это то, что ты уличен в том, что считаешь ипостаси бессущностными, так что ипостаси получаются у тебя безыпостасными. Потому что бессущностное – безыпостасно; так что, когда ты и оные бессущностные божества относишь к бесконечному числу нетварных божеств, ты и их считаешь ипостасями; и в чем ты многажды был замечен, утверждая в своих писаниях, что божественная сущность не только триипостасна, но и многоипостасна, на то и здесь решился, почитая ипостаси бессущественными, а божества – безыпостасными.

Книга 30, раздел 18

Четвертое же – что, приводя пример человека и камня и определяя, что сущность берется вместе с естественно созерцаемым окрест нее, ты попался еще и на том, что полагаешь оную божественную сущность суммой ее акциденций, как у предложенного тобой камня, имеющего вес, холодность, цвет, длину, ширину, толщину и тому подобное.

Книга 30, раздел 19

И пятая нелепость – это то, что ты еще и подтверждаешь свое невежество и многобожие посредством клеветы на великого Афанасия. Ибо он говорит, что эти столь многие имена переносятся на одно, сиречь на сущность; а ты и не заметил, что против себя же приводишь то, что привел в свою защиту. Вот насколько ты невежественен и груб! Если он и называет их собранием и исполнением Божества, но не божеств, отличных, по-твоему, от сущности и друг от друга. Да и как бы [говорил о многих божествах] тот, кто говорит, что эти [имена] переносятся на одно, то есть на сущность?

Книга 30, раздел 20

Помимо этих нелепостей есть и шестая – что ты клевещешь и на божественного Дамаскина, как нами в дальнейшем будет сказано подробнее. Ибо будет показано, что «характеризовать» – не то же, что «различаться», хотя бы ты лопнул от крика, смешивая несмешиваемое и утверждая, будто оный божественный муж говорит, что эта нетварная энергия отличается от нетварной природы. Потому что никто никогда в его писаниях, даже много потрудившись, не найдет абсолютно ничего – ни большого, ни малого, – что было бы сходно с тем, что в настоящее время измышлено и предложено тобой, Палама, проклятым и коварным клеветником!

Из этого следует одно из двух: либо ты по собственному желанию богохульствуешь, либо не по собственному желанию ошибаешься, будучи, похоже, безграмотным и к тому же несведущим в первых началах философии. Первое из этого неизлечимо, а второе – дурно наполовину и подлежит врачеванию. Так что, если ты его хочешь, то выбирай второе. Ибо я надеюсь и молюсь увидеть одно из двух: либо твое обращение, если ты желаешь [исцеления]; либо твой крах, если ты [его] не желаешь. Первое избавит тебя от многолетней погибели, второе – чтобы ты и другим не навредил.

Книга 30, раздел 21

Итак, как же нам попытаться переубедить такого человека в таком возрасте, или как не будет [наш] план полностью лишенным надежды на благополучный исход, а усердие – тщетным? Однако же я хочу в начале своей речи сделать для тебя сколь можно более совершенное введение в то, о чем будет сказано, и научить тебя, невежду, начиная с самых простых элементов и слов, как учителя в школе учат отроков, чтобы тебе не выслушивать постоянно от многих эту Платонову насмешку: «ты невежда, приятель, и не понимаешь»435. Конечно, это так, если тебе, оставшемуся, похоже, абсолютно несведущим даже в писаниях самого божественного Василия, настолько противна ученость вместе с благочестием. Ибо он говорит, что надо быть хорошо знакомым и с поэтами, и с писателями, и с риторами, и со всеми, от кого только может быть какая-либо польза в деле попечения о душе. Ибо, как красильщики, предварительно подготовив назначенное к окраске посредством неких манипуляций, затем добавляют краскупурпурную, или другую какую, – таким же образом и мы, если хотим, чтобы добрая слава оставалась у нас неизгладимою, подготовившись сперва посредством этих внешних [знаний], тогда уже начнем слушать священные и не подлежащие огласке уроки, и, как бы привыкнув смотреть на солнце в воде, обратим затем взоры к самому свету436.

А о знаменитом оном Моисее, продолжает он, коего слава у всех людей была весьма велика no причине его мудрости, говорится, что он, натренировав ум египетскими науками, затем уже приступил к созерцанию Сущего. Подобным же образом и о жившем в более поздние времена премудром Данииле говорят, что он изучил в Вавилоне халдейскую мудрость и тогда уже коснулся божественных уроков437.

Книга 30, раздел 22

Итак, поскольку то, что тебе надлежало выучить в пятнадцать лет, ты не выучил, и в семь лет, выражаясь словами аттического мудреца, не имел товарищей no фратрии438, но, по пословице, внезапно перешел от весел на мостик439 и выбился в военачальники, то есть подошел к богословию с немытыми руками440 и гнилыми мыслями, то давай, хотя бы в старости научись от нас этим элементарным и первым азам грамматики, чтобы, сделавшись более-менее образованным, ты, наконец, стал понимать божественное Писание и уже не докучал бы православию, демагогически вещая подобающее скорее нижним, чем верхним мертвецам441. Ибо противоположное законно определять и исправлять через противоположное, поскольку и Хармид Ларисский442, услыхав, как некто рассказывает, будто видел живых угрей в кипящей воде, сказал: «значит, в холодной мы их сварили».

Итак, не посчитай недостойным теперь, когда тебе уже за шестьдесят, показать себя слушателем уроков, которые ты не выучил в пятнадцать лет, то есть простых и первоначальных азов и принципов. Это, конечно, должны быть имена и глаголы. Ибо в начале надо, как говорят [учителя], установить, что есть имя, и что есть глагол, положив тем самым как бы некое прочное основание; затем – что есть отрицание и утверждение, и положение, и формулировка, и что из этих человеческих комбинаций и сопоставлений имен и глаголов образуется. Ибо, согласно Григорию Нисскому, слова суть как бы некие тени вещей, образуемые соответственно движениям существующего и смешанные с именами и глаголами; ибо не от природы имена у вещей443 и, уж конечно, не являются их природой, но, по согласию и договоренности разумных мужей, наименования, обозначающие вещи, возникают вслед за [самими] вещами444.

Книга 30, раздел 23

Ибо нам нужно представить тебе, неучу, подготовительный курс такого учения, [составленный] из высказываний наших и внешних философов, согласных друг с другом в научной точности терминологии, чтобы хоть таким образом достучаться наконец до твоего испорченного и в высшей степени невежественного сознания. Потому что Василий Великий говорит, что сила внешней науки есть для догматов стена, не позволяющая им быть легко расхищаемыми и пленяемыми всеми желающими445.

Опять же и божественный Златоуст говорит: Когда душа недугует чуждыми догматами, тогда великая потребность в слове, не только для защиты своих, но и для борьбы со внешними446.

Также и божественный Максим: Без логической способности нет научного знания; а без знания не составляется вера, от которой происходит прекрасный плоднадежда447.

Видишь причину твоих богохульств, человек? Ибо это, конечно, не что иное, как незнание этих вещей, то есть научного метода внешних и наших философов и богословов. Итак, тебе, не знающему ее, надлежит теперь научиться ей здесь у нас».

Книга 30, раздел 24

В то время как Григора говорил это, некоторые из соборян – а точнее из друзей Паламы, единомышленников и соратников – стали шептать ему на ухо, чтобы он не шутил и не насмехался так над седовласым епископом.

Ненадолго перестав [говорить] и выслушав их, Григора затем опять взял слово и сказал:

«Итак, содержание речи448 – это символы происходящего в душе449, a то, что пишется, – происходящего в речи, которая, будучи от природы нечленораздельной, по установлению450 становится членораздельной посредством имен и глаголов, изобретенных последующими поколениями людей. Ибо слово истины признало правильным, чтобы первое по природе, как простое, было прежде окультуренного и сложного. Значит, совершающееся в душе, то есть мышление, первично по отношению к содержащимся в речи обозначающим его именам и глаголам451. Ибо мышление врожденно и проистекает из природного источника, а эти [имена и глаголы] – позднейшие и приобретенные. У людей не было бы в них нужды, если бы они обладали способностью [непосредственно] являть друг другу движения мысли.

Ибо великий Дионисий говорит: Согласно здравому суждению, подобает знать, что буквами, слогами., словами, знаками и речью мы пользуемся no причине чувств, потому что, когда душа наша бывает движима умственными энергиями к умопостигаемому, то вместе с чувственным излишни и чувства452.

Книга 30, раздел 25

Так как из-за того, что наша природа облечена в ризу плоти, мы не можем явить [внутренние движения], – говорит Григорий, то, no необходимости прилагая к вещам, словно знаки453, некие именования, посредством них сообщаем друг другу о движениях нашего ума. Вот почему одному из сущих мы назначили имя «небо», другому«земля», иномукакое-либо иное. [...] И что к чему как относится, или как действует, или что претерпеваетвсе это мы обозначаем особыми звуками, чтобы движение нашего ума не оставалось внутри нас недоступным и неведомым [для других]454.

Ибо Бог, приведя человека в бытие, наделил его умом и чувством. И ум, сохраняя тождество по отношению к [созерцаемым] в мире вещам, не нуждается в речи, но непосредственно получает знание о них, поскольку сам собой уразумевает доступным ему способом, каковы они по своей природе. А необходимость, вынуждающая людей делиться друг с другом понятиями о вещах и объявлять тайные [желания] вожделевательной души455, в качестве посредника между умом и вещами использует чувство. Ибо чувство, воспринимая своими органами черты внешних вещей и записывая их, словно в книге, в воображении души – я имею в виду456, образы вместо первообразов, – помещает их здесь, стараясь привести вещи в соответствие с мысленными представлениями.

Книга 30, раздел 26

Поэтому и понадобилась речь, способная приспосабливаться к мысли и соответствовать вещам. А это разумному животному не иначе будет легко, как посредством членораздельной речи, сформированной по соглашению одаренных мужей применительно к той или другой религии или диалекту, так что по этой причине ей случается не для всех быть одинаковой, а у всех всегда разниться. И таким образом, как я сказал, употребление членораздельной речи становится для обеих сторон посредником, удачно связывая мысль слушающего с мыслью говорящего в силу их соответствия друг другу. Ибо, будучи формируема и структурируема глаголами и именами, она становится речью, которая при помощи разнообразных образов и разграничений определяет неопределенную и неупорядоченную материю и таким образом возвещает внешним внутреннее намерение каждого.

Однако пришедшая впоследствии от Бога мудрость не оставила язык беспорядочно развиваться как попало, по произволу каждого, но подчинила его законам и правилам, согласно общим договоренностям, из которых следует, что в определенных случаях нужно различать значения [слов] в зависимости не только от религии [автора], но и от омонимии и полинимии.

Одно из двух: либо под различными именами людям, пользующимся одним и тем же языком, известны одни и те же предметы; либо под одним именованием – разные предметы; либо ни то, ни другое, но разными [словами обозначаются и предметы] разные.

Книга 30, раздел 27

Итак, после такого предварительного разъяснения нам нужно вернуться к прежней теме, то есть показать, что многие имена имеют одинаковый смысл, созвучны друг другу и относятся к в собственном смысле слова Единому, сиречь к оной божественной и блаженной сущности, и не [так понимаются,] как у того злочестивого Евномия, называвшего имя «нерожденность» бытием457 божества, или у тебя, считающего все эти имена низшими божествами, отличными от сущности и нетварными, тогда как они суть человеческие изобретения и творения.

Вот, к примеру, что говорит ему458 Василий: Если «нерожденный» – имя, то уже не сущность; ибо имена обозначают сущности, а не сами суть сущность. Если же само [слово] «нерожденный» есть сущность, то пусть назовут ее имя; ибо мы познаём не no сущностям, a no именам и no действиям459, в особенности же [так познаем существа] бестелесные460.

Книга 30, раздел 28

Видишь ли из приведенного [отрывка], что он говорит, что из телесно созерцаемых действий459, то есть дел461 и творений, познаём мы бестелесные и невидимые [существа]?

Послушай к тому же, что и Григорий Нисский говорит об именах: Божественная природа,чем бы она ни была no сущности, – едина, проста, единообразна, несложна и выходит за рамки нашего чувственного восприятия462. И поскольку мы только познаваемое обозначаем именами, a то, что превыше познания, невозможно охватить какими бы то ни было служащими для обозначения наименованиями, [...] мы пытаемся, насколько это возможно, многочисленными и различными именами раскрывать внутренне присущее нам гадательное понятие463 о Боге464.

Поэтому Богом, Господом, Праведным, Крепким, Долготерпеливым, Истинным, Милостивым и так далее мы называем Его полинимически или, точнее сказать, гетеронимически. А это, конечно, суть имена [прилагаемые к Нему] по установлению, а не по природе, как мы показали.

Книга 30, раздел 29

Также и Афанасий Великий в другом месте говорит, что бытие Богом вторично no отношению к природе465; великий в богословии Григорий [говорит], что простотане природа Божия466. Ибо первое показывает Его зрительную силу467, а второе – то, что Он не является сложным. И, вообще говоря, ни одно из имен не есть то, что не вторично по отношению к божественной природе. Ибо имя становится неким описанным определением сущности и природы, а неописуемая оная природа не может подчиняться описательным именованиям.

Книга 30, раздел 30

И в другом месте божественный Григорий Нисский так говорит о самих именах: Если сущность существует прежде энергиймы подразумеваем действия [Бога], посредством которых мы ощущаем [Его] и которые, насколько это возможно, возвещаем словами, – то какая еще остается боязнь говорить, что имена младше вещей? Ибо если мы не прежде истолковываем нечто из говоримого о Боге, чем уразумеем это, а уразумеваем мы посредством того, чему научаемся из действий468, а прежде действия469 существует способность [действовать], а способность зависит от божественной воли470, а изволение471 находится во власти божественной природы, то разве не очевидно мы научены, что именования, обозначающие [предметы], возникают после [самих] предметов и слова суть как бы тени вещей, образуемые в соответствии с движением существующих [предметов] ? И в том, что это так, ясно убеждает божественное Писание устами великого Давида, как бы именующего божественную природу посредством неких особых подходящих имен, усвоенных из Его действия472. Ибо он говорит: «Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив"473. 474

Видишь?

Книга 30, раздел 31

Ибо поэтому [имена] и становятся омонимичными и переделываются согласно правилам и законам человеческой воли. И скажу больше: каждое имя, будучи само одним, не к одному лишь субъекту прилагается, а ко многим и различным. Как, например, в случае воли можно найти это имя прилагаемым святыми то к нетварной природе Сына, то к тварям, как великий Афанасий, выступая против ариан, говорит, что нечестивые не хотят, чтобы Сын был Словом и живой волей475, но [сущим] при Боге волением476, разумом и премудростью, как бы [неким] привходящим и случайным свойством477.

Подобным образом и Иоанн из Дамаска говорит, что Сын есть воление, мудрость и сила Отца; ибо нельзя применительно к Богу говорить о качествах, чтобы нам не сделать Его сложенным из сущности и качества478.

К тому же и Григорий Нисский говорит, что истинная мудрость и воля – не что иное, как все заранее знающая Премудрость, в Которой все сотворено и упорядочено479, ибо ХристосБожия сила и Божия премудрость480.

Книга 30, раздел 32

И это [сказано отцами] о том, что «сущность», «сила», «изволение» и «мудрость» по смыслу – одно и то же.

Среди же прочих находим божественного Максима, говорящего481, что воля482 и изволение483не то же, что и сущность Божия. Ибо воля и начинается, и перестает, а сущность не начинается и не перестает. А начинающееся и перестающее не может быть тем же, что и не начинающееся и не перестающее. Если бы изволение было тем же, что и сущность Божия, то подобало бы, поскольку есть только одна сущность, и воле быть одной. Однако Писание говорит: «все, что Он восхотел, сотворил»484. Стало быть, Он восхотел многое, а не одно485.

