Свет во тьме раскола. Замечательные случаи обращения раскольников в православие

Наш раскол – это непроницаемый мрак, поражающий ум и помрачающий слепо преданное ему сердце, – это темный и непроглядный лес. В религиозной и нравственной жизни наших раскольников столько беспорядков, столько губительных пропастей и опасных стремнин, что нужны особые благодатные силы, необходимы общие и дружные усилия, чтобы избавить наших дорогих соотчичей от неминуемой гибели. Мы видим, что в нашем расколе освящаются даже самые грубые пороки, видим тут адскую вражду даже к присным своим. Оставив без уврачевания этот недуг православной церкви нельзя. Не то опасно, что раскольники окрепли в своих невежественных убеждениях, но то, что они свой недуг переливают в сердца православных наших братий, нетвердых в вере. Наш общий долг позаботиться об этих братьях, нужно вовремя вразумить их и укрепить в православной вере. А достигнув этого, мы отнимем главную пищу у раскола, и огонь раскольнический потухнет сам собой.

Благодарение Богу, теперь начал проникать свет истины и в непроглядную тьму раскола. Здравомыслящие его руководители сами начали понимать всю шаткость своих вероучений, сами стали всматриваться в ту пропасть, в которую сами шли и других вели. И вот мы видим, что обращаются в православие люди, рожденные в расколе и окрепшие в нем. Найдя истину, после долгих исканий ее в православии, такие люди вынесли всевозможные мучения. Жизнь некоторых из них напоминает жизнь христианских мучеников. Раз познавши истину, они уже не могли расстаться с ней. Ни богатство, ни слава, ни честь, ничто не обольщало уже их. Снискавши правоту, они, в назидание другим, признались в своих заблуждениях и обратились в православие. Настоящий сборник представляет рад таких обращений в лоно православной церкви. Случаи эти не послужат ли к обличению многих в заблуждениях и не избавят ли от падения не твердых в вере, хромающих на оба колена? Пастыри же церкви, не знакомые с расколом, познакомившись со слов самих обратившихся с их вероучениями, найдут для себя верные средства для борьбы с нашими домашними врагами, ибо обратившиеся в православие открыли самые сокровенные тайны своего раскольнического вероучения.

Павел Новгородский

Апреля 24 дня, 1887 года.

Мы разделяемся на разные согласия. И сколько бед причиняют в особенности нашему брату – бедным эти разделения в вере! – так изъясняет один раскольник, по Австрийскому согласию. Друг друга ненавидим, ругаемся; а иногда, – доходит даже до драки. А все из-за проклятого этого разделения! Случается, что в одном доме и даже в одном семействе отец и мать ходят к Красовскому, сын к Лужковцам, жене у него к нам – Австрийцам; от сего многажды презирается супружеская верность. От сего умножилось недоверие друг к другу. Так, приедешь к соседу, например, к Лужковцу, или беспоповцу, попросить денег в заем, а он откажет и слова не скажет. Вы, говорит, не нашего согласия, вы купили себе митрополита обливанца – папежника и проч.; да так напоет тебе, что ты на силу ноги дотащишь до своего дому. Думаешь-думаешь сам с собой, откуда это зло, причиняющее столь много бедствий в жизни; откуда у нас эта ненависть, эта недоверчивость друг к другу, подрывающая наше благосостояние?!...

А что это божественное писание в нынешнее многоплачевное время сбылось, сказал Красовский, устремив на меня свой быстрый взор, на это, говорит, мы имеем неоспоримые доказательства из жизни наших лжеархиереев и лжепопов. Года с два, продолжал он, тому назад, увидал меня в рыбном ряду знакомый мне Измайловский рыбак, К. Т.; подошел к моему рыбному столу и говорит: «Ба, ба, ба, Никита Петрович, сколько лет, сколько зим»!.. Не знал, должно быть, сердечный, что я давно уже оставил австрийскую лжеиерархию и проклял ее. Живы там себе? говорит. Живем, говорю помаленьку. У вас что слышно новенького то? Новостей, говорит, у нас в Измаиле много, так что и не пересказать в короткое время. Что? говорю. К. Т. знал, что я недолюбливал этих лжепастырей, и начал говорить откровенно. Наши Измайловцы вымазали дегтем у дома владыки Аркадия ворота по нашему русскому обычаю. Как так? спросил я, – сказал Красовский; за что? Да разве ты не знаешь, сказал К. Т., за что мажут дегтем ворота то? Вот такой то весь обман узнал я, обратясь ко мне сказал Красовский, наших лжепастырей; посему и оставил их австрийскую секту.

Да это, быть может, сказал я Красовскому, ты слышал об окружниках?

Ну, так что? сказал он. А ваши то неокружники разве не такие же мужики? Вот я тебе тоже расскажу, и продолжал Красовский, приподнявшись немножко с места, и усевшись опять на стул: Прошлым годом встретился я здесь на ярмарке с одним Гусляком-торговцем. Хотя я и бросил австрийскую ложную иерархию, но из любопытства спросил Гуслицкого торговца о покойном Антонине (он еще тогда жив был). А так как торговец не знал, что я уже не их согласия; то и рассказал мне все откровенно. Как, говорю, владыка Антоний поживает? Что, брат? сказал торговец, если правду сказать, владыка наш мужик мужиком! Что? спрашиваю. Да вот, говорит, недавно в одном селе был собор с окружниками, на котором наши Гусляки загнали Антония, и даже не давали ему вымолвить и слова, говоря: «ты, владыка, погоди; ты ничего не знаешь». Вот видишь, сказал мне Красовский, сами тамошние жители свидетельствуют, что и ваши-то неокружники лжеархиереи – чистые мужики, неучи; так чего от них хорошего то ожидать? Решительно ничего! Он (Антоний Гуслицкий) как был мужиком, так и поступил по-мужицки в этом великом деле священства. Вы теперь, спросил меня Красовский, за службой кого поминаете вместо умершего Антония?

Епископа Иосифа! – сказал я.

А кто его рукоположил в епископа?

Владыка Антоний, – сказал я.

Вот видишь, говорит, мужик по-мужицки и сделал. Разве церковные правила повелевают епископу вместо себя поставлять епископа? Ровно в карты, сказал Красовский, играют ваши то лжеепископы священным саном!

Правда твоя! – сказал я Красовскому.

Да разве мы, не обдумавши, оставили вашу австрийскую лжеиерархию? Мы увидели, что она на одной лжи основана, посему и оставили ее, вставил одно словцо, обратясь ко мне, один старичок.

Так как же быть? говорю я Красовскому. Теперь я вижу, что наша австрийская иерархия ложна, а ведь без священников жить нельзя; стало быть, теперь нужно идти к Лужковцам. Ведь только у них одних остались древние священники?

Все одна и та же ложь и у них, сказал Красовский. Вот этот старец расскажет тебе, прибавил Красовский, указав на старичка, всю правду про Лужковских ложных попов.

Лет 35 или более тому назад, – сказал старичок, – ездил я в Черниговскую губернию со своим племянником и его невестой, в звании дружки. Приехали в посад Лужки; но там попа не нашли. Кое-как узнали мы за деньги, что поп есть в Еленке, недалеко от Лужков. Приехали в Еленку, а там пар 10 собрались уже венчаться.

Мы жили там, батюшка ты мой, дня три, потому что нам разыскивали попа некоторые факторы, и то за большие деньги. Наконец, указали нам вечер и дом, в котором поп будет венчать. Ночью привезли попа, коего факторы называли Никола Руссов, до того нагруженного водкой, что едва ввели его в избу. После переторжек нужно было венчать, но поп Никола не мог стоять на ногах. Факторы взяли и держали его все время под руки; на головы молодых поставили вместо венцов иконы, дьяк пел и читал за себя и за попа Николу; обвели молодых трижды вокруг стола; поп Никола вместо благословения махнул рукой: тем дело и кончилось. Вот поэтому, сказал старичок, я и оставил этих ложных попов.

Но это еще цветики! – заговорил Красовский. А то вот еще что делают эти называемые беглые попы над нами – старообрядцами!.. С год не более тому назад наткнулся я нечаянно на двоих заграничных старообрядцев, не приемлющих австрийской лжеиерархии. Это было здесь, на постоялом дворе В. И. Узнав по одежде, что я старообрядец, они пригласили меня на квартиру напиться чаю. Далеко ли ваш Бог несет? спросил я заграничных старообрядцев. Мы идем, говорят в Россию. – А когда попили чайку, они стали меня спрашивать: не знаю ли я хорошенького человека из здешних Российских попов? Я уже догадался, в чем дело… Знаю, говорю. Но только, что из здешних ни один не пойдет к вам. А давно у вас нет попа? спросил я их. Да уже лет 7, без попа живем, сказали они. Да и прежде то были как мы достоверно узнали, не попы, простые монахи, или, изверженные попы. Как так? спрашиваю. Да так! Говорят. Был у нас из Петербурга о. Архимандрит Виссарион; – оказалось, что он пришел к нам не из любви к нашей древней святой вере, а убежал оттуда от наказания за разные преступления. Еще был Мелхиседек из Греков, назвал себя священником. На самом деле оказалось, что был только иеродиакон. Был еще о. Агафодор, женатый; сказал, что из беглых попов; но на самом деле оказалось, что он одного архиерейского дома иеромонах. Он украл из Казначейства большую сумму денег и бежал с одной девицей за границу и у нас поповал. – Вот и посмотри, сказал мне Красовский, каковы бывают эти беглые, принимаемые Лужковцами, попы! По моему, прибавил Красовский, лучше идти прямо в собор¹, нежели принимать этих беглых лжепастырей.

Да ведь там молятся, сказал я, троеперстно и вместе с бритыми головами. А ведь ты знаешь, что нам совесть этого не дозволит сделать.

Ну, так все же лучше идти в новоблагословенную²; потому что там молятся двуперстно, (да опять эта Церковь на таких правилах учреждена, что брадобритчикам не дозволяется в ней молиться), чем идти к беглым Лужковским попам.

После этого разговора я распростился с Красовским и его прихожанами.

Прежде этого, я ходил к Лужковскому дьяку, покойному Логину. Он, как и следовало ожидать, все хвалил свою секту, и больше всего, хулил нашу, австрийскую.

Ведь смеху достойно, – сказал Логин, между прочим, как принимали в Белой Кринице митрополита Амвросия. Мне сказывал один тамошний надежный человек, что, когда поп Иероним стал его, Амвросия, исповедовать: то Амвросий, будучи Грек, на зная ничего по-русски, а Иероним, не зная ничего по-гречески, по вшествии в алтарь, посмотрели друг на друга, да тем дело и кончили. Видишь, сказал Логин, на какой лжи основана ваша Австрийская вера.

Просто и не придумаешь, что делать!..

И почему это наши старики, опять повторяю я, не сойдутся да не посоветуются?! Ведь все они читают одни и те же старые книги, и молятся по ним; а между тем, кропят тебе друг друга еретиками – да и только. Почему это они не доберутся до самого корня: откуда это зло разделения растет?

А между тем это кажется и не тяжело бы разыскать. Ибо оно произошло именно со времени исправления книг в России.

Наши старики говорят, что исправлением книг переменили веру. Но это не справедливо! Рассмотрим здесь, хоть вкратце, это происшествие. Известно, что Российская Церковь, от самого начала принятия святой веры, употребляла при службе Божией книги первоначального Славянского перевода Кирилла Философа. Ибо «грамота славянская, яже грамота есть в Руси», – пишет святый Нестор. Хотя святый Владимир и завещал училища и, отбирая у знатных отцов детей, обучал их грамоте; но по смерти его появились между князьями Российскими междоусобные войны, через что напоследок русская земля подвержена стала игу татарскому. Сие несчастье было долговременное. Ибо оно, включая и междоусобие, продолжалось около пяти сот лет. Всякий знает, что благополучие Церкви соединено (есть) с благополучием Государства. Когда Отечество в непорядке, в утеснении и разорении, и Церковь не может соблюсти свое благочиние. Что же из сего для Церкви воспоследовало? Многие взошли в церковные книги неисправности. Понеже за утеснением иноплеменного ига нельзя было содержать училищ, а печатного искусства еще и во всем свете не было; то нужда была все церковные книги рукописью переписывать, да и переписывать писцам, которые часто были неискусны, и грамматического разума не ведущие, от чего в церковные книги входили многие неисправности, описки, недописки, и инде и излишние приписки. Всему сему тем легче можно было статься, что не редко переписывали с книг, какие ни попались, не делая между книгой и книгой разбора, – в чем великая состоит важность. Сие рассуждение не состоит в одних догадках. Ибо как только русские князья свергли с себя тягость татарской власти, первое их было попечение о благочинии церковном. Великий Князь Василий Иоаннович, отец Великого Государя Царя и Великого Князя Иоанна Васильевича, усмотрел своим бдительным оком некоторые, вошедшие в церковные книги, неисправности, и для того, по совету преосвященного Варлаама, Митрополита Московского, в 1512 году послал грамоту со многой милостыней во святую Афонскую гору, требуя чтобы святогорские отцы прислали в Россию такого человека, который бы мог в России исправить церковные книги; и по сему требованию прислан ученый муж Максим, родом Грек, монах Ватопедской обители, в Греческом и Славянском языке искусный. Он был принят на Москве честно, и повелено ему жить в Чудове монастыре, где многие Русские церковные книги с Греческих, действительно и исправлял.

Вот его слова, напечатанные в Грамматике, изданной при Московском Патриархе Иосифе (1648 года):

«Взем на руках священную книгу Триодную, обретох в девятой песни канона великого четвертка: «Сущаго естеством создана Сына и Слова пребезначального Отца, не суща естеством, не создана воспеваема», и, не стерпев сицевую хулу, исправих сицевое, якоже сам Святый Параклит свыше предал есть нам блаженным Козьмой в наших книгах (лист 24 на обор.). Еще: «Такожде в том же каноне и в той же песни, в последнем стихе, древний преводник вместо еже – Христа единого темже мя познайте, – Христа единого два мене познайте, – преведе, не внять писанию речения, ниже достиг разум стиха того (лист 25) И еще: – Аз благодатию Христовой, всеми моими списании, и самым бывшим мной переводом, и исправлением Божественных книг ваших, учу всякого человека прямо мудрствовати о воплощшемся Боже Слове: сиречь, не глаголати Его единого точию человека по ваших часословец, но Бога совершенна и человека совершенна… Такожде исповедую всей моей душой того же Бога человека, воскресша из мертвых в третий день, а не бесконечной смертью умерша, якоже проповедают Его везде, яже у вас толкованная евангелия (его же Старописьменная, глава 1-я).

Но не много успел сей разумный муж. Ибо, по некоторым клеветам, он неповинно сослан в заточение в монастырь, по приезде своем в Москву в десятый год, в котором заточении благочестно и скончался. А через то поправление книг попрепятствовано.

(Кишинев. Епарх. Вед. 1877 г. № 10).

Верстах в пяти от села Васильева в деревне Осокине жил старичок Егор Герасимович, последователь австрийской лжеиерархии. Старичок этот был ко мне в самых близких, так сказать, задушевных отношениях. В начале своей жизни он был сыном православной церкви, а около 1844 года уклонился в раскол, оставаясь в нем до самой смерти и держась в последние годы своей жизни австрийской лжеиерархии. В начале, после совращения, он был самым ревностным последователем раскола; а в последние годы его жизни я стал замечать в нем охлаждение к расколу и некоторое влечение к православию. Он нередко стал приходить ко мне в дом побеседовать со мной о вере и проводил в этих беседах иногда часов по пяти. Высказывая уверенность в необходимости, ради спасения, святой церкви и законной иерархии, он видимо сомневался в православии австрийской иерархии, и окормляясь ей, внутренне сознавал свою душевную неудовлетворимость и жажду и алчбу чего-то иного, лучшего, святого и спасительного, что чаял обрести в церкви православной. Я, со своей стороны, объяснял ему, сколько мог, православное учение о святой церкви, советуя ему и самому вникнуть поглубже в Священное Писание и в писания свят. Отцов, чтобы скорее и безошибочнее узнать церковь православную. Беседуя с ним таким образом, я не терял надежды на то, что он рано или поздно выйдет на истинный путь спасения. Но наши местные лжепастыри, как видно, зорко следили за моим знакомым старичком, чтобы он не оправдал надежд моих. И вот однажды, когда он пришел ко мне ради религиозной беседы и едва успел сказать несколько слов, как немедленно и совершенно неожиданно явился к нам местный лжедиакон А. М. С азартом обратившись ко мне, зачем я совращаю, по его словам, из православия, лжедиакон почти зажал рот старичку, и насильно уводя его из моего дома, увлек к себе, как волк овцу в свое логовище. Так враги православия употребили его все старание, чтобы укрепить в своеверии некрепкого по убеждениям старичка и строго настрого запретили ему иметь со мной какие бы то ни было сношения. Но старичок был прямодушный и признательный, а главное, неудовлетворенный душевно. И вот он, не много спустя после этого происшествия, опять приплелся ко мне и говорит: «ты, я думаю, и не ожидал уже увидеть меня в своем доме»? Затем, севши, грустно сказал мне: «жаль мне вот чего: священник мой запретил меня и связал, чтобы я, как малосведущий в Писании, не испытывал и не сомневался в правоте своей веры, а в особенности – чтобы ни по какому делу не обращался к тебе». Поблагодаривши старичка за его откровенность, я сказал ему:» Егор Герасимович, что же худого я сказал или сделал тебе в былое время, припомни?» «Да, – говорит, правду сказать, кроме хорошего и полезного для своей души, я ничего не видел от тебя. Но только вот чего жаль теперь: мне велели сказать тебе, что не только тебя, но и ангела небесного слушать не надобно, если он не за нас». «Правду сказали тебе, Егор Герасимович, отвечаю я ему, что меня слушать не надобно, но если я укажу что, или прочитаю из Святого Писания, которому и они якобы веруют и которое все-таки их не оправдывает, что чем же я виноват буду, рассуди ты? А так как ты человек прямодушный, искренне ищущий спасения своей души, то Господь не оставит тебя без своего Божественного промышления». Побеседовавши со мной еще о том же предмете, старичок поблагодарил меня и ушел из моего дома. После сего, не видавшись с ним около года, я встретил его в своем селе на базаре и спросил его, укрепился ли он в своем уповании на спасение при своей церкви, или нет? Глубоко вздохнувши, вот что он ответил мне: «Нет, друг любезный, не имею покоя в душе моей и прошу Господа Бога, чтобы Он Сам вразумил меня грешного, наставил на путь истины, показал бы мне Свою святую церковь и спас бы душу мою, ими же весть судьбами». За такое его прямодушие и откровенность, пожелавши ему всего хорошего и душеспасительного, я простился с ним, – и это было наше последнее с ним свидание. Вскоре после сего старичок занемог и пробыл в болезни около года. В течение болезни, старичок четыре раза исправлялся у своего мнимого священника, в последний исправа имела для него особенное последствие, как передавала мне, после смерти старичка, сноха его.

Случилось это таким образом: во время приобщения от австрийского лжесвященника, причастник усомнился в святости того, что преподал ему, вместо Святых Таин, этот лжепастырь, и вседушно просил и молил Господа, чтобы Он Сам устроил спасение души его, как Ему благоугодно. И вот старичок почувствовал дурноту и тошноту; а потом открылась у него и рвота, которая на оставила в нем ничего, что преподал ему, как святыню, недостойный имени пастыря. После этого старичок возымел непременное намерение уврачевать свои душевные язвы и причаститься Святых Таин от православного священника. Но желание больного никак не могло исполниться, потому что сына не было дома, а дочь его и сноха, бывшие тогда в расколе, никак не хотели принимать к себе в дом православного пастыря, и всячески отвлекали от этого своего отца.

Мало того: когда больной, едва живой, не переставал просить пригласить к нему православного священника, дочь сказала ему: «зачем дело то стало: вот надень кафтан, да и пойди». Огорчился старичок, услыхавши такие речи от своей родной дочери, и решился ждать сына, который должен был возвратиться домой с заработков. Уповая на милосердие Божие, больной думал и говорил: «Если Богу угодно спасти грешную душу мою, то я дождусь сына». Был вторник страстной седмицы. Силы больного упадали все более; наконец он впал в беспамятство и не мог уже говорить. Подошедши к его постели и увидя его в бессознательном состоянии, сноха злорадно сказала: «вот теперь уже не будет просить священника». Она думала, что ее больной свекор не доживет и до вечера; но больной не умирал. В среду утром, сноха. не слыша ни голоса, ни стона от больного, подошла к постели его, чтобы посмотреть – что с ним. К ее удивлению, больной спокойно лежал с открытыми глазами и твердо сказал ей: «сноха, мне стало легче, у меня все зажило и ничего не болит». Сказавши это, он закрыл глаза и погрузился в дремоту. Сноха постояла несколько минут у постели больного, и вида, что он заснул, отошла. Спустя час времени, после этого она заметила, что больной проснулся, и снова подошла к нему. Тогда он стал рассказывать ей и подошедшей дочери, что в легком сне, от которого только что пробудился, он видел ужасное видение, а именно: видел целое море огня, необозримое, беспредельное, и в нем – мучимых и палимых человеков. Снохе и дочери чрезвычайно захотелось узнать: кто, где и за что мучаются, и они стали расспрашивать об этом больного. Он и сам хотел рассказать им свое видение подробно; но рассказ его о подробностях мучений похож был на говор немощствующего человека. Потом он снова погрузился в дремоту и после пробуждения стал говорить о новом видении. «Ко мне, говорил он, сейчас подходили двое молодых и прекрасных юношей, таких прекрасных, каких я никогда и нигде не видел, – и сказали мне: «что ты думаешь, и что ты медлишь, что ты не идешь в Сионскую то церковь? Ведай, что душа твоя скоро выйдет из тела твоего; вот мы пришли сказать тебе об этом». Сказавши это, юноши скрылись. После этого больной снова стал умолять: «позовите ко мне православного священника, – чтобы он исправил меня, и я бы в мире предал Господу дух свой». Но дочери по враждебности к православной церкви и ее священству никак не хотели исполнить этой просьбы умирающего, и сказали ему: «вот подожди, может быть сегодня возвратится Харитон то (сын этого старичка); так он все и сделает для тебя, как тебе хочется». После такого ответа, старик обратил взор свой к небу и сказал: «Господи, буди воля твоя; ты видишь мое душевное желание, которого я сам собой исполнить не могу; сына дома нет; а домашние мои не хотят исполнить моего душевного желания. Буду ждать сына, и если Тебе, Господи, угодно, то дождусь; а если не дождусь, то и в этом буди воля Твоя, Господи» После этого, укрепившись надеждой на Бога, он стал дожидаться сына, и действительно дождался. В среду вечером возвратился сын его, Харитон, домой. Увидевшись с домашними, он спросил: «исправился ли батюшка?» те ответили, «что еще на второй неделе Великого поста исправился», и, не сказавши больше ничего, послали его к постели больного отца, который с нетерпением ждал его. Несказанно обрадовался больной отец, увидевши сына своего, и, не расспрашивая его ни о чем, просил поскорее съездить в село Сицкое за православным священником. Сын, не отказываясь исполнить просьбу отца своего, сказал только ему: «батюшка, теперь уж поздно ехать за священником, не знаю, согласится ли он ехать ночью; да и лошади то своей у нас нет; надобно добрых людей тревожить не в пору. Не отложить ли лучше до утра? Я бы завтра то, чем свет, отправился в Сицкое и привез бы к тебе священника. Прошу тебя, батюшка, потерпи до утра; если Богу угодно, то желание твое будет исполнено». Больной согласился. На другой день, т. е. в Великий четверток, ранним утром, Харитон отправился в Сицкое и привез оттуда священника (Вас. Смирнова). Священник, вошедши в дом, обратился к больному с вопросом: зачем ты звал меня? Этим вопросом он хотел узнать истинное желание больного, который известен был несколько лет состоящим в расколе. Тогда больной со всей искренностью открыл православному пастырю свое пламенное желание – умереть сыном святой православной церкви и в заключение сказал: «батюшка, я дождался тебя, как самого Бога; прошу тебя: исповедуй меня поскорее и сподоби причаститься тела и крови Христовых». Священник немедленно приступил к святому делу и напутствовал присоединившегося. таким образом, к святой православной церкви, много лет блуждавшего дотоле по дебрям раскола. После приобщения Св. Таин, священник спросил больного: не желает ли он принять и таинство Елеосвящения? Кончивши свое дело, священник благословил больного и, простившись с ним, поехал в Сицкое. Не прошло после этого более четверти часа, как больной перестал говорить, и мирно скончался.

Вскоре, после смерти замечательного старичка, пришла к нему дочь его, жившая не в одном с ним доме; и когда узнала, что отец ее исправился пред смертью у православного священника, со злобой сказала: «теперь и молиться за него не буду, хотя и отец он мне"… И всячески злословила оно в злобе отца своего. Но сын усопшего и жена его просили обезумевшую от злобы не оскорблять и их самих и усопшего их родителя, говоря, что он пред смертью и их просил следовать за ним тем же путем, что вероятно и будет ими исполнено. На погребение усопшего отца пришла и озлобленная дочь его и, стоя у гроба его в церкви с. Сицкого, ни разу даже и не перекрестилась, а только, как сама после призналась, ругалась мысленно над всем православным и поносила в душе своей, как только могла, отца, лежавшего во гробе. И что же? Тут же злобствовавшая поражена была страшным припадком, никогда до сего времени с ней не случавшимся. Она ударилась об пол и билась с такой силой, что ужас навела на всех присутствующих при этом, так что на некоторое время приостанавливалось и отпевание усопшего. Когда уже отпели усопшего и опустили в могилу, эта дочь его освободилась от поразившего ее припадка и с трудом могла дойти до родительского дома. Здесь, когда стали ее расспрашивать о том, что это такое с ней случилось, она не хотела сознаться, отвечая, что ничего не помнит. Но, после, спустя несколько дней, она созналась, что Бог по делом наказал ее; жалела того, что всячески поносила умершего отца своего за то только, что он возвратился в православную церковь, после того как несколько лет окормлялся австрийским священством. Сознавши свою вину пред отцом и пред Богом, эта женщина всем говорила: правда что Господь поругаем не бывает, и меня грешную за хуление дерзкое, хотя наказуя и наказал, смерти же не предал. Теперь буду молить Господа Бога об упокоении души своего доброго родителя, на котором Господь видимо показал нам ожесточенным свою святую Сионскую церковь, при которой и мы отныне желаем жить и умереть и спасение получить. (Ниж. Епарх Вед.).

Когда мне минуло 18 лет, я стал уже понимать кое-что в деле веры. Бывало, приедешь с родителем в село или город, видишь – православные христиане идут в церковь Божию; так бы вот себе и пошел, да отца страшно. Он у меня был закоснелый раскольник, и не то что в церковь ходить, или читать новоисправленные книги, но и разговаривать о чем-нибудь, касающемся веры, с православными строго воспрещал.

Однажды я поехал в город один без родителя и случайно сошелся там с соседом, который был человек православный и очень набожный. Отправляясь к обедне, он сказал мне: «пойдем, Иван со мной!» Я с радостью принял его предложение; мы отстояли Божественную литургию, и мне до того понравилось благолепие богослужения, что я таки порядочно поплакал, не находя ничего подобного у нас – староверов (раскольниками мы себя не называли, и очень обижались этим именем). Кто-то из раскольников заметил, как я ходил в церковь, и сказал об этом моему отцу. Больно он высек меня розгами и повел к отставному солдату Емельяну Федотовичу, исправлявшему должность раскольницкого духовника. Тут я увидел человек до 15 стариков и старух, между которыми сидел и их духовник. Родитель мой объяснил всему собранию мою вину и сказал, что я желаю исправиться. Федотыч приказал мне «положить начал», и испросить прощения у «всего собора». Делать было нечего: я исполнил все так, как было мне приказано, потом повалился в ноги духовнику, в полголоса исповедал пред ним мое мнимое преступление и просил отпущения. Духовник возложил на меня епитимию, по 300 поклонов в сутки на целый месяц.

С этой поры взяло меня большое раздумье, – как бы это повернее узнать, почему у нас нет церкви, и от чего, вместо священника, духовником у нас отставной солдат. Стал я скучать; домашние подметили это и подумали, что я скучаю о чем-нибудь ином; стали советовать мне жениться, лета-де твои, Иванушка, подходящие. «Как знаете» – отвечал я. Скоро дело было порешено; поехали за невестой, а между тем послали за раскольницким духовником. Привезли невесту; приехал и посол, который ездил за лжепопом, но только без него. На вопрос, от чего нет Федотовича, посланный отвечал, что и его милости жена изволила родить сына, и что Федотович приказал повенчать нас жениховой родительнице, это, стало быть, моей матери. Нас обвели вокруг столба под навесом, и сказали: «живите и любите друг друга»; тем все и покончилось. Как то теперь поживает моя окрученная супруга…

Но хотя меня и женили, а думка из ума у меня не выходила. Все то думается о церкви, о божественном, да иногда такая нападет тоска, что нет тебе и места, забьешься куда-нибудь подальше, да так то плачешь, так-то плачешь, особенно как прилучится какой-нибудь праздник. «Господи Боже мой, думаешь этак про себя, – вот и я читаю: во едину святую, соборную и апостольскую церковь: а где ж она у нас, раскольников?» И так-то грустно станет, что жизни не рад!