Сходное говорит и божественный Кирилл: Творческая воля одного из поименованных – я имею в виду Отца, Сына и Святого Духа, – есть действие486 Того, о Ком говорится, что она у Него возникла, однако приходит посредством всего божества и есть дело487 сущности, которая выше твари.488

Видишь, что научное знание имен и глаголов, посредством которых приходят в бытие все слова [святых] и изъявляющие [истину] догматы, требует большой вдумчивости и исследования? Ибо многие вещи одноименны. И поэтому все еретические сборища, прикрываясь этой омонимичностью, тайно стреляют в православие, словно из засады. Ты и сам больше всех их пользуешься этим дерзким приемом, выступая письменно и устно против божественных догматов, и ни лучей дарующего всем жизнь Солнца489, видящего твое лукавство, не стыдишься, ни Творца Солнца, ни кого-либо из людей.

Книга 30, раздел 34

И чтобы мне научить тебя [правильно понимать] и слово «энергия», также относящееся к числу омонимов и употребляемое как по отношению к некоторым другим вещам, так и к оной божественной и блаженной сущности и природе, – когда оно говорится безразлично, – послушай прежде божественного Максима: Само-сверх-благость, будучи умом и всецелой энергией490, есть энергия, обращенная на себя самое, а не так, что, будучи сначала потенциально491 неразумием, она затем актуально492 стала умом; поэтому она и является единственным чистым умом, имеющим мышление не приобретенным, но [таким, который], конечно, сам no себе мыслит. Ведь если Его сущность – что-то одно, a то, что Он мыслит, – иное no отношению к Нему, то сущность Его была бы неразумной493. Если же

Он что-либо имеет, то имеет от Себя Самого, а не от иного. Если же Он от Себя и из Себя мыслит, то Он Сам есть то, что Он мыслит. Так что, будучи умом, Он поистине мыслит о сущих как Сущий494.

Видишь, как этот божественный учитель называет энергию и умом495, и мышлением496 и разумением497, то есть мыслью498 и разумом499, и показывает, что она тождественна сущности?

Книга 30, раздел 35

Послушай и другое его высказывание, подобное первому: Вообще ни одно из сущих не является само no себе некоей простой сущностью или мышлением, чтобы ему быть и нераздельной единицей. А Бог, если назовем Его «сущностью», не содержит в Себе no природе присущей Ему способности быть познаваемым, чтобы Ему не быть сложным; если [же назовем Его] «мышлением», то Он не содержит в Себе подлежащей сущности, no природе могущей вместить мышление. Ho no сущности Бог есть само мышление, и весь Он – мышление и только, a no мышлению Он есть сама сущность, и весь Он – сущность и только. И весь Онпревыше сущности, и весь – превыше мышления, потому что Он есть нераздельная, неделимая и простая Единица500.

И в другом месте: БожествоЕдиница, но не двоица; Троица, но не множество, как безначальная, бестелесная и непротиворечивая501.

И еще: Ибо Оно no природе есть единственнейшее Совершенноенесложное, нерассеиваемое и равно удаляющееся как единства no ипостаси, так и двойственности no веществу, так же и множественности no существу502.

Книга 30, раздел 36

Видишь, как этот божественный учитель решительно запрещает здесь понимать слово «Троица» в смысле множественного числа? Ибо он говорит, что Троица – Единица, а не множество, и к тому же – единственнейшее и единое, и не множественное. И помимо этого – простое, а не делимое. Ибо первое – совершенно, а второе – несовершенно. Ибо что является причиной всего, то, несомненно, одно; и что является причиной многих и сложных [существ], то, несомненно, просто и несложно. Ведь если оно не одно, то его вовсе нет, с какой стороны ни посмотри. И если оно не просто, то и не запредельно по отношению ко многим и сложным. А если оно просто, то, несомненно, и неделимо, и нераздельно, ведь свойством сложного является разделение и разложение на то, из чего это сложное и объединенное сложено.

Книга 30, раздел 37

Ибо сколько есть различающихся, столько их [составляет] объединенное, в котором они различаются; и сколько есть многих, столько их [составляет] одно, в котором они разнятся. Невозможно взять какую-либо часть нераздельного и неделимого: ни такую, которая была бы прежде других, ни такую, которая после других; ни начало, ни конец. Ибо иное – конец, и иное – то, чего оно конец; и опять же, иное – начало, и иное – то, чего оно начало. А таковое является соединенным, сложным и целиком относительным. Все это невозможно для простой, безотносительной и неделимой оной сущности.

Если же из того, что нам лучше известно, мы наши несказанные болезни пытаемся возвести к несказанному, так сказать, ощущению возвышенного знания, то отнюдь не стоит сему удивляться, ведь это зачастую и божественными отцами беспрепятственно дозволяется.

Книга 30, раздел 38

Я мог бы привести еще больше других [цитат], ясно и недвусмысленно показывающих, что божественная энергия, всецелая энергия и само-энергия тождественна сущности, но не буду, так как их слишком много. Думаю, что и этих достаточно для настоящей импровизированной лекции. Впрочем, я, может быть, еще приведу их в дальнейшем, по ходу беседы об этой энергии.

Теперь же надо показать и то, как божественные отцы и Сына и Святого Духа с определенностью называют Энергией и Само-энергией, Каждого – надлежащим образом.

И о Сыне так говорит божественный Афанасий: He подлежит сомнению, что Он есть живая воля Отца и сущностная энергия, и истинное Слово503.

Книга 30, раздел 39

А о Духе он же говорит так: Поскольку есть [только] один Сын, живое Слово, то надлежит быть одной совершенной, полной, освящающей и просвещающей жизни, которая есть Его энергия и дар, исходящий от Отца504.

Подобно [ему говорит] и Кирилл: и Сын есть живая и сущностная энергия, сила и премудрость Отца505. Дух Святойэнергия и Сына506.

Энергией называется и присущая каждому из сущих природная способность, как, например, огню – согревать, снегу – охлаждать, животному – чувствовать, а действующему – действовать.

Книга 30, раздел 40

И результат деятельной силы507 называется действием508, делом509 и деянием510, как [например] небо, земля и все, что в них, – дела и действия Божии.

Ибо и божественный Иоанн Дамаскин говорит, что действие511 называется и деянием512, и наоборотдеяние действием, как и творение тварью513. В этом смысле мы и дом называем действием514 строителя, и корабль – [действием] корабела.

Действием515 называется и движение к объектам действия516, являющееся неким отношением517 и созерцаемое посередине между творящим и творимыми, подобно [отношению] строителя к постройке или корабела к судну. Будучи само по себе акциденцией, оно оканчивается вместе с окончанием [связываемых им] концов и более не существует никак.

О нем и божественный Григорий Богослов сказал, что оно будет подвергаться действию518, а не [само] действовать519, и одновременно с совершением действия520 прекратится521, как и [посредничающее] между видимым и видящим зрение, и [стоящее] посереди вкушающего и вкушаемого вкусовое ощущение.

И божественный Григорий Нисский говорит, что не может созидающая некую вещь энергия существовать сама no себе, без чего-либо принимающего движение энергии. Ибо этим [субъекту и объекту действия] необходимо иметь отношение друг ко другу, активную и пассивную силу. Если одно из них будет отделено от другого, то оставшееся не сможет существовать само no себе; если не будет претерпевающего [воздействие], то не будет и действующего522.

Книга 30, раздел 41

«Энергией», согласно божественному Кириллу, называется и противопоставленная фантазии истина, так как [он говорит, что] божественное Слово вселилось в Пречистую Богородицу не мнимо, но действительно523, то есть истинно524.

"Энергией", согласно божественному Иоанну Дамаскину, называется и первая образующаяся в нас мысль, и также обнаружение посредством речи того, о чем мы мыслим525. Еще божественному Писанию, говорит он, обычно называть энергией и Божие попущение?526.

Говорится и о действии527 заблуждения, также и об [энергии] демонов, как и божественный Златоуст в словах О непостижимости побуждает молиться за подвергающихся воздействию528, то есть за бесноватых и буйствующих, и Павел говорит: За то, что они не приняли истины, пошлет им [Бог] действие заблуждения, так что они будут верить [лжи]529.

Ho святые называют энергией и всякую жизнедеятельность живого существа530, то есть жизненные силы, мысленные и чувственные.

Книга 30, раздел 42

Итак, когда тебе представлено столько значений, которые омонимически несет слово «энергия», почему ты, пренебрегая знанием всех [этих значений], прибегаешь к тем, которых нет в Писаниях, и клевещешь на Писания, будто они говорят так? Где Иоанн Дамаскин говорит, что эта нетварная энергия полностью отлична от нетварной сущности, как ты оговариваешь его, клевеща бессовестно? Ибо [глагол] «характеризовать» мы слышали [у него], а чтобы этот божественный муж говорил «отличаться» – такого мы не находим нигде. А если ты понимаешь «характеризовать» как «отличаться», то пора тебе уже, слыша, как Писание называет Сына образом531 Отца532, проповедовать и Сына, не подобного Отцу, бессущностного и весьма отличного по природе.

Но, похоже, дурное по природе, если можно так выразиться, и однажды серьезно повредившееся в отношении смысла [имен и глаголов] и потому опасно оторвавшееся от божественных догматов [разумение] даже со временем никогда не сможет избавиться от [этого своего] свойства, а разве что и маску добра вскоре отбросит, будучи обличаемо самой реальностью, ведь природа легко совершает обратный путь и возвращает себе подлинное [лицо].

Книга 30, раздел 43

Вот и ты тем, что претендуешь приводить свидетельства от Писаний, однако [делая это] не здраво, сам добровольно изобличаешь свое невежество, а тем, что извращаешь их, придавая обманчивый и нечестивый смысл, еще и собственное зломыслие выставляешь напоказ. Ибо больше не приходится надеяться, что позорная скверна злобы останется не изобличенной, дремля в тайниках души, поскольку она уже выплеснута наружу и вышла на свет и на сцену комического театра, где служит объектом насмешек и издевок. Так что славу, за которой ты гнался, ты погубил, обратив в бесславие, а свой позор, который скрывал, ты, сам того не понимая, высгавил напоказ, словно на Дионисийских торжествах».

Книга 30, раздел 44

Палама же, ничего на это не ответив, пошел другим путем, как это у него в обычае.

«Разве не Василий Великий, – сказал он, – говорит, что Бога мы познаём из Его энергий? Ибо энергии Его, – говорит [этот святой], – к нам нисходят, а сущность Его остается неприступной533.

Итак, Бог имеет эти энергии, так что Он есть одно, а они суть другое и [при этом тоже] нетварное. Ибо они – это промыслы, эманации534, беспредельность, непреложность, простота, безначальность, бесконечность, мудрость, сила и тому подобное, отличное от сущности, но нетварное. Ибо имеющее – это одно, а имеемое – другое и отличное [от первого]».

Книга 30, раздел 45

В ответ на это Григора сказал:

«Это твоя отличительная особенность – ничего не отвечать по существу дела, но вместо одних [тем] незаметно вводить другие, бросая самые важные вопросы на полпути, оставляя невыясненными, непроработанными и не подтвержденными доказательствами. Тем не менее, я скажу немного и о том, о чем ты сейчас сказал, и на этом закончу.

Если имеющее – это одно, а имеемое – другое и отличное [от первого]; и имеющее – это, по-твоему, сущность, а имеемое – не сущность, то, стало быть, имеемое бессущностно. И если сущность – это Бог, то, стало быть, бессущностное, то есть энергия – не Бог. И тогда получается, что с божественной и нетварной сущностью от века сосуществует эта бессущностная и отличная энергия. И Начало всего535 тут же становится у тебя двоицей – о верх бессмысленности! – которая сама от себя отличается и сама с собой извечно борется.

Книга 30, раздел 46

Но божественный Максим говорит: He может вместе с Богом от вечности созерцаться или подразумеваться что-либо отличное [от Hero] no сущности: ни век, ни время, ни me [твари], которые обитают в них. Ибо никоим образом не сочетаются друг с другом бытие в собственном смысле слова и не в собственном536.

И еще: Двоица никак не способна быть беспредельной, ибо составляющие ее единицы, сосуществующие в качестве приложения друг для друга, ограничивают друг друга. А если так, то она не может быть и безначальной, ибо начало всякой двоицы – единица. Если же не может быть безначальной, то также и недвижимой, ибо она движется как число, приемлющее свое бытие от единиц путем соединения. [...] А движимое не есть начало, но [нечто происходящее] из начала, то есть движущего. Единица же есть единственное в собственном смысле слова недвижимое537.

Так что ограниченные у тебя, человек, божества и [сущие] под началом; а если так, то и подчиненные пространственным и временным промежуткам. Стало быть, ты сам не заметил, что поклоняешься тварям.

Книга 30, раздел 47

К тому же, если, по-твоему, иное есть сущность, и иное – Бог, обладающий сущностью и отличный от собственной сущности, то Бог – бессущностный, а сущность Божия – безбожная. Ибо и Григорий Нисский говорит: Если благоесущее, то дурное – не сущее; если же дурное – сущее, то благое – не сущее, согласно определению неопосредованных противоположностей538.

Так что ты уличен в том, что ратуешь за восстановление многобожия и недугуешь безбожием, что суть два противоположных друг другу зла; и таким образом вскоре пали бастионы твоих крепостей, на которые ты полагался.

Еще же, поскольку ты говоришь, что имеющее – это одно, а имеемое – другое и отличное, то сказал бы уж – как с необходимостью следует – и то, что быть Богом – это одно, а бытие Его – другое, поскольку говорится, что Бог имеет и сущность, и бытие. И будет, по-твоему, Бог – несуществующим, а бытие Бога – безбожным.

Книга 30, раздел 48

Также нужно сказать и об энергии и спросить, имеет ли энергия другую энергию. Ведь, если имеет, то, значит, их две; а если две, то они, конечно, различны, ибо ты говоришь, что имеющее должно быть отличным от имеемого. И получается какая-то тератоморфная энергоэнергия539. А если не так, то не сможет энергия иметь энергию и получится, что такая энергия будет безэнергийной. А безэнергийное, согласно тезису и посылке, которые ты сам, скоморошествуя, предложил, будет и не существующим. Ибо ты сказал, что не имеющее энергии не существует, не является чем-то и вовсе не имеет места. И погибли в течение короткого времени твои труды и плоды негодного сеяния, учил ли ты нас верить в несуществующее божество, или в сложное.

Книга 30, раздел 49

Ибо тебе противостоит и божественный Кирилл, сказавший, что нелепо говорить, будто Бог обладает таким же о Себе знанием, как и мы; ибо если Он, подобно нам, есть что-то одно, а сущее в Нем знание является чем-то другим no сравнению с Ним, то Он будет сложным, а не простым540.

К тому же, если воля Божия, по-твоему, есть нечто могущее быть предметом обладания и отличное от сущности, тогда будут три воли у Христа: одна – это Сам Сын, являющийся волей Отца, согласно божественным отцам; другая – та, которую Сын имеет отличной от Себя Самого, как ты утверждаешь; а третья – человеческая. А это нелепее даже монофелитского541 нечестия. И поскольку великий Афанасий прямо называет нечестивыми тех, кто не соглашается, что Сам Сын есть воление [Отца]542, то, конечно, ты и поэтому нечестив, мудрствуя подобно тем [еретикам]. О начинающемся и прекращающемся волении нами выше сказано вкратце, и нет нужды сейчас об этом распространяться, ибо подлежащие обсуждению вопросы явно влекут нас в другую сторону.

Книга 30, раздел 50

К тому же, если божество, сила, мудрость, святость и благость – нечто иное по отношению к Богу и друг ко другу, и каждое всегда отлично от каждого, то следует спросить, как каждое будет Божиим, если оно отлично от Hero; и как одно с другим согласуется, будучи отличным одно от другого; и которое из двух, выступающих парно, прежде другого будет, по-твоему, нетварным и видимым Богом; и где конец этого многобожия, всегда идущего дальше в связке с незавершенностью?

Ибо если они отличаются друг от друга, то они, конечно, лишены одно другого в той мере, в какой они различаются, и получается, что сила – немудрая, а мудрость – бессильная, и Бог – немудрый и бессильный, и всё всегда одинаковым образом лишено всего и испытывает нужду одно в другом.

Книга 30, раздел 51

Ибо и Григорий Богослов говорит: Какая польза от несовершенного божества? Лучше же сказать, что это за божество, если оно несовершенно? А как будет совершенным то, чему недостает чего-либо к совершенству? Но, конечно, недостает чего-то [божеству] не имеющему Святого. А как ему иметь это, не имея Духа? Ибо если есть другая какая святость, кроме Него, то пусть скажут, какая543.

И великий Василий говорит: Если освящение является для Него природой, как для Отца и Сына, то как Он будет третьей и чуждой природы?544

И еще: Благ Дух, как благ Отец, и благ рожденный от Благого [Сын], имеющий благость [Своей] сущностью545.

Книга 30, раздел 52

Видишь, что святость и благость – не иное что-либо по отношению к простой и божественной сущности, но то же самое? Так что выбирай теперь, новый богослов, какое из нечестий тебе по нраву. Ибо таковые [твои высказывания], опровергающие одно другое и взаимно противоречащие, ведут тебя к пропасти безбожия и многобожия.

Неравенство между многими ["божествами"] изобличает различие и непримиримость, свойственные многобожию, а многобожие, тесно связанное с противоречащим самому себе различием, заставляет неожиданно переходить к противоположной пропасти безбожия и, по пословице, бегая дыма, впадать в огонь.

Книга 30, раздел 53

Далее, как и откуда энергия получила нетварность? Ибо мы можем и саму по себе нетварность исследовать, согласно твоему тезису. Ведь если нетварное само от себя будет нетварным, то оно не будет нетварным; следовательно, нетварное – тварно, и нетварная энергия – по необходимости тварное божество; и таким образом твоя мудрость оказывается глупостью. А если нетварное извне имеет то, чтобы быть нетварным, то оно, конечно же, будет и отличным, так как, если есть разница между нетварным и нетварным, то оно, по-твоему, не будет нетварным.

Итак, или это нетварное становится у тебя несуществующим, или одно из двух: либо ему необходимо называться нетварно-тварным546, либо нетварно-нетварным и самому себе противоречащим. Ибо тем, кто сколько-нибудь причастен к науке логики, известно, что слово «иметь» относится к разряду омонимических и отнюдь не просто, и что так считает не только наука внешних философов, но и все мудрые учители божественных церковных догматов. Из них на сегодня хватит нам для научения одного лишь божественного Иоанна Дамаскина, который различает восемь значений [слова] «иметь»547 и ни одно из них не прилагает к оной божественной и в высшей степени простой природе.

Книга 30, раздел 54

Ибо как [это было бы возможно], когда посередине между имеющим и имеемым стоит какое-либо отчуждение и тем самым с одной стороны разделяет их друг от друга, а с другой – сводит вместе подложным и новоприобретенным способом? Ведь необходимо, – говорит он, – чтобы имеемое либо как сущность сосуществовало с имеющей сущностью, – как рука или платье, или поле и тому подобное548, – либо как акциденция. И эти последние, в свою очередь, подразделяются на две категории: отделяемых и абсолютно неотделимых. И о первой категории говорится, что их можно иметь или не иметь, в каковом смысле мы говорим, что способное ходить может ходить или, наоборот, не ходить; а о второй – что их имеют как свойство и состояние, как меду, например, свойственна сладость, снегу – белизна, а человеческой душе – знание. Если кто захочет, взяв из всех этих наименований какое бы то ни было одно с любой из сторон, в собственном смысле прилагать его к божественной и простой природе, таковой пусть знает, что он очевидным образом погрешает.

Книга 30, раздел 55

Ибо имена используются людьми,говорит Василий Великий,для познания и различения сущностей и тех вещей, которые мыслятся окрест сущностей549. Он к тому же считает это чем-то весьма пошлым и никчемным – прилагать к божественной и в высшей степени простой природе какую-либо акциденцию. Ибо акциденция,говорит он, – либо сращена [с сущностью], либо может быть и не быть. Но если она сращена, то Богу необходимо быть и сущностью и акциденцией, ибо таковые [сращенные акциденции] с необходимостью присоединяются к тем [сущим], которым случилось [их иметь]. А если [она только] возможна, то рожденный будет иногда и нерожденным550, и вообще всем, что противоположно одно другому: ве́дением и неведением, силой и не силой, и тому подобным, – что близко к абсурдным словам нечестия.

А что «иметь» применительно к Богу говорится не в собственном смысле слова, это подтверждает и божественный Златоуст, говоря: Когда услышишь, что как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь и власть551, не предполагай сложение; и когда услышишь, что «в Нем была жизнь»552, не подумай, что Он был сложным, ибо Он же дальше сказал: «Я есмь Жизнь"553. 554

Книга 30, раздел 56

Так что и здесь твоя мудрость оказалась скотской, говоря, что желающим определить Бога нужно объединить Его сущность со всеми ее природными [свойствами, созерцаемыми] окрест нее, примерно так же, как [это делается] применительно к человеку или же камню. Ибо сложенное из таковых [компонентов] не будет неделимым и простым, но сложным и разделяемым на те части, из которых сложено. А пытающийся приложить [нечто] к оной неделимой и божественной природе, которой от природы не присуще ни возрастать, ни умаляться, сам того не заметив, прибавлением умаляет – а умножить он абсолютно не в состоянии – силу природы, которая вовсе не нуждалась и не будет никогда нуждаться ни в каком прибавлении или отъятии, так как не существует ничего, в чем бы она испытывала нужду, сама будучи наполняющей всё и абсолютно ничего не оставляющей вне [себя].

Книга 30, раздел 57

Если же применительно к лишенному объема и величины качеству невозможно ни о части говорить в собственном смысле слова, ни прибавить или отъять какую-либо величину – ведь мы не говорим ни о большой, ни о малой белизне, – то еще более и даже вовсе невозможно говорить и мыслить подобное о божественной сущности, которая сотворила и величины, и малость, и всегда творит, сама не будучи по природе ничем из того, что она сотворила и всегда творит. Она не исходит в объем и никогда не будет исходить. Ибо становящееся большим по объему становится меньшим по силе, а наибольшее по величине силы лишается всякого объема, чтобы всегда оставаться одинаково наибольшим. Ведь если мы, примера ради, решим говорить хотя бы и о белизне снега, то белизну [некоей] части снега не назовем частью белизны большего [количества] снега. Мы можем сказать о белизне части снега, а о части белизны – ни в коем случае, ибо белизна сама по себе не имеет объема и количества, а значит и величины, как было показано.

Книга 30, раздел 58

А если ты и акциденцией не позволяешь быть этой бессущностной энергии, то сам рассуди и скажи, куда ее следует поместить. Ибо если понятие «сущее» разделяется на сущность и акциденцию, то, не будучи ни сущностью, ни акциденцией, она не сможет быть названа и существующей. Итак, ей остается по необходимости называться «не-сущим». Вот какова нелепица твоих новых догматов, дорогой Палама: верить в несущее и поклоняться пустым именам, которые, как мы знаем, и члены платоновской Академии и Стои употребляли для родов и видов555, и различные позднейшие их последователи, вроде богомилов, манихеев, мессалиан и евномиан, о которых Василий Великий говорит, что они дошли до столь великого помешательства, что стали утверждать, будто Бог, подобно какому-нибудь общему понятию, представляемому только в уме и не имеющему бытия ни в какой ипостаси, созерцается в подвидах556.

Но послушай, наконец, как тот же великий Василий о нетварной энергии Божией говорит, что применительно к простой и бестелесной природе энергия допускает то же определение557, что и сущность558.

Книга 30, раздел 59

А поскольку определение559 и логос сущности – ибо определение и логос суть одно и то же – есть вещь самостоятельно существующая, не требующая иного для существования560, то, конечно, и логос энергии будет тем же самым – хотя бы они и различались по имени, – то есть, вещью самостоятельно существующей, не требующей иного для существования. Ибо таким образом сохраняется и понятие тождества561, как это в высшей степени мудро засвидетельствовал и исповедник истины Феодор Начертанный562, сказавший: Ибо таким образом может благочестиво мыслиться вечная божественная энергия, а лучше [сказать] самоэнергия563, если не разграничивать энергию от сущности, но допускать [для обеих] одно и то же определение564 no причине специфических свойств565 простой и бестелесной природы566.

И еще: Некоторые из древних как в отношении видимых физически [предметов], так и в отношении Бога-Слова полагали, что сущность это одно, а энергия – другое, каковое [положение] благочестивыми отрицается. Ведь [благочестивые] знают, что применительно к простым и бестелесным [существам эти вещи] ничем не отличаются. Ибо не следует разграничивать их друг от друга, дабы не мылить сложным то, что превыше всякой простоты. Потому что ни божественная сущность никогда не может быть без энергии, ни энергия без сущности.567

Книга 30, раздел 60

Слышишь, как священные учители церкви настолько же учат, что энергия у Бога – одно и то же с сущностью, насколько и самоэнергией называют ее по причине крайней тождественности, так что даже мысленное какое-либо различие здесь невозможно провести? Слышишь также и то, что мы тебе выше показали? Ибо ты говорил, что божественная сущность будет тогда скорее бездеятельной568, если мы скажем что обе они569 – одно и то же, а деятельной570 – когда они будут разделены: высказывание чудовищнейшее и невежественнейшее, не только всякий слух изумляющее своей глупостью, но и на этих мудрых учителей церкви бесстыдно клевещущее, ибо оные учители называют их не подлежащими разграничению друг от друга, дабы превосходящее всякую простоту [божество] не мыслилось сложным, и ни сущность не была бы бездеятельной, ни энергия – бессущностной».

Книга 30, раздел 61

Возражая на это, Палама сказал: «Это общее учение внешних и наших философов, и я не возражаю [против него], кроме того, что допускающие одно и то же определение суть два, а не одно. А если два, то как без какого бы то ни было различия по отношению друг ко другу? Итак, есть тождество определения в том смысле, что оба они – и сущность и энергия, – суть нетварные; а различие заключается в том, что одно – сущность, а другое – бессущностное, то есть энергия».

Книга 30, раздел 62

Григора же сказал:

«То, что бессущностное – не-сущее, а не-сущее – не Бог, очевидно всем кроме тебя. Но еще и то всем в высшей степени очевидно, что и нам ничто больше не воспрепятствует заключить, что при сложной, стало быть, природе энергия получает определение, противоположное сущности, и тогда с необходимостью будет одно из двух: либо сущность наша нетварна, а энергия – тварна; либо, если сущность является тварной, нетварной будет энергия. Ибо как у тех, чье бытие тождественно, и определение одно и то же, так и у тех, чье бытие различно, различно и определение. Ведь ты же слышал, как применительно к сущностному бытию эти святые говорят о тождестве логоса, то есть определения, и, конечно, никак по-другому.

Ибо хотя каждое из этих слов и получило отличие от другого в произношении и этимологии, но применительно к простой и несложной природе оба они имеют одно и то же значение.

Книга 30, раздел 63

Затем, если ты говоришь, что у Бога, как и у сложных нас, энергия есть [по отношению к сущности нечто] иное – и особенно, если называешь ее нетварным божеством, – и если каждое из них является тем, чем не является другое, и одно от другого все время получает взаимное различие и противоборство словом и делом – ибо столь отличным по природе и значению совершенно необходимо быть не тождественными одно другому, – то, следовательно, если энергия нетварна и бессущностна, сущность будет тварной и безэнергийной, как ты выше слышал от божественных мужей, определяющих противоположное через противоположное.

Если же и имя «энергия», по-твоему, может в общем смысле означать в равной степени все имена – я имею в виду «мудрость», «жизнь», «свет», «ярость», «долготерпение», «гнев», «незлобивость» и тому подобные катафатические, апофатические и антитетические имена, которые богоприлично употребляет божественное Писание, – то оно в равной степени будет распространяться на всех них, и абсурдность будет одинаковым образом глумиться над всеми именами, и само с собой будет бороться имя энергии, в особенном смысле называемой, по-твоему, нетварным божеством. Ибо в каком отношении каждая вещь лишена любой другой, в таком она уступает и становится чуждой всем прочим. И, конечно, мы исповедуем, что все, что у нас называется богоприличными именами, является одним по сущности и природе, и это есть, было, и будет Богом, крепким, праведным и нетварным – Истиной, Мудростью, Жизнью, Светом, Энергией и тому подобным».

Книга 30, раздел 64

Когда же Палама увидел, что его постоянно уличают на основании его собственных слов и писаний, то сказал: «Не в словах и вообще не в письменах, но в делах [заключается] наше благочестие согласно богословам».

Григора же, выждав немного, воскликнул: «Увы, увы такой тупости!» И затем, посмотрев на него, сказал:

«Похоже, от нас ускользнуло, что у тебя уши заросли шерстью, и ты глух и абсолютно [чужд] учительного празднества и торжества божественного Писания, и по невежеству своему извращаешь всякий смысл и намерение Писания. Ибо великий в богословии Григорий, подтверждая, думаю, сказанное божественным Дионисием, и сам позволяет и [даже] как бы советует в видах икономии, чтобы проповедники, когда к этому призывают обстоятельства времени, пользовались различными знаниями и мнениями и иной раз, когда это необходимо, немного приспосабливались бы к различным нравам слушателей, так чтобы в важных вещах исповедание веры сохранялось неприкосновенным, если не буквально, то, по крайней мере, по смыслу, когда говорит, что то или иное слово можно прояснить с помощью других равнозначных и более ясных слов571.

Книга 30, раздел 65

He подобает же, – говорит Афанасий, – написанное и сделанное no икономии воспринимать извращенно и приспосабливать к собственному желанию. Ибо и врач зачастую то, что иным кажется неподходящим, прикладывает к ранам, как сам знает, не преследуя никакой другой цели, кроме здоровья [пациента]. И у рассудительного учителя такой методприспосабливать речь к нравам учеников572.

Книга 30, раздел 66

Итак, имена, глаголы и все вообще слова, посредством звуков и букв становящиеся обозначениями соответствующих предметов, иногда берутся по омонимии в отношении различных предметов без различия; иногда – по антонимии, наблюдаемой в больших и меньших [вещах], и в том, что иначе имеет одинаковый тропос, а иногда и в том, что573 получило некоторым образом синонимичную связующую причину, по которой и равное равному случается называть равным, и друга [моего] друга – другом, и так далее, так что в делимых вещах образуется разветвленное их своеобразие, а применительно к Богу – единовидное и неделимое, согласно обозначению одного субъекта: я имею в виду являющуюся неделимой, лишенной образа и невидимой оную природу, – чем бы она ни была, – которую если кто назовет питающим душу пастбищем и чертогом истины, то, думаю, не погрешит.

Книга 30, раздел 67

Ибо, будучи в собственном смысле слова Одним, она неизменно остается в одном, лучше же сказать – в себе самой, и наши от природы разделенные и разнообразно рассеивающиеся на всевозможные предметы мысли собирает в некую единую и недискретную мысль, так что с необходимостью возникает и разветвленное и многообразное разделение имен, которое совершает различное произведение различных вещей, то есть силы, жизни, энергии, света, мудрости и тому подобного, и которое и само уже проходит единовидное и воистину единообразное поприще на оном поле истины. Ибо каждое [конкретное] имя, будучи неким ограниченным определением574 каждой [конкретной] природы, получив одну индивидуальную особенность и так или иначе сдерживая ее прежнее устремление к неопределенности,

Книга 30, раздел 68

просто по человеческому разумению пытается и применительно к оной сверхупрощенной575 божественной сущности явить свое естественное движение и обычное [действие] внутренне присущей ему способности – я имею в виду способность разлагать и делить единое на различные особенности, – но прежде чем успеет подействовать, само претерпевает воздействие. Ибо, стремясь разделять наравне с прочими и оную неделимую и божественную сущность, оно незаметно оказывается суженным ею и приводящим многоименное576 и много исследующее разделение к умозрительному единомыслию.

И поскольку оная божественная и сверхупрощенная природа не может быть подчинена описаниям [посредством] имен, а описание становится неким постигающим субъект знанием, то никогда не может быть познано то неописуемое, что присуще сущности. Итак, эта божественная природа [есть нечто] единое и непознаваемое, превыше всякого определения и понятия, и отвергает всякое паламитское любопытство. А то в Боге, что может быть нами познано из являемых и совершенных Им действий577 и сил, мы друг для друга обозначаем именами различной этимологии, в силу необходимости пользуясь по аналогии нормативными для нас словоупотреблениями, но делаем это не беспорядочно и не как кому заблагорассудится, а следуя во всем догматам божественных отцов вплоть до последней буквы.