Стали опять замечать за мной. «От чего ты, Ванюша, спросит иногда кто-нибудь из домашних, такой печальный? – Болен мол. А болен то я был не телом, а душой…

С этой болью поступил я и в военную службу; не оставляла она меня и на службе. В 1860 году привелось мне прочитать в Кирилловой книги на 22 листе следующие слова: «все прочие веры, иже зовутся верами, начиная с латинской, суть прелести бесовские». Глубоко запали мне в душу эти слова. За советом обратиться было не к кому; священников я чуждался, а сказать товарищам боялся: пожалуй, еще смеяться станут, дураком назовут. В 1861 году один унтер-офицер познакомил меня с отставным унтер-офицером же Прокофием Ивановым, который наговорил мне такой чепухи, что просто хоть заживо ложись в могилу. Однако же через разговор этот я сошелся с одним благочестивым купцом.

И стал я просить Господа Бога с горячими слезами: «примилосердый Господи, всемогущий и всесильный, все устроивый премудростию Твоей на небе и на земле! Устрой же и меня на путь спасения. Ты, Господи, вывел Израиля из порабощения египетского: выведи же и меня Твоей премудростью из моего недоумения. Ты освятил всю вселенную великим небесным светилом, освяти и меня светом Твоего познания, – пошли мне наставника, который бы показал, с чего мне начать дело обращения к Тебе». Так я молился долго, и Единому Богу известно, сколько пролито мной слез втайне…

Раз прихожу я к новому моему знакомцу, который очень полюбил меня (дай ему Господи всякого блага!), и которого я доныне зову отцом моим за его великое благодеяние. Он подарил мне на этот раз книгу инока св. Горы Афонской, Мелетия. Там вычитал я ссылки на разные книги и, главное, на Евангелие, а Евангелие то у меня и не было. Довелось мне как-то еще в дому родительском достать Евангелие, но отец мой увидав, что оно не старопечатное, бросил его к порогу и запретил мне строго-на-строго даже и в руках его иметь. Видя, что дело плохо, я взял это Евангелие, да и продал.

Вот однажды сижу я грустный и скучный в казарме; слышу, говорят, торговец пришел с книгами. Я к нему, и на последний солдатский капитал купил весь Новый Завет. Тотчас же бросился я отыскивать в нем 18-й стих 16-й главы Евангелиста Матфея; читаю: «и Я говорю тебе, – ты Петр, и на сем камне Я создам церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». По всему телу моему пробежала небывалая дрожь и покатились слезы радости. «Примилосердый, преблагий и человеколюбивый Господи! взмолился я. Помоги моему недоумению! Нет в Тебе, Господи, ни единые неправды! По Твоему неложному обетованию, святая Церковь должна пребывать до скончания века. Как же это раскольники говорят, что будто бы Церковь в наше время уже не существует?» Поцеловал я мою драгоценную, святую книгу, положил ее благоговейно, и пошел в Невский монастырь. Божественную литургию служил на тот раз преосвящ. митрополит Исидор; по окончании обедни, и я вместе с прочими сподобился принять его святительское благословение. С той минуты я как будто на свет народился.

Пошел я потом к своему благодетелю; он опять подарил мне книжку: Размышление о Божественной литургии. В неделю мытаря и фарисея ходил я к обедне на синодальное подворье, где также удостоился получить святительское благословение от преосв. Григория, там пребывшего. Мысль, что я скоро буду православным христианином, несказанно радовала меня: но, по закоренелой недоверчивости, я хотел все сам узнать. И стал я ходить Воскресенье в церковь, становиться как можно ближе к алтарю и слушать со вниманием, что поют и читают. Неделя от недели я начал понимать то, что никакому раскольницкому начетчику недоступно; начал, говорю, понимать важность и значение Божественной литургии. А рассмотрев устав и обряды Церкви православной, я убедился, что вера раскольницкая (если только у них есть какая-нибудь вера) есть прелесть бесовская.

Тогда объявил своему фельдфебелю, что я раскольник, и теперь добровольно желаю принять Веру православную. Мы пошли с ним к ротному командиру, от ротного к батальонному, а наконец к командиру полка. Командир приказал посмотреть мой формуляр, и отослал меня к отцу протоиерею Василию Александровичу Крюкову. О. Василий назначил день моего духовного возрождения на Страстной неделе, во время выноса плащаницы, 21 апреля 1861 года. Эту неделю я говел и уже не по-прежнему, только для проформы, а как следует христианину, принял св. миропомазание, исповедался, а на другой день приобщился св. Христовых Таин. По принятии сего целительного, всеосвящающего, духовного огня, я весь как будто просветлел. Прежде меня словно кто-то преследовал и хотел уличить в чем-то; а теперь я будто вышел из крепостного состояния, и стал свободен, как птица Божия.

Укрепи же меня, Господи, подвигом добрым подвизаться, веру соблюсти, быть истинным сыном Церкви православной, отслужить службу Царю родному, и если нужно, положить за Него голову, в чаянии награды от Христа Бога и Спасителя моего…

Лейб-гвардии Измайловского полка 2 роты рядовой Иван Петухов

21 февраля 1864 г.

Милости твоя Господи во век воспою,

в род и род возвещу истину твою

усты моими (Пс. 88:1)

Да постыдятся и исчезнут оклеветающии

душу мою (Пс. 70:13)!

Господь помилова мя, Господь бысть

помощник мой.

Обратил еси плачь мой в радость мне (Пс.29:13).

Я рожден в старообрядчестве и в самой слепотствующей строгости в родительском доме. Сильную охоту имел к чтению, но что я мог читать? Псалтирь, октай – осмигласник; а с каким разумением читал я, и теперь не знаю. У старообрядцев обучают скоробежно говорить только слова, а чтобы кто размыслил, или учитель спросил о прочитанном, что оно означает и какой в нем смысл, этого у них нет; разве у тех иначе, каких я не знаю. Впрочем, мне часто приходилось в часовне возглашать лично поучение из Учительного Евангелия и из Прологов, и этим я обратил на себя внимание окружавших меня, тем более, что я не видал никаких школ. даже тех, в которых образуются старообрядцы. Вследствие этого я имел честь быть частным письмоводителем у знаменитого у старообрядцев свящ. Ф. Л. Никитина, который весьма меня любил почти до времени моего присоединения к православной церкви.

Преосвященный Павел, Епископ Кишиневский и Хотинский, посещая свою епархию в 1872 г., изволил посетить и нашу деревушку (Грубно, Хот. уезд.), и по довольном обличении раскола, выходя из часовни, Его Преосвященство вручил одному старообрядческому монаху несколько книжечек, обличающих раскол, а монах сей не потрудился и раскрыть их, почитая это грехом непростительным. Его примеру последовал сын его, священник грубенский Ф. Никитин и т. д. и до того дошло, что суд над этими книгами поручили мне. Что же нужно было сделать? Написать основательные ответы на них, и вместе с книгами отослать их в Кишинев Его Преосвященству (и сей час сердце содрогается от тогдашней слепоты). Предварительно, впрочем, я писал в Москву к архиепископу Антонию Шутову, что у нас получены вопросы старообрядцам поповцам, которые без сомнения известны и вам; но его преосвященство Антоний Шутов вместо ответа на это мое письмо прислал огромный пакет бумаг, а о вопросах ни слова. Это меня несколько удивило, и стал я сам их рассматривать с той целью, чтобы написать ответы на них, почему мне был свободный доступ в библиотеку грубенского священника, которая состоит из старопечатных книг, и едва ли у здешних старообрядцев найдется подобная по своему объему.

Проверив все доказательства, приведенный в книжечках для опровержения раскола, я нашел их справедливыми. Храня однако же в тайне свои мысли относительно правоты православной церкви, и вместо того, чтобы писать ответы Его Преосвященству, стал я письменно и словесно полегоньку задевать грубенских начетчиков и священника и убеждаться в несправедливости раскола. И чем более старообрядцы горячились доказывать свою правоту, тем более мне показывался душепагубным старообрядческий раскол. Да и не только мне, а кто угодно заведи со старообрядцами подобного рода разговор, и они сейчас сами постараются доказать свою несправедливость, так что удивляться будешь, как перед истиной мгновенно исчезает всякая ложь. Например, у старообрядцев часть и почти всегда, в обвинение православных приводятся свидетельства из старообрядческих книг: «Еретик есть, и еретическим подлежит, аще и мало что уклоняяся от православныя веры»... «Вся яже чрез церковнаго предания и учительства и воображения святых и приснопамятных отец, ново сотворенная и соделанная, или по сем содеятися хотящая, анафема». «Иже в небрежнение полагающим священныя и божествтвенныя правила божественных отец наших, яже церковь утверждают, и все христианское жительство украшают, и к божественному наставляют богобоязнеству, анафема» (Старопечатная Кормчая, л. 641, и на об.).

Вот как ваших православных ценит книга Кормчая, часто говорят старообрядцы, вот какие они православные, анафеме подлежат, все правила святых отец попрали.

– Где же православные, говорил я, правила попирают, т.е. не делают так, как правила предписывают.

– Как будто вы не видите и не знаете.

– Да просим вас, укажите хотя одно правило для примера, чтобы нам знать, что вам отвечать.

– Еще бы, тебе указывать! Посмотри, как они живут, чистые скоты, нет у них ни поста, ни богослужения христианского; а хотя когда и придут в церковь поп с дьячком, и то как они служат, в час времени отслужат утреню и литургию, а всенощных у них и никогда нет, они и не знают, что это за всенощная.

– Да скажите пожалуйста, о чем начали говорить, т.е. какие правила преступают православные? Если это докажете, можно будет и о всем прочем верить вам, а если не хотите этого показать, то это есть знак, что вы напрасно клевещете на православных.

– Как же тебе показать? Тебе показали; а ты говоришь, мы клевещем.

-Именно клевещете, когда не хотите указать, какие правила преступают православные.

– Нашел православных! А почему мы для тебя стали неправославны?

– Я не говорю, что вы неправославны; а говорю, что вы раскольники, хотя и вы и больше заслуживаете на самом деле.

– А почему больше? спросили они.

– Потому, – ответил я, что вы не верите самому Евангелию Христову, апостольскому и отеческому учению. Вы говорите, что Христу верите, а почему же словам Его не верите?

– Укажи, укажи, где мы словам Христовым не верим.

– Я вас просил для примера указать мне хотя одно правило, которое преступают православные, и вы не соизволили, а посему клевета ваша остается при вас, а вы хотя и во многом преступаете Евангелие, но я приведу вам для примера только некоторые места, которые падают прямо на вас. Именно Господь сказал: «Слушаяй вас, мене слушает: и отметаяйся вас, мене отметается: отметаяйся же мене, отметается пославшаго мя» (Луки зач. 51). Этим словам Христовым вы не верите. Книга о Вере говорит, что слова эти Христом сказаны к патриархам, архиепископам и епископам, и тут же утверждает, что кто слушает патриархов, и от них освящаемых и посылаемых, Христа слушает, а кто от метается из, самого Христа Бога отметается той (Глав. 35 л 222). Вот писание свидетельствует, что вы непослушанием святителей Божиих самого Христа Бога отметаетесь. В какой тяжкий грех подвергаете себя, грех Христо отметства! Да и нас тому учите. А когда Христа отметаетесь, стало быть и Евангелию не верите: Вот и этим словам Христовым вы не верите. Созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ей (Мф. зач. 6). И еще: «Глаголю вам, велика аще свяжете на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех» (Мф. зач. 76). Вы связаны этой властью вот уже более двухсот лет, а спросите сами себя, кто вас развяжет от этих духовных уз?

– Если ты признаешь, возразили мои собеседники, что мы связаны, так и ты связан.

– Да, признаюсь, и я связан.

– Так будь же связан, а мы не признаем, что мы связаны.

– А это и есть то самое, что вы Евангелию не верите, так как не признаете над собой власти церковной. а таких людей писание называет антихристами.

– Укажи, где нас писание называет антихристами.

– А вот где: «такоже и ныне всех еретиков и сводителей антихристами, оному последнему служащими, разумей иже от единыя, святыя, кафолическия, соборныя и апостольския церкви греческия отступили, и паче, нежели похвальной правде Христов веровати велят» (Именуемая Кириллова, л. 22 на об.) Вот и еще свидетельства против вас. «Прокляти будут унижающие тя, Иерусалим, и осуждени будут все хулящие тя. (О вере, острожской печати, л. 181 первого счета). А вы сами свидетельствуете, что вы церковь иерусалимскую проклинаете, как еретическую. Между тем вы же часто поете: ненавидящи Сиона посрамятся от Господа (Во Окт. антифон 4 гласа). Что вы понимаете, когда эту песнь поете?

– А мы знаем, что мы поем; чему научены, то и поем.

– И не удивительно, что вы не знаете; писание о вас так свидетельствует, что «поелику, оставляя церковь, вы бываете оставляемы св. Духом, и не остается в вас ни знания, ни света, но тьма и ослепление. Ибо, если бы сею не было с вами, то вы не отвергали бы самого очевидного, каково например, великое по истине таинство епископства» (Посл. восточ. патр. Член 10 в конце).

– Не нами это установлено, и не нам это переставлять, были поумней нас с вами, и сей час есть, а нам довольно смотреть готового, и мы тебя просим, Бога ради оставь ты эти толки бесполезные, которыми тебя враг так сильно уловил в обе лапы.

– Я оставлю это тогда, когда вы помиритесь с православной вселенской Христовой церковью, и не будете разрушать и попирать церковные правила, и освободитесь от гремящей на вас святоотеческой трехкратной анафемы.

– Какой трехкратной анафемы?

– А вот какой. Нерадящих и преобидящих правила св. и богоносных отец наших, яже изложиша и поставиша Св. Духом на св. вселенских и поместных соборах… анафема, анафема, анафема (Зонар. гл. 145, л. 104, и на об.).

– Вот ты на своих православных прочитал это!

– Укажите, где православные преступают правила, и тогда я с вами соглашусь.

– Ну, укажи же ты, где мы преступаем правила св. отец?

– Можно бы сказать, что вы и нигде их не соблюдаете, но для примера укажу вам некоторые, именно: Апостольские 1, 14, 15, 16, 28, 30, 39; первого вселенского собора: 5, 15, 16; Гангрийского собора: 5 и 6; Антиохийского собора: 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 12, 13, 16 и 21; Лаодикийского соб. правило 15, четвертого вселенского собора 5, 20, 24; Сардийского собора 2; Карфагенского собора 6, 7, 10, 29, 43, 49, 91; шестого вселен. собора: 31, 59; седьмого вселенского собора 3, 10; первовторого собора. 12, 13, 14, 15. Все эти правила, как видите, у наших старообрядцев преступаются, вот уже более двухсот лет; а мы хвалимся, что мы соблюдаем нерушимо древле отеческие предания. Разве это соблюдение правил, если мы не так поступаем, как писано в правилах? Это разорение и попрание св. правил, за что мы и подвергаемся проклятию, и нимало не заботимся о том.

– Все это правда, но правила эти относятся к священникам, а не к нам; да и священникам иначе не было возможности и сделать, как только так.

– В том то и важность, что священство – то у нас негодно было, как прежде, так и сей час, не имеет оно благодатных даров, как нарушающее правила св. апостол и св. отец; а посему и приносит оно нам не благословение, а клятву, по свидетельству апостола толкового: Аще бо и имели Иереев от нас (от православных) отбегших, единаче тайны без единости церкви Христианския ни чесоже суть; ибо всем отлучившимся от единения церковного Бог пророком рече: послю на вы клятву и проклену благословение ваше и оклену е, и разорю благословение ваше, имже тайна совершаема бывает» (л. 548 на об).

– Если так понимать, как ты понимаешь, так по-твоему и наш поп не прав?

– Господа, я ли это говорю, какая моя здесь вина, что я говорю то, что в наших книгах писано? неужели мы не в праве читать свои книги? Мы называемся христианами, и наша обязанность – в законе Господнем поучаться день и ночь; а если не так, для чего же нам и книги?

– Книг никто не запрещает читать; да зачем так понимать, как ты понимаешь? Давно ли такой умный стал? Где твои прежние слова? Мы на тебя надеялись, а с тебя вот что выходит; ты нашим оружием и нас же бьешь; ты с наших книг оправдай нас, вот для нас это дорого будет.

– Признаюсь вам, господа, что я много времени потерял для этого, чтобы из наших книг оправдать вас, и себя вместе с вами, и свидетельствуюсь вам пред Богом, что нигде не мог отыскать свидетельства, чтобы оправдать вас, и себя с вами; а везде только такие свидетельства, что церковь Христова без епископа не может быть, как это допущено у вас.

– Правда, Господь нас прежде наказал, а теперь у нас есть епископы и священники; что тебе еще нужно?

– Вам уже объяснено, что эти ваши епископы не епископы, священники не священники, как вы и сами видели из прочитанных вам правил.

– Ну где же по-твоему правильное священство? Неужели нам идти в хохлы?

– Да по-твоему так.

– Неправда, не так; вы как были русские, так и будете; только помиритесь с церковью, то есть, не воруйте священства, как вы это делали и делаете, а спросите законным порядком, и вам дадут священство законное, зависящее от законного начальства, и будете вы знать и иметь истинное и постоянное прибежище, и тогда-то вы свергнете с себя великий и позорный грех святотатства, и тем сделаете незабвенной радость св. церкви, от которой и будете получать вечно свое спасение.

– Э! Э! – поздно мы родились.

– «Отложше убо всяку злобу и всяку лесть и лицемерие и зависть и вся клеветы (на церковь), яко новорождени младенцы, словесное и нелестное млеко (учение св. церкви) возлюбите, яко да о нем возрастете во спасение» (1Петр.2:1–2) И посему живому человеку и не рожденному, а желающему родиться духовно никогда не поздно.

– А как же мы будем понимать о своих родителях, о предках, т.е. как нам их почитать, за еретиков или за православных христиан?

– Вы предлагаете вопрос о родителях такой, какой в подобных случаях может предложить всякий еретик или даже жидовин. А если бы вы знали, как ваши родителя желают, чтобы вы возвратились в св. церковь, то сию же минуту исполнили бы их желание и тотчас присоединились бы к св. церкви. При сем прошу вас припомнить и богатого, который о муках не слушал писания, так, как и родители наши, а за ними и мы не слушаем писания о церкви, без которой нет спасения. И не о том бы заботились, как вам понимать о своих родителях, а как вам о себе понимать: «себе искушайте, аще есте в вере», как говорит Божественный апостол (2Кор.13:5). Узнав самих себя, позаботились бы, как помощь своим родителям, как лишенным всяческих средств помощи сами себе.

– Златоуст строго воспрещает сообщаться с еретиками, а по-твоему теперь нет еретиков: хохлы (православные) не еретики, мы – не еретики; где же те еретики, укажи нам, кого оберегаться?

– Охотно я указал бы вам, да вы мне не верите.

– Повторим, только правильно укажи; мы тебе не верим там, где ты неправильно указываешь; а где правильно говоришь, почему же не верить?

– Большой катехизис спрашивает, по чему познавати еретика? и отвечает: по сему, аще не имеют истинного пристанища, рекше св. апостольския церкви, аще не призывани входят в чин учительства, и учат не тако, – яко же отцы предаша нам. Как видите, это свидетельство падает прямо на вас в течение этого времени учители кто у вас были?

– Как же не было у нас учителей? Были же священники и уставщики.

– Правда, были у вас и священники, и уставщики. Да кто же из призвал в чин учительства? И притом, где они вас учили? Учитель православный должен учить свой народ в церкви, а не в часовне.

– А разве в часовне грех учить?

– Не о грехах мы говорим; а где писано, чтобы в часовне учить? А это есть признак, по которому катехизис признает вас еретиками.

– А как же правило 15-е св. апостола Павла позволяет и мирским учить?

– Упомянутое правило дозволяет мирянину учить тогда, если он будет искусен в слове учения. Вот, например, св. мученик Иустин Философ, он был мирской человек; или подобные ему, о достоинстве учения которых само учение свидетельствует. А об ваших учителях кто свидетельствовал, что они искусны в слове учения, и чему они учили, покажите?

– Но покажи же и ты нам, для чего это правило писано?

– Для того это правило писано, что если епископ усмотрит и мирского человека искусного в слове учения, то он может ему дозволить учить, несмотря на то, что он мирской.

С такими и подобными разговорами в течение 4-х лет по возможности с моей стороны я обращался ко многим начетчикам старообрядческим, и свидетельствуюсь пред Богом, что для обвинения православия и для оправдания старообрядчества ни от одного из них я, несмотря на мои сильные просьбы, удовлетворительных ответов на свои вопросы не мог получить.

После этого мне случилось быть в Кишиневе у своих родственников, которые, узнав мои убеждения относительно православия, убедили меня сходить к некоторым кишиневским старообрядческим начетчикам с сем, чтобы они показали мне, что я ошибаюсь в своих понятиях, на что я охотно согласился. Но откровенно признаюсь, что эти городские особы, почитаемые за философов (хвастунов), в религиозных понятиях нисколько не разнятся от деревенских наших мужиков. В лице их (старообрядческих начетчиков) живьем прде глазами так и рисуются те пустосвяты (Лазари и Никиты), которые за буквы подняли такой шум в России, что уже на третью сотню лет его не могут остановить и самые гениальные человеческие силы. И чтобы это значило? Или это потому, что войти в царство благодати Христовой невозможно никому до тех пор, пока Отец Господа нашего Иисуса Христа не привлечет его (Ин. 6:44); или наконец для того, чтобы желающие удобные могли сами себя проверять и узнавать, где мы находимся, что случилось и со мной. Я во многих отношениях уверился, что старообрядцы наши крайне строго придерживаются только фарисейства; по-ихнему на земле нет справедливее и святее, как только они, а прочие христиане – все обречены геене огненной. Для меня такое фарисейство старообрядцев было невыносимо, и я решился на всегда рассчитаться с расколом. Присоединился я к православной церкви 7 ноября 1876 г., и радуется душа моя радостью той, которой матерь утешает своих чад, тех, которые, быв потеряны, возвратились в ее объятия; одна только печаль сокрушает сердце мое, – это то, что родители, сродники и ближние мои остаются лишенными этой духовной радости, и я как бы что должен остался им, не приведя их в церковь.

Вскоре по присоединении моем Его Преосвященство изволил послать меня к старообрядцам на мою родину (в Грубно, хот. уезда), где я принять был ими далеко не так враждебно, как они ко мне относились, когда я еще жил в Грубном

И. д. псаломщика при кишиневской единов. церкви,

Ермил Каменщиков

(Кишиневск. Епарх. Вед. № 10 за 1877 г).

15-го дня, марта 1870 года, в Параскевиевской, в Охотном раду, церкви, совершилось присоединение к Православной Церкви из раскола крестьянина подмосковного села Любериц, Егора Алексеевича Смирнова, лет 20 от роду.

Обратившийся из раскола, родился и крещен в обществе, принадлежащем к Рогожскому кладбищу. Первые лета детства он провел в кругу родной семьи; одна девица выучила его хорошо читать и писать, почему он вскоре поступил в должность домового конторщика к небогатому фабриканту Василию К. Панковскому (ныне умершему), человеку не без влияния на своих единоверцев и односельцев. Панковский, видя хорошие способности в своем слуге, старался, как можно, разобщить его от всяких сношений с православными. Между тем его суровое обращение с добродушным мальчиком и в особенности один случай (со стороны близкого к Панковскому человека, пьяного и буйного), в котором обнаружилось какое-то зверство над ним, побудил его искать себе места где-нибудь в Москве. Родители сему не препятствовали, и Егор Алексеевич скоро поступил в услужение к одному из торговцев Охотного ряда, благочестивому сыну православной церкви. Скромность и честность молодого человека скоро расположили к себе не только хозяина, но и все его семейство; в особенности в нем принял участие брат жены хозяина И. И. М-в (потом иеромонах Иоил). Частыми беседами с Егором Алексеевичем он старался поколебать в нем раскольничьи предубеждения против православной церкви. Егор Алексеевич хотя ежегодно ходил домой на недели страстную и светлую, чтобы поговеть и помолиться в богатой моленной своего деда, тем не менее стал изредка посещать и православные храмы в Москве, интересовался беседами приходского священника с раскольниками, и наконец решился оставить навсегда наследованное от отцов и дедов старообрядство. Но его сильно смущали любовь к родителям, которых он любил со всей сыновьей преданностью. Он понимал, что своим переходом в православие, естественно, должен был вооружить против себя родителей, лишиться их любви, а с ней и всего. Такое чувство конечно было очень тяжело для почтительного сына. Но по времени, милостью Божией, и эта тяжесть облегчилась. В наступивший пост Егор Алексеевич решился всем пожертвовать, лишь бы только сподобиться причастия св. Христовых Таин в православной церкви, так как он даже не помнит, чтобы когда причащался в старообрядчестве, разве когда был младенцем. По каким то затруднениям, отец и родные давали ему возможность только исповедоваться. Раз как-то Егор Алексеевич полюбопытствовал от своей бабушки узнать, кто их духовник, который приезжает в их дом для совершения исповеди и других потреб, и почему он никогда никого не причащает, а только дает большую воду? – «Твое ли дело это знать, молокосос? Знай свои грехи, да кайся в них, а причащаться то разве всякий может»?.. Понятно, что мог произвести такой ответ в душе испытующего, который в то же время видел, как православные сотнями еженедельно в великий пост сподобляются пречистого Тела и Крови Христовы. Лишение сего пренебесного дара стало ему невыносимо. 8 марта Егор Алексеевич послал отцу письмо, в котором с полной откровенностью выразил давно таившееся в нем желание и просил на совершение его родительского благословения. Отец и мать страшно возмутились. Мать поспешила приехать в Москву, и анафематствовала сына в лицо. Отец прислал с ней письмо, наполненное страшными прещениями. Для большего их действия на сына, отец объяснялся со своим духовником; и сей последний повелел отцу возложить на сына проклятие единственно за то, что он «нарушает истинный крест православный и подвергает щепоте». Отец до слез скорбит, что сын его «вздумал положить на весь свой род несносную хулу и негодование», что родители должны «претерпевать от добрых людей стыд, а от Господа Бога великое прегрешение». Почтительный сын спокойно на это отвечал отцу письмом, которое вручал матери; но мать не хотела и в руки его взять, чтобы не оскверниться. Письмо однако же было послано по почте. Вот что писал 12 марта Егор Алексеевич своему отцу: «Любезнейший мой тятенька! Получил я от вас такое письмо, которого я никак не ожидал. Вы не только не благословляете меня в предпринятом мной намерении, но еще страшно проклинаете. Что же это значит? Разве я хочу принять жидовство, или магометанство? Нет, я ищу православного христианства, и по благодати Божией, нахожу его, в всей светлости и чистоте, только в церкви греко-российской. А вы за это меня проклинаете!!! Есть ли в вас истинно родительская любовь ко мне? Старообрядство мне давно представлялось сомнительным путем ко спасению. Вы вспомните, что я с младенчества не причащался страшных и св. Христовых Таин, следовательно, доселе был не с Господом, а только с одним грехом. А теперь я сомневаюсь, есть ли у старообрядцев святые тайны? Кто наш духовный отец? Кто ему дал власть вязать и разрешать? От кого он получил дар Хиротонии и благодать Священства: е от Антония ли, который дважды крещен, сначала в церкви Великороссийской, а потом на Преображенском кладбище? Может ли быть пастырем душ человеческих двукратно крещенный? Мы по символу веры исповедуем едено крещение, а не два. Таких ужасных преступлений я не вижу в церкви великороссийской; в ней благодать архиерейства свято и непрерывно от самих Апостолов идет; а в старообрядстве сей благодати не было почти двести лет; недавно принес ее будто бы из Греции какой-то сманенный в Австрию за деньги архиерей. Батюшка! Одумайтесь: бывало ли так у истинных христиан? Какую вы находите ересь проклятую в церкви великороссийской, за которую вы меня так жестоко казните духовно! Поспешите успокоить мою совесть. Я буду ждать сего успокоения ежеминутно. Вы клятвой меня устрашаете. Нет, вы мне сначала с любовью, в духе отеческой кротости докажите, что я заблуждаюсь. Убедите меня, что я в старообрядстве могу спастись. А я теперь опасаюсь, как бы в нем не погибнуть, ибо в нем нет духа Христовой любви, а только одна клятва, как в ветхом законе.

Простите меня Бога ради, и поспешите мне ответить. а замедлите, то я поспешу исполнить то, к чему стремлюсь всей душой.»

Напрасно Егор Алексеевич ожидал от отца разрешения предложенных ему в письме недоумений. Тщетной оказалась просьба его отцу, чтобы тот убедил его в святости старообрядчества. Отец во втором ответном письме обходит все существенное, как написанное от «глупого и безрассудного безумия». Он только просит во имя Бога и сыновней любви, оставить по крайней мере отложить, до другого времени, задуманный переход в православие… Но подобная просьба, после проклятий была уже бесполезна. Памятуя слова Господа: приидох разлучити человека «на отца своего… и иже любит отца или матерь паче Мене несть мене достоин» (Мф. 10:35:37), Егор Алексеевич обратился с молитвой к Господу, чтобы Он милосердно принял добровольно приносимую жертву покорности Его Божественному Слову; чтобы он, ими же весть судьбами, Сам утешил и вразумил скорбящих родителей, и умягчил бы их озлобленные сердца. Сопоставляя в уме своем вышеприведенные слова бабушки о Таинстве Причащения с Христовой заповедью о чаше нового завета: «пейте от нея вси», Егор Алексеевич поспешил пред лицом Божиим, среди многочисленного собрания во храме православных, торжественно сказать: «от всего сердца моего желаю присоединиться к православно-кафолической церкви». С миром преклоняя главу под руку православного священника, совершавшего над ним чин присоединения к православию, радостно принял печать дара Духа Святого, Который доселе не имел, со страхом и верой наконец вкусил бессмертные Трапезы, громко обещаясь Господу не давать лобзания, как Иуда, но смиренно умоляя помянуть его, как разбойника, в царствии своем.

«Да», говорит мне Павел Иванович, «и на уме у меня не было сделаться православным, а вот Бог сподобил».

Я пожелал узнать, как произошла с ним такая перемена, – как это он из записных раскольников вдруг стал таким добрым и ревностным сыном Церкви, и попросил его рассказать об этом.

– «Да, Василий Гаврилович, теперь я православный христианин; и таковым останусь на веки. Меня вразумил сам Бог. Слушайте, я расскажу, как это было. Однажды мне пришлось идти мимо Спасского монастыря в то самое время, когда служили там обедню. Только что поравнялся я монастырской церковью, слышу пение тамошних певчих. Любопытство подстрекнуло меня – зайти посмотреть хот раз в жизни, как все там делается. Прежде я страшно был предубежден против церкви православной, потому был предубежден против церкви православной, потому что побыть в ней, по убеждению раскольников, значит оскверниться: но меня влекло туда что-то непонятное. Впрочем, у меня была мысль зайти только на минуту, и потом поспешить в свое место. Что тут, думал я, выйдет особенного, если зайду посмотреть на богослужение и чин церковный? Можно было предполагать, что, всосавшись с молоком матерним неприязнь к церкви православной, я вынесу из нее не тихое и безмятежное спокойствие души, а хулу и проклятия. Но не то вышло на деле. Право слово – человек предполагает, а Бог располагает. Неисповедимы пути Промысла! Он ведет нас ко спасению так, что мы того и не замечаем.

Вхожу в церковь; Боже мой! Как вдруг стало страшно. Душа моя возмутилась, хотел было уже выйти, – но посовестился. Я остановился у порога, да мне и прилично было стоять там. В то время я походил на волка, попавшего в стадо кротких овец. Но ненадолго пришлось мне поддерживать дерзость своих взглядов и ожесточенность сердца: не успел я стать на место, как уже почувствовал себя не таким, каким вошел в церковь. О, какое спасительное действие имеет она на сердце даже ожесточенное и на ум, омраченный предрассудками! Теперь я вполне убежден, что в храмах православных обитает благодать, спасительная всем человекам и призывающая всех к покаянию. Она коснулась и моей загубленной души. С того же времени начался во мне нравственный переворот. Служба, против которой я издавна был предубежден, казалась мне вовсе не такой, чтобы можно было порицать ее. Все было так чинно и благоговейно. Тихое, стройное хоровое пение трогало меня до глубины души. Я начал молиться… Что же, думал я после нескольких поклонов, что тут – в храмах православных нечестивого, еретического, чтобы не ходить в них, чуждаться их, что здесь противного духу христианскому, как говорят раскольники? Не здесь ли только совершается служба-то истинно-православная и по чину древних отцов?! Да, я вполне разубеждался в своих предубеждениях, и ясно увидел недобросовестность моих родителей и учителей, воспитавших меня в раскольнических понятиях и заставлявших слепо верить всем клеветам, какие взводили они на Церковь. Грустно стало мне… Между тем, как я перерождался духовно, вышел из алтаря настоятель монастыря проповедовать слово Божие. Проповедь окончательно порешила мое обращение к Церкви православной; особенно слова священника Киприана: «кому Церковь не мать, тот не имеет права назвать Бога Отцом», произнесенные проповедником, пронзил насквозь мое сердце. Здесь совесть сильнее прежнего заговорила мне, что я не сын Церкви, отщепенец, враг ее, следовательно, враг Божий… Я с умилением сердечным преклонил колена, и подобно мытарю евангельскому, стоящему издалече и не могущему ни очию своею возвести на небо, воскликнул: «Боже! Буди милостив мне грешному!»

Не со злостью к Церкви, не с враждой к ней, а с любовью, с верой в нее, как истинно православную, пришел я домой после обедни. Что же встретилось мне дома?! – С моим приходом и с первыми словами, что я не принадлежу более раскольникам – вспыхнула против меня сильная вражда. Брань родителей и раздор с женой не прекращались. Долго боролся я и с расколоучителем, который ежедневно приходил увещевать меня. Но Бог помог мне остаться православным. Докучливые посещения расколоучителя подали мне повод еще более укрепиться в православии; потому что для состязания с ним я по необходимости должен был читать книги, особенно те места в книгах, на которых раскольники основывают свое учение, чтобы проверить прежние свои убеждения и видеть – на сколько сильны и верны доказательства отступников от Церкви. Тут-то я увидел, как шатки, мало того – как недобросовестны раскольнические толки!.. Я настолько убедился в православии, что расколоучитель наконец должен был оставить все свои надежды возвратить меня к расколу. После того мне легче уже было действовать и на семью. Через неделю мы все сделались православными, и православными останемся навсегда. Дай Бог, чтобы и прочие наши братья по расколу обратились к истинной Церкви…

«Ох! как грустно, что раскольники и ныне не образумятся, при всех очевидных доказательствах не убедятся, что благодать Божия обитает в храмах православных, что благочестие не утрачено, вера не искажена, книги не испорчены. Но если уже они так жестоки сердцем, очи свои смежили, чтобы не видеть истины, ушами своими тяжко слышать ее: то зачем поносить православную Церковь, не имея на это решительно ни основания, ни права? Поневоле вздохнешь с сожалением, и скажешь: только одно упорство, затаенная неприязнь запрещает раскольникам сознать все сплетения лжей своих»!!..

Василий Кортнев

30 января, 1863г., Село Заплавное Царевского уезда, Астр. губ.

Рассказ священника

Мне неоднократно случалось беседовать с болящими раскольниками и из всех случаев четыре очень для меня замечательны и достопамятны. В селе моем были три крестьянина и одна крестьянская жена, – все они с малолетства находились в расколе, были престарелых лет, и потому закоренели в заблуждении; у двоих из них семейные были все православные; у одного как семейные, так и родственники – все закоренелые раскольники; а у раскольницы женщины семейные хромали на оба колена: отчасти придерживались раскольнических заблуждений, но и с церковью не расторгали союза. Дома раскольников, имеющих в семействе и родстве православных, неоднократно были в течении десяти, или более лет, посещаемы мной, то для исправления треб, то для исполнения других пастырских обязанностей; в доме же раскольника с раскольническим семейством и родством я не мог быть так часто, как у первых, но избрал для собеседования с сим семейством время, удобное для себя и для всех семейных раскольника. Посещая дома первых, я старался не уходить из дома, не сказав чего-либо им в наставление касательно веры и жизни христианской и не высказав сожаления о тех, которые не стараются узнать, в чем состоит вера истинно христианская, и как жить истинно по-христиански; по временам в сем наставлении касался стороной раскольнических заблуждений и обращался к раскольнику со словами: «поверь себя священным Писанием, соборами и житиями св. Отец, – так ли ты веруешь и живешь, как повелел тебе Бог в законе Своем, и так ли ты понимаешь священное Писание, как понимали св. отцы и святые соборы (раскольники, кроме женщины, все были начетчики)»; но каждый раз те, которым я давал такие внушения, безмолвствовали и не подавали никакой надежды к обращению; но вот все они поочередно тяжко заболели, и к каждому из них я являлся для пастырского увещания. Приступая к одру болящих, я вообще приступал так: в начале помолюсь Богу и пред одром болящего тайно прочитаю молитву: «да воскреснет Бог и расточатся врази Его»; потом ласково приветствовав болящего, спрашивал, сколь тяжка его болезнь и в чем она состоит, и советовал, чтобы он старался не столько об излечении своей болезни, сколько о приготовлении себя к будущей жизни, и чтобы потому. переносил болезнь свою с терпением и благодарением Всевышнему Богу; далее я приводил примеры из житии святых, как они для спасения своей души терпеливо переносили все напасти и скорби, потом указывал на скорби будущего века и, сравнивая их с настоящими, говорил так: вот здесь нам, грешным, тяжко терпеть болезнь временную, а там за гробом всем нераскаянным грешникам будет скорбь и теснота вечная, бесконечная и столь нестерпимая, что, по словам Писания: «в тыя дни взыщут человецы смерти и не обрящут ея: и вожделеют умрети, и убежит от них смерть». (Откр.9:6); и Апостол Павел утверждает, что «Господь Иисус Христос во огни пламенне даст отмщение неверующим Бога и не послушающим благовествования Господа нашего Иисуса Христа: иже муку приимут и погибель вечную от Лица Господня и от слова крепости Его» (2Сол.1:8:9). Напомнив сии и другие Писания, я переходил к речи о истинности православной церкви, о ее пребывании до скончания века и о необходимости, для спасения, союза с Церковью. Все сии раскольники имели под руками своими книгу – «Сын церковный», которую у одного из них я брал для прочтения; посему в доказательство того, что никто не может вязать и решить грешника кроме Иерея, читал им из этой книги лист 29 и наоб. 30: «велик есть чин священнический, то бо есть апостольское наследие, и того ради дана им от Бога власть над душами человеческими, иже могут вязать и разрешать и проч. Ты, се слышав, без него не живи. Аще что пред Богом согрешивши, то к нему приходя исповедуйся: той будет о тебе ходатай к Богу и той развяжет тя от греховного связания. Без него же никто же разрешить тя может. Священника везде и всегда почитай, наипаче же отца духовного… взыщи себе и позови его, и не буди без него. Пишет бо ся у нас во христианском законе: «иже кто в мире живет, и отца духовного себе не имеет, той несть христианин. И паки: горе человеку тому, живущему в мире, иже умрет, а отца духовного себе не имеет, лучше бы ему было еже не родитися». А для удостоверения в том, сколь необходимо для спасения приобщение св. Таин, я приводил слова самого Господа: «аще не снесте плоти Сына человеческого, ни пиете крови Его, живота не имате в себе» (Ин.6:5:4). После чего говорил болящим: видите ли, что, без приобщения св. Таин, никто не может наследовать царствия небесного; по сему то и все угодники Божии за великое почитали св. приобщения и часто приобщались, а особенно желали сподобиться причащения при кончине своей, и по желанию их Бог посылал к ним в непроходимые пустыни иереев для совершения над ними таинств покаяния и приобщения. Так, например, к преподобной Марии Египетской послан был промыслом Божиим при кончине ее старец иерей Зосима. Но мои увещания ни на одного из них вдруг не действовали; они видимо тяготились моим присутствием и отворачивались к стене. Я уходил от них с сердечным сокрушением и просил их, чтобы они хорошенько подумали сами о себе и молились Всевышнему Владыке о том, чтобы Он послал им узнать истинный путь ко спасению и с тем оставлял их, представляя решение всего дела суду их совести; и благодарение Всевышнему Богу! Он открыл им умные очи и смягчил окаменелые сердца их. Каким же образом это произошло, расскажу о том порознь. На другой день после увещания, сам раскольник К. Л. присылает за мной, чтобы я пришел к нему со св. Дарами, и я с радостью поспешил немедленно это исполнить; и как я только переступил через порог в дом безмолвного вчерашнего моего собеседника, он пал на колени и, делая земные поклоны Христу Спасителю, на груди моей во св. Дарах принесенному, слезно умолял Его во всеуслышание, да не отринет его грешного и заблудшего. Потом он стал просить меня, чтобы я его исповедал и сподобил св. Таин. Когда я начал читать молитвы по чину исповедания, то он ни единого слова не пропускал без вздоха и слезного рыдания. Покаяние принес чистосердечное и сокрушенное и после оного был приобщен св. Таин и когда он читал вместе со мной молитвы: «Верую Господи» и т. д., то так же произносил каждое слово с рыданием. На другой день после приобщения св. Таин, не имея еще облегчения в своей болезни, пожелал, чтобы совершено было над ним таинство елеосвящения, и желание его было исполнено.

После сего через неделю стариц выздоровел и жил не мене двух годов и не только в установленные посты, но и в другое время часто исповедовался и приобщался св. Таин. Он умер истинным сыном Церкви, по совершении над ним таинств елеосвящения, покаяния и причащения.

Второй раскольник по первом увещании остался так же не преклоненным. Болезнь у него была весьма тяжка, и годами он был старее первого. Видя старика в опасном положении, я на другой день после утрени без всякого приглашения пришел вторично к нему; дом его был близ церкви; я нашел старика лежащим на одре лицом к стене, с закрытыми глазами. Осмотрев его, я оградил его со всех сторон крестным знамением и потом стал как бы в забытьи лежащего пробуждать; на зов мой он откликнулся; я начал ему говорить: дедушка! позаботься при последнем конце о своей душе, – она вечно будет жить в мучении или в блаженстве. Тело – земля или перст земли и в землю опять обратится; а душа возвратится к Богу, и должна отдать отчет в делах своих, какие соделала с телом. После сего я кротко объяснил ему, сколь необходимы для спасения таинство покаяния и причащения, и что сии таинства не чрез кого-нибудь другого могут быть совершаемы, как только через священника, рукоположенного православным архиереем, – потом говорил, что без православной Церкви нет спасения, и как во дни всемирного потому избавились от потопления только бывшие в ковчеге, так и ныне по словам Писания и учению св. отцов только те могут спастись, кои пребывают в недрах матери своей Церкви. Раскольник все молчал, наконец сказал: «поди и более не трудись, мне уже не до слушания», – махнул рукой и поворотился опять к стене; мне оставалось нечего делать, а притом и время пришло служить литургию; я с душевным прискорбием отошел от него, но просил и молил семейных его (семейные его все православные), чтобы некоторые из них шли за литургию и помолились Господу Богу, о вразумлении упорного старца. И чтобы о том же помолились и оставшиеся в доме. Так и сделали. При нем жили две незамужние дочери пожилых лет, весьма набожные и усердные к церкви. Одна из них осталась при одре болящего, а другая была за литургией. После литургии я послал ее в дом с тем, чтобы она известила меня в каком положении и при каких мыслях находится ее отец; оказалось, что он остается при тех же мыслях, а положение его становится час от часу опаснее. Не зная уже, какие принять меры, я припомнил, что мне рассказывал один благочинный Владимирской губернии, когда я учился еще в семинарии. Благочинный неоднократно ходил увещевать одного закоренелого раскольника, так же болящего, но все его увещания оставались тщетными; наконец, собравшись идти к нему последний раз, он взял с собой священническое полное облачение, и пришедши в дом, стал облачаться на глазах раскольника, читая молитвы пред каждым облачением во услышание раскольника; облачившись, со слезами умолял – его отступить от заблуждения, говорил ему о страшном суде, о вечных муках нераскаянных грешников, а так же о блаженстве праведных , и заключил такими словами: «вот теперь для тебя последняя минута, – избирай любое, рай или ад, а после смерти нет покаяния». Конечно, прибавил благочинный, здесь нужны пастырю слезы сокрушения и умиления, и они непременно будут, если пастырь исполнен чистой любви к заблудшему. Вспомнив этот рассказ, я решился употребить тот же способ действования в отношении к болящему раскольнику. И что же? Мой раскольник вдруг переменился и говорит мне: «поскорее меня исповедай и приобщи, смерть моя близка». В ту же минуту я приступил к совершению сих таинств, болящий принес чистосердечное покаяние во всех грехах, от юности им содеянных, потом был приобщен св. Таин и после приобщения возблагодарил Бог, что он не забыл его, грешного. Вслед за тем болящий просил меня поскорее прийти к нему, для совершения над ним таинства елеосвящения, которое и было совершено; после сего жизнь его продолжалась не более пяти часов.

Теперь скажу о раскольнице. При первом и втором увещании она была так же безгласна и, по-видимому, так же не давала никакой надежды к обращению. Для обращения ее я употребил, при помощи Божией, следующее средство: прихода моего одна незамужняя девица, усердная к храму Божию и доселе провождающая жизнь свою в девстве, молитве и трудах, находилась в ближайшем родстве с раскольницей; через эту самую девицу я и решил действовать. В начале я ей самой объяснил, сколько раскол пагубен и почему именно, внушил ей, что все мы должны стараться о спасении каждого ближнего, как и о спасении себя; преподал ей наставление – как и что говорить с раскольницей. Девица с радушием взялась за сие дело, – целую ночь она говорила с раскольницей, и раскольница долго не склонялась; наконец увещания девицы, дышавшие горячей любовью к заблудшей, и слезы ее тронули окаменелое сердце раскольницы; ее объял страх и трепет от представления вечных мук, и не ожидая рассвета утреннего, она посылает эту же девицу за мной; я немедленно явился и спросил раскольницу: чистосердечно ли она желает принести покаяние и принять святое приобщение; и когда она сказала: желаю от души, тогда я приступил к совершению сих таинств; в исповеди с сокрушением она признала свое заблуждение и принесла чистосердечное раскаяние во всех содеянных ей грехах и в своем заблуждении; по исповеди – приобщилась св. Таин, а через одни сутки кончила жизнь.

Скажу наконец об обращении болящего раскольника, жившего среди семьи закоренелых раскольников; на него труднее было действовать, потому, что семейные и родственники всеми мерами старались даже в начале отклонить меня от разговоров с болящим; они говорили, что он или в беспамятстве лежит, или лишился уже слуха и языкоглаголания. При этом, чтобы скорее выпроводить священника, родственники раскольника с притворной вежливостью и жалостью обращаются к священнику всегда с такими словами: «ах, батюшка, мы тебя затруднили понапрасну, простите нас, но сделайте милость, примите от нас за ваши труды, – вам не грех принять от нас, – вы трудились, – нам грешно отпустить вас так даром»: и потом в успокоение совести священника прибавляют: «ваш долго – учить нас, – и вы учите нас, а мы не слушаемся, – так уже не вы в грехе, а мы». В это время я обратился с теплой молитвой ко Господу, дабы Он избавил меня от сего искушения; а чтобы узнать, подлинно ли болящий находится в таком положении, о котором свидетельствуют семейные его, для сего я постарался всех семейных и родственников удалить от постели болящего, сначала действовал на чувственность его страхом будущего наказания за содеянные каждыми из нас грехи. Болящий раскольник пред смертной минутой от пастырского увещания приходил в некое душевное смущение, но только союз родства удерживал его в заблуждении. Ясно было, что родственники препятствуют ему слушать меня, и что он опасается прогневать их вниманием ко мне. По всему видно было, что для них невыносимо было мое присутствие, и я удалился; но я знал, что болящий раскольник дружен был с православным крестьянином села моего, умным и знающим хорошо священное писание; его то я и послал к болящему с тем, чтобы он постарался уговорить его оставить заблуждение и в случае успеха дал знать мне. Крестьянин так и сделал. Раскольник в полночь присылает своего приятеля крестьянина за мной тайно от всех семейных; все изумились при моем прибытии и стали делать мне денежные предложения, чтобы я ни себя, ни болящего не беспокоил, а православного крестьянина стали почти насильно посылать домой; но болящий раскольник сказал семейным: «не беспокойтесь, я призвал батюшку написать духовное завещание касательно всего моего имения, а этот друг мой будет при сем свидетелем, – так выйдете все, мы займемся этим делом, пока Бог не отнял у меня языка». Родственники успокоились и все отошли в другую комнату, а больной, вместо духовного завещания, открыл мне все свои сомнения и требовал от меня пастырского наставления; и когда я решил его сомнения и показал, сколь гибельно его заблуждение, тогда он от сокрушения сердца заплакал и наконец сказал: «смерть моя. как чувствую, близка, но надеясь на милосердие Божие, может быть, до утра проживу, – так приди ко мне, батюшка по утру рано со святыми дарами; я приготовлюсь, а семейные пусть пока будут покойны». Поутру я пришел и приступил к совершению таинств покаяния и св. причащения, и вот тогда то по всему дому раздался плачь и рыдание; родственники раскольника, как злые духи, в исступлении кричали ему в двери: что ты сделал с собой, кого ты послушался? Где твоя будет душа? Как мы тебя будем поминать? Но благодарение Всевышнему Богу! Больной не обращал на них внимания и, углубившись в самого себя, покаяние принес чистосердечное и приобщился св. Таин с христианскими чувствами, и после сего жизнь его продолжалась только до вечера того же дня. Так судьбы Божии – бездна многа и часто неведомы тому, в жизни которого они проявляются.

Свящ. Иоанн Сапоровский

Душеполезное чтение 1864 г. за месяц декабрь.

Провидение судило мне проводить жизнь на крайнем юге нынешней России, в так называемом Новороссийском крае, в Бессарабской области; но родиной моих ближайших предков была одна из коренных русских губерний, – они вышли с берегов кормилицы Волги и немало странствовали, не мало потерпели горя и нужды, прежде чем нашли себе пристанище в пределах Новороссии. В этих странствиях, мне суждено было принять участие при самом появлении моем на Божий свет.

Грамоте учил меня дед. Научил меня он немногому, но приверженность к расколу и вражду против церкви старался поселить во мне с малых лет. Все раскольничьи обычаи и предания, также разные кривые толки о вере правой и неправой, приходилось мне видеть и слышать в семье нашей каждодневно, и таким образом свыкся я с расколом рано.

Думая, что выучен я достаточно и подрос на столько, что могу кое-что работать, дед мой написал в Кагул к одному знакомому купцу, чтобы тот принял меня в услужение, а сам в 1851 году ушел в Куреневский монастырь, и там постригся в монахи под именем Аркадия.

В 1855 году, находясь в услужении у кагульского же купца Ф. И. Блохина, ездил я повидаться с моими родными, заезжал я в Куреневский монастырь к моему деду: отец Аркадий благословил меня иконой и дал мне на память листовку. В конце 1856 года я виделся с ним еще, и уже в последний раз. Он был тогда в Ананьеве, у моей матери, больной, так что едва-едва узнал меня. вскоре потом отвезли его в монастырь, и здесь, 10 числа января месяца 1857 года, умер он, оставив по себе память великого ревнителя «старой веры», не только в нашем семействе, но и между всеми, кто знал его.

Во время пасхи 1861 года, я ездил в Бендеры, где нашел себе невесту, с которой и вступил в брак 7 мая того же года: венчал нас в Куреневском монастыре Плосковский поп, Софроний. Тогда-то, как ехал я из Камрата на совершение брака, случилось мне встретиться с отцом Пафнутием⁵, бывшим епископом коломенским, в Ончакраке в доме купца Гребенникова. Отец Пафнутий благословил меня на вступление в брак и много беседовал со мной и другими. На меня он произвел тогда сильное впечатление: я дивился его основательному знанию священного Писания и редкому умению говорить, и я думал тогда: «вот если бы у нас побольше было таких то пастырей! А в то ведь горе и раздумье берет, как посмотришь на попов наших: иной крестьянин живет лучше их, да и грамоту знает тверже». Помню я, что о. Пафнутий всем тогда нравился, даже и тем, которые не принимали белокриницкого священства; некоторые даже сравнивали его со Златоустом за его проповедничество. А теперь эти же самые люди кричат совсем другое; сколько ублажали тогда, столько теперь злословят и проклинают.

Но возвращусь к рассказу о моей жизни. В то время, когда я вступил в брак, был я большим ревнителем раскола, и если случалось от кого-нибудь, особенно от своих (ибо и между ними встречаются, хотя редко, люди рассудительные и беспристрастные) слышать благоприятные отзывы о церкви, то приходил в великое негодование, не желая и слышать таких, как мне казалось тогда, нечестивых речей⁶. Не мог я однако же не чувствовать, что при всей моей ревности о старообрядчестве не имел об нем надлежащего понятия и совсем не знал того, что говорилось и было писано против раскола, ибо таких сочинений никогда не приходилось читать. И вот увидел я как-то у одного знакомого мне беспоповца, а теперь сына православной церкви, Ефима Павлова, какую-то книжечку, писанную беспоповским учителем и направленную против раскольников, приемлющих священство. Я полюбопытствовал прочесть ее, и возражения против поповцев показались мне так сильны и основательны, что возбудили во мне сомнения относительно многого, во что я верил дотоле без всякого рассуждения. Но вспомнил я, как родственники отца Пафнутия мне рассказывали, что он многих беспоповцев побеждал и даже некоторых убедил оставить их учение и принять австрийских священников. Это и привело меня к мысли, что значит неправы беспоповцы и истина на нашей стороне. Однако же сомнение уже запало мне в душу и ничего так не желал я, как видеть основательное опровержение беспоповских лжеучений.

Вскоре после этого зашел к нам в лавку здешний священник отец Кириак. Среди разговора упомянул он о Розыске св. Димитрия Ростовского. Я и попросил у него этой книги почитать. Это была первая книга из написанных православными против раскола, которую пришлось мне прочесть. Признаюсь, я читал ее с недоверием, ибо с детства еще внушено было мне, будто все, что пишут об нас православные – не правда и клевета. Но в Розыске так ясно и убедительно говорилось о многих наших обычаях и мнениях, что заставляло невольным образом призадуматься. Особенно же обратили мое внимание разные приведенные там доказательства против учения беспоповцев. Хотелось мне только удостовериться, справедливо ли приводятся в Розыске разные свидетельства. И я сделал один опыт. В статье о кресте четвероконечном, которые беспоповцы, да и некоторые из наших, называли печатью антихриста, на Воздвижение честнаго креста: я справился с каноном; оказалось, что выписка сделана верно. Сделал некоторые другие справки, и тоже оказалось, что ссылки сделаны правильно. Тогда решил я, что и все сказанное в Розыске против беспоповского учения есть настоящая истина. Но, признав св. Димитрия победителем беспоповцев, не мог я внутренне не сознаться, что многое и из нашего учения опровергнуто им основательно, хотя не мало огорчили меня некоторые резкие выражения об уважаемых нами обрядах, допущенные ими в Розыске. Так явились у меня первые сомнения относительно раскола.

Происходило это в 1864 году. В это время у нас шли уже толки об «Окружном Послании», но самого послания мы еще не видали и не читали. Я убедительно просил одного старообрядца в Бендерах, чтобы списал и выслал мне копию с него. Спустя немного времени после того, как прочитал я Розыск св. Димитрия, получаю наконец и список Окружного Послания. Глубокое впечатление оставила во мне эта небольшая тетрадка; в ней я нашел ясный и превосходно высказанный ответ на многие, тогда занимавшие меня, вопросы и подтверждение многому, что и сам начинал уже внутренне сознавать. Во-первых, нашел я в ней сильное поражение беспоповских мнений, в особенности о имени Иисус, о кресте четвероконечном и др. – мнений, которых держались и многие из наших, в том числе и дед мой. хотя и не бывший беспоповцем, но мысливший и учивший по беспоповски. Далее нашел весьма основательные замечаний на сочинение «о винном сотворении», «о бражнике», «о картофии», и на другие нелепые раскольничьи тетрадки, которые и сам я читал в прежнее время, но которым и тогда уже не имел веры, по причине явной их нелепости. Замечания Окружного Послания на эти нечестивые тетрадки потому особенно и понравились мне, что согласовались с моими собственными о них мыслями. Но особенно был я благодарен автору Послания за его здравые и умеренные суждения о церкви православной; нечто отрадное и успокаивающее чувствовалось в словах его, нечто примиряющее нас с той единой святой церковью, с которой двести лет тому назад находились мы в неразрывном союзе… Одним словом в Окружном Послании все сказано как то хорошо, искренне, спокойно, без дерзких выходок; ни на кого клятвы не положено; обычных дерзких выходок против церкви «Великороссийской» вовсе не было; за государя, нашего отца и защитника, строго заповедано молиться; – все как-то сближало нас и с церковью и с отечеством, и не выставляло нас на вид точно каких-нибудь отверженцев.