Книга 30, раздел 69

Ибо, во-первых, Спаситель в Евангелиях увещает не пренебрегать никакой черточкой Его [изложенных] на письме божественных повелений и заповедей, которых ты – уж не знаю, что из двух – то ли еще не слышал, при том что являешься – вот ведь нелепость! – епископом, то ли, слышав, не понял.

Затем, из тех богословов церкви, на чью мысль ты клевещешь, великий в богословии Григорий говорит: Мы, тщательно извлекающие точный духовный смысл [из всего], вплоть до малейшей черточки и значка [в тексте Писания], никогда не согласимся [думать], – ибо это неблагочестиво,будто и самые малозначительные деяния тщательно запечатлены писавшими и сохранились в памяти даже до настоящего времени просто так; но [полагаем, что все это написано,] чтобы служить нам напоминаниями и уроками того, как смотреть на подобные вещи, если нам когда-нибудь случится оказаться в сходных обстоятельствах, чтобы мы, следуя этим примерам, как неким правилам и образцам, одного избегали, а другое избирали578.

Книга 30, раздел 70

А Василий Великий говорит: Тому, кто имеет перед очами суд Христов и знает, как опасно отнять что-либо от слов, преданных Духом, или прибавить к ним что-нибудь579, следует не вводить честолюбиво новое от себя, но довольствоваться тем, что прежде возвещено святыми580.

И Златоязыкий подобным же образом говорит: В божественных Писаниях небезопасно пренебрегать и одной йотой, и одной чертой, так что всё нужно исследовать581.

Ты здесь, думаю, уже слышал недавно и Григория Нисского, сказавшего: Поскольку из-за того, что наша природа облечена в ризу плоти, мы не можем явить движения нашего ума, то, no необходимости прилагая к вещам, словно знаки, некие именования, посредством них сообщаем друг другу о движениях нашего ума. Вот почему одному из сущих мы назначили имя «небо», другому – «земля», иномукакое-либо иное. [...] И что к чему как относится, или как действует, или что претерпевает – все это мы обозначаем особыми звуками, чтобы движение нашего ума не оставалось внутри нас недоступным и неведомым [для других]582.

Книга 30, раздел 71

К тому же, поскольку всякая человеческая жизнь управляется и руководится природой и [изложенными] посредством слов и письмен законами, и природа беспорядочна и неравномерна, а закон строен, упорядочен и равномерен, то если мы, послушавшись тебя, позволим силе слов и письмен оставаться бездейственной, то скоро объявим это упорядоченное и чудесное творение Бога бессмысленным и напрасным и будем проводить звериную жизнь. Ибо тогда всё тотчас же устремится к безрассудному превращению и изменению, к неуправляемому круговращению, и всякая жизнь превратится в нечто весьма бесполезное и совершенно не здравое.

Книга 30, раздел 72

Насколько одуревшим, пораженным безумием и совершенно больным должен быть тот, кто будет такое советовать, равно как и тот, кто его будет слушать! Сказанное тобою было бы гораздо умнее, если бы относилось только к твоим собственным словам и письменам, ибо они одни сегодня далеко отстоят от благочестия, и тебе следовало бы сказать: «вовсе не в паламитских словах или письменах надо понимать благочестие», – а ты выразился неопределенно, чтобы, удалив слушающих тебя от доказуемых слов и письмен благочестия, иметь легкую возможность поить их ядом твоего нечестия.

Книга 30, раздел 73

Но я с удовольствием услышал бы от тебя, что это за дела, в которых ты в своем возражении хвастливо положил благочестие, а затем замолчал, ничего не разъяснив. Это, конечно, обычное прикрытие твоего невежества твоими бессущностными и несуществующими божествами. Ибо если ты говорил о божественной и триипостасной природе, то почему не пояснил? Впрочем, этого стоит желать, но не стоит надеяться, ибо для сего многого недостает: не твое это – правильно мыслить и говорить о Боге. Но ты называешь делами эти твои бессущностные и бесчисленные божества, которым невозможно существовать ни сейчас, ни когда-либо потом. Ибо то, что бессущностно и нетварно, по необходимости должно быть названо совершенно никак не существующим. Такова нелепость твоих догматов и твоя забота – о, дурная голова! – убедить верить в ничто.

Книга 30, раздел 74

Ибо если, согласно твоему совету, отменить божественные слова и письмена, которые являют истинное положение вещей, то какое и откуда возьмется еще исповедание веры? Откуда и какое будет у желающих веровать благочестиво знание о Боге, сотворившем нас?

Я мог бы еще много говорить об этом, но, поскольку время не позволяет, нужно перейти к другому.

Что ты, новый богослов, имеешь в виду, когда говоришь, что Бога мы познаём из энергий? Или, слыша, что из дел [Божиих], являемых нашим физическим глазам, мы познаем неявляемого [им] Бога583, ты не понял этого? Ибо то, что и результаты [действий] суть энергия, мы немногим ранее показали. И еще ты слышишь, как в другом месте Писание говорит, что на Творца дивятся из-за величия и красоты творений, ибо это значит [псаломское] Небеса проповедуют славу Божию584. И подобным же образом говорит Иоанн Дамаскин: Невидимый no природе Бог делается видимым благодаря [Его] действиям585, будучи познаваем из устроения и управления миром586.

Книга 30, раздел 75

Идя дальше, найдешь, что Василий Великий и сам в этом же письме разъясняет свои слова: Ибо из того, что «море и ветры повиновались Ему»587, апостолы познали Его божество. Итак, от действий588 [происходит] знание, а от знания – поклонение589.

Видишь, как он говорит: «из содеянных590 чудес»? Ибо их он подразумевает, когда говорит о нисходящих или показываемых нам энергиях.

Книга 30, раздел 76

Но ты, похоже, даешь [нам повод] думать одно из двух: либо ты [неверно] воспринял это речение на слух, мимоходом услышав; либо, читав письмо, не понял. И с тобой случилось то же, что с человеком, который в полдень, когда самый яркий свет, устремит глаза к солнцу, а затем по слабости опустит взгляд на землю и увидит на ней призраки многих и разнообразных цветов, которые все, будучи ложными и несуществующими, его больным глазам кажутся истинными. Или, скорее, как пьяные видят вещи не согласно [их] природе, но вместо одного им кажется другое, поскольку зрение их обуревается волнами от скопившейся вокруг мозга влаги и как бы неправильно погружается в видимое, так и ты, руководимый великим невежеством, совершенно не в силах понять, чем по своей природе является сказанное божественными отцами. Именно так те, кто из трюма переходят на капитанский мостик591 и от сохи – к богословию, всякому говоримому о Боге слову придают телесный смысл, а всякую вещь, имеющую телесное очертание, побуждаются дерзать называть божеством и провозглашать нетварной».

Книга 30, раздел 77

Вслед за тем великий логофет592, муж мудрый и понявший сказанное лучше всех присутствовавших там тогда представителей знати, говорит Паламе, все еще пытавшемуся выкрикивать эту свою странную и в высшей степени неуместную чушь:

«Я вижу, человек, что ты сейчас не иного чего добиваешься, как того, чтобы завоевать себе славу у невежественных людей и не казаться проигрывающим своим оппонентам. Но эти слова истины ясны и неоспоримы, и сами в себе имеют достоверность. Ты слышишь, как они, приводимые Григорой, тут же сами собой показывают ошибочность высказываемого тобою. Ибо ты не можешь ответить абсолютно ничего здравого, но, когда от тебя требуют привести свидетельства от Писаний, прямо указывающие на большее количество нетварных, отличных от триипостасной природы,

Книга 30, раздел 78

ты, вовсе не будучи в состоянии ни у одного из святых найти хоть какое-нибудь свидетельство, сочиняешь их сам от себя, что есть верх нелепости. Постоянно впадая из одного новшества в другое, ты тем самым прямо навлекаешь на себя очевидное обвинение в беззаконии. Ибо пытающийся сам от себя произвольно учить догматам, когда тот, в чьих силах воспрепятствовать, позволяет и даже поощряет [это], скоро изгонит отовсюду благочестивую отеческую веру.

Однако не в этом состоит сейчас наша цель, но, твердо держа догматы божественных отцов и учителей, мы желаем узнать, откуда ты взял эти новоявленные учения, которыми уже длительное время смущаешь Божию церковь, имея себе поддержкой прежнюю власть. Ибо, когда ты начал проповедовать такое, сей божественнейший император был еще младенцем, а затем в империи по тем или иным причинам разразилась смута, так что он не имел времени узнать [дело в подробностях] и исправить.

Книга 30, раздел 79

А ты по-прежнему не хочешь оставить зло. И если пословица говорит, что вино не имеет кормила593, то я скорее твое невежество, чем вино, вижу не имеющим кормила, способного вырулить в буре твоих догматов. А это одно из наихудших зол. Ибо когда такие преступления вместо наказания приносят почести, то до какой нелепицы не дойдет? Где остановится этот поток гордости и злобы, несущийся вниз словно с горы?

И не говори мне теперь и не рассказывай байки, кичась стремительностью неукротимого языка и бессмысленным нагромождением путаных слов, не изобретай массу речений, столь явно противоречащих истине и цели настоящего собрания; но если и что-то доброе и благочестивое будет заключаться в говоримом тобою, то тебе стоит весьма усердно это рассматривать, ведь если этого там не будет, то, наоборот, дело пойдет, выражаясь языком пословицы, как у Мандробула594, и болтовня несдержанного языка станет для тебя венцом зол – тем бо́льшим, чем богаче будет урожай нелепости, выросший на ниве многословия и, конечно, исследования и изучения бесполезных звуков и шумов. Но подумай лучше об увещании божественных Писаний: не передвигай пределов, которые положили отцы твои,595 и не выставляй себя слишком мудрым596; ибо нет тебе пользы в тайном».

Книга 30, раздел 80

На это Палама ничего не ответил, но встал один из его учеников, весьма невежественный и дерзкий, даже не говорящий, а скорее невнятно бормочущий против истины, как если бы он с утра был мучим похмельем. «Лично я, – сказал он, – хочу сегодня поговорить о силах597, и пусть мне кто-нибудь скажет, почему Бог называется всесильным598, если не потому, что Он имеет в Себе все силы, которые мы называем нетварными и отличными друг от друга и от самой сущности Божией».

Книга 30, раздел 81

Это услышал один из присутствовавших там учеников Григоры, который сразу же пришел вместе с ним, но в начале собеседования был послан за списком Догматического всеоружия599, а после того, как принес его, также присутствовал в собрании. Итак, этот человек, выведенный из себя глупостью услышанного, встал и сказал: «Тогда надо было, по-твоему, называть Бога «всехсильным»600, а не «всесильным». Ибо нам до сих пор казалось, что Бог называется всесильным потому, что Он силен [делать] все что хочет601, а не так, как ты говоришь».

Палама же вмешался и сказал: «Но благодаря переходу σ в τ [πασοδύναμος] становится παντοδύναμος, как и θάλασσα602 – θάλαττα».

Вслед за этим поднялся сильный смех603, так что даже сам Григора не мог сдержаться, хотя он и весьма не хотел показаться смеющимся и к тому же старался [больше] молчать по причине головных болей.

Книга 30, раздел 82

Но Палама, стараясь прервать смех, ухватился за прежние слова и снова начал: «То, что имеющее – это одно, а имеемое – другое, ясно и из святого Максима, говорящего: Себя Бог знает из Своей блаженной природы, а созданное Имиз Своей премудрости, посредством которой и в которой Он все сотворил604. Итак, иное – Бог, и иное – премудрость Его, посредством которой и в которой Он все сотворил, вполне отличная от Его сущности и нетварная; ибо иное – имеющий [премудрость] Бог, и иное – премудрость, как могущее быть предметом обладания и бессущностное».

Книга 30, раздел 83

На это Григора, словно придя в исступление, вскричал: «Не слышите ли, все ревнующие о православии, как он явно разоряет благочестивую Христову церковь вместе с Евангелиями и всеми писаниями божественных отцов и называет Сына и Слово Божие отличным от Отчей сущности и низшим богом, как делал Евномий и пресловутый Арий, и все, кто в древности богохульствовал подобным же образом? И, чтобы мне оставить пока в стороне речения наших божественных учителей, не слышите ли вы все постоянно, как божественное Евангелие говорит: Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть605; и как Давид задолго предвозвестил: Всё Ты сотворил в Премудрости606; и как, опять же, Соломон: Бог Премудростью основал землю, небеса утвердил разумом607? Итак, какая нужда еще в словах для доказательства его застарелого злочестия, которое он давно зачал и родил, и не перестает излагать письменно и устно, уча на улицах и площадях в отсутствие того, кто бы помешал ему, и проедая простецам все уши?»

Книга 30, раздел 84

Палама же стал богохульствовать еще больше, изменяя смыслы и грамматические формы имен и глаголов. А когда его упрекнули в невежестве, стал упирать на противопоставление союзов608 μέν и δέ609: «Ибо речение божественного Максима гласит: Себя610 Бог знает из Своей блаженной природы, а созданное Им611 – из Своей премудрости, посредством которой и в которой Он все сотворил. Итак, по-вашему, следовало бы сказать, что и Сын подобным же образом знает Себя из Своей блаженной природы, чтобы показать единоприродность и единосущие, а так как он об этом умалчивает, то этим доказывается, что он согласен со мной, а отнюдь не с вами».

Книга 30, раздел 85

Тогда случилось великое прение с обеих сторон, так что Григора стал между ними как бы третейским судьей и, пренебрегши головной болью ради нужды момента, сказал:

«Во-первых, нужно рассмотреть, какое из двух [пониманий Максимова речения] следует общим для всей церкви понятиям и подтвержденным свыше мнениям божественных отцов, согласно великому Василию, сказавшему, что следует нам, двигаясь от отправной точки общепринятых понятий, противоречивые [выражения] о Боге согласиться не понимать буквально. Так, например, согласно всеобщим представлениям, божественную природу должно исповедовать благой, безгневной и справедливой. Поэтому, если Писание называет [Бога] гневающимся, или печалящимся, или раскаивающимся, или не no достоинству обращающимся с кем-либо, то подобает исследовать цель такого слова и подумать, каким образом мы смогли бы восстановить [его подлинный смысл], а не переворачивать достоверные представления о Боге. И тогда мы будем беспреткновенно читать Писание, не испытывая вреда от наименее ясных [его речений] и получая пользу от удобопонятных612.

Книга 30, раздел 86

Итак, всеми православными согласно принимается, что всё чрез Сына и Слово Божие начало быть613. Ибо Словом Господним, – глаголет [Писание], – утверждены небеса614. И, согласно божественному Григорию Нисскому, «истинная мудрость и воля – не что иное, как все заранее знающая Премудрость, в Которой все сотворено и упорядочено»615, ибо Христос – Божия сила и Божия премудрость616.

И, опять же, согласно божественному Максиму, Премудрость и Мысль617 Бога и Отца есть Господь наш Иисус Христос618, Который и всеобщие [логосы] сущих содержит [в Себе] силой премудрости, и дополняющие их части объемлет мыслью [Своего] разума619, будучи no природе Творцом и Промыслителем всего, и все разделенное приводит через Себя в единство620.

Книга 30, раздел 87

Подобным же образом и божественный Иоанн Дамаскин говорит, что у Отца нет [другого] слова, премудрости, силы и желания, кроме Сына, Который есть единственная сила Отца, предшествующая всякому творению621.

Можно привести еще тысячи свидетельств, подтверждающих это. И это – первое, на что следует обратить внимание; второе же – это то, как и божественный Максим следует здесь общим для всей церкви догматам, если не подвергать его насильственному перетолкованию. Ибо противопоставление союзов [μέν и δέ] не Отца и Сына здесь противопоставляет, но скорее, изымая Бога из [числа] тварей, присоединяет и приобщает тем самым и Сына к знанию тварей, чтобы не думали, будто Отец знанием их отличается от Своего Сына, через Которого Он и сотворил их все.