Вот какое отрадное впечатление произвело на меня Окружное Послание. И кто же из благоразумных старообрядцев, думал я, не порадуется, что явился человек, который успел сказать нам все, что сказано в Послании, и как не благодарить наших верховных пастырей за издание Послания в наше руководство. А между тем, что же я увидел и услышал? Увидел, что многие из наших кривотолков восстали против Послания, находя в нем что-то новое и даже еретическое, услышал, что даже между самыми нашими пастырями возникло разделение из-за Окружного Послания: явились приемлющие и не приемлющие оное, и одни других предают проклятию; услышал, что об этом соблазнительном разделении в расколе уже пишут и печатают. Все это удивило и огорчило меня до крайности, и стал я еще с большим вниманием всматриваться во все, у нас происходившее.

Тем временем получил я при «Сыне отечества» объявление, что поступила в продажу книжка, в которой пишется об Окружном Послании и об изгнании из Москвы митрополита Кирилла. Так как мне любопытно было видеть, что там написано об Окружном Послании и о прочем, то книжку эту поспешил я выписать. Понравилось мне, что писавший ее православный сочинитель так любовно говорил в ней об Окружном Послании и нигде ни одним словом не оскорблял старообрядцев; самые замечания его о противоречиях, какие нашел он в Послании, и о некоторых наши мнениях и обычаях, только возбуждали к более внимательному размышлению о старообрядчестве и невольно заставляли сознаться, что много у нас действительно погрешительного. С этих пор я уже не стал чуждаться чтения книг о расколе, писанных православными. А между тем раздор через Окружное Послание у нас все увеличивался. В Плоском, да и в других окрестных местах, старообрядцы разделились на две партии, и раздоры между ними не было никаких средств усмирить, тем более, что к партии раздорников принадлежали люди самые грубые и невежественные. С невыразимой сердечной болью смотрел я на все это, и, движимый ревностью по вере и желанием мира церковного, написал в виде уверения и увещания заблуждающих одну тетрадку. В ней я старался доказать, что Окружное Послание не только не содержит в себе ничего новоумышленного, тем паче еретического (как несправедливо утверждают раздорники), но «если кто захочет обсудить его здравым смыслом и беспристрастной совестью, то напротив найдет в нем очень много полезного, ибо оно открыло нам глаза, как следует понимать некоторые церковные предметы, которые мы когда-то вслед за другими очень хулили или по крайней мере не почитали, как следует"(напр. имя Иисус, крест четвероконечный); раскрывал далее, как безумно и нечестиво воздвигать брань в христианстве из-за такого полезного сочинения, и особенно восставать против издавших его епископов⁷; доказывал, что незаконно отдалились от них ради Окружного Послания некоторые из наших священников, и что за сие подлежат они тяжкому осуждению, тем паче, что и других влекут за собой; в заключение же я старался оправдать себя за сочинение моей тетрадки, и вот именно в каких словах я писал: «Думаю, что мне многие скажут: зачем я написал все сие, будучи простой человек и мирянин, не имеющий права учить? Но я и не хочу, а только, видя раздор и между нами друг от друга разделение, и искренне обо всем этом соболезнуя, не мог быть равнодушным зрителем. Поэтому и написал се, не как поучая кого, но как советуя, и думаю, что меньше этим заслужу осуждения, нежели те, которые, такие же, как и я, простецы, не утверждают своих о Христе братий, а более вводят в раздор и соблазн».

Таково было содержание моей тетрадки. Составляя ее, я только удовлетворял своему желанию высказать то, что чувствую, тешил только самого себя; показать же кому-нибудь из раздорников не осмелился, опасаясь, чтоб и меня не ославили нововводителем и еретиком⁸.

В то время, когда писал я мое сочинение в защиту епископов, издавших Окружное Послание, мне еще не было известно, какой соблазнительный раздор возни из-за него между этими самыми епископами. Между тем спустя немного времени приехал из-за границы один мой знакомый, В. С. Сережечкин, проживающий в Плосском. Он рассказал мне, как митрополит Кирилл обманул митрополита Амвросия насчет Окружного Послания, и как заставил его подписать соборное действие на уничтожение Послания, как потом из Москвы ездили три человека к митрополиту Амвросию в город Цылль с жалобой на Кирилла, и как Амвросий написал запрещение Кириллу за его обман. После этих печальных, очень смутивших меня известий, случилось мне быть у князя Гагарина Стурудзы, здешнего владельца, и увидел я у него в комнатах, один № «Русского Вестника» за 1864 год, кажется 2-й. Просматривая его содержание, я как раз напал в статье «Современные движения в расколе» на рассказ о том же самом, что мне передавал Сережечкин, и притом еще здесь говорится о всем гораздо яснее и с показанием подлинных бумаг. Сомневаться в рассказе я никак уже не мог после того, что слышал прежде об этом же от своего человека; и я попросил это номер Рус. Вестника, а также и другие, в которых были статьи о расколе⁹. По прочтении стал я думать: что же в самом деле это за пастыри такие, что один другого проклинают и запрещают, так что и одного не осталось на запрещенного и на проклятого: московский духовный совет проклял митрополита Кирилла и запретил священнодействовать ему и всем его единомышленникам, а Кирилл проклял на своем соборе и запретил служение московскому владыке Антонию и другим российским епископам, и все проклинают на основании правил! Ведь это не на что не похоже. И впал я в сильную скорбь и сомнение. Что же мы в самом деле за люди, и что за христиане? Книги у всех нас одни и те же, молимся, поем и читаем одинаково, и имя носим одно, а единства между собой и любви, которая есть отличительный признак истинного христианства, не имеем. С этого времени, все мои помышления устремились к тому, чтобы тщательно и основательно испытать содержимую нами веру и причины нашего отделения от церкви. Единственный путь к сему видел я во внимательном чтении относящихся к сему предмету книг.

Из книг такого рода особенное впечатление тогда произвело на меня сообщенное мне отцем Кириаком сочинение кишиневского о. архимандрита Варлаама: «Об изменениях в чине литургии Василия Великого, Иоанна Златоуста и Григория Двоеслова, указанных в »поморских ответах, и Мече духовном«. Когда я читал оную, то думал, что если здесь все правда говорится, тогда ведь мы несомненно заблудились! Но как из детства приобретенного недоверия к писанным против раскола сочинениям я еще не мог вполне победить в себе, то и решил, что пока не увижу своими глазами в старых книгах тех самых слов, которые приводятся в сочинении о. Варлаама, до тех пор совершенно полагаться на это сочинение не должен. А чтобы поверить мои впечатления, книгу эту дал я для прочтения Ефиму Павлову, тому самому старообрядцу беспоповского согласия, о котором упоминал выше. Он, прочитав книгу, долго не признавался, что о ней думает; но однажды как-то вечером мы прохаживались с ним и завели об этом разговор. Тут он чистосердечно открыл мне свое мнение, что все, приведенное архимандритом Варлаамом из старых книг, он признает справедливым, и с какой-то особенной радостью прибавил: «слава Богу, что начинаем мы познавать веру истинную. И какая, посмотришь, благодать в церкви! Царь православный, пастыри законные, и все благолепие церковное! А мы куда забрели, и на что похожи?» – Тут же он изъявил мне свое решительное намерение оставить раскол и присоединиться к православной церкви.

Это признание его меня сильно поразило. Мысль о союзе с православной церковью с этого времени овладела и мной. Но хорошо понимая всю важность такого великого дела, я не хотел спешить им, а почитал необходимым предварительно вполне убедиться в правоте церкви. Для сего решился я приступить к чтению тех православных книг духовного содержания, в которых нет ничего относящегося до старообрядцев. Я рассуждал: положим, что книги, которыми православные учителя нас хотят уверить, и несправедливо написаны, ибо писаны для того, чтобы как-нибудь нас привлечь к церкви; но те книги, которыми они сами руководствуются и сочиняют для своего употребления, очевидно, писаны без всякого умысла и излагают их действительные мнения. Так посмотрю же я, нет ли в них чего-нибудь неправого, противного учению св. отец. Если же в этих книгах и сочинениях ничего такого нет, тогда можно верить и другим.

И стал я всевозможными способами приобретать православные сочинения духовного содержания, и читал их со всем усердием; дни и ночи проводил я в этом чтении, так что получил даже болезнь от неумеренного сидения за книгами¹⁰. Особенную важность имели для меня прочитанные тогда книги: Катехизис Петра Могилы и Догматическое богословие епископа Антония, содержащие изложение исповедуемого православной церковью учения веры. Из них увидел я, что все это учение основано на слове Божием и писаниях отеческих, и ничего неправого, тем паче еретического, в себе не содержит. Дабы еще полнее убедиться в сем, стал разыскивать, какие именно были мнения еретиков, осужденные вселенскими соборами. Для сего обратился я к Кормчей, прочел также в «Духовной Беседе» краткий обзор о вселенских соборах и в творениях св. Григория Богослова о разных еретиках, и ничего подобного мнениям сих еретиков в учении церкви Российской не оказалось. Тогда я увидел ясно, что старообрядцы наши клевещут на православную церковь, утверждая, будто она имеет ереси всех древних и новых еретиков. Какое ослепление, или какая дерзкая клевета!

Познакомясь, сколько мог, с сочинениями православных писателей и не найдя в учении церкви Российской ничего подобного тем ересям, в которых так недобросовестно обвиняют ее старообрядцы, я с гораздо большим доверием приступил и к чтению книг, написанных православными против раскола. Такого рода книг я приобрел довольно, и все прочел со вниманием. Особенную пользу принесли мне две из них: 1) «Выписки из старописьменных книг о соборной Апостольской церкви», А. Озерского, и 2) «Истинно древняя и истинно православная Христова церковь, изложение в отношении к глаголемому старообрядчеству, написанное митрополитом Григорием»: эту последнюю книгу я почитаю лучшей из всех, написанных против раскола, ибо она писана в духе кротости и не содержит в себе никаких оскорбительных для старообрядца замечаний и обличений. А любовью и кротким словом гораздо удобнее можно привлечь к себе старообрядцев.

Внимательное и продолжительное упражнение в чтении окончательно убедило меня в неправоте раскола, и мысль о соединении со святой церковью теперь овладела мной вполне. Были правда, еще некоторые неважные препятствия на пути к сему соединению, которые, как мне казалось, беспорядки в православном богослужении, которые мне случалось замечать, когда бывал я в церкви, во время служения. Привыкнув к нашим старообрядческим порядкам, не мог я без смущения видеть, что здесь в православном храме, молящиеся клали поклоны, когда их вовсе не положено, что приходного начала, семи поклонов, никто не делал, – один клал земные поклоны, другой поясные, а иной только придет, перекрестится и станет. Потом в чтении кафизм пропускали псалмы, иногда пропускали и антифоны на утрени; в молебнах не читали междуирмостных тропарей, а пели только одни ирмосы да припевы; в церковь допускалось входить католикам, лютеранам и другим неправославным. Понимал я, что все эти недостатки неважные и к существу веры не относятся; но для полного успокоения все-таки желал получить от кого-либо из православных учителей объяснение, почему недостатки эти допускаются и терпимы. Тогда я вспомнил, что игумен Парфений в одной из своих книжек приглашает желающих обращаться к нему с вопросами, для чего приложил и свой адрес. К нему то и решился я обратиться с моими недоумениями, изложив их в письме, но которое просил ответа¹¹. Хотя и очень не скоро, однако же отец Парфений почтил меня ответом, в котором нашел я довольно полезных для меня замечаний и объяснений¹².

Впрочем, и сам я рассудил, что иное есть устав, и иное неисполнение устава; что устав, содержимый православной церковью, во всем согласен с отеческим преданием; если же иногда по каким-либо причинам не во всей строгости он соблюдается, то вина за сие падет на несоблюдающего, а сама церковь от сего не повреждается.

Теперь не видел я никакой преграды к соединению с православной церковью; пребывание же в расколе стало тяготить мою совесть, тем более, что нестроения и соблазнительные раздоры в старообрядческой иерархии все возрастали больше и больше, чему я был очевидцем и о чем еще более слышал и читал. Случилось к тому, что один из знакомых старообрядцев привез мне напечатанную в Яссанах книжку, под названием «Мирная грамота и архипастырское послание митрополита Кирилла», составленную, как узнал я после, автором Окружного Послания, Илларионом Георгиевичем. В послании этом, в статье о почитании епископов, приведены слова св. Игнатия Богоносца: «елицы Христовы суть, сии со епископом суть; елицы же уклоняются от него и общение любят с проклятыми, сии с ними посекутся». И далее: «иже отай епископа что творит, то дьяволу служит». Показывая старообрядцам слова эти, напечатанные в архипастырском послании белокриницкого митрополита, я говорил: вот смотрите, сами пастыри наши сознаются, что предки наши и мы не были Христовы и диаволу работали, потому что 200 лет не имели епископов. А теперешние наши епископы откуда, и как почитать их, когда все они состоят в открытой вражде между собой и находятся под взаимным проклятием? Вообще рассуждая со старообрядцами о происходившем у них соблазнительном раздоре, я прямо высказывал мои понятия о расколе и не скрывал долее своего намерения присоединиться к церкви.

Таким образом слух об этом намерении моем начал мало-по-малу распространяться между старообрядцами, и стали являться ко мне советники с наставлениями и убеждениями оставить мое намерение. И чего только не привелось мне тогда выслушать! На какие нелепости не приходилось отвечать! Для примера приведу разговор мой с одним, известным в нашем крае, старообрядцем, В. Г. П-м, который австрийского священства не принимает, а принадлежит к так называемое лужковской секте. Проездом из Очакова в Тирасполь зашел ко мне и говорит:

– Я слышал о тебе, что ты начинаешь заблуждаться; вот видишь, я тебе говорил – не читай ты этих еретических книг; ты не послушал меня и зачитался.

– Что же, говорю, – разве я с ума сошел, что зачитался? Кажется, слава Богу, я в полной памяти.

– А зачем от веры то правой отступаешь?

– От правой веры я не отступаю, и как веровал в Господа нашего Иисуса Христа, так и теперь верую в Него же.

– Как же, веруешь ты в Исуса! ты не в Исуса веруешь, а в Иисуса.

– Положим, говорю я, – но ведь Иисус или Исус -это одно и тоже имя Господа.

– Вовсе нет: Иисус есть антихрист, в него то ты теперь и веруешь; а Исус есть Спаситель, в Него веруем мы.

– Знаете что, В. Г., говорю я, – ведь вы это богохульствуете, ведь и вы сами также веруете в Иисуса, хотя и называете его богохульно таким страшным именем.

– Нет, нет, не правда твоя, заговорил он: – мы Иисусу не веруем.

– Как же, говорю, не правда? а попы ваши лужковские не во имя ли Иисуса крещены? Вы же, принимая их, не перекрещиваете, и значит сами признаете, что Иисус и Исус одно и тоже имя Христа Спасителя.

– Однако мы, говорит он, – хотя и принимаем их, но они вычитывают молитвы от ереси приходящих.

– Это, говорю я, – не доказательство. Если по-вашему Иисус есть только антихрист, то значит попы ваши крещены только в два лица св. Троицы, в Бога Отца и в Бога Духа Святаго, а во имя Бога сына не крещены, ибо Великороссийская церковь вторым лицом Пресвятой Троицы исповедует Господа Иисуса, Которого вы не признаете Богом, и, значит, попов ваших, как крещенных не во святую Троицу, необходимо перекрещивать. А так как вы не крестите их вторично, то из этого и следует, что сами вы признаете Иисуса вторым лицом св. Торицы, Христом Спасителем мира.

– А! Что ты мне толкуешь, все это не так! Ты уж как заблудился, так и толкуешь по-своему.

– Так растолкуйте вы мне это по-вашему, говорю.

– Нечего с тобой толковать, когда ты заблуждаешься.

Так как у меня была тогда Кириллова книга, то и вздумал я показать ему некоторые места в этой книге, неблагоприятные для раскольников. – Вот, говорю, наши предки утверждали, что Никон переменил слова в Символе: нет конца, на не будет конца; а посмотрите, вот здесь напечатано: и царствию Его не будет конца. Еще предки наши говорили, что нужно читать: и в Духа Святаго Господа истинного, а Никон истинного оставил, а написал: в Духа Святаго Господа животворящего; а вот посмотрите здесь же в трех местах говорится: и в Духа Святаго Господа животворящего. Указал и другие подобные места.

– Так значит, ответил он не задумавшись, – это книга не отеческая, если в ней так напечатано.

– Да что вы, говорю я, – ведь эта книга Кирилла, изданная при патриархе Иосифе.

-- Все равно, – говорит, коли так напечатано, значит, еретическая книга.

Вот с какими совопросниками приходилось мне вести споры. И, конечно, беседы с ними не только не могли меня отклонить от намерения присоединиться к церкви, напротив, утверждали в этом намерении и еще более отвращали от раскола. Не трудно было мне отвечать подобным совопросникам, но не мало скорби приходилось испытывать, отражая нападения со стороны присных по плоти. Так узнала о моем намерении присоединиться к церкви моя мать и приехала из Бендер нарочито, чтобы отговорить меня от этого намерения. И слезы, и убеждения, и просьбы, и угрозы – все употребила она, чтобы склонить меня к исполнению ее желания. Но Господь дал мне крепости перенести и это испытание.

– Нет тебе моего благословения на такое дело, говорила мать.

– Но меня Бог благословил, отвечал я.

– Если ты меня не послушаешь, я тебя осрамлю, продолжала она, – при всех людях за волосы вытащу из церкви. И неужели ты, еще говорила она, – лучше и умнее всех стариков наших, ужели умнее твоего дедушки? Припомни, за что мы ушли из России, за что оставили дом, имущество и родных? Все за нашу веру, чтобы не идти в церковь: а ты теперь сам по своей воле идешь туда.

– Это, матушка, не резон, отвечал я, – что наши оставили имущество, родных ушли из России. Молокане и скопцы тоже бегут из России, оставляют свои дома и прочее, так неужели и они правы, тоже истинную веру содержат?

– Если бы наша вера не была правая, еще говорила мать, – то мог ли бы дедушка твой испорченных людей отчитывать?

Я опять говорю: и это не доказательство. Здесь, может быть, действовали евангельские слова, которые он вычитывал над страждущими; а такие примеры бывали прежде, что иногда и неверующие во Христа люди изгоняли именем Иисусовым бесов. Христос во Евангелии говорит: «мнози рекут Мне в день он: Господи! Господи! Не Твоим ли именем пророчествовахом? и не твоим ли именем бесы изгонихом? и не твоим ли именем многи чудеса сотворихом? И тогда реку им: аз николи же знах вас; отыдите от Мене, делающие беззакония¹³. Еще, продолжал я, – старики наши, а также и дедушка мой, имя «Иисус» называли именем антихристовым, а попов, крещенных в Великороссийской церкви во имя «Иисуса», принимали не перекрещивая, и этим сами себя противоречили, – в одно и тоже время и хулили, и благословляли. Крест четвероконечный называли печатью антихриста, и дедушка мой тоже не признавал его за истинный крест, а называл сенью креста, крыжом латинским, а равно и многое другое излагали не так, как старинные же книги учат и как теперь наши же пастыри заповедают. Из этого ясно, что предки наши, а также и дедушка, ошибались и заблуждались. Положим, и я не вздумал бы теперь присоединиться к православной церкви, но ведь я уже все-таки не был бы согласен с мнениями своих предков; теперь уже и все более благомыслящие старообрядцы сознаются, что предки их заблуждались во многом. И убедиться в этом не трудно: стоит только взять какую-нибудь из уважаемых старообрядцами книг, и увидишь, что каждая из них обличает нас в неправоте и отступлении от истинной церкви.

Матушка говорит: – может быть по книгам то ты и прав, но только на деле то у церковных все худо исполняется, и через это моя совесть никак не лежит к ним.

– Это от того, говорю я, – что мы привыкли скорее извиняем, чем православным, потому что это наши, а то «хохлы»; нас так сызмальства научили, вот мы и презираем их, как будто они не такие же, как и мы, христиане.

Мать говорит: да ты посмотри на них, какие они в самом деле христиане, как они все делают? Станут ли пить? Пьют, не крестясь; едят также, редко-редко кто из них перекрестится, да и то неистово, рукой только помахает.

– Что ж, говорю, – если кто из них чего-либо не исполняет так, как должно, каждый за себя и отвечать будет; а все же они через это не еретики, а только не исполнители отеческих преданий. А наши то все ли исполняют так, как следует? Иной, пожалуй, за каждым куском крестится, а на уме то у него Бог знает, что вертится? А лучше ли это, как крестное знамение творится с суетными мыслями, так только, по привычке?

– А живут то они как, продолжала мать, – пьянствуют, табаком все провоняли.

– Матушка! заметил я ей, – не говори ты о жизни их, не наше дело судить их. Посмотрим лучше на самих себя: хорошо ли наши то живут. И я напомнил ей о разных безобразиях, совершаемых нашими «часовенными», о которых все мы знаем, и которые исчислять здесь не стану, помня изречение: да не возглаголют уста мои дел человеческих. – Если мы станем, продолжал я, – смотреть на жизнь людей, и по ней определять правоту их веры, то придется, пожалуй, самыми правыми признать молокан; посмотри, как они живут: не пьянствуют, не слышно даже, чтобы они или девицы их песни пели; какие все они тихие, смирные, не обманщики! Кто же однако, не знает, как много заблудились они в вере?..

Такие беседы происходили у меня с родительницей. Видя мою непреклонность, не имея возможности разубедить меня в моих понятиях о расколе, она оставила меня действовать по моему усмотрению.

И так оставалось мне теперь подумать о самом главном – как привести в исполнение мое намерение присоединиться к православной церкви.

В то время как я занят был мыслью об этом, получено мной из Троицкой Сергиевой лавры известие о намерении некоторых епископов и других лиц от Белокриницкой иерархии (в том числе и знакомого мне епископа Пафнутия) присоединиться к св. церкви. Известие это доставило мне великое духовное утешение, так что я не мог удержать слез, читая то место в письме, где об этом говорилось. Особенно отрадно мне было получить такое известие об о. Пафнутии, которого уважал я за его таланты и познания в св. Писании. Если подобные люди, думал я, (и даже писал тогда в Лавру), открыто признали заблуждение раскола и решились войти в полное общение с церковью, то нам можно ли еще колебаться в таком же добром намерении? Но как исполнить его? Сначала я думал, что хорошо было бы присоединиться к единоверческой церкви, так как в ней соблюдаются те же самые обряды, к которым мы привыкли с детства (о от того, с чем вырос, отказаться трудно), – да и вообще богослужение, как мне казалось, совершается более чинно (а воспитавшегося в старообрядчестве ничто столько не огорчаем, как небрежность в богослужении)¹⁴. Но так как единоверческой церкви в нашем местечке нет, и вникнув, надлежащим образом в сущность дела, по зрелом рассуждении с товарищем моим, Ефимом Павловым, признали мы за лучшее присоединиться к церкви православной, что и вознамерились привести в исполнение 20 числа июля месяца, в день памяти св. Пророка Илии.

До наступления избранного дня, предстояло нам совершить еще один не малотрудный подвиг – убедить супруг наших присоединиться вместе с нами к православной церкви. Само собой разумеется, что мы не имели и помышления в таком великом и святом деле прибегать к каким-либо принудительным мерам, а желали действовать единственно словом убеждения и вразумления, и при помощи Божией, хотя не без труда, достигли желаемого. После сего нетерпеливо ожидали мы дня, в который предположено было совершить наше присоединение к церкви, ибо у нас в окружности носились слухи, что стала проявляться холера, и мы боялись, как бы не посетила она и наш край и как бы не умереть нам в расколе.

Наступил наконец и праздник святого пророка Илии. Рано поутру все мы исповедались у избранного нами духовного отца; потом отстояли утреню и часы; пред началом литургии священник приступил к совершению действия присоединения. Все мы, в числе 8 душ обоего пола, (то есть мое семейство, состоящее из трех душ, и семейство Ефима Павлова из четырех и еще одна женщина, его родственница) были поставлены в церковном притворе лицом на запад и, по известной молитве, нам был предложен вопрос: «отрицаетесь всех ересей и расколов?» – на который мы все единогласно отвечали: отрицаемся. По окончании начальных действий, мы введены были в церковь и совершен над нами чин миропомазания. Затем слушали литургию, и все удостоились причаститься тела и крови Христовой. С неизъяснимым чувством радости и благодарения Господу, приняли мы сей бессмертный и животворящий дар Его после продолжительного духовного глада: ибо минуло уже пятнадцать лет. как исповедовал и причащал меня один простой монах, который, как я теперь знаю, не имел и права совершать такие священнодействия¹⁵, а жена моя не приобщалась св. Таин с тех пор, как родилась¹⁶.

И таким образом, милосердый Господь ввел нас в ограду своей церкви, и к тому «несмы раскольницы, и раздорницы, но чада единыя, соборныя, апостольския церкви».

И должны мы выну славить и благодарить Бога, показавшего нам свет святой своей истины, сподобившего нас обрести веру истинную, в которой нет ни раздоров, ни разделений и толков. Сподоби же нас, Господи, в вере сей пребывать твердыми и непреткновенными до скончания жизни нашей, не взирая на все искушения и огорчения, от противников правой веры нам причиняемые!

Федор Богомолов

В последних числах декабря месяца, 1866 года, случилось мне быть в колонии Тарунино (Ончакрак), Акерманского уезда. Здесь я встретился с одним знакомым мне старообрядцем, которого, по присоединении моем к церкви православной, видел теперь в первый раз. Поздоровавшись, как водится, я спросил его: получил ли он мою книжку: «Рассказ о моей жизни в расколе и о обращении в православие?» Вопрос этот послужил поводом к продолжительной между нами беседе, которую почел я неизлишним изложить письменно и обнародовать посредством напечатания, с той единственно надеждой, не послужит ли сия беседа, при Божием благословении, ко вразумлению старообрядцев, мыслящих одинаково с моим собеседником.

Собеседник мой отвечал: книжку вашу получил и прочитал. Мы с тестем много говорили о вашем присоединении и думаем, что присоединились вы без всяких интересов, по убеждению.

– Что же, справедливо ли я поступил, по вашему мнению?

– Нет.

– Почему же?

– Потому что ты принял Никоновы новодогматствования; в этом то ты и заблудился.

– Знаете что, И. П., ведь когда вы говорите, что я заблуждаюсь, принял какие-то Никоновы новодогматствования, вы говорите это кажется мне, вовсе не разумея дела. Что это за Никоновы новодогматствования? Патриарх Никон никаких новых догматов в книги православные никогда не вносил; он только исправил книги богослужебные, согласно древним подлинникам, греческим и старославянским; и исправил собственно в словах и некоторых обрядах, а догматов нисколько не касался. Доказывать это подробно я вам не стану, потому что потребовалось бы на это много времени, да и книг для показания вам я не имею с собой. Если вы искренно желаете узнать, в чем действительно состояли сделанные Никоном исправления, я советовал бы вам прочесть: 1, историю раскола, составленную преосвященным Макарием; 2, книгу: «истинно-древняя и истинно-православная Христова Церковь», сочинение Григория Митрополита Новгородского и С-Петербургского; 3, «Выписки из старописьменных и старопечатных книг, Адриана Озерского». Только прошу вас, читайте беспристрастно, без всяких предубеждений; тогда и узнаете правильно ли исправлены Никоном патриархом книги, или нет. Теперь же я хочу спросить без епископа, – вот так, как наши предки были без епископа почти 200 лет, или не может?

– Отчего не может? Есть где-то писано, что «аще нужда надлежит, то мощно церкви быти и без епископа».

– Где же это написано, скажите мне, в какой книге?

– Книгу назвать я не могу, но знаю, что есть где-то написано; так наши наставники утверждают.

– А вы сами не читали?

– Нет, не читал.

– Так уверяю же вас, что это не писано нигде, чтобы церковь могла быть без епископа; и своим старообрядцам в этом случае вы, Бога ради, не верьте: они лгут и говорят совершенно противное учение святых и богоносных отцов. Вот послушайте, я приведу вам, что могу, из писаний святых отец, как они учат о необходимости епископского чина в церкви Христовой. Св. Игнатий Богоносец пишет: Елицы Христовы суть, сии со епископом суть: елицы же уклоняются от него и общение любят с проклятыми, сии с ними посекутся. Не бо земледелие Христово суть, но семя вражие. (3 Послание Филадельфианам). И далее: «без епископа ничтоже творите» (там же). «Никтоже без епископа что-либо да творит от подобных, яже в Церкви. Та известна евхаристия да будет, яже от епископа бывает или ему же той повелит; – не лет есть без епископа ни крестити, ни предложения творити, ни жертвы проскомисати, ниже церковных пиров содержать». В четьи-минеи Макария митрополита московского приводятся того же Святителя слова: «не подобает убо без епископа ни крещати, ни любви творити. Но еже аще он искусит, то Богу год есть; иже епископа чтить, от Бога честен есть. И иже тай епископа что творит, то диаволу служит». (Декабрь, книга Пандок св. Антиоха лист 823). Св. Иоанн Златоуст свидетельствует: «не может Церковь без епископа быти» (Маргарит 154 л.)¹⁸. А 39 Апостольское правило заповедует: «без воли епископа своего, пресвитеры или диаконы, да не творят ничто же, тому бо суть поручени людие Господни». В толковании: «кроме того (епископа) не могут ни что же творити, яко епископу суть поручены Господни людие, а той хощет воздати слово о душах их» (Кормчая лист 10 и 11). Шестое же правило Гангрского собора проклинает тех, которые для своих священных собраний хотя и имеют священников, но не по изволению и благословению епископа действующих. В сем правиле сказано: «Аще кто кроме соборной церкви о себе собирается и не ради о Церкви, церковная хощет творити, не сущу с ним пресвитеру по воли Епископли, да будет проклят» (Кормчая лист 58–выписки страница 1-я).