Книга 30, раздел 88

Ведь и когда святой говорит, что Себя Бог знает из Своей блаженной природы, он не лишает и Сына такового знания. Да и как бы [это было возможно], когда Он единосущен Отцу и обладает одинаковым с Ним знанием, как и Сам Он о Себе свидетельствует, говоря: Как Отец знает Меня, так и Я знаю Отца622·, и всё, что имеет Отец, есть Мое623; и Я и Отец – одно624?

Поэтому там относительно знания Бога, по причине природного и сущностного тождества Отца и Сына, не было нужды ни в каком тщательном исследовании, а относительно знания тварей этот божественный Максим присовокупил и Премудрость, посредством которой и в которой [Отец] всё сотворил, ибо здесь необходимо было упоминание об этом по причине [различия] ипостасей, как там [необходимо] умолчание, потому что всем и так известна неделимость и тождественность сущности Сына и Отца.

Книга 30, раздел 89

Однако дальше625 этот божественный Максим еще яснее показывает, упоминая здесь и художническую премудрость626, чтобы кто-нибудь по невежеству как-нибудь не прельстился, не впал в нечестивые помышления и не стал бы вместо истинной Премудрости славить [созерцаемую] в тварях627 художническую премудрость, как этот Палама и прежде неоднократно богохульствовал, и теперь снова не стыдится при нас [говорить], отваживаясь на то, на что не должно отваживаться. Ибо [святой] затем говорит, что разумная и мысленная природа познаёт твари восприятием [созерцаемой] в них художнической премудрости628 и знанием пребывающих в них природных логосов. Каковую художническую премудрость он ниже называет простой и безыпостасной, составляемой в уме, говоря дословно следующее: Созданное Богом знает Бога, как было сказано, восприятием созерцаемой в созданном художнической премудрости, которая является простой и безыпостасной, составляемой в уме629.

Книга 30, раздел 90

И в другом месте снова он же говорит: He no сущности знаем мы Бога, но no великолепию [Его творений] и промыслу о сущих. Ибо в них, как в зеркалах, мы созерцаем [Его] беспредельную благость, премудрость и силу630".

Изложив все это, Григора повернулся лицом к Паламе и сказал:

«Видишь, как ты с неизбежностью впадаешь в одно из двух показанных здесь богохульств? Ведь либо ты Сына Божия, истинную Премудрость, посредством Которой и в Которой все сотворено, называешь бессущностным божеством; либо [созерцаемую] в творениях художническую премудрость, которую, как ты слышал, божественный Максим называет простой и безыпостасной, составляемой в уме, ты назовешь нетварным и все равно бессущностным божеством. Ибо такова скверна твоих абсурдных новшеств, и столь ужасны выводы из твоего нечестия.

Книга 30, раздел 91

И ты еще дерзаешь жить и смотреть бесстыжими глазами на небесное светило, на священное око Солнца, беседовать с наделенными умом людьми и дышать одним с ними воздухом, после того как ты стал для церкви Христовой напоминанием о таком зле? Но, если хочешь, новшествуй и дальше: как [ты ввел] рой нетварных божеств, так [скажи и о] новом художестве631. Ибо это возможно для тебя, повсюду использующего невежественное бесстыдство и с легкостью от самого себя получившего дозволение, совершенно не контролирующего непредвиденные и трагические случайности и даже на оговоренных условиях не соглашающегося унять неистовство и самонадеянность своего ума. Ибо вся наука древних и утонченная гармония и стройность их философии не знает действия этой твоей бессущностной энергии, посредством которой ты без труда фабрикуешь нетварные божества, которая сама собой произрастает, как античные мифы рассказывают нам о выросшем за день племени оных спартанских гигантов, изображая появление новых толков.

Книга 30, раздел 92

А поскольку при новизне слов необходимы и новые законы, то напиши, если хочешь, и какое-нибудь новое постановление, [предписывающее] не использовать впредь слова научным способом! Стань императором Юлианом нашего времени, знаменитым своей злобой, являя еще более варварское, чем у него, дерзновение! Да ты уже и стал таким, воспользовавшись лютым временем632 и выбрав жизнь злополучную и достойную проклятия, отчего разверзлись многие пропасти, опасные для благочестия, и потекли многие беззаконные потоки зол.

Однако не до конца, я думаю, ты будешь радоваться, но сей император скоро возвратит [долг] Богу, давшему ему отеческое царство, вернув отеческое благолепие церкви».

Книга 30, раздел 93

Раздосадованный этими [словами] и вознегодовавший, Палама стал ругаться в ответ и вменил ни во что даже самое благообразие кафедры, быв как бы вне себя. Поэтому он и часто всем телом поворачивался в разные стороны на полу, где ему тогда случилось сидеть, и был, так сказать, каким-то безудержным и неудержимым, и вел себя ничуть не лучше бесноватых. Ибо можно было видеть, как он словно бы забыл о себе, об обстоятельствах времени и о зрителях, часто разводил руками края одежды, поднимал их и опускал, и помимо голеней обнажал также и бедра, и как он – так сказать, попутно – театрально показывал то, что не принято показывать, совсем не сознавая, кажется, что делает.

Книга 30, раздел 94

Две равно неуместные вещи дерзнул тогда делать этот человек безбоязненно и бесстыдно: устами он хулил Бога абсолютно безбоязненно, а неприличным поведением на глазах стольких людей следовал обычаям бесноватых, нисколько не стыдясь. И что когда-то при Трое знаменитый Одиссей, издеваясь над гомеровским пустомелей Терситом633, угрожал сделать – то есть сорвать с него верхнюю одежду и то, что срам покрывает634, то он делал сам с собой, вовсе того не замечая.

Это даже Григору, у которого совсем не было охоты смеяться, рассмешило и заставило бросить на него насмешливый взгляд и сказать следующее.

Книга 30, раздел 95

«Я, сожалея о твоем, человек, невежестве и бесстыдстве, желаю все же, предложив научные определения, научить тебя тому, что разделяет значения слова «премудрость», чтобы ты из этого понял, до какого зла доводит бесстыдное паясничанье и клевета на божественные Писания.

Итак, надлежит нам следовать и здесь учению божественных отцов. Понимается же «премудрость» двояко: сообразно тварному и нетварному. И тварной называется премудрость, которая вложена Богом и создана Им вместе с тварями, дабы они, согласно великому Афанасию, казались всем мудрыми и достойными Сотворившего их635. В каковом значении и Давид называет небеса проповедающими безмолвным гласом славу Божию636 [96] и одновременно всю тварь побуждает к воспеванию Бога: одушевленную и неодушевленную, наделенную чувственным восприятием и не наделенную637. И еще такая [премудрость называется тварной], которая в искусно научаемых возникает из предсуществующего знания.

Книга 30, раздел 96

А нетварная Премудрость, посредством которой и в которой все начало быть, есть Сын и Слово Божие. Впрочем, Сын и Слово Он не для того, для кого и Премудрость. Ибо слова «сын» и «слово» имеют единственное значение, отсылающее к Отцу, а «премудрость» – двойное. Ведь «премудрость» говорится и безотносительно, в более общем смысле, когда это то же, что и сущность, и ее бытие – бытие премудростью по общему определению вида, то есть природы; когда Премудростью называются Отец и Сын, как оба Они подобным же образом называются и сущностью.

Книга 30, раздел 97

Называется также «Премудростью» и ипостась, получающая имя из более общего, как и «человеком» мы называем как природу вообще – то есть [употребляем этот термин] безотносительно и в собственном смысле слова, и отнюдь не по отношению к чему-либо другому, – так иногда и конкретную ипостась, то есть [например] Петра, переделывая видовое и общее имя в личное и обособленное. Ибо «премудрость» не есть чья-либо исключительная принадлежность и не является [понятием] относительным, как «сын» к «отцу», а «слово» – к «уму», коего оно есть слово; ведь сущностные и природные [имена] суть более собирательные и имеют вольный638 смысл, а относительные [употребляются по отношению] друг к другу и, будучи связаны имеющимся между ними отношением, отнюдь не допускают вольного смысла. Итак, как сущностью является Отец, сущностью – Сын, и сущностью – Дух Святой, так и премудростью – Отец, премудростью – Сын, и премудростью – Дух Святой; и в то же время – одна премудрость, как и одна сущность, и не три премудрости, как и не три сущности.

Книга 30, раздел 98

Так что, когда Сын говорит: «Я есмь Премудрость»639, и затем апостол: Христос, Божия сила и Божия премудрость640, то это понимается, как «от силы и премудрости Отца», как Свет от Света и Бог от Бога. До какого же тогда не дойдет нечестия говорящий, что Бог субъектен по отношению к премудрости, как акциденции, и что премудрость – это не сущность, и Богом не является как Его сущность, так и Его премудрость, но [пребывает] в Нем как в субъекте, как эта художническая премудрость – в человеческой душе?

Это и великий Афанасий, следуя правилам и законам научной истины, категорически запрещает и считает уделом приверженцев нечестия, говорящих, будто премудрость существует при Боге, как свойство привходящее и отступающее641, а отнюдь не Сам Он есть Премудрость.

Книга 30, раздел 99

Итак, премудрость является здесь двоякой: одна – созидающая, начальная и творческая, а другая – созидаемая; одна – умудряющая, а другая – умудряемая; одна – рождаемая/ а другая – творимая. Из этого следует, что для одной Бог – родитель и Отец, а для другой – Творец и Создатель; и поэтому одна из них есть сущность вечная, неизменная и неподвижная – ибо первоначально движущей всё сущности абсолютно необходимо быть неподвижной как самой по себе, так и по акциденции, – а другая является постоянно изменяющейся и переменчивой и постоянно движется в соответствии с приходом вещей нашего мира в бытие, осуществление и порядок. To она из ограниченной монады восходит к неопределенной бесконечности множества, то, в силу обратной пропорции, из ограниченной целостности нисходит к неопределенной бесконечности. Ибо древние философы и богословы и об этой художнической премудрости говорили, что она занимает место некоего рода и идеи.

Книга 30, раздел 100

И как ни род не может быть отделён от видов и индивидуумов, коих он является родом, ни идея, являющуюся сущностью, – от предметов, коих она является идеей, так и художническая премудрость не существует без ее отдельных видов и индивидуумов, точно также как и цвета на телах, которые нам вовсе не известны сами по себе, без субъектов, коих они являются цветами. Так что все науки и мудреные художества зависят от этой художнической премудрости, как разные ростки от одного корня. И Бог является причиной и насадителем как всех их, так и ее, от которой они [произошли].

Книга 30, раздел 101

Поэтому-то в первом случае относительная связь и отнесение642 может сохранить свое достоинство полностью ненарушенным, ибо оба [предмета] – отличающееся и то, по отношению к чему оно отличается – принадлежат к одному роду; а во втором – вплоть до одного четко сформулированного и значимого слова – они, будучи причиненными, направляют отнесение к своей Причине и Творцу.

Так что менее всего нужно клеветать, а более всего – дивиться на оного Максима, божественного учителя благочестия, прекраснее всех здесь философствовавшего о премудрости, и ясно разграничившего две вещи: Премудрость нетварную, посредством которой и в которой все начало быть, и, с другой стороны, ею и посредством нее сотканную и мудро и искусно сопоставленную небу, земле и всем творениям [премудрость], которую он назвал простой и безыпостасной, составляемой в уме».

Книга 30, раздел 102

После этих и тому подобных [аргументов] Григора с силой обрушился на самого Паламу и на его богохульные высказывания, показывая его чуждым всякого научного знания, нашего и внешнего. Поэтому – утверждал и заключал [Григора] – он легко стал орудием зла, раз и навсегда отпав и удалившись от истинной мудрости.

Тогда этот несчастный и грешный [человек], пораженный [этими обвинениями] в самое сердце и сделавшийся как бы обезумевшим, стал непристойно вопить, вперемешку и беспорядочно твердя обычные [свои доводы], и, как говорится, взбесился подонок643. Поэтому и император, как бы до некоторой степени жалея его, ласково и с величавой улыбкой повернулся к Григоре и тихо, так чтобы не слышал Палама, увещал и советовал говорить с ним более сдержанно, чтобы не случилось с ним какой-нибудь неожиданности. Григора ответил: «Так и будет», – и замолчал.

Книга 30, раздел 103

А Палама, желая еще сильнее утвердить свое многобожие, моментально забыл прежде приведенные ему доводы и насмешки, обрушившиеся на него из-за всего, что он предложил [вниманию собравшихся], и снова – по причине, должно быть, своего жестокосердия и бесчувствия – стал вводить другие словесные увертки, имея там подобных себе клевретов, поощряющих его постоянно говорить хоть что-нибудь, чтобы, замолчав, не показаться большинству, измеряющему победу исключительно многословием, побежденным. Ибо невежество дерзко и весьма бесстыдно, и зачастую любит недостаток образования компенсировать преизбытком наглости, а особенно – когда встречает невежественных слушателей. А если еще оно найдет себе неких столь же преднамеренно дерзких приверженцев, поддерживающих [оратора] невнятными криками, мешающих хорошо слышать и сводящих на нет критерий истины, то до каких степеней самонадеянности не дойдет?

Книга 30, раздел 104

Поэтому, открыв вслед за тем книгу, Палама стал зачитывать речение, гласящее, что нужно различать действующего644, то, что способно действовать645, действие646, и то, что произведено действием647, 648 Затем он своими словами стал объяснять, что действующий – это Бог, то, что способно действовать природа, действие Его нетварное божество, отличное от действующего и приводящего ее в движение, а произведенное действием – это результат; и что действие и деятельность649 – одно и то же. Потом он спросил [у Григоры], как следует понимать деятельность650, и не то же ли это самое, что и созидание651. «Итак, [– заключил он, – ] назовем ли, говоря о Боге, созидание тварным? Прочь такое безрассудство!»

Затем он стал приводить одно за другим [иные высказывания], доказывая, что созидание отлично от сущности Божией и само по себе нетварно. И так он многословил, без остановки твердя подобное прежним своим богохульствам, дабы не оказаться непоследовательным и несогласным с самим собой, строя новую Халанскую башню652 и то, что нуждается в огне Содома для очистки.

Книга 30, раздел 105

Но Григора, оставив большую часть [сказанного Паламой] в стороне, сказал ему следующее:

«Если созидание отлично [от сущности Божией] и нетварно, как ты говоришь, то оно было всегда. И с необходимостью получается, что создания653 совечны Создателю. Ведь если Создатель существует всегда и всегда, по-твоему, созидает, то и мир был бы всегда вместе с Создателем. А это нелепо и нечестиво.

Ибо говорится, что Бог промышляет о единожды созданных [тварях] и сохраняет их в согласии с логосом, по которому они пришли в бытие, а что Он [по-прежнему] созидает – не говорится, ибо не требуют прибавления дела, от которых Он почил в седьмой день654. Впрочем, поскольку ты и сам признаёшь деятельность тождественной [созиданию], а энергия есть движение скорее совершаемое655, чем совершающее656, – ибо великий в богословии Григорий говорит, что если оно энергия, очевидно, что оно будет подвергаться действию657, а не [само] действовать658, и одновременно с совершением действия659 прекратится660, – то прекращено созидание иного неба и иной земли, и солнца, и звезд, и тому подобного; а если оно прекратилось, то, несомненно, и началось [когда-то]. А начинающееся и прекращающееся как может быть тождественным не начинающемуся и не прекращающемуся? Следовательно, созидание не совечно Богу.

Книга 30, раздел 106

Как природой огня является способность жечь661, так и природой Бога – способность созидать662; и как первая в присутствии того, что может быть сожжено, оказывается действующей, а в отсутствие такового и способность жечь отсутствует, так и о Создателе можно сказать, что в присутствии того, что должно быть создано, и способность созидать равным образом имеет место, а в отсутствие такового и созидание прекратилось.

Далее, эту энергию в тварях нужно мыслить совершаемым движением663, как говорит божественный Иоанн из Дамаска. Она же есть и отношение, связующее концы664, и без того, что подлежит связыванию665, не может быть помыслена: под «концами» же я подразумеваю действующее666 и испытывающее воздействие667. Приписывать же такую энергию Богу всех – в высшей степени нелепо. Ведь у Бога мысль была делом668, ибо воля непосредственно превращалась в согласный с намерением результат. И вводить сюда временную или пространственную дистанцию, домысливая что-либо еще, – дело самое бессмысленное и невозможное.