Это правило вам следует особенно твердо запомнить, ибо действия наших предков, очевидно, подлежит содержащемуся в нем определению. Предки наши хотя имели священников, но собирались на моление кроме соборныя церкви, ибо собирались со священниками не по воли Епископли, и что всего важнее, даже и не имели у себя ни одного епископа, который имел бы власть рукополагать для них священников. И если теперь по-вашему церковь и без епископа может существовать, то скажите мне, как же надобно судить о всех указанных отеческих изречениях и соборных правилах? Их ли нам признать погрешительными, недостойными уважения, или признать таковыми свидетельства ваших наставников, уверяющих, что по нужде можно церкви и без епископа быти?

– Не знаю, право, что тебе сказать. Если в самом деле св. Отцы так учат, как ты говоришь: то наши старообрядцы, конечно, заблуждают. Только я словам твоим не поверю.

– Бог с вами! Я вас и не принуждаю верить мне голословно. Вы, как человек грамотный, сами можете справиться в книгах, и если окажется, что я говорил вам неправду, то позволяю назвать меня в глаза лжецом и обманщиком. Но вот что еще скажите мне: Христос Спаситель установил в своей Церкви семь таинств: крещение, миропомазание, покаяние, причащение, священство, брак и елеосвящение; все ли таинства сии должны пребывать в Его святой Церкви до второго славного Его пришествия?

– Все непременно.

– Значит, невозможно, чтобы которое-нибудь из них перестало действоваться.

– Невозможно.

– И если какая церковь не имеет у себя которого-нибудь из семи таинств, может ли она названа быть истинной Церковью?

– Конечно нет.

– Хорошо. Священство есть одно из семи таинств, и как известно каждому, может быть совершаемо только епископом; но так как епископов старообрядцы 200 л. не имели, то и можно с решительностью сказать, что не имелось у них и таинства священства; а потому и церковь старообрядческая, как не имеющая одного из семи таинств, не может быть названа истинной. Так следует понимать о Церкви или обществе, не имеющем архиерейства, а, следовательно, и священства. Блаженный Симеон Солунский принадлежащих к таковому обществу не удостаивает даже имени христиан. Вот что говорит он: «Никтоже крещает, аще не хиротонию имать: сия же от архиерея. И паки не может крестити без мира, сие же архиерейства есть. Тем же вся Божественные тайны и во всех священных архиерейство действующее есть. И без того ниже жертвенник будет, ниже хиротония, ниже миро святое, ниже убо христиане. Через тое убо истинное христианство и Христовы чрез тое вся тайны» (книга 1 глава 77).

– Как же ты говоришь, что мы не имели таинства священства? Ведь у нас же были священники постоянно.

– Да, были лица, называвшие себя священниками и действовавшие по-священнически! Но были ли то истинные священники? Кто их поставлял для старообрядцев? Какой епископ посылал к ним священнодействовать? Ведь епископов 200 лет у вас не было?

– Положим, что не было; но мы принимали священников, поставленных великороссийскими епископами, принимали, как приходящих от ереси, потому и таинство священства у нас и не теряло своего значения.

– Но рассудите сами. Ведь принимая священника от великороссийской (как вы ее постоянно называете) Церкви, вы эту церковь православной не почитаете, напротив, признаете и зовете еретической. По словам же толкового апостола, «невозможно нигде же тайне совершитися, токмо в единости церкви Божией, еяже между сонмищами еретическими несть, тогда и тайны не единые в них несть, разве крещения святаго от них, еже тако есть достойно, яко крещаемого от них, егда приходит к соединению церкви, паки крестити нетребе» (Толковой Апостол лист 549д). Из сих слов явствует, что священник ваш, как получивший по вашему мнению, таинство священства от церкви еретической, священного на себе не имеет сана, ибо по смыслу приведенных слов в еретической церкви нет ни одного таинства, кроме крещения, да и это последнее тогда только признается действительным и не повторяется, когда кто из еретиков обратился к церкви; «аще ли не приидет к церкви, ничесоже ему несть полезно». (Там же на 549 листе). Вот что выходит из вашего замечания, что старообрядцы принимали священников от ереси приходящих. Правда, известны в церковной истории несколько примеров подобного рода принятий. Но у вас правильно принять от мнимой ереси приходящего священника было некому, потому что право это предоставлено одним только епископам, которых у вас не было, а не священникам, как это делали наши старообрядцы и даже теперь некоторые делают, как например Лужковские. Принимая от ереси приходящего священника, нужно преподать ему благодать рукоположения, которой ни один священник, если даже был и законный, преподать не может, ибо власть рукоположения принадлежит только епископу. А у вас принимали священников священники же, притом и сами незаконно принятые; у вас и митрополита Амвросия, от которого произошла вся ваша нынешняя иерархия, принял также простой священник, да еще такой, которого и сами старообрядцы не признают правильно принятым, т.е. законным священником. И выходит таким образом, что у вас «не имеющий благословения благословляет не имеющего благословения. Не есть ли сие один только призрак благословения, которым люди не благословенные прельщают друг друга»?¹⁹ И однако же такое отступление от священных правил вы и поныне признаете за свято. К чему же после этого и правила, положенные в Кормчей? К чему писания св. отцов? Неужели у вас не имеют они никакого значения? Надо полагать, что так. Один московский начетчик из ваших и высказал уже, что правила, приводимые православными против раскольников в неправильном принятии ими митрополита Амвросия, не относятся к ним, «а касаются только до внутрь круга православных»²⁰. Так как мы, дескать, старообрядцы, а не православные, то правила эти и не имеют для нас никакой силы. Что вы на это скажете?

– Что же я могу сказать? Если в самом деле без епископа церкви быть невозможно, то наши старообрядцы, конечно, заблуждаются. Только я все-таки словам твоим не поверю. Ты может начитался этого в гражданских книжках, потому так и говоришь: а я книжкам этим не верю. Вот если увижу сам, своими глазами в отеческих старинных книгах, тогда поверю.

– Повторяю вам опять, что я не заставляю вас верить мне голословно; я тоже советую вам читать побольше именно старинных книг: тогда вы сами найдете в них те свидетельства, которые я приводил. А чтобы вам долго не рыться, еще раз советую приобрести книгу под заглавием «Выписки из старописьменных и старопечатных книг Андриана Озерского». В ней вы скорее можете отыскать места, относящиеся до старообрядчества. Если же захотите поверить, безошибочно ли приведены напечатанные в ней выписки из древних книг, можете справиться в тех книгах, на которые выписки указывают, ибо в них указано, из какой книги какое место взято, указаны даже год печатания каждой книги, глава и лист.

– Хорошо, я, пожалуй, выпишу эту книгу, если она так хороша. А теперь поговорим ка мы с тобой о великороссийской церкви, – будет о старообрядцах, – вот, например, о том, что священники великороссийские в служении очень много пропускают, как ты и сам это замечал неоднократно и написал в своем «рассказе», как то: антифоны на утрени не дочитывают, псалмы и прочее. Что ты на это скажешь? Ведь это очень нехорошо.

– На это скажу вам то, что и в рассказе своем написал: если где и бывают подобные упущения (а к сожалению, бывают действительно), то ответственность падает не на молящихся, а на служащих, и во всяком случае ради подобного рода недостатков от церкви отделяться никак не следует. И разве такие недостатки, да еще и гораздо поважнее, не бывали и в прежнее время? Припомните, что пишется в книге Стоглав, – какие в то время происходили неблагочиния в некоторых церквах. Но через это никто и не думал тогда отделяться от церкви. Притом же указанные вами недостатки не во всех же православных храмах можно заметить. Разве мало священников, которые с большим благоговением отправляют службы?

– Мало подобных, а большей частью такие, которые служат небрежно. Правда, я в Молдавии был в одном монастыре, где служение совершается все по уставу, ничего не пропускать.

– Вот видите, – это вы заметили; а я был как-то в новонямецком монастыре в с. Кицканах²¹: там все служение идет по уставу, ничего не пропускается. Также и в с. Веденском (Тамуре) служба совершенно по уставу отправляется. Это мы с вами знаем; а кто постранствовал по святой Руси, особенно по иноческим обителям, тот, без сомнения, видел и очень много таких храмов и монастырей, где чин богослужения исполняется во всей строгости и со всем благоговением. Осуждать же не благоговейно служащих православных священников вам никак не следует. Сознайтесь-ка, все ли у вас исполняется по уставу? Дело в том, что чужие недостатки мы всегда видим, а у себя пред глазами не замечаем.

– Это правда, – каждый свои недостатки считает менее важным, чем у другого; но все же мне кажется, что священники великорусские ведут себя слабее.

– Судить нам священников за нравственные слабости не приходится: «ты кто если судяй чуждему рабу! Своему Господеви стоит, или падает». Притом же рассудите, что и священник такой же человек, облеченный плотью, как и все мы грешные. Сан же не избавляет от слабостей и страстей человеческих. И во всяком случае, повторяю вам, не наше дело судить священников, пусть судит их Бог, если они согрешают Ему; а у нас своих грехов довольно; себя лучше будем судить. Но вы указали мне пример с той целью, чтобы опорочить вообще православное духовенство; а что если бы я вздумал приводить примеры, чтобы показать, каково ваше старообрядческое духовенство, прежнее и нынешнее, как жили и живут ваши попы и иноки? Ведь примеров нет числа! Только я не стану подражать вам, не стану приводить примеров, помня изречение: да не возглаголют уста моя дел человеческих…

– Ну положим, что о человеческих падениях, от которых соблюстись трудно, говорить нечего. А вот некоторые из ваших священников и то делают, на соблазн других, от чего легко можно соблюсти себя – постов не соблюдают, табак курят, а что всего хуже, о религии с пренебрежением относятся.

– Что табак курят, да еще и в публичных местах, на железных дорогах напр., это конечно, дурно и крайне неприлично; только недостаток этот неужели до веры касается? А чтобы постов не соблюдали, особенно, избави Боже, о религии отзывались неуважительно, то я не знаю, где это вы слышали и видели? Если и делается это где-нибудь и кем-нибудь, то, конечно, тайно; а соделанное тайно, тайно и судится. Но чтобы в церкви какой-нибудь священник говорил против веры или нравственности, это доселе не слыхано, и если бы нашелся такой безумец, подвергся бы к церковному суду. Да наконец, допустим, что все это есть. Что же из этого? Да наконец, допустим, что все это есть. Что же из этого? Разве заблуждение или нечестие отдельного лица падает на всю церковь? Разве и Апостол не предрекал, что будут пастыри не щадящие стада и глаголющие развращенная, и разве таких пастырей действительно не было? Однако же Церковь осталась и стоит цела и непорочна. Даже священные действия, совершаемые недостойными пастырями, нисколько не теряют своего священного значения. Кому бы, как не вам, старообрядцам, лучше знать сказанное в иноческом требнике: «не всех избирает Дух Святый; но через всех действует²²». И через священника недостойного благодать действует, как через некое орудие, хотя и горе такому орудию²³. Этим изречением вы постоянно успокаивали себя, видя безобразия своих самочинных пастырей; а когда поведете речь о православном духовенстве, не хотите его припомнить.

-Вот еще не хорошо делают в великороссийской церкви, что позволяют всем неправославным входить в церковь и молиться, тогда как это воспрещено правилами.

– Да знаете ли вы, с какой целью такие правила установлены? Для того, чтобы предохранить православных, как бы еретики своим учением или проповедью не совратили их в ересь; и такие правила нужны были в то время, когда ереси сильно распространялись в Церкви. А теперь разве иноверцы приходят в православные храмы за тем, чтобы проповедовать свое учение? И разве церковная и гражданская власти позволили бы им являться туда для проповеди? А если они приходят за тем, чтобы получить понятие о православном богослужении и через это могут получить даже расположение к православной, рассудите сами, благоразумно ли и законно ли было бы не допускать их в православные храмы? Разве послов нашего великого князя. св. Владимира, тогда еще язычников, не допустили в храм св. Софии в Константинополе и разве не это самое послужило к тому, что Русь приняла веру Христову? Согласитесь же, что Церковь православная поступает в истинно христианском духе, дозволяя и иноверцам присутствовать пр ее благолепном богослужении. А ведь этой мелочной строгости, с какой вы наблюдаете как бы с кем иномыслящим не сообщиться в молении и в пище, поставляя в том величайший грех, виден дух не христианский, а фарисейский! И все то у вас еретики, – и Греки, и великороссияне!²⁴ Кстати, скажите ка мне по совести, когда это греческая Церковь потеряла свое благочестие? До Никона патриарха, или после?

– Конечно до Никона.

– Сколько же лет прежде?

– Сколько именно, сказать не могу.

– По крайней мере будет ли сто лет, пятьдесят или меньше?

– И этого не скажу тебе, потому что не знаю.

– Это хорошо, что вы сознаетесь по крайней мере в незнании. А вот некоторые из ваших, основываясь на «Соловецкой Челобитной», утверждают, что греческая Церковь утратила свое благочестие лет за 400 до Никона патриарха.

– Это ложь, и челобитной многие старообрядцы у нас теперь не верят.

– Разумеется ложь, потому что в «книге о вере», напечатанной за пять лет до начала исправления Никоном богослужебных книг, говорится, что «святая восточная, во грецех обретенная, церковь, ни в чесом установления Спасителя своего и блаженных Его ученик и святых отец предания и седми вселенских соборов, Духом Святым собранных, устав не нарушает, ни отменяет и в малейшей части не отступает». И еще: «слушаем (патриархов) Александрийского, Антиохийского, Иерусалимского и великой России, яко единоверных константинопольскому архиереев почитаем и приимаем; – к ним бо належат оны Христовы словеса: слушаяй вас, Меня слушает; а отметаяйся Мене, отметается пославшего Мя. И истинно есть, кто слушает патриархов и от них освящаемых и посылаемых, Христа слушает, а кто отметается их, самого Христа Бога отметается той»²⁵. Теперь спрашивается, правы ли были наши предки, что отметнулись от четырех восточных патриархов, и от своего Российского? Не послушав патриархов, они не отметнулись ли от самого Христа Бога? Положим, они заподозрили в мнимой ереси Никона патриарха и всю Российскую Церковь; в таком случае зачем же не обратился к восточным патриархом? Не послушав патриархов, они послушали раздорников, – протопопа Аввакума, попа Никиту, Лазаря и диакона Феодора. Неужели на всем свете все епископы сделались тогда не православными и одни только эти люди знали истинное православие?

– Вижу, что вопрос твой клонится все к тому же, что без епископов церкви быть невозможно. Вопрос этот, конечно, важный и если правда, что говоришь ты, то наши действительно ошиблись. Только мне удивительным кажется, ужели наши наставники не знали в самом деле, что церковь без епископа быть не может, и ужели они не читали того, что ты мне указываешь. Это что-то не вероятно, тем больше, что не все же из наших невежи; есть много таких, особенно в Москве, которые хорошо понимают священное писание.

– Что мне сказать вам об ваших наставниках? Вот лучше то из них дознали наконец правду и перешли из раскола в православную Церковь; а из остальных не видят и не понимают ясных мест в писаниях отеческих, одни действительно по невежеству, другие по упорству и закоренелости в расколе, а в-третьих, пожалуй, не хотят видеть и понимать по расчетам, чтобы додержать раскол. Впрочем были всегда между старообрядцами люди, понимавшие, что без епископа церкви быть невозможно, скорбели, что не имеют архиереев, и несколько раз пытались приобрести их, даже и добывали, но только к несчастью вместо епископов приобретали самозванцев и обманщиков, каковы были: Епифаний, Афиноген и Анфим, которых и вы сами стыдитесь. Вот видите, старообрядцы хорошо сознавали, что без епископа быть церкви невозможно; и однако же 200 лет жили без епископа! А что ваши начетчики могут постоянно сидеть за книгами и не видеть того, что в них говорится в обличение раскола, это хорошо доказывать история изданного в Москве Окружного послания. В нем, как вы очень хорошо знаете, опровергнуты старые невежественные злохуления, на имя Иисусово, на четвероконечный крест и другие, опровергнуты на основании старописьменных и старопечатных книг. Эти книги двести лет читались вашими начетчиками; а того, что указано теперь в Окружном послании, они не видели или не хотели видеть. Да что говорить о прежних; и нынешние, когда им так ясно уже показано все это в Окружном послании, все еще видя не видят. И это не одни беспоповцы, против которых послание написано, а и большая часть их ваших, приемлющих священство. Что у вас теперь происходит из-за Окружного послания, какие нескончаемые споры и раздоры?!²⁶ Вот и можно видеть отсюда, что старообрядцы намеренно не хотят тому следовать, что говорится даже в старинных книгах, ими уважаемых, а хотят делать и жить так, как им предки натолковали, не рассуждая, правильно ли предки толковали, или нет…

– Ну да что говорить об Окружном; ведь против него восстали одни только невежи, необразованные, а кто больше понимает, тот ничего вредного и противного вере в нем не находит, даже много полезного почерпает в нем.

– Значит, послание действительно справедливо написано?

– Разумеется справедливо.

– Так почему же его ваши власти уничтожили?

– Это они сделали из снисходительности к малограмотным и ради мира церковного, ибо некоторые, не поняв в нем тонких выражений, стали соблазняться им.

– А разве можно из снисхождения к невеждам и ради будто бы мира церковного отказываться от истины? Ведь в Окружном послании есть такие истины, от которых отказаться, значит отказаться от христианства, таковы: о Христопреданном священстве, о святейшей тайне евхаристии, что они пребудут до скончания века. Все это ясно и обстоятельно выражено в Окружном послании; а наши власти порешили одним почерком пера: «опровергаем (Окружное послание) и уничтожаем и, яко не бывшее, вменяем».

– А что же нужно было делать с этими невеждами и раздорниками?

– Нужно было объяснить им истину и вразумлять их в кротости; а не послушают, Бог с ними! Но самим уничтожать и испровергать истинное учение никак не следовало. Мне представляется, что у вас теперь происходит то же, что было в первые времена раскола при патриархе Никоне, и нынешние ваши события могут несколько объяснить, как и в начале появился раскол. Точно таким же образом начальники раскола, во время Никона патриарха, восстали против исправления книг, произвели волнение в Церкви православной, как теперешние раздорники восстали против Окружного послания и произвели уже от раскола раскол. Разница между тем и другим событием заключается в том лишь, что тогда соборное исправление книг произвело раскол в больших размерах против нынешнего, возникшего в недрах самого раскола, но по характеру то и другое событие действительно одинаковы. Как тогда пастырей православных, простиравших к ним кроткие наставления, раскольники отвергли и назвали еретиками: так и ныне, когда явились у старообрядцев свои пастыри, (законные они, или незаконные, не место здесь говорить об этом), и стали исправлять некоторые из старых грубых ошибок, они и этих не хотят слушать, назвали еретиками же. Вот вы и можете судить отсюда, из-за чего и от чего произошел раскол и с старое время. От крайнего невежества. малограмотности и грубости! И теперь какое у старообрядцев образование? Все кончается букварем, псалтирью, да часословом. Ведь этого мало, чтобы судить, как делает у вас каждый, о вере христианской. А вот как бы дал Бог, явилось между нами побольше образования, тогда, быть может, прекратился бы и раскол.

– Да будет тебе об Окружном.

– Ты скажи мне вот что. Когда вас присоединяли к великороссийской церкви, то каким крестом велели молиться, двуперстным или триперстным.

– То есть как требовали слагать персты для осенения себя крестным знамением? Об это нас не истязали, предоставили на нашу волю креститься двумя перстами, или тремя, требовали только, чтобы в том и другом случае не соединяли с перстосложением какого-нибудь неправославного мудрования.

– Странно; положим, что единоверцам не запрещают двумя перстами молиться, потому что у них и обряды и книги наши; но ведь ты перешел не в единоверие.

– Здесь нет ничего странного; все очень просто и ясно. Православная Церковь не придает такой великой важности перстосложению, как старообрядцы; в том, что не касается догмата, она охотно дозволяет чадам своим следовать тому обычаю, какого они привыкли держаться с юных лет. Тому, кто привык употреблять двуперстное сложение руки, она не воспрещает этого обычая, так как знает, что молящийся двуперстно не соединяет ничего неправославного с этим перстосложением. Вот почему некоторые искони православные молятся и в церкви и дома двуперстно. На том же основании и единоверцам дозволены, так называемые, старые обряды, ибо дознано на опыте, что обряды сии не имеют ничего в себе еретического. А если бы Церковь полагала (как и было в прежнее время), что в них есть что-либо не православное, еретическое, то никак не дала бы такого дозволения.

– Нет, как ты хочешь, а Церковь ваша сама себе противоречит. Дмитрий Ростовский в своей книге «Розыск» наименовал двуперстное сложение «демоноседением» и обозвал другими жестокословными порицаниями, а теперь великороссийская Церковь тем же двуперстным сложением дозволила молиться. Вот видишь, одно и тоже перстосложение для крестного знамения и велит употреблять и демоноседением называет.

– Вы не так понимаете это место у святителя Димитрия, даете ему свое собственное толкование. Чтобы судить о нем правильно, нужно посмотреть, как именно сказано в его книге, какая у него связь речи. Вот жаль, что у нас этой книги нет под руками; поэтому ни я, ни вы решительно говорить об этом предмете не можем. Я только скажу вам об этом свое мнение. Помнится мне, что святитель Димитрий выразился так резко о двуперстии потому, что тогда старообрядцы изрыгали страшные хулы на триперстное сложение. У них была составлена тетрадка с изображением руки, имеющей православное перстосложение, и над тремя перстами этой руки написано са-та-на. В ответ на такое ругательство св. Димитрий и сказал, что если вы так хулите наше триперстное сложение, то можно и на вашем двуперстном написать де-мон, а не написал действительно. Вот и все. Даже самого слова «демоноседение» у него нет, это выдумали уже раскольники. Вы восстаете против св. Димитрия; но если хотите быть беспристрастными: то прежде позовите на свой суд ваших единоверцев, против которых он пишет: их то дерзость какова? Написать на крестном знамении сатана! Посудите сами, можно ли было стерпеть такие страшные хулы, какими раскольники поносили то, что свято почитают православные? Ведь они своим безумием сами вызывали отвечать им по их безумию, – сами вводили во искушение. Так не судите строго так о Святителе Димитрии, который мог уже увлекаясь в спорах, как и все люди²⁷.

– Все-таки мне это неудобовразумительно. Как же употреблять такие выражения о перстосложении, которое сама же Церковь ваша не признает не правильным? Да ведь не один Димитрий так выражается, его выражение приняла и вся великороссийская Церковь, ибо его книгу, именуемую «Розыск», она печатает; тоже повторяет в предисловиях к Псалтири, как я сказал тебе, что Церковь великороссийская и одобряет двуперстное сложение и называет его демоноседением.

– Да ведь я же вам сказал, что этого слова нет и у святителя Димитрия. А что будто бы Церковь православная приняла такое название, так это вы говорите совершенно несправедливо. Книга Розыск действительно издается по благословению Церкви, но это еще не значит, что каждое изречение этой книги она издает как правило, как руководство для всех верующих. О предисловии же в Псалтири вы сказали решительную неправду: есть там довольно укоризненные выражения о двуперстии, но демоноседением оно в псалтирях никогда не называлось²⁸. И уж если вас так занимает выражение святителя Димитрия, то чтобы не осталось оно для вас не разъясненным, я советую вам прочесть об этом в книге: «истинно древняя Христова Церковь»: там найдете довольно удовлетворительный ответ; на словах же мы с вами, если будем препираться, из этого пользы мало будет. – Скажу от души – пора бы вам возвратиться в недра святой Церкви Божией. Что вас удерживает в удалении от нее? Ужели двуперстное сложение? Ужели оно так важно, что ради его должно отделяться от Церкви? Ведь перстосложение не есть догмат, основанный и утвержденный на слове Божием; ни двуперстное, ни триперстное сложение не утверждены св. вселенскими соборами. Как же бесстрашно поступают те, которые ради перстосложения отделяются от Церкви! Старообрядцы очень любят повторять слова святого Златоуста о церковном разделении: «ничтоже тако раздражает Бога, яко еже церкви разделятися, аще и бесчислена будет содеявше благая. Ниже мученическая кровь может сего загладити греха». А между тем никто больше их не нарушает этого великого изречения. У них отделятся друг от друга ради всякой мелочи и за грех не считается. Первое дело – друг с другом вместе не молиться, друг друга ненавидеть, друг друга еретиком называть. И все это из-за чего? Большей частью из-за разностей в каких-нибудь обрядовых мелочах. Да, на эти мелочи вы обращаете внимание; вот как упорствуете, нападая на изречение святителя Димитрия о двуперстном сложении, как будто он восстал против какого-нибудь основного догмата веры, произнес нетерпимую ересь! А действительных еретических мнений у ваших учителей не хотите заметить, тогда как против них то прежде всего и, следовательно, вооружиться. Вот, например, почему ваши пастыри не обращают внимания на ереси, которые оказались в Белокриницком уставе, где сделал изложение веры, и в его же третьей части Белокриницкой церковной истории?

– Какие там ереси? Это говоришь ты неправду, – никаких ересей там нет.

– Вот видите, когда коснулось дело до вас самих, вы уж верить ничему не хотите. Вам и самим следовало знать, чему учит ваш знаменитый учитель. А если не знаете, я пожалуй скажу вам. Во второй статье Белокриницкого устава проповедуется, что будто бы Бог Отец родил Слово, Сына своего, в то время, когда сказал: «да будет вецы». Значит, было время, когда Сын Божий не был еще рожден, и Бог Отец родил Сына тогда уже, когда благоволил сотворил веки, т. е во времени. Ведь это решительно ересь! Потом в третьей части Белокриницкой церковной Истории, сочинение того же Павла, на 51 и 73 страницах, есть и другие подобные ереси. Все это даже замечено было в Москве, на соборе, в присутствии всех старообрядческих епископов в 1863 году и признано за богопротивные ереси, о чем тогда же дано было знать и митрополиту Кириллу.

– Не верится мне, чтобы все это было так, как ты говоришь.

– Если не верите, так посмотрите сами в Белокриницком уставе и в третьей части Белокриницкой церковной истории. Вам это сделать не трудно, так как вы живете не очень далеко от Белой Криницы.

– А ты откуда это знаешь?

– Я читал об этом в «ответе на письмо глаголемого старообрядца», сочинение бывшего архидиакона Филарета. Ответ напечатан в журнале «Душеполезное Чтение» и отдельной книжкой, в декабре месяце 1865 г., в Москве.

– Это пустяки. Филарет неправду напечатал.

– Нет, извините, И. П., он напечатал сущую правду. Устава, положим, я не видал; а что касается церковной истории, так я сам ее читал и убедился, что отзыв Филарета об этой книжке совершенно справедлив. По этому обстоятельству можно судить, что и об уставе он сказал правду. Да и нельзя допустить, чтобы ложное позволили печатать. А ваши пастыри не заботятся об истреблении таких ересей, несмотря на то, что их указали им в сочинениях Павла. Что же осталось делать людям, которые считали за великий грех держаться подобных еретических учений? Уже им следовало оставаться в общении с этими пастырями, которые об уничтожении ересей не пекутся? Конечно, следовательно разорвать с ними общение и бросить раскол, так и поступили бывшие старообрядческие епископы Онуфрий и Пафнутий и прочие их собратья. Вот что заставило их обратиться к православной Церкви, а не слава и почести небывалые, как вы говорите. Сам о. Пафнутий, до присоединения своего, и открыл в сочинениях Павла еретические мысли, он и указал их старообрядческим епископам; по его внушению эти последние и составили соборное против них постановление, написав разбор на сочинения Павла, который и препроводили в Белую Криницу. А потом сами же оставили все по-прежнему, и те же еретические мысли в сочинениях Павла остаются неисправленными доселе. А это, заметьте, не обряд какой-нибудь, в роде двуперстного или триперстного сложения…

После этого собеседник мой перешел опять к нескончаемым толкам о двуперстии, зачем оно похулено в Розыске и других полемических книгах. Он с упорством нападал на православных пастырей, не внимая никаким моим доказательствам в их защиту, так что я принужден был сказать ему: «мы с вами не спорить сошлись, а мирно побеседовать о наших религиозных недоразумениях; если же вы возводите наш разговор до спора, то я вынужденным нахожусь прекратить его. Оставайтесь вы при своем, а я при своем останусь. В заключение я только опять советую вам прочесть о жестокословных порицаниях на двуперстие в книге «Истинно древняя Христова Церковь»: эта книга есть в Кагуле у вашего родственника С. А. Г.; он взял ее у меня.

Так мы и расстались.

Замечательно, что старообрядцы, не хотят или боятся назвать в разговоре какого-либо не принадлежащего к их толку именем брата, или сказать ему за что-либо «спаси Христос», «спаси Господи», а при расставании «Бог простит», как это у них бывает между своими. Если же случится иному по ошибке, или по привычке сказать в разговоре иноверному: «ты, брат», то после опомнившись, обыкновенно сокрушается о том: «ах! зачем это я назвал его братом, ведь он еретик»; или со стороны ему заметит другой старообрядец: «зачем ты называешь его братом, как это можно; ведь он еретик, а еретика грех называть братом».

На чем же старообрядцы основывают такой жестокий, не христианский образ действия? Они думают утверждаться на следующих словах св. апостола Иоанна: «аще кто приходит к вам и сего учения не приносит, не приемлите сего в дом, и радоватися ему не глаголете: глаголяй бо ему радоватися, сообщается делам его злым» (2 Собор. посл. Иоанново глав. 1 ст. 10 и 11). Не понимают они сего апостольского изречения. Св. апостол говорит, что не должно принимать и приветствовать того, кто не приносит сего учения, то есть учения, преподанного апостолам или, что тоже, учения Христова. Итак по смыслу апостольского наставления нужно различать, с какой целью кто-либо приходит к нам в дом, – по житейским делам, или с проповедует, – Христово, или противное учению Христову; и только этих последних святый Апостол заповедует чуждаться, не принимать в дом и радоватися им не глаголати. Заповедал же он это, предостерегая учеников своих от увлечения в какую-либо ересь. А старообрядцы разве поступают так, как заповедал апостол? Разве сначала подумают, зачем пришел к ним иноверный и какого он держится учения? Они все иноверным безразлично почитают за грех делать христианское приветствие, да и братьями называть их не хотят. На что это похоже? Разве все люди не братья между собой, не все произошли от одного человека, Адама? Хотя иной по духу и вере различается от тебя, но по плоти все-таки брат тебе и ненавидеть его – великий грех. Приведу в назидание старообрядцам учение о сем предмете св. Иоанна Златоуста, из бесед его на послание к Коринфянам: «что убо, рече, аще врази будут и Еллины, не подобает ли ненавидети? Ненавидети убо, не оных же, но веру или устав; не человека, но злое деяние, растленный разум. Человек убо есть дело Божие, прелесть же дело диавольское. Не смесиши убо, яже Божия и яже диавольская, понеже и иудее и хульницы быша, и гонителе и досадителе и бесчисленные на Христа глаголаху злая. Еда ли убо ненавидяше их Павел, иже всех наипаче любяше Христа. Никакоже, но и любяше и вся тех ради творяше». Вот как учит св. Иоанн Златоуст. А если и была заповедь ненавидеть человека неверного, так это было в еврейском законе, христианский же закон отверг сию заповедь. О сем тот святитель пишет: «учеником, глаголющим снити огню, якоже при Илии, не весте, рече Христос, коего духа есте. Тогда убо (т.е. в Еврейском законе) – не точию нечестие, но и нечествующих самых ненавидети повелени бяху, да не како дружество будет им вина законопреступлению. Сего ради и сродства отсече, и смешения и отовсюду их огради. А ныне понеже на большое возведе нас любомудрие, и высочайших вреда оного сотвори, и приходити и утешати повелевает. Не нам бо от них вред, но оным от нас польза бывает. Что убо глаголет? Не подобает ненавидети, но миловати; аще бо возненавидиши, како удобне обратиши заблуждающаго, како помолишися о неверном? Яко бо молитися подобает. Слыши, что глаголет Павел: молю убо прежде всех творити молитвы, моления, прошения, благодарения за вся человеки; а яко вси тогда не быша верные, всякому негде явлено: и паки: за царей и еже во власти сущих. Якоже сии нечестивии быша и законопреступницы, и сие явлено подобне».

Да внимаю же старообрядцы словам великого учителя! Да ведают, что не только не следует ненавидеть человека неверного, но еще и молиться за него; а если нужно за него молиться, то как же могут они почитать за грех приветствовать его словами: «Спаси Христос», или «спаси Господи»?

Но вселенский учитель, Иоанн Златоуст, вот еще что говорит: «аще ли же имамы нечестивых ненавидети и законопреступных, предыдуще и грешных возненавидим и тако путем предходяще от множайших братий отторгнешися, паче же от всех; несть бо, несть ни един греха кроме. Аще ли же подобает ненавидети, но и грешных и тако будем горшии зверей, всех отвращающеся, гордыней дмящеся, якоже фарисей он; но Павел не тако повел; но како? Вразумляйте бесчиния, утешайте малодушные, заступайте немощные, долготерпите ко всем». И далее: «дело диавольско есть еже разтерзати ны друг от друга и зело тщашесь (диавол) отъяти любовь, да отсечет путь исправления и удержит оного убо в прелести, тебе же во вражде, таже сице преградит оному путь спасения… Аще бо и чудеса твориши. аще и мертвые воскрешати, аще и что любо делаеши, никогда эе ти тако почудятся Еллини, яко егда увидят кротка и тиха и сладок подающа нрав. Ничто же бо тако привлещи может, якоже любовь»²⁹.

Какое сильное обличение для глаголемых старообрядцев заключается в этих словах вселенского учителя! Любви, вот чего именно недостает им; от недостатка любви христианской они и «удерживаются во вражде»; от того же не хотят они никого называть братьями, кроме своих единоверцев и никому не желают спасения, как только себе.

А до чего доходит их отвращение от церкви Христовой и чад ее, представляю в доказательство пример из моей собственной жизни. В бытность мою в городе Ананьеве, когда еще мы все жили в семействе, мне и старшей моей сестре случилось из любопытства зайти в православную церковь посмотреть, как совершается таинство бракосочетания. Надобно заметить, что входя в церковь мы уже считали себя преступниками пред волей родителей, ибо они строго приказывали нам отвращаться от всего православного. в особенности запрещали ходить в церковь православную. Не знаю, какие мысли занимали сестру во время пребывания ее в церкви, но я до такой степени считал это преступлением важным и противным Богу, что думал, – вот, вот, стены церковные обрушатся на нас и этим Господь накажет нас за преступление. Одним словом, я все время стоял в церкви с величайшим страхом и мысленно просил Бога, чтобы не наказал меня. А мне тогда было не более 12 лет! Вот как старообрядцы с самых ранних лет внушают детям своим отвращение от церкви «великороссийской» и всего православного. Когда же мы пришли домой и о том, что заходили в церковь, каким-то образом узнали наши домашние, что только не доставалось нам от них! Дело не ограничилось наказанием; нужно было еще прочитать молитву над нами, как осквернившимися в церкви мнимоеретической. И вот случившийся в ту пору старообрядческий инок, Паисий Митковский, приступил к это «исправе». нас поставили рядом пред образами; положив начало, то есть семь поклонов, мы стали повторять вслед за монахом какие-то молитвы, которых я теперь не припомню; только одну из них я не забыл, потому что ее учил в часовнике. Эта молитва читается так: «Прости мя, отче святый, и благослови, елика ти согреших делом, словом, помышлением и всеми моими чувству, слухом, видом, волею и неволею, и несть того греха, его же аз не сотворих; но о всех каюся, прости мя отче святый и благослови и помолися о мне грешнем». Молитву эту читали мы, припадая лицом на землю; по окончании же сей молитвы, мы поклонились старцу в ноги, потом поклонились также родным, и тем «справа» наша кончилась, значит, мы уже стали чистыми от той скверны, которую будто бы получили, побывавши в церкви православной.

Вот до чего доходит ненависть раскольников в церкви православной! Не фарисейство ли это? Не противление ли Христовой и апостольской заповеди о любви?

Известно, что теперь между старообрядцами Белокриницкими сделалось разделение по поводу изданного в Москве Окружного послания: одни, принявшие послание, называются «окружниками», другие, которые его отвергают, «раздорниками». Между теми и другими происходят споры, и «окружники», разумеется, отстаивают то, что сказано в Окружном послании. Особенно сильно состязаются о имени «Иисус» и кресте четвероконечном. Передам здесь об одном подобном состязании: оно происходило в посаде Воронке, в молитвенном доме, во время какого-то собрания всех старообрядцев.

Препирались окружник Е. Е. Б-в и раздорник П. В-в, о имени Спасителя «Иисус». Окружник доказывал всеми способами, что Иисус есть точно также имя Господа Спасителя, как и старообрядческое Исус. Раздорник же, ничему не внимая, стоял на своем, что Иисус не есть имя Христа Спасителя, а имя антихриста. тогда окружник, чтобы как-нибудь вразумит своего противника, придумал следующее: подводит его тут же в моленной к образу Спасителя и спрашивает: чей это образ?

– Христов, отвечает раздорник.

– Хорошо. Теперь, если бы кто к написанному, сверх этого образа, имени Исус Христос, приставил еще одну букву: I, или И, – чей бы тогда был это образ?

– Антихристов, отвечал раздорник.

– Как же это можно так говорить! Ведь ты хулу произносишь на образ и на имя Христово! Разве икона Спасителя может изменяться через прибавление одной буквы к надписи? После этого ты не человек, а животное, не имеющее никакого рассуждения…

Тем они прекратили свой разговор. А раздорник все-таки остался при своем нечестивом мнении. И вот теперь самим старообрядцам, хоть сколько невежественными братиями и выслушивать от них такие же дикие выражения, какие от их предков, быть может, приходилось выслушивать пастырям православной церкви в первые времена раскола. Пусть же они сами рассудят, напрасно ли церковь православная употребляла тогда даже строгие меры к обузданию раскольников, как людей дерзких и великих хулителей на имя Божие.

Еще слышал я от некоторых, что они сами видали, как раскольники, если встретится в какой книге старопечатной имя Спасителя с двумя итами, собственноручно вычищали ножичком одну иту, будто бы вошедшую в печать по ошибке. Истину изрек о таковых Св. Иоанн Златоуст в Маргарите: «яко же бо мышь, огрызуя письмена, многащи отъемлет обличие: тако и еретицы сии огрызующе писания, ова убо образующе, ова же оставляюще, непщуют избежати обличения; но и та оставляема показует тех навет и неистовство³⁰.

Федор Богомолов

(Саратовские Епарх. Ведом. 1867 г. 18 и 19 №)

Никольский уезд, Самарской губернии, наполнен раскольниками разных толков. Из них одни открыто держатся раскола, другие прикрывают себя личиной православия, но не исполняют никаких христианских обязанностей и даже при смерти, под различными вымышленными предлогами, стараются уклониться от исповеди и св. причастия у православного священника. Если же и призывают священника к одру умирающего; то единственно для того, чтобы не было подвергнуто медицинским исследованиям.

В марте 1858 года, один престарелый священник о. Георгий Лавров, рассказывал об одном обстоятельстве, которое и до сих пор сохранилось у меня в памяти.

Однажды, говорил о. Георгий, когда я был приходским священником в с. N., Никольского уезда, является ко мне прихожанин из числа потаенных раскольников и просит к себе в дом напутствовать брата его. Я немедленно прибыл к больному и, прочитав молитвы пред исповедью, выслал семейных из комнаты и приступил к исповеди, но больной молчал. Хотя он был и опасно болен; но по лицу его можно было заметить, что он еще не лишился памяти и не так слаб, чтобы не мог говорить. Так как подобного рода обстоятельства были уже мне не в диковину; то молчание больного нисколько не удивило меня: я тотчас догадался, в чем дело. Начал убеждать N раскаяться во грехах, призвал родственников его и просил их посоветовать умирающему исповедаться; но они стали просить меня оставить больного в покое, уверяя меня, что он действительно лишился памяти. Долго я здесь толковал им о необходимости напутствия для умирающего, но слова мои не имели никакого успеха, и я отправился домой. Это было вечером.

На другой день утром приехал ко мне родственник вчерашнего больного и объявил, что больной приполз к крыльцу его дома с величайшим трудом и неотступно просил его, как можно скорее, пригласить священника. Я поспешил к нему: вижу, он лежит у крыльца на голой земле, в каком-то сильном испуге, и убедительно просит меня сподобить его причащения св. Таин Христовых. Стал я было расспрашивать его, почему он вчера не хотел мне ничего сказать; но он решительно отвечал: «Батюшка! пока я стану рассказывать тебе, быть может, в это время из меня выйдет дух вон, и я погибну. Ради Христа причасти меня поскорее; а тогда, если буду жив, скажу тебе всю правду».

После исповеди и причащения вздохнул он свободно и стал говорить: теперь, батюшка, скажу тебе всю истину. Вчера, когда ты хотел исповедать меня, я не говорил тебе ни слова, не потому, что не мог говорить, а потому, что мне строго запретили старшие. Они думают, что причащение, принятое от православного священника, не только не спасет, а напротив губит душу. Мне было и не хотелось слушать их, но ведь я в доме не большой. По уходе же твоем, в полночь со мной сделалось что-то непонятное: как сейчас вижу, что душу мою взяли и понесли куда-то два юноши. Вскоре я увидел огромную долину, среди которой в большое отверстие выбивало страшное пламя и подымалось высоко вверх. А что в том пламени, – страшно и подумать. Слышны были стоны отчаяния. По временам из пылающего отверстия, как из сильно кипящей в котле воды показывались то руки, то ноги, то головы человеческие. А далеко за ужасной долиной, в каком-то прекрасном месте, виден был престол, на котором сидел Господь, окруженный светлыми юношами. Провожатые мои повели было меня к престолу. Но Господь не допустил нас до Себя и сказал: «зачем вы ведете его сюда? Он недостоин быть здесь? Сколько времени священник убеждал его исповедаться и причаститься, он не хотел и слышать его: так вот его место! Ведите его туда». В это время Господь указал на страшную геенну, которую я видел. Ужас объял меня; я зарыдал в отчаянии, упал и в след затем опять пришел в себя. – Возле меня никого не было. Брат, как я узнал, куда-то уехал с женой, мать тоже куда-то пошла… Тут больной вздохнул, – и тем окончилась земная жизнь его.

Это происшествие, по словам о. Георгия, заставило раскольников задуматься. Многие из них сознали свое заблуждение.

Священник Гавриил Грекулов

Патрово 1860 г. Мая 2.

(Странник, 1863 год. т.1-й за февраль месяц).

В 1846 году, костромской губернии, кинешемского уезда, в деревне Журихиной, принадлежащей к церкви села Дебова, при которой я в то время священствовал, страдала неисцелимой болезнью девица Анна Яковлева, имевшая 35 лет от роду. С 25 на 26 число июня, в ночное время приходит ко мне крестьянин деревни Журихиной, Иван Яковлев, – брат больной девицы, прося меня напутствовать ее святыми дарами. По зову его, я немедленно отправился и, увидев больную, заметил, что она была совершенно недвижима, не владела уже языком и только предсмертное, отчаянное дыхание служило признаком ее жизни. Такое безнадежное, отчаянное положение больной тотчас возбудило во мне мысль о том влиянии, под которым она находилась в своем семействе. Дом Яковлева хотя и не состояла в явном, записном расколе, но, по приверженности к расколу, был весьма равнодушен к храму Божию, и христианских обязанностей вовсе не уважал и не считал обязанностями, поэтому брат больной девицы не хотел заблаговременно дать знать о ее болезни. Вполне понимая невежественное из заблуждение в этом деле и вместе намерение обмануть меня, я внушал Яковлеву и прочим членам его семейства, как пагубно для души умереть без покаяния, говорил, что сами они подвергнутся гневу Божию, лишив больную возможности покаяться и призвав меня тогда уже, когда я не могу помочь ей. Видя, что мои увещания начинают смягчать загрубелые сердца, я продолжил беседу до тех пор, пока они не уверились вполне в истине моих наставлений и не сознались в пагубном своем заблуждении; и сознание наконец выражено было не без чувств сердечных и не без слез. При этом мне прямо сказано, что брат их, Яковлев, не давал знать о больной с тем намерением, чтобы она перешла отсюда в загробную жизнь без покаяния. Упомянутые обстоятельства возбудили в душе моей противоположные чувства, – радость и горе: радость о том, что Господь по своему милосердию, спасает целое семейство от заблуждения и возвращает на путь истины; горе о том, то эта несчастная больная проводила всю жизнь свою в удалении от Бога и теперь умирает без покаяния. Тронутый до глубины души ее положением, я воспользовался тогдашним случаем – принесением из Тихоновского Луховского монастыря в Георгиевскую церковь святых икон Смоленской Божией Матери и преподобного Тихона, луховского чудотворца, а из села Лучкина – Черниговской Божией Матери, и убеждал брата ее, чтобы он прибег, в этом случае, к покровительству болящей, – принял в своей дом святые иконы и выслушал молебное пение о восстановлении ее здоровья. Вскоре после этого последовало всенощное бдение в честь Смоленской Божией Матери. После службы приходит ко мне Яковлев и удивляет меня слезами, напомнившими мне больную сестру его. Смотря на эти слезы, я так и заключил, что она уже померла. Но значение его слез было не то: он своими слезами и поклонами изъявлял мне глубокую благодарность за мои советы и объяснил мне потом, что сестре его, сверх всякого ожидания, сделалось легче, что она уже говорит и просила вас пожаловать к ней. Обрадованный я тотчас поспешил к больной со св. Дарами и с иконами, после исповеди она приобщилась и потом уже совершено было молебствие. После молебна больная стала чувствовать себя гораздо лучше. Прошло не более трех недель после принятия св. Таин, больная совершенно выздоровела. Тогда и сама она и все ее домашние уверились в чудодейственной силе Божией, для которой нет ничего невозможного, и с того времени все это семейство сделалось усердным к церкви Божией.

Священник Павел Ягодин

(Странник за июль месяц 1864 год).

Казенный крестьянин хутора Хомякова, что близ гор. Петровска, Валаам Яковлев Гусев, довольно грамотный, при неправильном толковании о вере и обрядах церкви в 1863 году оставил Православие и начал быстро переходить от одного заблуждения к другому. Сперва ходатайствовал у епархиального начальства о дозволении ему с некоторыми единомысленными принять единоверие; потом был в расколах Спасова Согласия, Бегло-поповского толка, и Австрийского священства, и при всех переходах не мало увлекал с собой других простодушных из Православия, наконец, утомившись разнообразными и между собой противоречащими толками раскола, познал свое заблуждение, открыл сокрушенное сердце пред духовным отцом своим, исповедал ему устно и на бумаге свой тяжкий грех отступничества от Святой Соборной и Апостольской церкви, дал подписку до конца жизни оставаться в Православии и просил каким бы то ни было образом сделать гласным его сознание.

В исполнение желания сего новообращенного, с буквальной точностью предается гласности письмо его к приходскому его священнику и духовнику: «Хотел было ныне изложить о сем пространную историю, как я иногда, яко заблудшая овца, искочил из ограды, и како скитахся по горам, дебрям, стремнинам, и непроходимым местам и како много был уязвлен от волков, но нет ныне мне на это праздного времени; а уповаю на милость Господа Бога, Который, вся строя ко спасению нашему, может подкрепить и мою немощь и просветити ми ум к сему писанию. И так для ведения, каким образом отделился я от Православной церкви, опишу все, как было. Сначала придержахся секте, называемой Нетовщина, или Спасово Согласие, последователи которой вся тайны, яже совершаются в Православной церкви, мнять быти не истинными, и всякому к ним преходящему прочитвывают ереси. велят поститься и молиться, иным по 1000 поклонов на день, а иным меньше, а другим больше, и вместо исповеди прочитывают ему Скитское покаяние, а вместе причастия дают ему просвирных крошек и св. воды, которую они сами освящают. И в Бегло-поповской секте был, и потом и по настоящее время находился в Австрийской церкви, в которой священство от митрополита Амвросия. К этой как мы только пришли, подали нам на списке выписанные ереси, в коих писано так: проклинаю Фармосово предание, еже тремя персты крестятся, проклинаю на коленях стоя молиться, проклинаю, яже трегубят аллилуйя, проклинаю брады и усы бреющих, и ина многая. коя все зде трудно вместить; потом на словах велели нам говорить за ними , если мы обратимся опять в Православную церковь, то да будет на мне проказа Гиозина, трясение Каиново, а по смерти буду осужден со Иудой; по сем Иерей помазал нас миром; после сего не велели нам восемь дней умываться и с мирскими ни пить, ни есть, ни вкупе Богу молиться, в сей же церкви крещен и младенец брата моего. А потом теперь подобает мне паче всего попещися о присоединении паки к общей нашей матери Христовой невесте, Святой, Соборной и Апостольской церкви, от нее же мы, невежества ради, или от прелести закоснелых раскольников, отделились, но к которой мы все с истинным и искренно сердечным раскаянием паки возвращаемся и, с теплыми слезами припадающе, просим ее, чтобы она, яко чадолюбивая матерь, с распростертыми объятиями паки приняла нас в недра своя, грех от нее отторжения, и вся яже к Богу, своей властью, от Бога ей данной да разрешит и Божественных Ее даров приемника мя сотворит и к Православным своим чадам сопричислит и в небесное царствие нам отверзет. О чем должны и будем прославлять Пребезначального Отца и Единородного Его Сына, Еже Глава церкви и вся в ней действующего Пресвятого Духа и во вся веки. Аминь».

М. Окнов

Саратовск. Епарх. 1866 год, № 7.

Вот мой рассказ о том, как я постепенно из беспоповского раскольнического толка дошел до вступления в Православную Церковь.

Я коренной житель Верхнечиской станицы; в детстве лишившись матери, воспитывался отцом в своей раскольнической семье, упорно державшейся мнений и заблуждений беспоповского толка. Здесь то я получил первые религиозные понятия, или лучше сказать, предубеждение и ненависть к Православной Церкви, которые без сомнения, довели бы меня до погибели; но, к счастью, меня начали учить грамоте, давшей мне в последствии возможность познать истину, за что я теперь искренно благодарен своему отцу. Обучался я сначала под руководством своего отца, а затем в разных частных раскольничьих училищах. Нужно при этом сказать, что я с детства имел охоту к чтению книг, с усердием всегда хаживал для богомолья свои раскольничьи собрания и прилежно, со вниманием, слушал чтение и пение своих наставников. Мало по малу я сам научился церковному пению и уже в молодых летах умел бойко читать церковно-богослужебные книги по вкусу раскольническому – нараспев. Эти познания, выше всего ценимые раскольниками, доставили мне некоторое значение и уважение в своей среде и впоследствии, по желанию общества и с решения главного наставника нашего беспоповского раскола, мелкого торговца из иногородцев, я сделался уставщиком на своем хуторе, начал отправлять общественное богослужение и все духовные требы для раскольников: служил панихиды, молебны, отправлял всенощные бдения, часы и проч., не понимая, по свой простоте и невежеству, что мое самозваное служение, без всякого права и власти на это, не только недостойно, но даже преступно пред Господом, как отвлекающее народ от св. Православной Церкви. Положение мое было самое выгодное, и я несколько лет со спокойной совестью исправлял свою должность, но, как уже выше сказано, я был большой охотник до книги, к удивлению своему, в своих же собственных старых книгах находил прямое и ясное учение о Церкви, о ее вечном существовании, о необходимости в ней священства, без которого нет ни церкви, ни таинств, и следовательно, крайне озадачивало и смущало меня, потому что совершенно противоречило и беспощадно опровергало все мнения и мудрования нашего беспоповского толка. Со своими недоумениями и сомнениями я не раз обращался к таким лицам из своего толка, которые были особенно сведущи в писании, по крайней мере пользовались этой славой, но на все мои расспросы о Церкви всегда и от всех слышал тот же ответ: «где ныне Церковь? где правильные священники? Их уж нет!» Такое слишком уж простое объяснение не могло удовлетворить меня, и я часто думал сам с собой: неужели же истинная церковь – у нас, в нашем обществе, в котором я, ничего почти не знающий, чуть не главное лицо и отправляю все богослужение? Какой я пастырь? и кто дал мне на это право? Эти вопросы все чаще и чаще стали приходить мне в голову, и мне уже занятие мое не казалось, как прежде, спасительным и богоугодным делом. Благодаря постоянному размышлению и обдумыванию своего положения, я скоро понял заблуждение беспоповцев и искренне убедился, что без правильного священства, имеющего власть свою от самого Господа и Апостолов, не может быть Церкви, которая в свою очередь никогда не может прекратится, или уничтожиться. по несомненной заповеди Самого Господа: созижду Церковь Мою и врата адовы не одолеют ее (Мф.16:18). Казалось бы, что при таких убеждениях я прямо должен был обратиться к Православной Церкви, но не так вышло на деле, я долго еще блуждал в теме заблуждения. Впрочем, на первых порах я не смел обнаружить новых убеждений в своей семье и некоторое время оставался в беспоповстве и по-прежнему исправлял свою должность уставщика. Но вот в 1866 году у меня родился сын и мне хотелось, чтобы он с самого рождения вступил в такой толк, по тогдашнему моему убеждению – Церковь, где есть священство; кстати в нем тогда не было уже недостатка: около этого времени между раскольниками сильно распространилось, так называемое, австрийское священство. Недолго думая, я решился тайно от своего семейства просить одного из раскольнических попов этого происхождения окрестить моего сына, а затем, когда отделился от отца, и сам явно пристал к поповщинскому толку и признал австрийское священство. Это-то и удерживало меня еще на долгое время от вступления в Православную Церковь. Вскоре после этого, в моей жизни последовала новая перемена: я был избран обществом на должность станичного писаря, но как раскольник, не мог занять общественной должности. Чтобы получить на это право, я по многим бывшим у нас примерам, купил себе свидетельство о присоединении к Православной Церкви у священника одной единоверческой Церкви у нас на Дону, и беспрепятственно был утвержден в звании станичного писаря. Живя, после этого, постоянно в станице и оставаясь раскольником, я иногда для обмана людей, чтобы не навлечь на себя подозрения, ходил в Православную Церковь; сначала делал это редко, а потом чаще и чаще и против своей воли стал привязываться к Церкви и совершенно ничего не находил предосудительного в обрядах и богослужении православных. С другой стороны, я имел теперь возможность читать исторические сочинения о расколе, разные исследования и опровержения раскольнических мнений и заблуждений, так же приходилось часто беседовать о расколе с православными священниками, и все это окончательно убедило меня искренно и навсегда присоединиться к Православной Церкви. И ныне, благодаря Господа, исполнилось мое желание: я вместе с семилетним своим сыном Георгием, двоюродным братом и его двумя детьми и еще одним станичником, сподобился в радостный день Благовещения присоединиться к истинной Христовой Церкви. Присоединение нас к Православной Церкви совершено после утрени, а на божественной литургии мы в первый раз за всю жизнь сподобились принять пречистое тело и кровь Господа и Спаса нашего Иисуса Христа, Который по своей милости к грешникам, не допустил нас погибнуть, но привел в свое благодатное царство.

Донские Епархиальные Ведомости 1872 года № 10.