Книга 30, раздел 107

Ибо устремление божественного произволения, – говорит Григорий Нисский, – когда пожелает, тут же становится делом, и намерение осуществляется, немедленно становясь природой, поскольку власть Всемогущего, чего бы Он премудро и художнически ни пожелал, не оставляет желания неосуществленным669.

Ибо согласно божественному Кириллу, никакое пространство и понятие не усматривается между Творцом и тварью670. И доказано, что применительно к Богу энергия – это явление нам Его великих и чудных дел. А они суть тварные создания, а отнюдь не нетварные боги и божества. Им не предшествовало никакое движение, которое ты ныне воображаешь энергией и называешь нетварным божеством, отличным от божественной сущности. Стало быть, твое божество – это фантом твоего ума, до какого даже изобретатели трагелафов671 не додумались бы».

Книга 30, раздел 108

И поскольку случилось великое прение с обеих сторон и было выплеснуто много слов, какие ткет нить Эриды672, а громкий гул [голосов] невежественных защитников Паламы прожужжал нам уши, так что было даже не расслышать ничего из говоримого, то Григора положил конец этим обличениям, чтобы не думали, будто существует какое-то основание для богохульств Паламы.

«Ибо когда обличения прекратятся, – сказал он673, – и не будут больше раздражать его невежество, тотчас же прекратится и враждебность, и противоборство его богохульного языка и бесконечной болтливости.

Книга 30, раздел 109

А мы должны оказывать подражание оным божественным светилам и учителям церкви, выступавшим в древности против Евномия. Ибо, подметив его тупоумие, Василий Великий говорит: Похоже, что совершенная очевидность нечестия674 затрудняет нас в слове, и мы не имеем [понятия], как посрамить их неразумие, так что мне кажется, что от незнания приобретают они некоторую для себя выгоду. Ибо как мягкие и податливые тела тем, что не оказывают сопротивления, не дают нанести им крепкий удар, так и явно безумствующих невозможно задеть сильным обличением. Так что остается молча пройти мимо мерзости их нечестия675.

Книга 30, раздел 110

В свою очередь и Григорий Нисский, также выступая против Евномия и проходя то же поприще, что и брат676, говорит: Хорошо бы было молча возгнушаться словом [еретиков] и, заткнув уши, бежать от слышания дурного677".

После этого император встал, и собрание было распущено. Если же и еще что-то было сказано Паламой, но, как достойное умолчания, а никакого не запоминания, предано умолчанию и в настоящем повествовании, то пусть никто [нас в этом] не укоряет: ибо все это, будучи излишним, вредным, беспорядочным и исполненным богохульства, не было удостоено от Григоры ни малейшим вниманием. Поэтому он и счел, что это должно быть предано молчанию по двум причинам: чтобы, то есть, нам ни границ отцов не перейти, ни паламитскими богохульствами не повредить свои чистые уши.

Книга 30, раздел 111

[Феотим:] «Прекрасно, о мой лучший друг Агафоник! И великая тебе благодарность кроется в глубинах моего сердца за этот рассказ. Однако я охотно бы послушал и о том, каково было по этим вопросам суждение императора и славных членов этого собрания».

[Агафоник:] «Но я и это не премину тебе сообщить, дражайший Феотим»678.

Император, хотя, по всей вероятности, и осудил многие и разнообразные богохульства Паламы, никак этого, однако, не проявил, но хранил уста совершенно безмолвными по двум причинам: во-первых, потому что и самого Паламу не хотел выставлять на позор публично и явно оскорблять, и, затем, через него – Кантакузина, который очевидно целиком зависел от любви и отношения Паламы; во-вторых же – потому, что он и от природы имеет такой характер: ни язык его не скор на поношение, ни рука – на наказание, но он постоянно сохраняет полное спокойствие, как бы свойственное ему от природы и самовыкованное, и доброжелательность.

Книга 30, раздел 112

Поэтому и здесь он ни сам не хотел прямо бранить Паламу, ни кому-либо другому не позволял делать этого, но и сам молча отложил суд над [его] мнением на другое время, и других призвал поступать так же.

Однако Палама на следующий день повел себя отнюдь не подобающим образом, но напротив того, уловив и превратно истолковав нерешительность императора, всецело предался естественным движениям бесстыдства и неконтролируемым внезапным порывам, словно бешеный бык. Обходя все площади и улицы, он без удержу ругался, так что израсходовал весь свой словарный запас. Кого бы он ни встречал, он выливал на них потоки слов, пустой похвальбы, лжи и прочего непотребства. He только ни один из девичьих и иных монастырей города он не пропустил, чтобы не посеять и там семена своих обычных и всем известных еретических учений, но [проповедовал] и по домам, великим и малым, вплоть до притонов, и если где были пьяные старухи [то и им тоже], наполняя этим шумом всякое ухо и с утра до вечера носясь кругами со всем усердием души и всею скоростию ног.

Книга 30, раздел 113

Так молва о его бесстыдстве разошлась по улицам. И кто был деревенщиной, те поддавались на нее; а кто был образован и привык с помощью разума и должных критериев испытывать слышимое, тем говоримое отнюдь не пришлось по душе, ведь они не могли поверить, что столь грубые богохульства могли ускользнуть от внимания императора. И когда эти странные речи достигли ушей императора, а в особенности – ложь и клевета, которые бесстыдный Палама распространял насчет царского образа мыслей, а заодно и все то, что тот не постеснялся насочинять о благородном собрании, то случилось ему довольно сильно разгневаться.

Книга 30, раздел 114

Ибо Паламе стоило бы поблагодарить императора, помимо и прежде всего прочего, за его долготерпение и заботу о том, чтобы он не был приговорен к ссылке за свои серьезные богохульства, а он вместо этого подвел своего благодетеля под подозрение в одном из двух: либо, что ни император, ни другой кто не понял того, что это нечестивец говорил против истинной веры; либо, что, поняв, они пренебрегли и прошли мимо того, что заслуживало большей или даже всей [возможной] заботы и внимания. Поэтому не только Палама подвергался порицаниям за бесстыдный и низменный нрав, но были и такие, кто дошел до того, чтобы проклинать не только час его рождения, но и родивших и воспитавших его. Потому что из отеческого, похоже, корня, – говорили они, – проникла в него эта болезнь нечестия, подобно какому-либо другому пятну, скрытому в происхождении и воспитании; ибо [иначе] дитя не погрузилось бы в такую бездну зол и не стало бы по характеру, так сказать, отпрыском эриний679.

Книга 30, раздел 115

Поэтому ни их680, – говорили они, – не стоит оставлять свободными от осуждения, как виновников его вступления в жизнь и виновников [случившейся] из-за него бури в церкви, ни его самого в какой-либо мере исключать из осуждения [под тем предлогом, что], возможно, [нечто] непроизвольное вмешалось [в процесс его воспитания] по причине изначально существовавших в семени [его отца дурных] начал и непреодолимых сил родительской испорченности, заимствованной им оттуда наподобие сорняков и заложенной в него с самого его образования [во чреве]. Но и тот, и другие делят друг с другом проклятия и поношения и подлежат одному и тому же вердикту: они – за то, что произвели на свет и воспитали негодный плод, а не отнесли на Китерон681, к Харибде или еще куда-нибудь, где бы его неминуемо ожидала необычная смерть в ущельях и волнах земли и моря, как только он вышел из преступного чрева; а сам он – за то, что сделал их злобу не непроизвольной, как причастный какой-никакой грамоте и образованности, которой не случилось быть причастными его родителям, и вел себя ничуть не лучше любого [другого], кто недуговал бы подобным образом, и не только не захотел смягчить зло молчанием, но еще и гораздо худшим и весьма бесстыдным помыслам уступил господство над своим умом.

Книга 30, раздел 116

Примешав к худым [задаткам] худые нравы и учения, он далеко превзошел унаследованное от предков нечестие и кроме того дал взращенным в простоте благочестия душам пить смертельный яд из-под его языка682. Ибо до тех пор можно с достаточным основанием продолжать чтить родителей683, пока видишь их источниками воспитания во благочестии и того [доброго], что потомки могут охотно и легко перенять. А когда с течением времени оказывается, что всё идет к одержимости злой силой, то отчуждение [от родителей] может почитаться весьма правильным, ибо обстоятельства момента требуют перенести душевную привязанность с родного зла на чуждое добро.

Книга 30, раздел 117

Итак, если бы ему, в свою очередь, потребовалось, придя, встать и самому среди других сановников, высших его и низших, которым случилось тогда быть у императора, то из всех них не нашлось бы почти никого, кто не уснастил бы свой язык бранью против него, обличая его недавние богохульства, коих был свидетелем и сам император. Но были и такие, кто возвращался памятью на семнадцать лет назад, к тому, что он когда-то сделал, что с ним случилось и как он подвергся письменным анафемам и отлучению от Бога со стороны тогдашних патриархов и архиерейских соборов. Короче говоря, сегодня большое количество голосов в этом блаженном собрании при молодом императоре было подано против Паламы, так что одни говорили одно, а другие – другое, и одни с другими спорили, и одни превосходили других множеством поношений.

Книга 30, раздел 118

Были также и такие, которые называли его предателем самого императора и всех близких к императору в силу родства и знатности, и говорили, что он, целиком подчинив высшее разумное начало злым словам и делам, был не против предать их всех вместе насильственной смерти. Конечно, не так, чтобы он сам, подобно убийцам, открыто использовал железные копья – что представляется преступлением меньшей тяжести, – но так, что, лицемерно изображая дружбу, непритворно его любящим коварно наливал полную чашу яда, прежде чем жертвы почувствуют злой умысел.

Вот так те выдающиеся родом и славою мужи отнеслись к скверному Паламе и такие вынесли суждения о нем.

Книга 30, раздел 119

А император, молча выслушав эти поношения в адрес Паламы, хотел было назначить приличествующее наказание, но пощадил его по свойственной ему от природы доброте, отложив пока изречение и приведение в исполнение приговора, и выжидал, видя Паламу негодующим и удрученным, и в то же время не пресекал нападки поносящих его, но мимолетными улыбками скорее выказывал душевную радость и высидел много времени, охотно слушая поношения против Паламы. И было это приговором или неким предвозвещением приговора и обозначением предстоящего осуждения Паламы, имеющего быть вынесенным императором и теми славными мужами по результатам только что проведенного с Григорой диспута.

Книга 31, раздел 1

[Феотим:] «Рассказанное тобою до сих пор, о лучший из друзей Агафоник, доставило мне глубокое и такое, как я хотел, понимание того, о чем я тебя прежде спрашивал. Да будет же тебе благодать у Бога! Однако в твоем рассказе недостает кое-чего из сказанного там Паламой, как я слышал от неких присутствовавших там друзей. Пусть это было бессмысленным и несущим в себе больше невежества чем нечестия, однако этого недостает, и ты должен был сказать и об этом, поскольку я хочу знать точнее. Ибо говорят, что его нечестие постоянно замутнялось обычной темностью всей его речи, весьма далекой от науки и истины, а особенно в этих вопросах – либо из страха перед ожидающим его большим позором, либо по безрассудству свойственной ему от природы испорченности. И чтобы, опустив за отсутствием времени большую часть, упомянуть о немногом, первым и главным [пунктом] из пропущенного тобою называют следующее.

Книга 31, раздел 2

Желая освободиться от выдвинутого Григорой против него обвинения в том, что он утверждает, будто Бог составлен из многих и различных божеств или качеств, что противоположно сказанному божественным Дамаскиным: Божественное – просто и несложно, а составляемое из многих и различных [элементов], является сложным, и так далее684, [Палама] отвечал не согласно положению этого высказывания, но, по своему обыкновению, искажая его, [и сказал] следующее:

«Всякое составляемое [из частей] и имеющее [в себе] сущностные различия, является сложным. Однако Бог не принадлежит к числу составленных или имеющих сущностные различия. Ибо сущностным является такое различие, по которому одна сущность различается от другой сущности, так что различия эти относятся к нескольким видам и сущностям. Итак, поскольку сущность Божия одна и абсолютно неделима, она не имеет в себе сущностных различий».

Книга 31, раздел 3

Эта отговорка Паламы – первое, что я хотел бы добавить к твоему рассказу; а второе – это речение божественного Афанасия, которое, несомненно, в высшей степени благочестиво, но которое он извратил в оправдание своего многобожия. Ибо [святой] в своем Собеседовании с Арием говорит: He из-за тварных вещей Спаситель сказал: «Все, что имеет Отец, есть Мое»685. Но Господь сказал о тех свойствах, которые принадлежат божеству Отца, как то: нетление, непреложность, непостижимость, всемогущество и предведение. И все, чем является Отец, суть свойства Сына686.

Книга 31, раздел 4

Итак, ради Филия, дражайший Агафоник, не вздумай лишить меня, твоего друга, этого прекрасного рассказа, прикрывая нерадение видом благоговения, как ты уже делал во многих других случаях. Ибо я вижу, что ты некоторым образом уклоняешься умом в другую сторону, и, насколько я могу догадаться, чело твое полно запутанных мыслей».

Книга 31, раздел 5

[Агафоник:] «Да, это мой случай, дорогой Феотим, и я очень сокрушаюсь, что это произошло; ибо я зачастую похожу, пожалуй, на невежду и словно не слышу тех, кому случается беседовать со мной, так как забвение оказывается гораздо сильнее воображения, которое мудрецы называют также книгой души.

Поэтому, в то время как ты еще только формулировал свои вопросы, я готовился и прикидывал, сводя воедино то, что еще, подобно воде, окружает со всех сторон мою память, и то что уже утекло из нее [и находится теперь] далеко от судейского возвышения [моего ума], уступив, вероятно, место другим, более важным вещам; именно это вызывало тогда перемену в моем нраве. Посему, хотя в недавнее время у меня и сформировалось иное впечатление, так сказать, в точке старта беговой дорожки, ты впредь сможешь, я полагаю, убедиться, что цель моей речи соответствует твоему желанию; она будет теперь всячески избегать беспечного покоя, как это было раньше, и, напротив, явным образом предпочтет усердное движение. Ибо, поскольку и то, и другое необходимо в словах и делах, мы и о том, и о другом, как и следует, вспоминаем в подходящее для каждого время и соответствующим образом оцениваем и то, и другое: движение – как отрицание и уменьшение покоя; а покой – как идею и энтелехию движения, определяющую и ограничивающую его текучесть, свободу и неопределенность. Таким образом, нужно пользоваться тем и другим согласно логосу тропосу каждого.

Книга 31, раздел 6

Итак, ты должен знать, что много такого пропущено, как не стоящее никакого упоминания и вызывающее лишь ироничный смех. Ибо Григора, едва только сказал немного по первому представленному тобой сейчас спорному вопросу, как тотчас же замолчал, сочтя излишним пытаться давать научные ответы абсолютным невеждам. «Ибо нет, – сказал он, – ничего общего как у света с тьмой687, так и у науки с невежеством». Из-за этого, а также по причине такой столь сильной путаницы [в речах Паламы] и я не озаботился точным пониманием произнесенного тогда им. Однако, ради тебя я повторю немногое из его [речей], то, что до сих пор осталось у меня в памяти, не пересказывать бессмысленные речи Паламы желая, а тебя, моего друга, не желая огорчать».

Книга 31, раздел 7

688 Итак, Григора, повернувшись к тогда там присутствовавшим и устремив на них взгляд, сказал:

«Разве не глупым и совершенно детским является посылка этого Паламы, что всякое составляемое [из частей] и имеющее [в себе] сущностные различия, является сложным? Ибо не это и не так говорит божественный Иоанн из Дамаска, но, что составляемое из многих и различных [частей], является сложным. А Палама, немного изменив по своему невежеству и злому умыслу это научное и богоприличное речение святого, одновременно и весь его смысл исказил. Ибо сказанное им похоже ни на что иное, как если бы кто сказал, что всякий снег, обладающий сущностной белизной, есть белый снег.

Книга 31, раздел 8

А это гораздо хуже даже того, что он постулировал вначале. Затем он сделал этот замечательный вывод, что Бог ни к числу составляемых не принадлежит, ни к числу имеющих сущностные различия. Пусть мне кто-нибудь здесь скажет Бога ради, что за фигура может быть у этого чудовищного силлогизма, и из какого новоявленного и вновь прибывшего корня она выросла.