10 августа 1880 года, в воскресенье, в кафедральном Чудове монастыре совершено было торжественное присоединение к православной церкви Василия Федоровича Можаева, его супруги и троих детей. Василий Федорович, как и супруга его, рожденный от природных старообрядцев, сначала был усердным членом своего общества. Он имел близкое знакомство со знаменитым начетчиком Семеном Семеновым, а по смерти его, с С. Лебедевым и другими ревнителями раскола, принимал вместе с ними деятельное участие в защите старообрядства. Но главная мысль его в то время обращена была на заблуждение беспоповцев, которые, хотя по тем же самым древнепечатным книгам отправляют свое богослужение, по каким и поповцы, в глазах его казались ему злейшими еретиками, неверующими учению старопечатных книг, хотя в них содержится ясное учение о том, что истинная церковь Христова должна иметь вечное свое существование в первобытном ее устройстве с тремя чинами иерархии и семью церковными таинствами, преданными от Христа для нашего освящения, усыновления и наследия жизни вечной, коих беспоповцы у себя вовсе не имеют, а с ними не имеют и надежды на свое спасение. Но потом, последовавшие в старообрядческом мире важные события: распадение новоявленной иерархии на две враждебные стороны – окружническую и противоокружническую, присоединение к православию главных ее членов и руководителей, и их вопросы, обращенные к духовному совету старообрядческих пастырей, дали ему первый толчок к размышлению о том, правильна ли сия иерархия? Значительная начитанность в старообрядческих книгах, короткое знакомство с людьми, состоявшими прежде в расколе, и постоянное устное с ними собеседование о предметах веры, весьма много способствовали ему к открытию заблуждений поповщицкого толка. Но главным образом на него, как и на прочих с ним бывших старообрядцев, сильно подействовала беседа³¹ о. архимандрита Павла с главным защитником раскола Швецовым, проходившая в квартире Юдина 15июля 1879 года, на которой в присутствии многочисленных слушателей Швецов признался пред своим собеседником, что их старообрядческое общество в продолжении двухсот лет, от патриарха Никона до Амвросия, таинства священства было лишено, т.е. благодати дара Духа Св. поставлять во священство не имело. Конечно, для Можаева, как хорошо понимающего, сделалось ясно, что если старообрядческое общество не имело дара благодати Св. Духа совершать таинство священства, то, по учению св. отец, без сего таинства не могли существовать и прочие таинства; а без таинств нет церкви. Теперь для него стало понятно и то, что в чем он винил беспоповцев, в том же самом виновны и поповцы. Ибо и они, как и беспоповцы, хотя в старообрядческих книгах читают слова Господни: созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ее (Мф. зач. 67) и: Аз умоляю Отца, и иного Утешителя даст вам, да будет с вами в век, Дух истины (Ин. зач. 48), к своему обществу относит сие обетование не имеют права: их общество сего существенного свойства – непобедимости и неодолимости отнюдь не имеет, потому что для своей жизни и существования, оно собственного своего благодатного источника священства не имело, а заимствовало священство от другой, чуждой ему церкви. Не будь православной церкви, уклонись она в какую-либо крайне вредную ересь, и поповщинское общество лишилось бы возможности принимать бежавших от церкви попов, а с ними лишилось бы и своей церковной жизни... Что у старообрядцев нет церкви с ее полнотой и неодолимостью, о том свидетельствует самое установление у них новой иерархии. Если бы они в прежнем своем состоянии с одними беглыми попами составляли соборную, апостольскую, полную и неодолимую церковь, имели все дары Духа Святого, то в таком состоянии их общество должно бы пребывать до скончания мира, всегда иметь не своего собственного рождения от Духа Святаго духовных пастырей, и приемышей, приходящих от иной церкви. Если же за неимением благодатных даров Св. Духа, для рождения духовных отцов и вместе для своего существования потребовалось для старообрядцев установлении новой иерархии: то само собой их общество нельзя было назвать полной благодати Св. Духа, вратами адовыми неодолимою, а потому истинною Христовой церковью. Таковые размышления, к которым приведен был Можаев после помянутой беседы арх. Павла. И вот вскоре, после этой беседы, он вместе с другими, усомнившимися в правоте старообрядчества, составили записку и подали в открывшийся собор своих епископов, в которой убедительно просили своих пастырей разрешить их недоумения, на основании Священного Писания доказать им, может ли их поповщинское общество, долгое время не имевшее благодатных даров Св. Духа на совершение таинства хиротонии и освящение святаго мира, утратившее веру в Евангелие и учение св. отцов, быть и называться истинной Христовой церковью, неодолимой от врат адовых³²? Но собор и председательствующий на оном Антоний Шутов, несмотря на свое обещание и двукратную личную о том просьбу подавших записку, в продолжение девяти месяцев не только не внял их просьбе, а начал уклоняться от них, как от отступников. Это явное с пренебрежением уклонение от разрешения их недоумений для них очень сделалось прискорбно, потому что они спрашивали не о каких-либо непостижимых предметах веры, а о том, о чем не только пастыри, но и каждый православный христианин обязательно должен знать и без чего спасение невозможно. В виду такого явного бессилия свои пастырей, Василий Федорович вместе с другими своими товарищами обратился к о. архимандриту Павлу за разрешением своих недоумений. О. Павел, после неоднократных собеседований, на основании слова Божия и св. отец учения, ясно доказал им заблуждение поповщинского общества и всю незаконность австрийской иерархии. Двое подписавшихся под запиской, Антон Мягков со своей дочерью и Григорий Васильев со своей сестрой, изъявили желание воссоединиться с церковью в Никольском Единоверческом монастыре. Обряд присоединения совершал над ними сам досточтимый архимандрит Павел. А Василий Федорович Можаев обратился со словесной просьбой к преосвященному Алексею, епископу Можайскому, присоединить его с его семейством к православной церкви в более известном месте, дабы удобнее могли видеть чин присоединения прежние его собратья. Преосвященный Алексий просьбу Можаева довел до сведения Высокопреосвященнейшего митрополита Макария, и владыка митрополит дал свое благословение над новообращающимися в Чудове монастыре. При этом действии в сослужении были Никольского Единоверческого монастыря архимандрит Павел и Чудовское духовенство. Миропомазание совершалось по старопечатному Потребнику. Многочисленная публика, состоявшая большей частью из лиц, недавно обратившихся их раскола и самих раскольников, в числе которых находились даже дьячки и читалки с Рогожского кладбища, с напряженным вниманием следили за чином присоединения и самими присоединяющимися, которые предстояли пред св. Евангелием со страхом и трепетом. На божественной литургии все новоприсоединившиеся со слезами на глазах сподобились приять св. и животворящих таин тела и крови Христовой.

Е. Антонов

Душеполезное чтение 1880 г. за месяц октябрь.

В последних числах декабря месяца 1884 года священником Троицко-Введенской Единоверческой церкви в Москве, о. Иоанном Звездинским, присоединен из раскола к православию клинцовский уроженец Иван Петрович Федоров. имеющий от роду 30 лет, в последнее время состоявший уставщиком в посаде Воронке при здешней старообрядческой общественной моленной, или вернее при здешней раскольнической церкви, – человек доброго нрава и хорошо начитанных в книгах. История его обращения к православной церкви достойна внимания. Она представляет один из множества примеров благодетельного влияния на читающих, и православных, и старообрядцев, сочинений о расколе.

Я рожден в 1885 году, в посаде Клинцах; крещен я единоверческим священником (так мне передает отец, которого я еще не лишился; но мать умерла на 9-м году моей жизни). Потом отец мой, отделившись от Единоверческой церкви, поступил в так именуемое старообрядчество поповщинской австрийской секты, и в настоящее время он находится в Клинцах при священнике уставщиком. Читать и писать выучился я у приходского учителя; учился также не много арифметике и грамматике. На 22 г. жизни я сочетался браком. Между тем, по приверженности моей к чтению церковных разного содержания книг, я успел ознакомиться с церковной службой, – еще с 12-ти летнего возраста я пел на клиросе, а на 21 году почти самоучкой научился столповому и демественному пению. Любил я также знакомиться с людьми, славящимися у нас начитанностью. Так познакомился я с автором «Окружного Послания», по приезде его в Предотечев Заклинцовский монастырь³³, неоднократно бывал в его келии и собственноручно от него получил в подарок экземпляр печатного «Окружного Послания». Также и епископу Сильвестру я порядочно знаком. В настоящее же время проживаю в посаде Воронке и нахожусь в должности уставщика при храме св. Троицы, который подведомственен Сильвестру и имеет от него поставленного священника – Киприана; при этом храме состоит прихожанином и Евфим Епифанов Брушев, про которого вы, может быть по его сочинениям слышали. Но, я, находясь в обществе именуемых старообрядцев, а никогда не питал вражды к грекороссийской церкви и ее пастырям, а начав читать книги о старообрядчестве, стал ясно усматривать, что наше общество имеет существенные недостатки. И хотя я много читал и многажды слышал от вождей старообрядчества, что мы весьма правы, а великороссийская церковь пала, но я в этом сомневаюсь и давно имею много вопросов, которых наши вожди, и духовные, и светские, не желают и не имеют способности решить, – не могут они объяснить, как мы, считающие себя православными христианами, лишились существенных принадлежностей православной церкви, а те, которых мы считаем неправославными, имеют более нашего прав на признание их общества православной церковью. Посему я и решился обратиться к вам с просьбой: если я осмелюсь предложить вам некоторые религиозные вопросы, то не соблаговолите ли вы мне на оные ответить? И не я один, а несколько человек есть таковых в нашем посаде, что после чтения полемических книг начали сомневаться в правоте старообрядчества. А обратиться нам с вопросами не к кому, – книги же, присланные от Братства³⁴ на эту церковь, никто и читать не думает. Я мог получить эти книги себе в дом для прочтения от секретаря, который взял их в церкви. Меня в особенности интересует книга «Выписки Озерского», которую я желаю приобрести покупкой, почему и прошу вас, отец Филарет, подателю сего письма соблаговолите, ради Бога, за прилагаемые мной деньги, вручить следующие книги: «Выписки Озерского, изд. 1883 г.» и проч. (следует исчисление книг).

Письмо это для доставления по адресу вручено было одному воронковскому старообрядцу. И так как И. П. Федоров уже находился у ревнителей старообрядчества в подозрении, то старообрядец этот, вероятно, желая подслужиться Бушеву, прочитал письмо, снял с него копию и отослал в Воронок. Письмо, как видели читатели, написано в выражениях, весьма умеренных; но для ревнителей раскола в Воронке оно было равносильно обвинительному акту против писавшего; всего более раздосадован был глава их – Бушев, увидевший личное себе оскорбление в том выражении письма, что местные «вожди» старообрядцев не в состоянии защитить старообрядчество. Он опрокинулся на бедного уставщика и заставил общество, которым властно распоряжается, отказать ему от должности, чем поставил его в крайне затруднительное положение, лишив его средств к жизни. Но И. П. Федоров мог сказать своим врагам словами писания: вы совещасте о мне злая, Бог же совеща о мне во благая. Воздвигнутые против него гонения побудили его решительнее искать соединения с православной церковью. Оставив на время жену и маленьких детей в Воронке, он отправился в Москву, чтобы здесь, в беседах с людьми сведущими, получить разрешение своих религиозных сомнений, а также приискать и средства к жизни. В Москве он явился, разумеется, в Никольской Единоверческий монастырь, где приняли его с обычной внимательностью и любовью. Побеседовав с о. архимандритом Павлом, с о. Филаретом, Д. И. Харитоновым и др.., осмотрев древности, почитав еще книг, он окончательно утвердился в своем расположении к православию. 21 декабря он присоединился к церкви. Благодаря участию достопочтенных иереев и попечителей Троице-Введенской Единоверческой церкви, он поступил теперь в число состоящих при ней «крылошан» и таким образом получил возможность к безбедному, хотя и скудному существованию.

Сердечно приветствуем нашего нового собрата, и Бог да поможет ему послужить на пользу святой церкви!

В 1866 году, 6 ноября, в уральском единоверческом Михайло-архангельском соборе урядники уральского казачьего войска: Яков Кошечкин и Федор Жирнов и казак Федор Пономарев, были присоединены к православной Церкви благочинным Назаровым; при чем один из них, урядник Кошечкин, обратился к раскольникам, бывшим тогда в церкви со следующим словом:

Возлюбленные о Христе братия!

Вступив ныне в Богом благословенный союз со святой Церковью, мы за первый долг почитаем, с чувствами неизъяснимой душевной радости принести благодарение Господу Богу, изведшему нас из тьмы и приведшему к свету познания своей истины, совокупившему нас избранному словесному стаду своей святой Церкви, чему вы, братия, были очевидцами, и к тому мы ныне несмы раскольницы и раздорницы, но чада единой, святой, апостольской Церкви. Итак, братия, возблагодарите купно с нами Господа Бога, показавшего нам свет святой своей истины и сподобившего обрести веру истинную, в которой нет ни раздоров, ни разделений. Да сподобит нас Господь пребыть в вере сей твердыми и неуклонными, и быть в союзе со святой Церковью и в послушании ей до скончания жизни нашей.

Помолимся, да подаст Господь здравие и долгоденствие возлюбленному Монарху нашему за выраженные Им слова (17 августа 1865 года в Москве) новоприсоединившимся, бывшим вождям раскольничьей австрийской лжеиерархии, такие: «Радуюсь видеть вас между единоверцами, и молю Бога, чтобы вашему доброму примеру последовали и другие». Этому то благодетельному примеру, по личном собеседовании с обратившимися 24 июня 1865 года пятью лицами и по испытании священного Писания, мы и не замедлили последовать.

Скажем теперь о себе. Мы до сего времени, как известно вам, блуждали во тьме раскола: для исправления духовных нужд принимали беглое священство от православной Церкви, которое ради вин своих и корыстолюбия отлучалось и бегало от своих законных епископов. Предки наши и мы принимали их и делали им какие-то исправления; но чему именно: рукоположению ли их, или другим таинствам? Это остается прикрыто тьмой неведения до сих времен; из этих лиц (положительно говорим) ни один не приходил к нам по сознанию, а укрывались у нас от законного преследования и ради алчного корыстолюбия. Сознавши это, мы обрадовались было появлению австрийской буковинской иерархии со своими епископами, но, узнавши подробно, что оно от такого же корня произошло, как и православное беглое духовенство, отделяющее себя от единства веры, и суть телесна – Духа Святаго не имуща, мы с грустью в душе отвернулись от них.

И паки молим вас, братия, порадуйтесь с нами радостью нашей, что привел нас Господь в едино стадо с вами, где един и Пастырь.

В заключение нашей речи мы не можем не высказать особенной нашей душевной благодарности благорассудительному духовенству и начальству за оказанные нам посредства к переходу в православие, и за снисхождение к нам, бывшим раскольникам, когда мы были готовы за свои убеждения не только терпеть временные гонения, но и страдать до крови.

Речь эта на столько повлияла на благомыслящих раскольников, что на другой день, после присоединения их к православной Церкви, явилось в количестве 20 человек с просьбой присоединить к Православию.

(Странник за апрель месяц 1867 г. Современ. хроника).

Прямым и непосредственным последствием неурядицы, существующей теперь в старообрядческом обществе, служит обращение в православие лиц, наиболее начитанных в старопечатных книгах, и притом лиц, принимавших ближайшее участие в управлении делами старообрядческого общества, по званию, своего рода «чиновников московского духовного совета». Таковы: И. Ламакин, П. Васильев, Д. Иванов, Я. Дивилин. Все это ближайшие сотрудники Антония по управлению старообрядческим миром. В последнее время оставил Антония последний из его сотрудников Л. Трофимов и присоединился к единоверию. Особенного внимания заслуживает присоединение к православию одного из главных секретарей «архиепископа» Антония, Л. Т. Погодина, – человека с самого детства занимавшегося перепиской сочинений и бумаг, издававшихся из московского «духовного совета», и более десяти лет почти безысходно прослужившего в его канцелярии.

Находясь при самом источнике современных старообрядческих учений, при самом средоточии церковного управления российских поповцев, Погодин первоначально был смущен в правильности старообрядческой церкви и ее иерархии восьмью вопросами, поданными в московский духовный совет некоторыми членами австрийской иерархии, которые касались того существенного важного обстоятельства, что старообрядцы в течение почти 200 лет не имели у себя епископа, и преемственность благодатной хиротонии таким образом у них прервана была весьма длинным промежутком времени. Поэтому, в предисловии к вопросам раскрыв с достаточной обстоятельностью, на основании слова Божия и Отеческих писаний, что созданная Христом, Церковь, согласно Его обетованию, должна вечно и неизменно существовать во всей полноте Богоучрежденных таинств и иерархии, они просили упомянутый совет сказать им, – могло ли поповщинское общество, лишенное другоприемственной иерархии и благодати священства, составлять истинную Церковь Христову, исповедуемую в Символе веры? – Появление таких вопросов, разумеется, крайне озадачило вождей старообрядчества; и вот была учреждена особая комиссия, которой поручено было решить недоумение вопросителей. Не будучи в состоянии дать обстоятельный ответ на предложенные вопросы, комиссия эта после 2–3 заседаний прекратила свою деятельность, взвалив вину прекращения епископства на Божественный Промысел, на неисповедимые судьбы Божии. Между тем, помянутые вопросы распространились по многим местам старообрядческого мира, и Антонию Шутову начали являться просьбы, о составлении надлежащих на них ответов; побуждаемый необходимостью Антоний возложил это дело на своего главного богослова о. Швецова с Погодиным и другими сотрудниками. Тщательно изучив предложенные на разрешение вопросы, Погодин вполне убедился, что какие способы старообрядческие вожди не изыскивают к оправданию старообрядчества, но в важнейшем для них вопросе – каков вопрос о вечности благодатного священства, не могут выйти из явного противоречия, – несомненно обличающего внутреннюю несостоятельность и ложность их убеждений: – как не рассуждают, а выходит все одно и тоже, что общество старообрядцев не имело собственного священства, не имело своей главы, а для оживления своего тела приставляло чуждую голову; – а церковь, не представляющая своего тела, не может называться истинной церковью, телом Христовым. Теперь – оставалось Погодину увериться в сохранении чистоты православия, – он уверился и в этом из самых старообрядческих сочинений, содержащих учение о том, что она в догматах веры никакой погрешности не имеет, и значит церковь вполне православная. Что же касается до обвинения старообрядцев в изменении некоторых обрядов, то из сочинений о. архимандрита Павла и о. Филарета он убедился, что обряды как человеческие изобретения церковной власти, служащие для обозначения важнейших истин христианского вероучения, хотя приняты в церковное употребление, но не признаются Церковью за неизменные и неприкосновенные, и потому могут быть отменяемы и изменяемы той же церковной властью, без всякого ущерба чистоты православной веры. Когда он достиг таких понятий о догмате и обряде, понятно уже, совесть решительно возбраняла ему находиться в составе Антониевых богословов. И вот, – он посылает своему мнимому владыке письмо, в котором, поблагодарив его за оказанные ему милости, которыми пользовался от него во время своего служения, он решительно отказался продолжать свое служение на защиту старообрядчества, находя это противным своей совести.

При этом при прощании высказал ему, что он уверен, что хотя соберется весь старообрядческий мир; и тогда, – вопрос о безблагодатном состоянии старообрядческой церкви останется не разрешенным. Вскоре после этого он обратился со словесной просьбой к преосвященному Алексию, епископу Можайскому, викарию Московской митрополии, о присоединении его с родным своим сыном, Иаковом, к Православной Церкви. Преосвященный Алексий принял его просьбу с отеческой любовью и 18 числа месяца января 1881 года в домовой церкви Саввинского подворью присоединил его к Православию. При этом действии присутствовало немалое число старообрядцев, между которыми были и некоторые из прежних друзей Погодина.

Е. И.

Подольск. Епарх. Ведом. 1881 г. № 13.

При посещении приходских селений с пастырскими вразумлениями нераскаянных и заблуждающих, я нечаянно встретился с одним из приверженцев поповщинской секты. Я давно искал случая повидать его; но он или укрывался, или же был в отлучках. В настоящий раз он был дома и, по-видимому изумился от неожиданного моего посещения.

– Здорово Я-в, сказал я ему, мы с тобой не видались еще.

– Здравствуйте, батюшка. Напрасно вы не ходите ко мне: я вас ведь не обегаю.

– Полно – полно, дружек, все дома нет тебя, или замок висит. И теперь, думаю повесил бы замок, если бы знал, что я зайду к тебе.

Раскольник засмеялся.

– Вот что Я-в: долго ли ты будешь особняком, скажи пожалуйста, Я до сих пор положительно не знаю, что думать о тебе: раскольник ты или православный?

– А что же, батюшка, нашто вам?

– Да как, братец, нашто?! Если бы ты жил не в этой деревне и не в моем приходе, то Господь с тобой, конечно, я не спросил бы тебя, да и не знал бы тебя. Я священник – пастырь, и мне нужно знать: все ли овцы целы в моем стаде.

– Да это правда. С улыбкой сказал заблудший. Я слышал, что вы научаете хорошему наших неучей, и учите их.

– А ты что же отстал от нас?

– Нет, я не отстал, – сказал он, – и Николая угодника (во имя которого церковь в приходе) почитаю, и церкви не бегаю… Только зачем у вас книги новые? Я им не верую. Если бы вы служили по старым книгам, то я бы и не подумал отставать от вас. Да еще и то сказать, порядков нет в ваших церквах: начал не несут, и когда молятся, то все по сторонам глядят, да и бока то все протолкают… какой уж это порядок!

Я сказал, что это одна клевета; что верно он сам глядел по сторонам во время молитвы, иначе никого бы не видел, кто как молится, – и что в церковь ходил, должно быть только для любопытства, а не для молитвы. Церковь редко полна бывает народа и толкать в бока, значит, некому. Но неужели лучший порядок в ваших домах, где вы молитесь? – сказал я.

– Да нет, сказал он, я там ведь не нахожу порядка.

– Если же тебя хочется видеть старые порядки церковные и жить при них, говорил я, то для этого у нас есть единоверческие церкви.

– Я и то думаю: если бы была эта церковь здесь, так и перешел бы туда и оставил бы теперешнюю веру.

– Но будет ли лучше? спросил я. Ты не нашел порядка в нашей церкви, не находишь порядка в поповщинской вере. Поживешь в единоверческой церкви, – и там скажешь: нет порядка… Не лучше ли поискать порядка в самом себе? Ужели ты думаешь, что ты во всем прав и никогда не погрешаешь? Если бы ты управлял церковью, то какой бы порядок стал наблюдать?

– А такой, как пишут старые книги. Да уж бы и выходить вон с моленья не велел до время.

-Да разве не все одно пишут книги старые и новые?

– Нет, по старым спасались святые, а ныне – нет ни одного.

– Значит, и у вас хотя старым книгам служат, а святых нет? спросил я. Разве в прежнее время, при старых книгах, не было грешников, которые и теперь в аду? Разве книга спасает тебя? Если ты не умеешь грамоте, так неужели тебя книга старая спасет за то только, что ты похвалишь старую книгу, не узнав какова она? Как же спасались неграмотные, которым не было дела до старых или новых книг? Ты слыхал, что праведнику закон не лежит?

– Да мало ли что… А почему же сказано, что кто одну йоту погубит, тот анафема?!..

– Я верю этому, – продолжал я. Но только ты эти слова не так понимаешь! Это сказано не о книгах, а о том, что написано в книгах, и сказано не о буквах, а о том, что означают буквы. А старые и новые священные книги пишут одну и ту же правду о Боге, о Церкви, о благодати, о добрых делах для спасения и т.п. Хотя и есть перемена в буквах, но буквы не составляют той йоты, за погубление которой Священное Писание грозит анафемой. Что эти буквы не имеют особенной важности, так это видно даже из книг Евангельских и других. При сем я указал собеседнику на молитву Господню, изложенную различно в Евангелиях, указал на литургии Василия Великого и Иоанна Златоустого, и пр., – на что мой совопросник не возражал, а только твердил бессознательно о важности старых книг.

– Я вижу, что ты нечто понимаешь, говорил я, но только жалею, друг, что ты не находишь порядка нигде. А по тому советую тебе обратиться к православию, подружиться с снами, раскаяться пред Богом, и тогда, – будь уверен, Сам Бог невидимо укажет тебе порядок. Обратись на путь истины и ходи опять к Угоднику Божию в церковь нашу.

– Подумаю, сказал заблудший, а раскольником не пишите: сегодня я раскольник, а там может буду и у вас в церкви… На все воля Божия.

– Вот так хорошо сказано! Дай Бог тебе здоровья и спасения за доброе слово. За тем, прости.

А что, батюшка, должно быть больно грешно, кто не исповедуется? – спрашивала меня одна пожилая вдова, крестьянка, больная, за которой, как и за прочими, во время болезни зорко следили совратители, и которых я, в свою очередь, навещал при удобных случаях с целью вразумлений и предостережений от соблазнов раскола.

– Кто не исповедуется, тот не христианин, – говорил я; тот подобен Иуде нераскаянному.

– То-то, батюшка! А у нас все говорят, что попов слушать не нужно. Вот, в прошлый раз, в пост, я была на исповеди у тебя, и как сейчас все помню, что ты говорил мне… Какие мы грешники.

– Кто же тебе говорил, что попов слушать не нужно? спросил я.

– Да раскольники, кормилец!

– Разве они водятся у вас?

– Водиться – не водятся, – говорила больная; – а иногда случается – и сойдешься с ними. Вон в Б. так уж много ходят, а ведь мы соседи: нет – нет и к нам проглянут. Они говорят: – «кто причастится, тому будто и места не будет на том свете». Да я все не верю: худого от попов не видала и не слыхала, и учат то они нас, послушаешь, все хорошему. А уж они чего-чего не говорят про вас… И табачники попы, и пьяницы, и еретики: – и многое другое говорят…

– Суди их Бог, – сказал я, а ты, голубушка, помни: кто не причащается, тот Христа не имеет в себе, и того Христос на страшном суде не узнает и в царство Свое не примет. Причастие, ведь, есть тело и кровь Христовы. Оно уверяет нас, что Христос с нами во вся дни до скончания века. Когда Христос на Тайной вечери вкушал последний раз пасху с возлюбленными учениками Своими, тогда преподал им тело и кровь Свою и заповедал творить сие в Его воспоминание. По этому причастью Господь и на том свете узнает нас и отличает своих от чужих…

– Спасет тебя Бог, а кормилец: – твое слово лучше и к сердцу как-то больше пристает, сказала старушка, прощаясь со мной.

– Батюшка, кормилец, терпения нет, грехи только с большаком, жить больше не могу с ним, – заявила мне крестьянка в св. и великую четыредесятницу, когда я, по правилу моему, посещая приходские селения, звал нераскаянных на покаяние, преподавая им в то же время пастырские наставления для жизни благочестивой и богоугодной.

– Что за грехи у тебя, голубушка, с большаком? – спросил я.

– Да вот великий пост теперь, а он все пьет и ругается, – угомону нет. Станешь говорить, – дерется: – отвечала мне с горьким плачем горемычная жена. – Как ты мне посоветуешь, батюшка: я думаю перейти в другую веру; да боюсь, чтобы не погубить души? Ты все учишь нас, что больно велик грех уходить в другую веру…

– Да, прощенья не будет от Бога тому, кто отбегает от святой Церкви! – сказал я. Святая Церковь родила нас во святом крещении для царства Христова. Ради Церкви Христос пролил пречистую кровь Свою на кресте, дабы омыть ей грехи наши и спасти нас от вечных мук. Куда же бежать нам от такой милости Царя небесного?

– Да жить нельзя, батюшка; – укрыться хочу от греха, говорила крестьянка.

– Не укроешься ты от греха верой, Богом отверженной, – говорю тебе, а только больше нагрешишь. Теперь страдает твое тело, а там – и душу и тело погубишь ты и будешь страдать вечно на том свете. Ведь в другой вере (странников) Христа нет, потому что там нет священства и Таин Христовых; без священства же и Таин Христовых Церкви не бывает, а бывает сонмище лукавнующих. Как же ты в сонм лукавнующих и погибающих укроешься от беды? Нет; ты не дело задумала. Тебе нужно укрываться не там, а в Церкви Христовой; и в ней искать спасения и милости от Царя небесного. Вот тебе мой совет, послушай меня, как пастыря Церкви Христовой: потерпи еще чаще ходи в церковь Божию и усерднее молись Царице небесной и угоднику Божию о себе и о муже твоем; уговаривай мужа добрыми словами.

– За пьяницу, за буяна то молиться, за такого озорника! – перебила крестьянка. – Да разве можно?!

– Не только можно, но и должно… сказал я. А ты, верно не молилась за своего мужа погибающего?

– Нет, батюшка!.. Какая молитва, когда с горя не знаю, куда скрыть свою головушку? – говорила крестьянка. Уже давно, ведь, терплю я!

– Вот и плохо, что ты не молишься, говорил я. Лукавый то вот от того и разжег страшный грех между вами. Ты вот давно не бывала на исповеди: душа твоя совсем завязла в грехе. Так вот приди сначала на исповедь, раскайся во грехах, очисти свою душу, и потом молись Богу, молись усерднее, чтобы Господь дал вам мир и согласие и послал Ангела Своего, для отгнания от вас супостата, и для охранения вас от погибели. И поверь мне!.. Господь тебя послушает, устроит жизнь твою, – как ты и не ожидала, и ты спасешь себя и мужа.

– Я уже хотела было заявить обществу, чтобы оно судило мужа, говорила крестьянка, да подумала: – судиться то будешь, так остатки только разорят и пропьют последний кусок у ребятишек, а лучше не получишь себе.

При этом она указала на примере соседки, страдавшей несколько лет от побоев мужа, не раз вызывавшей его на суд общества за его пьянство и буйство, да мужики только опивали того же мужа и ему же подносили, – и тем дело кончалось, а бедная жена терпела-терпела, да уж и скрыла свою головушку.

– Да; и это не совсем то хорошо… сказал я. Не хорошо, что она жаловалась и судилась с мужем; и хуже, что она скрылась, а к Богу не обратилась и ни разу Ему о мире и согласии с мужем не помолилась! Ты так не делай; – и будет лучше! Потерпи, и с сего дня ссор с мужем не заводи, – грубых слов ему не говори. Что обидно тебе покажется, – промолчи. Пьяный не всегда помнит, что говорит; а разозлишь его, – так и хуже бывает. Людям не конфуз его, как у вас это водится, и не бесчести его. А возьми за правило себе для великого поста: – молись о нем Богу, Царице небесной и угоднику Божию. Для этого чаще приходи в храм Божий и там молись, и я буду молиться с тобой… И муж твой опомнится! Христос терпел не это, и святые Мученики также много терпели, ради спасения своей души: – и ты потерпи…

– Делать нечего! Потерплю, батюшка! – сквозь слезы говорила бедная крестьянка. Послушаю тебя; а там приду опять к твоей милости посоветоваться; – не оставь горькую! Вестимо дело: – мы люди темные! Не знаем, что и сами делаем… А к раскольникам я и сама что-то побаиваюсь идти.