Затем он снова привел странное и неустроенное построение другого якобы силлогизма, сказав: «Поскольку сущность Божия одна и абсолютно неделима, она не имеет в себе сущностных различий». «Ибо сущностным, – говорит он, – является такое различие, по которому одна сущность различается от другой сущности». И вывод – что «различия эти относятся к нескольким видам и сущностям».

Книга 31, раздел 9

Это было им предложено для того, чтобы освободиться от выдвинутого против него обвинения и показать, что он отнюдь не впадает в то, что запрещено святым. Ибо Дамаскин запрещает говорить, и что божественное сложно, и что оно составляемо из многих и различных [частей], то есть нетварности, безначальности, творчества, неописанности и всех тех многих и различных нетварных [качеств], которые сторонники Паламы сопричисляют к единой нетварной и простой [божественной] сущности. Но он, сам того не замечая, впадает в две нелепости. Ибо он, как видно, ни по существу вопроса ничего не говорил, но, идя по одной [дороге], двигался по другой689, ни подобающих встречных аргументов не привел, если хотел что-нибудь возразить, но вел себя подобно тому, как если бы от него требовали назвать местопребывание живущих на востоке эфиопов и индийцев, а он, наоборот, пытался бы указать на западных кельтов и другие обитающие по соседству с британцами народы.

Книга 31, раздел 10

Ибо где он приводит хоть последовательное, хоть противоположное опровержение на предложенное [речение святого], что составляемое uз многих и различных [частей], является сложным; где, говорю я, [хотя бы] бездоказательное доказательство или нестройное построение, или нелогичный силлогизм, или, тем более, неопосредствованный и фрагментарный вывод? Он говорит [лишь], что «поскольку сущность Божия одна и абсолютно неделима, то различия эти относятся к нескольким видам и сущностям». Но не требует ли это Демокрита, сильно смеющегося над невежеством этого человека, или лучше Гераклита, оплакивающего его безумие?690 Ибо то, что он говорит, исполнено такой нелогичности, что ни говорящему не понять того, что он говорит, ни слушающему – того, что он слышит.

Ибо, оставляя в стороне прочее, что общего между этими ложными и отличными [друг от друга] выводами из его посылок и предложенными речениями святого? Ведь именно их исследуя, он такое выводит, нечестиво переделывая их и приспосабливая691 к бездне своего невежества.

Книга 31, раздел 11

Увы [его] новой науке и утонченности ума! Впрочем, если бы он даже захотел прямо возражать – чем явил бы, возможно, больше спорливости, но и больше учености, хоть [он мыслит] и неправильно, – он бы и сам сказал то, что и некоторые из его скверной клики предлагали в качестве антитезиса, противопоставляя слова святого [другим] его же словам – ибо тем, кто исследует их неразумно, они могут показаться взаимно противоречащими друг другу: я имею в виду сказанное святым о двух природах Христа. Что же это за слова?

Начав с начала и наполнив свою речь научными и богоприличными доказательствами, этот божественный Иоанн Дамаскин затем говорит: Мы признаем, что и после того, как две природы поистине соединившись друг с другом в одну сложную ипостась Сына Божьего, они сохранили свое сущностное различие.

Книга 31, раздел 12

Ибо тварное осталось тварным, а нетварное – нетварным; смертное продолжило быть смертным, а бессмертное – бессмертным; описуемое – описуемым, неописуемоенеописуемым; видимое – видимым, а невидимое – невидимым692. И спустя немного: Ибо мы знаем, что в Нем сохраняется как одна ипостась, так и сущностное различие природ693.

А как может сохраняться различие, если не будут сохраняться имеющие между собой это различие? Видишь, что божественный Иоанн из Дамаска и там никоим образом не запрещает то, что здесь сводит воедино? Ибо иначе он бы сам себе противоречил. Но он порицает тех, кто говорит, будто бы из таковых различий складывается божественная сущность, и побуждает не говорить применительно к Богу о сущностных различиях, о которых говорится, что они составляют сущность, как у нас, но которые отличают[ся] от тварных сущностей694; ибо божественная сущность абсолютно едина и проста, и вовсе не допускает никаких различий.

Книга 31, раздел 13

Ибо различие, естественным своим следствием имеющее инаковость, тотчас же вводит вместе с собой и множественное число; а где число и множество, там нет места для единичной простоты.

Как и божественный Максим говорит, что Божество695 неделимо, поскольку и бесколичественно696, И еще он говорит, что всякое различие no логосу, определяющему качество бытия697, будучи указанием на несходство698 и инаковость, естественным образом привносит с собой и количество или сущностей, или качеств, или свойств; ибо не вполне тождественные друг другу [вещи] отнюдь не допускают [наличия у них] одного и того же логоса бытия, а полностью друг другу тождественные не допускают никакого различия699.

Ибо, исповедав сперва, что Божество просто, он затем говорит, что простое никоим образом не допускает различия, поскольку оно и абсолютно тождественно себе самому, и уникально, и всецело безотносительно, как не принадлежащее к роду, определяемому количеством [входящих в него], и потому абсолютно не исчисляемое и не разделяемое.

Книга 31, раздел 14

Видишь, что где двойственное число природ, там и различие имеет место, и сразу же существует членение и деление на части; а где единичная простота, там чуждым и недопустимым является различие и деление. Так что напрашивается вывод, что и Иоанна Дамаскина нельзя считать противоречащим самому себе из-за того, что в одном месте он говорит, что нетварность, бессмертие и тому подобное не являются сущностными различиями, а в другом – что при соединении двух природ в единую ипостась Сына Божьего сохраняется сущностное различие, и тварное остается тварным, а нетварное – нетварным; а также смертное – смертным, а бессмертное – бессмертным, и так далее, но следует считать, что он предлагает в обоих случаях подобающее учение и вещает в согласии с самим собой и истиной.

Следует также со вниманием отнестись и к божественному Максиму, который посредством сказанного прямо изобличает Паламу, изгоняющего простоту единого божества и наделяющего свои [многочисленные] божества многими различиями и сочетаниями700, что скорее подобает богам и богиням.

Книга 31, раздел 15

Но вернемся к предмету нашей речи. Итак, применительно к нам, которые сложны, сущностные различия имеют двойное значение. Ибо они составляют виды живых существ, наделяя их формой и к тому же отделяя от иноприродных сущностей. Применительно же к оной блаженной и уникальной сущности [Божией] одно – составление – сочтено божественными отцами запретным; а другое – отделение от всех тварных сущностей – весьма правильным. Ибо после того, – говорит [Дамаскин], – как две природы соединились друг с другом в одну ипостась Сына Божьего, они сохранили свое сущностное различие, разграничивающее701 божество и человечество».

Книга 31, раздел 16

Что ты на это скажешь, друг Феотим? He кажется ли тебе со всей очевидностью, что Палама, сам того не замечая, в сильном возбуждении подходит к божественным Писаниям как сумасшедший, грубо извращает их и, так сказать, бежит далеко от барьера702 – отчасти добровольно, отчасти невольно, – и ни с кем не соглашается: ни со своими приверженцами и единомышленниками в нечестии, ни с с противниками, ни с собой самим?

Книга 31, раздел 17

Если ты хочешь, то, немного подождав, услышишь, какие выводы Григора сделал и высказал, рассуждая о зломыслии Паламы.

«Одно он не принимает, – сказал [Григора], – потому что боится тотчас же вырастающего из этого обличения себе, ведь сам он мыслит и говорит о сложности применительно к божественной сущности; другое он добровольно погружает в глубины забвения, поскольку и против этого он прямо выступает устно и письменно. Потому что святой [Иоанн Дамаскин] говорит, что и невидимое остается невидимым, и неописуемое – неописуемым, точно так же и нетварное, и бесконечное, и что поэтому сущностное различие очевидным образом сохраняется между этими двумя природами; а он смешивает несмешиваемое, вперемешку сливая и растворяя [одно в другом] злонамеренно и невежественно. Ибо он ни невидимому не дает оставаться невидимым в силу природы и свойств нетварного и бесконечного, ни неописуемому – неописуемым, но вопреки природе загоняет, безумный, в природу описуемого и видимого, и тем самым – [в природу] тварей.

Книга 31, раздел 18

Ибо как нетварное сможет и дальше оставаться нетварным, будучи видимо и описуемо телесными очами: вещь, совершенно невозможная и для духовных и к тому же очищенных [очей]? Потому что, как говорит наука и следующий ей Григорий Нисский, описуемое бесконечным быть не может703. А что не бесконечно, то, безусловно, преходяще.

Итак, преходящим является отличный от божественной сущности нетварный паламитский бог и единоприродным становится нетварному и безначальному Паламе. Ибо его собственные писания обличают его [в том], что он утверждает, будто может себя и всех тех, кто захочет присоединиться к нему, разом сделать нетварными. Таким образом нетварность делается для проклятого [Паламы] вещью абсолютно малоценной, какую на рынке можно купить за драхму.

Книга 31, раздел 19

А как можно пройти мимо той нелепицы, что сущность Божия не имеет сущностных различий, потому что она едина и неделима? Ему бы следовало не переворачивать с ног на голову понятия и научные нормы [дающие определения] причины и причиненного, и не перемещать их невежественно [ставя одно на место другого]! Ибо перестановка допустима для одинаковых и равных [вещей], как смех человека и ржание лошади, а не там, где наблюдается большее и меньшее, или первое и второе. Потому что и здесь первое – это являющееся причиной; не как он невежественно говорит, что сущность не имеет сущностных различий, потому что она едина и неделима, но наоборот – если позволите [так высказаться], – потому она и неделима, что не имеет сущностных различий.

И, конечно, следовало бы, и здесь разобравшись методично, сказать прежде, какие из сущностных различий он здесь подразумевает. Ибо про одни из них [ученые мужи] говорят, что они суть те, по которым разделяются сверху вниз роды на виды, а виды – на индивиды, или, вернее, целые – на части, потому что и то, и другое – и род, и вид – целое, как и все, что может быть разложено на другие [категории]; а про другие – что по ним разделенные [части целого] принимают вид. Однако, из приводимых им свидетельств от писаний он так или иначе делает явным и то, что разделительные и сверху вниз, от первых по природе [категорий к последним], распределяемые различия он признает множеством: пусть неумышленно, по невежеству и случайно, но все же делает.

Книга 31, раздел 20

Ибо речение божественного Максима гласит, что Бог благодаря желанию привести в бытие каждое из сущих прирастает, будучи умножаем промыслительными исхождениями, но пребывает нераздельно Единым, подобно солнцу, посылающему многие лучи и пребывающему в единстве704. С тем, что приращение единого Бога через промыслительные исхождения, то есть через [совершаемые] в мире и надмирные чудеса705, является в аналогичном смысле разделением и дроблением, признаёт здесь и [Палама], клевещущий и лгущий на божественного Максима. Ибо он придает речению другой смысл, злонамеренно смешивая [его с другими высказываниями] и переворачивая с ног на голову].

Я хотел бы больше поговорить об этом речении, исследовать его и таким образом научить невежду, но нынешний момент не видится мне для этого подходящим, ибо и ряд других [вопросов], с самого начала отвлекающих меня, не позволяет мне задерживаться [на этой теме], и, кроме того, в невежественную и злохудожную душу706 нелегко войти даже некоей малой части разумных [доводов], а тем более за короткое время.

Книга 31, раздел 21

Однако, возвращаясь обратно к теме нашей речи, [скажу, что] и каждая из индивидуальных сущностей707 есть единственная, первая708 и нераздельная, и в силу этого не имеет частей. Ибо мы научены, что ни у одной из них не может быть ни вида, ни числа – ведь поэтому-то мы и называем их индивидуальными сущностями, – однако в своем определении они обладают сущностными различиями [между собой]. Ибо ни одно из определяемых, или разделяемых, или делимых на части не имеет под собой сущностных различий, но [каждое из них] приемлет сходящее свыше формирующее определение, состоящее из рода и входящих в его состав различий. Так, определяя человека, мы не выискиваем, идя снизу, индивидуальные и вторичные по природе сущности и не говорим, например, сказанное Гомером: спиною сутул, смуглокож, с головою кудрявой709, или еще что-либо такое же, присущее частным и отдельным сущностям, но говорим, что человек есть животное разумное, смертное, наделенное умом и знанием710, обозначая его через то, что сверху и по природе первично. Поэтому мы и не говорим, что [человек] является человеком потому, что [понятие «человек"] включает в себя Платона, Сократа и тому подобные, как мы сказали, индивидуальные и неделимые сущности, но что через биологический вид711 и входящие в его состав отличия он формируется, описывается и причисляется к определенной природе.

Книга 31, раздел 22

А Палама, по своему глубокому невежеству, заставляет, словами пословицы, источники рек течь вверх712, говоря, что сущность Божия не имеет в себе сущностных различий, потому что она едина и неделима. Ведь «потому что»713 – это союз, устанавливающий и показывающий существование и порядок причинно-следственной связи, как соединительный для [находящихся от него] с обеих сторон крайних [терминов силлогизма]714 и содержащий в себе [указание на] их причину. А им сказанное настолько замутнено по причине его невежества, что требует [для истолкования] прорицателя, вроде гомеровского Калханта715. Но даже ему, присутствуй он здесь, было бы, думаю, не по силам найти разрешение непоследовательности этого тезиса. Да и как [это было бы возможно], когда и сам изрыгнувший таковое из своего чрева не в состоянии, думаю, распутать это? Ибо то, что определено выражающим причинность словом716, может быть и разрешено таким же словом, а что не таково, то и не может.

Книга 31, раздел 23

Итак, остается рассмотреть, идет ли за этой первой невежественностью еще и следующая. Ибо он не знает даже того, что являющееся причиной чего-либо существует одновременно с причиненным им и не может мыслиться без него, так как крайние имеют некую одинаковую силу, связывающую их друг с другом. Приведу небольшой пример. Называют разные виды причин: есть причина производящая, как строитель для дома; есть целевая, как защита [от непогоды], ради которой [строится] дом; материальная, как камень или дерево, из которого дом; идеальная, как напечатлевающийся и формирующийся в воображении строителя образ; парадигматическая, как другой дом, на который глядя, строитель делает свое дело; и естественная причина, как отец для сына. Есть также и взаимно обуславливающие друг друга причины, как здоровье – причина для того, чтобы трудиться, а труд – причина здоровья. А некоторые из мудрецов и судьбу иногда называют случайной сопутствующей причиной717 того, что произвольно делается чего-либо ради.

Книга 31, раздел 24

Итак, когда есть столько видов причины, которые все очевидным образом связаны друг с другом, пусть он скажет мне, из каких из них он выводит [логическую] связь сказанного718 им ныне. Поскольку в силлогизмах всегда берется как минимум три термина, то средний по необходимости должен заключать в себе причину, связующую [между собой] крайние719. Но не так это представляется невежеству Паламы, ибо говоримое им подобно тому, как если бы кто сказал: поскольку снег бел, он не является чувственно воспринимаемым. Ибо, как здесь белизна и чувственное восприятие не имеют между собой никакой непосредственной связи, необходимо притягивающей к себе крайние [термины] – ибо они разнородны по отношению друг к другу, – так и там сущностные различия не имеют никакого отношения к неделимости сущности.

Книга 31, раздел 25

Поэтому, когда мы говорим, что божественная сущность отличается от всех [созерцаемых] в мире и надмирных сущностей, мы отнюдь не задеваем этим ее неделимость. Потому что неделимость ее не такова, как у индивидуальных сущностей в мире – ибо глупо было бы думать и говорить так, – но бестелесная, безобъемная, безначальная, неописуемая, сверхсущностная и не подлежащая никаким искусственным определениям и делениям; разве только на основании приведенного выше речения, произнесенного божественным Василием хоть и в виде снисхождения [к немощи человеческого ума], но все же философски и по науке – что применительно к простой и бестелесной природе энергия допускает то же определение720, что и сущность721, – можно что-то сказать, определяя сущность, как вещь самостоятельно существующую, не требующую иного для составления722.

Книга 31, раздел 26

Ибо мы говорим, что это определение подходит одной лишь божественной и в высшей степени простой природе, а никакой другой – из числа тварных – не подходит, так как все они сложны. А все сложное имеет свое бытие из различных [частей], каждая из которых требует других. Так что ни части не испытают ни в чем недостатка, ни целое, составленное из недостаточных частей. Ведь и оно имеет очевидное доказательство того, что прежде добавления каждой из частей является недостаточным и вместе с тем подначальным, а не начальствующим. Ибо недостаточное неизбежно подчинено тому, в чем испытывает недостаток. А чему подчинено, тому и порабощено. Но являющееся рабом не может быть ни Господом, ни Самосущным. Следовательно, никакой сущности, кроме одной лишь божественной, не подходит в собственном смысле слова самосуществование723.

Ибо и божественный Максим называет Бога Творцом окачествованных сущностей724, и сама природа становится учителем для отмеченных разумностью чувств.

Книга 31, раздел 27

Ибо, – говорит он, – уникальна простая, не испытывающая ни в чем недостатка, непреложная и сотворившая все725 – сущность Святой Троицы726. А всякая тварь составлена из сущности и качества727. А всякое качество есть, несомненно, [атрибут] подлежащей сущности, при которой оно созерцается и именуется, так как само по себе существовать отнюдь не может. Поэтому невозможно найти никакую сущность, способную существовать в мире без соответствующего ей качества. Например, если отнять, – не на самом деле (ибо это невозможно), a в качестве мысленного эксперимента, – у некоего камня или, лучше, у снега его природные качества – а именно: белизну, холодность, влажность и тому подобное, – то не останется ровно ничего. A то, что само по себе – ничто, как будет самосущным? И ты всегда найдешь это равным образом [истинным] применительно ко всем сущим и всем сущностям».

Книга 31, раздел 28

Итак, любезный Феотим, из этого краткого изложения ты можешь видеть нерегулируемые и далекие от всяких правил правила Паламы и его ненормативные нормы, и, так сказать, неустойчивые установления лесбосского зодчества728, то есть нелогичные силлогизмы, которые он по невежеству изблевывает из худых сокровищниц своего нечистого чрева, и как этот несчастный многими неприличными пятнами покрыл здравое ни в чем не имеющее недостатка благочестие, всуе излив на него, как сказано мудрым Софоклом, свои абсурдные речи729. Ибо он и освободиться от выдвинутых обвинений не смог, и одновременно показал себя и полным невеждой, а в еще большей степени – злочестивым еретиком. Поэтому-то, сказав беззаконно то, что хотел, он теперь законно слышит [в свой адрес] то, чего не хотел услышать: не только что он скверный и нечестивый, но и что он без пользы для себя скверен и нечестив, и что всех нечестивых превосходит чрезмерностью своих скверн, и что этим злополучным первенством он сам себя вознаграждает за преизбыток дурных дел.

Книга 31, раздел 29

Сказанного достаточно для ответа на твой первый вопрос. Что же до второго – я имею в виду вопрос насчет речения божественного Афанасия, – то на него примерно так ответил Григора, заимствуя доказательства из священных писаний и одновременно восполняя недостающее в отношении первого вопроса.

Ты ведь знаешь, дорогой Феотим, что Афанасий в своем Собеседовании с Арием говорит: He из-за тварных вещей сказал Спаситель: «Все, что имеет Отец, есть Мое»730. Но Господь сказал о тех свойствах, которые принадлежат божеству Отца, как то: нетление, непреложность, непостижимость, всемогущество и предведение. И все, чем является Отец, суть свойства Сына731. Григора же сказал732, что Афанасий здесь отрицанием множества733не из-за тварных вещей – опровергает не только то, что [перечисленные свойства] тварные, но и что [они суть] вещи. А если Афанасий и не присовокупил к отрицательному высказыванию никакого положительного, то ничего странного. Ибо и великий в богословии Григорий говорит, что есть много таких выражений, в которых говорится [только] отрицательно, но не утвердительно.

Книга 31, раздел 30

Как, например: «Ибо не мерою дает Бог Духа»734. Ибо и [Бог] не дает, и [Дух] не измерен, потому что Бог не измеряется Богом735.

И таким образом [святой Афанасий] сразу же явно опровергает тех, кто полагает, будто есть много нетварных вещей, богоприличных и в то же время многочисленных, в соответствии с множеством произносимых имен. Ибо он говорит: He из-за тварных вещей сказал Спаситель все это. Потому что невозможно, чтобы многие и называемые во множественном числе [вещи] были нетварными. Ибо божественная природа, то есть Святая Троица, является Единицей, и Она – одно, а не многие, как нами многократно показано выше на примерах из Писаний. Вот и божественный Иоанн из Дамаска говорит: Если скажем, что много богов, то необходимо, чтобы было видно различие между этими многими. А если между ними нет никакого различия, то уже один, а не многие736. Ибо не отличались бы друг от друга отличающиеся, – согласно божественному Максиму, – если бы логосы, посредством коих они возникли, не имели отличия737.

Итак, ни совершенство, ни бесконечность, ни неописуемость не может сохраняться во многих.

Книга 31, раздел 31

Видишь, что там, где вводится понятие различия, за ним тотчас же следует множество, а единство изгоняется вместе с совершенством, бесконечностью, неописуемостью и всем, что свойственно божественной сущности, или, лучше, чем по природе является божественная сущность? Так что, где в собственном смысле Одно738, – то есть Бог, – там вовсе нет места для многих и различных. Ибо оное божественное Единое не являет [в себе] какого-либо положения739, как это, в несобственном смысле называемое применительно к тварям и созерцаемое во многих единое, о котором говорят, что оно есть начало всякого количества и помимо сущности не существует само по себе, и что без этого одного не может быть множества. Ибо причастность одному и его идея дает бытие количеству многих. Отсюда говорим и про один десяток, одну тысячу, одну мириаду740, и про более мелкие: одну четверку, одну пятерку и так далее, и про все то, что по причастности [общей] идее отождествляется и возводится к единому741. Ибо то, что множественно в частях, составляет единое в целом; и множественное акциденциями – едино субъектом; множественное видами – единое родом; и множественное проявлениями – единое началом.

И это касается не только разграниченных, но и все непрерывные величины, если уходит единство, разбиваются в обратной пропорции на множество и утрачивают сущность, которой обладали, и уже не являются тем, чем были.

Книга 31, раздел 32

Ибо, поскольку исчезает единство, изменяется и бытие частей, потому что единство является объединяющим и собирательным для всех элементов, подлежащих возникновению и разрушению. Ведь инаковость, вводящая различие в существующее, легко принимает смысл небытия. Однако оное божественное Единое не таково: ведь оно является творящим [началом] для всех этих сложных сущих, будучи само абсолютно простым и надмирным, и являет [в себе] не такое положение742, но изъятие743 из [числа] многих постигаемых как чувственно, так и мысленно. Потому что, если в собственном смысле слова существующее является Единым, то и Единое будет существующим в собственном смысле слова и запредельным для всякого ума. А запредельным по отношению к Единому не является вообще ничто. Отсюда ум и называется образом Единого. Ибо и ум есть свет неусыпающий, жизнь пребывающая и мышление, действующее не в будущем, но в том, что всегда является настоящим и неизменным, с самим собою согласным и никоим образом не борющимся.

Книга 31, раздел 33

К таковому Единому, то есть к Богу, относятся, согласно божественному Афанасию, все эти многие имена, которые он прежде приводил в других своих книгах и приводит сейчас, то есть нетление, непреложность, непостижимость, всемогущество, предведение и все, чем является Отец. Он также говорит, что все перечисленные суть свойства Сына, природные и сущностные, или, лучше сказать, [все они] суть Сам Сын. Ибо, согласно божественному Кириллу, все, что называется присущим Отцу природным и сущностным образом, есть Сын744. Следовательно, нетление, непреложность, непостижимость, всемогущество и предведение и прочее, чем является Отец, – все эти [качества] суть Сын. Хотя бы это и было сказано перифрастически и применительно к нашему обыкновению, но свойства Сына – не фальшивые и не благоприобретенные, ибо все они мыслятся, являются и называются одним и тем же, что и оная божественная и в высшей степени простая природа. Ибо все то, – говорит он745, – что уникально и единовидно относится к божеству – единому, простому и единственному, – является общим и природным [достоянием] Отца и Сына и одним и тем же, поскольку и божество – одно, как и природа.

Книга 31, раздел 34

Заодно с Афанасием говорит и Кирилл в Сокровищнице, называя Дух собственным [Духом] Сына746.

Видишь, как, сказав в протасисе во множественном числе: всё, что имеет Отец и что принадлежит божеству Отца, он затем в заключении сводит это к одному [говоря уже] не всё, что имеет Отец, но чем является Отец? Ибо, исключив перифрастическое выражение «имеет» и предположение насчет многих и тварных вещей, он не сказал: «которые суть»747 или «которые имеет» Отец, но назвал богоприличные, то есть нами данные [Богу], имена того, «чем [Он] является»748, так как и оная божественная простота отнюдь не допускает какого-либо множественного понимания.

Видишь, как великий Афанасий по науке свел к Единому сказанное во множественном числе: Всё, что имеет Отец, есть Мое749, предварительно запретив думать, будто божественный оный глас [Спасителя] говорит о многих и тварных вещах? Ибо ты и сам помнишь, что о могущем быть предметом обладания и об имеющем750, о тождественном и об ином, и о тому подобном было немногим выше искусно751 сказано в подходящем для каждого [из этих терминов] месте.

Книга 31, раздел 35

Но, если угодно, пусть будет вызван в качестве нашего защитника и божественный Василий, говорящий: Все боголепные понятия и именования равночестны друг с другом, потому что нисколько не разногласят в обозначении субъекта. Ибо, какие ни произнесешь применительно к Богу именования – катафатические или апофатические, то есть запретительные и отрицательные, которые иногда святыми и в других местах [их писаний] называются присущими и не присущими752, – обозначаемое всеми ими будет одно, будь то «Благой», «Праведный» и тому подобные катафатические, или будь то «Бессмертный», «Нетленный» и тому подобные отрицательные753. Ибо посредством первых мы утверждаем то, о чем говорится, что оно присуще [Богу], а посредством вторых отрицаем то, что не присуще, как и сам он говорит, выступая против Евномия в [споре о] Произносимых именах, относящихся к Богу. Поэтому Безымянный становится многоименным для нас, затрудняющихся подобрать Ему в точности подходящее имя и вынужденных выражать сложившееся у нас представление о Боге посредством множества различных имен.

Книга 31, раздел 36

Ибо имени, обозначающему божественную природу,говорит Григорий Нисский,мы не научены; а об откровении такого именования, которым бы охватывалась невыразимая и невидимая природа, мы говорим, что его либо вовсе не существует, либо оно для нас совершенно непознаваемо754. Множество боголепных имен подобно проводимым от окружности к центру прямым, которые разделены снаружи, но не могут разделить центр, а скорее [им], насколько это возможно, объединяются. Ибо, – говорит он, в созерцании умопостигаемой природы – поскольку, из-за того, что она превосходит [возможности] чувственного восприятия, мысль путем догадки устремляется к тому, что ускользает от чувств,все мы по-разному движемся вокруг искомого и соответственно возникающему у каждого понятию о субъекте – о том, чем он является и как существует, – выражаем понятое755.

Книга 31, раздел 37

А невежественный Палама, в силу крайней порочности своего нелепого умонастроения вменив ни во что речения святых, привел в смятение церковь Божию. Я уж не знаю, то ли [он сделал это] неумышленно, не понимая их смысла, то ли намеренно богохульствуя и прилагая различные боголепные имена к различным и подчиненным предметам, и потому проповедуя много различных нетварных богов и божеств.

Ибо он, кажется, не слышал Григория Нисского, вопиющего: Коль скоро люди не будут верить, что поклоняемая природаодна, но обратятся мыслями к различным божествам, то уже не будет ничего, что остановит идущее через тварь представление о божественном; но помысленная в твари божественность будет поводом к такому же представлению и о том, что следует за нею, и так далее; и заблуждение это последовательно распространится на все, так как первая ложь через смежное с ней дойдет до последних крайностей756.

Итак, – говорит он затем,чтобы этого не случилось и с нами, научаемыми божественным Писанием взирать на истинное Божество, мы наставлены все тварное мыслить вне божественной природы, а служить и поклоняться одной лишь нетварной природе, коей отличительной особенностью и признаком является то, что ее бытие никогда не начинается и не оканчивается757.

Книга 31, раздел 38

Видишь неоспоримость и необоримость отеческих установлений, являемую со всею ясностью и очевидностью? Ибо они учат служить и поклоняться одной лишь божественной природе и сущности; а из того, что бессущностно, множественно и [пребывает] вне божественной природы, велят ничему не поклоняться и почтения не воздавать. Потому что множественные [субъекты] враждебны друг другу и весьма противоречат единому, а бессущностные – сущности. Итак, [поклоняющиеся им] с необходимостью впадают в одно из двух: либо в безбожие нечестивых, либо в худшее эллинского многобожия нечестие, – проходя мимо благочестия, лежащего посередине. И, как нами было выше неоднократно и пространно доказано, эллинское многобожие ограничивается небольшим и небесконечным числом [богов], а паламитское – нигде то ли не может, то ли не хочет найти себе предела: не знаю, что из двух здесь нужно назвать, ведь и невозможность, и нежелание в значительной степени имеют в нем место, как вместе, так и по отдельности. Ибо из того, что проистекает из его невежественного и одновременно развращенного ума, нет ничего, что не было бы весьма зловонно, как по отдельности, так и вместе.

Так обстояли дела, и таким образом случилось Григоре высказаться по обоим спорным вопросам.

Книга 32, раздел 1

[Клеодим758:] «Хорошо, Протагор759, лучший друг мой760. То, о чем ты говорил до сих пор, я, выслушав тебя, понял и запечатлел в воображении моей души, освежая в ней воспоминания и одновременно исхитряясь против старческой забывчивости. Я сознаю, что обязан тебе немалой благодарностью, не говоря уже о том, что я весьма великую благодарность испытываю, во-первых, за диалектические борения Григоры – что он, насколько это возможно для него, вооружается против атакующих догматы благочестия, выступая всегда в их защиту. Также я благодарен за твое великодушие, ибо ты искусно собрал самое важное из сказанного им и щедро предложил это нам в качестве сладостнейшей трапезы без какой-либо назойливости.

Книга 32, раздел 2

Ты же, если хочешь, постарайся ради Бога исполнить еще и второе мое заветное желание. Ибо я слышал, что и Иоасаф, прежний император Кантакузин, был весьма удручен тем, что Григора, изложив содержание этого диспута в письмах и длинных трактатах, предложил их вниманию общественности к постыждению приверженцев Паламы; и что поэтому, раздобыв отдельные части написанного, он стал устраивать у себя дома частые собрания невежественных ученых и назначать богословами незнакомых со словесностью, мгновенно вдувая в них необразованное образование, и за день произвел посев сделанных на скорую руку диалектиков; и что, произнеся и выслушав таким образом многочисленные поношения в адрес оных слов и писаний Григоры – или, что то же самое, против самого благочестия, – он затем переписал их во многих копиях, распределил между приверженцами ереси и приказал эту муравьиную кучу бесстыдных поруганий срочно изложить письменно.

Книга 32, раздел 3

С тех пор, однако, прошло полтора года и жатва показала, что ожидания их были пустыми и напрасными. И он увидел, в точности по пословице, как беременная гора родила мышь и как ожидаемые сокровища обернулись для них углями. И сколько ни есть такого рода пословиц, все они казались теперь уместными. Ибо явившиеся по истечении упомянутого времени их злочестивые и еще больше, чем нечестием, отличавшиеся невежеством куцые слова761 или, лучше сказать, выкидыши навлекли на них осуждение, а у наших вызвали только громкий смех. Поэтому, явившись на короткое время вместе с сотрясаемым воздухом, они вскоре снова исчезали. Однако и этим отнюдь не удовлетворилось овладевшее нечестивыми зло, но мысль их шла все новыми и новыми путями, пока они наконец не решили, что лучше всего следующее.

Книга 32, раздел 4

Итак, Кантакузин любезными словами через посредство друзей Григоры пригласил последнего прийти к нему домой, чтобы