– Сохрани тебя, Господи, не ходи к раскольникам, а помни, что я тебе сказал!

Священник Николай Румянцев

Село Березники Костромской епархии

Руководство для сельских пастырей 1882 года.

Лет пятнадцать тому назад прогостил я целое лето в Нижегородской губернии в С-м уезде у приятеля моего, тамошнего помещика О-ва, в его превосходной усадьбе, сельце Александровском. Местность около Александровского верст на десять в окружности была чрезвычайно живописна и изобиловала множеством превосходных мест для охоты всякого рода; в особенности привлекало меня на картинные берега свои огромное озеро, где встречалось всегда множество диких уток; в самом же озере водилось великое множество чрезвычайно крупных лещей, карасей и окуней: бывало с час посидишь в лодке на озере и на одну удочки наловишь десятков до трех и четырех, иногда, огромных окуней и карасей. Воды этого озера, по изобилию рыб в нем, приносили О-ву весьма значительный денежный доход за право ловить в них рыбу неводами. Несколько лет сряду арендовал озеро у О-ва С-ий купец Михайлов Семенович К., раскольник самый ретивый поповщинского толка, но несмотря на это, человек весьма честный, хороший, гостеприимный и радушный. Между своими считался он столпом старинной веры, великим начетчиком и толкователем писания, и был правой рукой знаменитой в то время по всему С-у уезду и в других местах, даже отдаленных, матушки Марии Петровны, наставницы и руководительницы в древле православной вере. Марья Петровна постоянно проживала в С в своем доме, и отсюда самовластно заправляла спасением душ своих единомышленников не в одном только городе, но и по деревням и селам на обширном пространстве. Слава о сладкоглаголании, благочестии, начитанности и твердости в вере матушки Марьи и ее премудрости гремела не только в Нижнем, в Казани, в Костроме, но и в самой Москве: она пользовалась почетом и уважением, чуть-ли не равными с знаменитой Рогожской старицей Пульхерией, избранным сосудом велией премудрости, как величали ее московские поповцы. Марье Петровне в то время, как я знал ее, было лет пятьдесят. Она была девица и из родни жила с ней только одна племянница, лет осьмнадцати, весьма недурная девушка. Племянницу свою Марья Петровна любила и лелеяла, как дочь родную, и одевала как куклу, не в сарафаны раскольничьи, какие сама носила, а в городские модные платья, большей частью шелковые. Гостей – богомольцев стекалось к ней весьма много, в особенности по постам, чтобы усладиться сладкой и душеспасительной беседой с матушкой Марьей, за что, разумеется, они привозили с собой, или после присылали богатые гостинцы и жертвовали денежные подаяния, довольно значительные. В доме Марьи Петровны находилась довольно просторная моленная, украшенная иконостасом с древними иконами; в нее по воскресеньям и по праздникам собирались горожане раскольники на утреннее служение, к часам и к вечерне. Около этой моленной в небольших келейках спасались до двадцати старичок большей частью молодых и красивых. Случилось мне быть в Нижнем Новгороде во время шумной его ярмарки. По субботам я перед праздниками ко всенощной ходил всегда в собор Нижегородский, находившийся в кремле. Один раз, кажется перед праздником Успения Пресвятой Богородицы, стою я у всенощной на привычном месте у стены перед свечным ящиком, и вдруг вижу подходящего к нему купца солидной наружности, как две капли воды похожего на приятеля моего раскольника Михаила Семеновича. Зная закоснелость его в кривотолковой вере, я никаким образом не полагал, чтобы это был мой приятель в подлиннике, а удивился только, что на свете могут существовать два человека, так разительно схожих между собой. Но ближе всмотревшись в лице вошедшего купца, я наконец убедился, что это сам старинный приятель мой. После всенощной я вышел из собора с ним вместе, и пройдя несколько позади его, окликнул: «Михайло Семенович! сколько лет, сколько зим не видались!» Михайлов Семенович, это был он сам, – торопливо обернулся, снял фуражку и с улыбкой раскланиваясь, сказал: Точно так-с, я Михайло Семенович К.; но вас я не имею чести знать, извините – Неужели борода и седые волоса изменили меня так, что и старые, закадычные приятели не узнают Ив. Вас. Ш? – сказал я, протягивая руку Михайле Семеновичу. – Боже мой! Да неужели это ты, Ив. Вас.? почти закричал Михайло Семенович, обнимая меня: вот неожиданная встреча! Ведь давно не видались? – Да лет двенадцать будет, а я все-таки узнал тебя скоро, но вот чего я не могу понять: каким образом ты, закоренелый старообрядец, ревнитель древнего благочестия, как ты сам себя величал, начетчик и учитель, – каким образом, говорю, зашел ты в нашу православную церковь, от которой прежде бегал, как от зачумленного места какого-нибудь, и усердно молился трехперстным сложением, которое прежде называл щепотью табачной и печатью антихриста? – Вот что тебя удивило! так знай же, дружище, что уже десятый год идет, как спала с душевных очей моих проклятая повязка, закрывавшая от них истину, и Господь, Царь небесный, умилосердился надо мной, окаянный, и допустил меня, недостойного грешника и хулителя, вступить богомерской стопой во врата истинной Церкви, которая по обетованию самого Господа пребудет до скончания мира, которая не причастна ни единой ереси или нововведению какому-нибудь, а всегда свято хранила и исполняла, как и ныне хранит и исполняет, все правила и постановления святых Апостолов и семи Соборов Вселенских и девяти поместных. Все это Михайло Семенович говорил как-то восторженно, между тем как слезу умиления градом струились из глаз его. Душевно радуясь твоему обращению и от всего сердца поздравляю тебя, сказал я: а все-таки попрошу рассказать мне, по какой причине покинул ты раскол, бывши таким ретивым его почитателем и защитником; признаюсь откровенно: я почитаю истинным чудом твое обращение. Изволь, дружище, все тебе передам, обо всем расскажу, как по книге прочитаю, а теперь заведем речь о другой материи, я что-то взволновался маленькое, сердце так и стукает, словно выскочить хочет. Разговаривая о том, о сем, мы скоро подошли к гостинице, – где я квартировал, и минут через десять засели за кипящий самовар в моем номере. Заметив, что приятель мой успокоился совершенно, и напомнил ему о его обещании. Ну так слушай-же, заговорил Михайло Семенович, после небольшого молчания, как-бы о чем-то вспоминая. Дело мое на счет обращения началось через год с небольшим после твоего отъезда из Александровского; в это время в поповском согласии нашем у нас в С. начали твориться такие дела и соблазны, что уму не постижимо стало, и мы все, ревнители мнимого древнего благочестия, в тупик стали и повесили головушки. И знаешь ли, от кого произошла вся эта неурядица? От коновода нашего первого, от наставницы нашей, пройдохи и лицемерки, Марьи Петровны! Ты чай помнишь ее? – Как не помнить! – Первый соблазн показала она нам свадьбой своей племянницы, Натальи. Она сосватала свою питомицу за подгородного помещика, недавно приехавшего из полка в усадьбу, доставшуюся ему после дяди; и добро бы за голыша какого, а то за молодого, красивого собой офицерика и с достатком не малым, ну да, видно, чистоган, да приданое хоть кого соблазнят. Ну вот, сударь мой, втихомолку, разумеется, не без ведома тетки, Наталья наша и переправилась в церковные, и обвенчалась в сельской церкви в жениховом приходе. Хотя все это делалось в тайне, однако же от глаз наших не утаилось. Мы все проведали: и сколько сундуков огромных кованных отправлено было за Натальей, и сколько денег отвалила тетушка, и как она на свадьбе пировала, устроив на свой счет пиршество велие с музыкой и бесовскими плясками и песнями; и как старицы наши, которых пройдоха с собой забрала на свадьбу, под пьяную руку песни пели и даже в пляс пускались окаянные, и как сама то она осрамила все общество наше старообрядческое: песни бесовские пела и в пляску ходила. Так вот, сударь мой, какие соблазнительные дела совершила наставница наша, сосуд премудрости старообрядческой! Проведавши обо всем этом до тонкости, мы призадумались, потолковали промеж себя и придумали отправиться к Марье Петровне человекам шести от всего нашего общества и требовать настоятельного объяснения: каким образом она, ревнительница древнего благочестия и руководительница ко спасению душ наших, дозволила племяннице своей перейти в Никонианскую ересь, и сами выдала ее за муж за еретика стриженного и сама со старицами пела и плясала, и откуда де взяла она деньги, что дала за Натальей. В число депутатов был выбран я главным коноводом. Но вот и пришли мы все к ней, с неделю спустя после свадьбы. Приветливо и радушно приняла нас Мария Петровна; «милости просим, православные, прошу садиться да выпивочкой распоряжусь, выкушайте за Наташину свадьбу», и сама от нас в дверь юркнула. Ну мы все учтивость соблюли, от угощения не отказались. Вслед за тем товарищи, сидевшие подле, стали меня подталкивать, что же мол, ты молчишь и не начинаешь? Вот я приосанился, откашлялся и пошел, и пошел. Покамест я говорил и излагал все вопросные пункты, наставница наша молчала, а все краснела, или бледнела да губы покусывала. Когда я кончил речь свою, Марья Петровна начала свою отповедь, да таково надменно и гордо, как барыня какая-нибудь: Я, говорит, православные, счастью своей родной племянницы поперечить не в праве была. Муж у ней не какой-нибудь мужик необразованный, а дворянин родовой, офицер и помещик; вот и она стала по нем дворянка и помещица… А душу свою погубила, принявши веру еретическую, перебил я ее. – Так неужели вы думаете, что барин согласился бы вступить в брак со старообрядкой и принять закон от какого-нибудь беглого попа-пьяницы? Да и на счет веры то я тебе скажу, Михайло Семенович: еще старуха надвое сказала, чья вера права и чья не права! Такие слова, сказанные наставницей нашей, которую привыкли мы почитать премудрой, богодухновенной и благочестивой. привели нас в страшное удивление и окончательно сбили с толку: мы все опустили на грудь головы и только крестились да творили молитвы от лукавого; я и сам не нашелся, что отвечать явной отступнице. – Да что с вами толковать- то долго, заговорила Марья Петровна, вставая со стула: – деньги Наташе отдала я ее собственные, после отца да матери ей оставшиеся; а что же касается до того, что будто бы я, пьяная, с моими старицами пела и плясала на свадьбе, так это ложь и клевета, наплюйте тому в глаза, кто говорит это. Впрочем, я с вами преобразованными и говорить-то не хочу; идите вон. И вышла от нас разгневанная, хлопнув сильно дверью. Что нам, депутатам, осталось делать после этого? Мы переглянулись между собой, пожали плечами и пошли себе, как не солоно хлебали; на улице лишь согласились молчать до времени, как будто бы ничего и не бывало, для того, что у Марьи Петровны на стороне была сильная рука, и нам бы ни в чем не поверили. Этот случай сказал мне, что она не была искренне убеждена в расколе, что она держалась его из корысти и честолюбия, и в первый раз поколебал во мне убеждение в правоте нашей веры старообрядческой.

Вскоре после первого соблазна прикатил к нам и другой, еще горший, из Москвы-матушки, с кладбища Рогожского. Вот как было это дело. Месяца эдак через три после размолвки нашей с Марией Петровной, присылает она к нашим почетным, а в том числе и ко мне, с приглашением пожаловать вечером к ней: приехали де из Москвы с Рогожского кладбища доверенные от всего тамошнего общества старообрядцев, два старца и желают при всем соборе здешних православных объявить что-то по делам веры. Ну мы отправились; приходим; Мария Петровна, как будто между нами ничего и никогда не было, таково ласково и приветливо приняла нас и угостила, как следует. Потом расселись мы по стенам, и один из доверенных, старец почтенный, повел к нам речь голосом сладким таким, вкрадчивым. «Так и так, говорит, православные, горькие и тесные обстоятельства наши миновались, тяжкие нужды по церкви нашей древлеправославной прошли, теперь не будем больше попов сманивать, своих вдоволь будет, потому что теперь свои и архиереи есть, и митрополит даже в Белой Кринице, в Австрии, владычествует. Так вот, говорит, собор наш Московский, с благословения высокопреосвященного Кирилла и епископа нашего Онуфрия, определили по градам и весям, где древлеправославная вера имеет значительное число последователей, для вящего процветания церкви нашей, вполне теперь восстановившейся, назначить и определить епископов и учредить епархии, как следует. И ваш град благоверный и благочестивый назначили мы местопребыванием престола святительского, дабы по весям вашим православным не было недостатка во священниках». – Очень благодарны вам, господа почтенные, перебила старца Марья Петровна, вся как клюква красная, а глаза то черные так и сверкают: – очень благодарны вам, говорит, и всему московскому древлеправославному обществу за радение ваше и попечение о нас грешных. Но вот что мы вам скажем решительно: архиереев ваших нам не нужно, мы в них никакой надобности не имеем, будет с нас и одного батюшки Петра из Нижнего; он к нам частенько наезжает со всеми потребностями, как для причащения, так и для крещения, и для бракосочетания. Ведь наши отцы, деды и прадеды не в ад же пошли без архиереев…

Ну, нет, Марья Петровна, ошибаешься, голубушка, хотя ты и благочестивая и премудрая старица, перебил ее гость московский: – должно радоваться и желать архиерея не только граду, но и веси каждой. – Да что, сударь милостивый, отвечала Марья Петровна, разгневавшись окончательно, навязываете вы нам архиерея доморощенного? Знаем мы, каковы ваши архиереи, и кто их пустил по свету, на соблазн только православных. Знаем мы, каковы ваши архиереи, и кто их пустил по свету, на соблазн только православным. Знаем мы, сударь, каким манером ваши Павел и Алимпий через жидовина проклятого сманили запрещенного и подсудимого обливанца, Грека митрополита Амвросия, за 500 червонных в год. А на каком языке, позвольте спросить, произносил вам митрополит Амвросий отречение от ересей и давал клятву быть верным древлеправославной нашей церкви, и на каком языке исповедовался он попу нашему перед клятвой? Отец духовный нечего не смыслил по-гречески, а исповедуемый ни слова не понимал по-нашему! Нечего сказать, хороша была исповедь! Да и какой архиерей, честный и добросовестный, дозволит простому попу – чернецу помазать себя простым деревянным маслом вместо мира освященного, которого у нас, старообрядцев, как всем нам достоверно известно, давным-давно, лет пожалуй сто будет, совсем нет! Да и по каким соборным правилам ваш запрещенный митрополит, бежавший в чужую епархию, без дозволения местного епископа, один одинехонек дерзнул хиротонисать вам епископа простого мужика – пахаря? Так вот каковы ваши архиереи и все священство, просто самозванцы!

Ну нет, извините, Петровна, перебил опять москвич: – преосвященный Амвросий перед отъездом своим к нам получил решительную грамоту от самого патриарха Константинопольского.

Знаем мы, как ваши ловцы обманули патриарха, сколько денег извели на это и какую грамоту выдали Амвросию. Патриарх Цареградский, православные, продолжала она обращаясь к нам: – выдал грамоту, где разрешено было запрещенному митрополиту отслужить только одну заупокойную обедню и то как простому священнику, без сидения на архиерейском престоле. Так вот какого митрополита вы себе купили на денежки глупых богачей ваших! Право, смеху достойно! – И как-то злобно и судорожно захохотала. Наши московские гости и головы повесили. Общее молчание продолжалось с четверть часа, пожалуй, Рогожский посланец заговорил первый: – Что ты там себе не ври, преподобная Мать Марья, а мы все-таки посвятим и пришлем епископа во град ваш, и на тебя не посмотрим. – А мы его отсюда вытолкаем! Уже почти заревела наша Петровна, и тут-то вполне обнаружила свой характер: – вот выдумали какие новости: пришлют сюда архиерея самозванца, корми его, пои, а он только нами распоряжаться, да командовать будет! Вот невидаль какая! А я то оплеванной что-ли останусь? Что же я стану делать при вашем архиерее? Теперь ко мне все с уважением, а тогда что? К архиерею пойдем: он нас рассудит и вразумит! Вот что выдумали! Коль вам понадобились архиереи, так и держите их у себя. Знаю я, что архиереи то ваши в Москве, из воли богачей ваших не выходят. Им только из самолюбия, да ради самохвальства архиереи понадобились: и у нас де, старообрядцев, свои архиереи есть. Кажется, теперь нам толковать не об чем, о желаниях наших вы, дорогие гости, слышали, можете передать об них благодетелям нашим московским. Что я сказала, то скажут вам и все наши православные. Коли хотите с нами мирно жить, так о архиереях ваши и попах не разговаривайте. А теперь, вас, гости дорогие, покорно прошу закусить, чем Господь послал, да и на покой, а меня уже простите, истомилась больно, отдохнуть пора. И вышла.

Без Марьи Петровны гости московские обратились к нам, что де скажете нам, люб ли вам будет архиерей, или нет? – Об этом подумать надо, милостивые государи, сказал я, – для того, что в архиереях и мы все большое сомнение имеем. После этого молча мы по домам разошлись, а московские посланцы тут же послали за почтовыми и уехали, не простившись с Марьей. После этого собора не только я один, но и многие из наших серьезно усомнились в нашей вере: слова Марьи Петровны насчет новых архиереев, и нового священства, как колокол звенели в ушах наших. Я с своей стороны накупил книг, написанных против раскольников, читал их прилежно и через полгода с небольшим, убедившись совершенно в нелепости наших толков и мнений, со всем семейством перешел в Церковь православную. Многие последовали моему примеру, а иные присоединились к новоблагословенной, ради привычки к старым обрядам. – Ну я что же сталось с Марьей Петровной? спросил я.

Марья Петровна, после того, как отпустила москвичей, вскоре продала дом свой и со старичками уехала в Костромскую губернию в имение мужа племянницы своей; выстроила там скиток в лесу, а теперь, говорят, перешла в единоверие.

Ив. Ш.

В 1887-м году, на первой неделе великого поста, пришлось мне быть в Москве и посетить издавна проживающих там своих близких родственников, брата и дядю. Брат мой, как и я, давно уже оставил именуемое старообрядчество; а дядя, несмотря на свой природный ум и полную способность различать истину от лжи, все еще находился в расколе австрийской секты. Пришел я к нему вместе с братом и, после краткой беседы о наших домашних делах, завел с ним речь о старообрядчестве. Я говорил: «вот теперь, в святые дни поста, благочестивые чада церкви говеют, готовятся к исповеди и святому причастию; и ты, дядюшка, также говеешь, готовишься к исповеди; но кто же на исповеди отпустит тебе властью от Бога данной, твои согрешения»? Дядя, вместо ответа на этот вопрос, начал плакать. Я между тем продолжал: «Вот и мы с братом далеко не молоды; а ты, дядюшка, и совсем уже старик; тебе тем паче следует позаботиться о душе. А спасение души, как ты и сам хорошо знаешь, можно получить только в истинной Христовой церкви; у нас же, старообрядцев, истинной церкви не было и нет, потому что нет законных пастырей, ведущих свое начало от Христа и Его св. Апостолов». Успокоившись немного, дядя сказал: «Не знаю, племянник, что мне и делать! Я и сам большие имею сомнения о нашей церкви и иерархии; но должен сказать тебе откровенно, что на беседах слышу, как наши начетчики указывают, что и в вашей великороссийской церкви много неправильностей, которые не мало смущают меня, как например, изменение перстосложения для крестного знамения и отменения при Богослужении поучительных слов св. Иоанна Златоуста». На это я сказал ему, что относительно перемены перстосложения он смущается не должен, ибо сложение перстов не есть догмат веры, и содержа двуперстное сложение, нельзя спастись, если находишься вне православной церкви. Ты и сам хорошо знаешь, говорил я, что старообрядцы всех толков молятся одинаковым перстосложением, двуперстно; однако же это не спасет их, ибо все они находятся во взаимной вражде и друг друга проклинают. А потом разве ты не знаешь, что православная церковь не возбраняется творить крестное знамение и по-вашему, двумя перстами, тем, кто вступает с ней в духовный союз. Что же касается до оставления поучительных слов св. Иоанна Златоуста, то ставить это в вину церкви явная несправедливость со стороны старообрядцев, потому что православная церковь как не устанавливала никогда, а так и не воспрещала читать поучения св. Златоуста. И я напоминаю тебе слова самого св. Златоуста, сказанные к сетующей о нем пастве, при отправлении его в заточение. Вот что между прочим говорил он: «Не бо мной начатся учительство, не мной престанет. Не умре ли Моисей? Но не обретелися Иисус Навин вместо его? Не умре ли Самуил? (но) не бысть ли в его место помазанник Господен Давид? Не отъиде ли от сея жизни Иеремий? (Но) не остася ли Варух, не взыде ли Илия, не прорица ли Елисей? Не усекуша ли Павла? (Но) не остави ли Тимофея и Аполлоса и инех не сведомых?» (Марг. в жит. Злат. л. 111 и 112). Вот видишь ли, дядюшка, и сам св. Иоанн Златоуст свои поучения не считал безусловно обязательными для употребления в церкви. На каком же основании, вы, старообрядцы, ставите их чтение в церкви в неизмененный закон для православной церкви? Продолжая таким образом беседу, я приметил, что дядя совсем не убежден в правоте старообрядчества, что его, как и других многих, удерживает в расколе только одна лишь нерешимость присоединиться к церкви. Поэтому я вместе с братом стал усердно просить его, чтобы оставил мнимое старообрядчество и не медлил присоединением к православной церкви. Дядя сказал: «Присоединиться не долго; но надо об этом хорошенько подумать, чтобы как не ошибиться. Я схожу в единоверческий монастырь к о. Павлу, с ним поговорю еще об этом. Я заметил: «если ты пойдешь к отцу архимандриту Павлу, то и он непременно скажет тебе, что следует присоединиться к православной церкви, и не медлить этим святым делом». Тут мы с братом начали в один голос умолять его, чтобы оставил свою нерешительность и немедленно присоединился бы к св. церкви. Я говорил: «Прошу тебя об этом ради Бога и ради собственного твоего спасения. Бог знает, когда еще мне придется с тобой увидеться; а враг рода человеческого силен, может легко воспользоваться твоей нерешительностью, погасить в тебе искру доброго намерения, и ты окончишь дни свои вне спасительного ковчега, св. православной церкви, о чем и подумать страшно». Тогда, со слезами на глазах, дядя сказал нам: «благодарю вас, любезные племянники, за ваше участие в моем душевном положении! Да будет воля Господня! Я готов оставить раскол и просить святую православную церковь, чтобы приняла меня заблудшего в свое лоно».

В тот же самый день дядя мой, действительно, присоединен был к православной церкви, и я имел утешение быть свидетелем этого, для всех нас радостного события. Возвращаясь с ним из церкви, я размышлял с некоторым недоумением, почему это дядя так легко склонился на наши убеждения оставить раскол, тогда как мне по опыту известно, что весьма трудно бывает человеку, всю жизнь находившемуся в расколе, переломить себя и расстаться с расколом. Не находя объяснения, я решился спросить его самого: «скажи, дядюшка, откровенно, что именно более всего заставило тебя так скоро изменить свой взгляд на старообрядчество? Ужели в самом деле наши просьбы и убеждения?» Тут дядя сказал мне: «Вам, племянники, я обязан тем, что вы придали мне решимости оставить раскол; а сознание, что церковь Греко-российская есть церковь православная и что так называемое старообрядчество есть погибельный раскол, – это сознание запало в мою душу при следующих обстоятельствах. Посещая нередко и тебе известного Макара Тимофеевича, который также присоединился к церкви и живет теперь в Никольском единоверческом монастыре, я обыкновенно вел с ним беседы о предметах веры. Однажды, при прощании, он дал мне книжку, в которой описана беседа Кормакова и Шустова с нашими начетчиками Антоном Егоровым и другими, проходившая здесь, в Москве, в доме Инвалидова³⁵. Вручая мне эту книжку, Макар Тимофеевич сказал: надеюсь, Алексей Михайлович, по внимательном прочтении этой беседы ты сам увидишь, что ваши мнимые начетчики заслуживают полного презрения со стороны людей, беспристрастно ищущих истины. И действительно, когда я прочел беседу, то до такой степени был поражен несостоятельностью и безответственностью наших начетчиков, что тут же отправился разыскивать по Москве Антона Егорова. Мне сказали, что он в доме Савватия. Я пошел туда и попросил выслать ко мне Антона Егорова, как хорошего знакомого. Он вышел. Поздоровавшись, я показал ему книжку и спросил: скажи пожалуйста, Антон Егорович, была ли у вас эта беседа с Кормаковым, и правда ли здесь напечатано, что вы остались перед ним совсем безответными? Антон Егоров на это с негодованием ответил: «что с Кормаковым была у нас беседа, это правда; а что будто бы мы остались перед ним безответными, это явная несправедливость». Я спросил: чем же ты можешь доказать, что это несправедливость? – А тем, говорит, что в этой беседе напечатано только то, что спрашивал у нас Кормаков; а что мы отвечали ему, того не напечатано. Я подумал, что это могло быть и на самом деле; но тут же у меня явилась мысль спросить Антона Егорова, что же именно отвечал он, чего в книжке не напечатано. И я действительно спросил его, прибавив: «Ты, Антон Егорыч, скажи мне об этом откровенно, потому что знать ваши ответы для меня крайне необходимо. Когда я прочитал вашу беседу в этой книжке, признаюсь, я пришел в большое сомнение относительно нашей старообрядческой церкви и иерархии. Особенно сильно смутило доказанное здесь повсеместное прекращение у нас православных епископов; ведь ты и сам неоднократно при мне доказывал беспоповцам, что церковь без епископов быть не может: как же наша церковь могла быть без епископов»? Этот мой простой вопрос показался Антону Егорову настолько неожиданным и трудным, что он ничего не мог и говорить. Я даже повторил свой вопрос еще несколько раз. Тогда Антон Егоров с гневом и громко сказал мне: «Ты желаешь знать, какие с нашей стороны были ответы Кормакову? На это я тебе, Алексей Михайлович, вот что скажу: ты ходишь в единоверческий монастырь к архимандриту Павлу и там берешь эти книжки, и вот тебе мой ответ: не ходи туда и никаких книжек не бери и не читай»! Сказавши это, он повернулся и ушел. Этот поступок Антона Егорова, а в особенности его слова: «не ходи к архимандриту Павлу и не бери там никаких книг читать», до того смутили меня, что, уходя от ворот Савватия, я заплакал. Да и как было не плакать, когда Антон Егоров, считающийся чуть не первым начетчиком в кругу московских старообрядцев, не только ничего не мог сказать мне в утешение и успокоение моих сомнений о старообрядчестве, внушенных его беседой, но даже запретил мне обращаться за советом к людям благоразумным! Тут понял я, что видно и в самом деле наша церковь и иерархи незаконны, когда и лучшие наши начетчики ничего не могут сказать в ее защиту, а запрещают только видеться с людьми, обличающими их лживость. Вот, любезный племянник, когда изменился мой взгляд на старообрядчество, и с коих пор явилось у меня желание присоединиться к православной церкви. Не доставало мне только решимости исполнить это желание; и вот теперь, с Божией помощью, при вашем участии, оно осуществилось наконец. Буди имя Господне благословенно.

М. Куренков

Вступление. – Мое рождение и детство. – Намерение оставить мир. – Препятствия к тому. – Заражение расколом. – Знакомство с Ксеносом. – Удаление из Калуги. – Странствие по монастырям. – Переход в Раскол и пострижение в иноки.

Что было со мной от юности, расскажу вкратце, дабы не наскучить читателям и дабы кто не зазрил меня, якобы тщеславия ради пишу. Ей, не тщеславия ради, а дабы сказать о судьбах Божиих, непостижимых в жизни человека. По своим неисповедимым и неудобообъятным судьбам Господь иногда худшим наставляет человека на лучшее, попускает ему впадает в грех, дабы привести ко спасению. Так было и со мной, худшим из людей: попустил мне Господь впасть в тяжких грех раскола, дабы яснее и ощутительнее познал я необходимость пребывания во святой Его церкви.

Родился я от бедных родителей в деревне Петровой, Калужской губернии, – от города Калуги в 12 верстах. Родители мои были православные, и доселе весь род мой принадлежит к православной церкви. Воспитывался я в большой бедности и с малолетства должен был жить у разных хозяев, и так как с самых юных лет имел я желание быть грамотным, то помалу, кое от кого, по слову, научился читать. По 15-му году отец отвел меня в Калугу и отдал в услужение одному хозяину. У него было Евангелие гражданской печати. Я читал его всю зиму, – и воспалилось мое юное сердце, когда прочел я, как Господь нас ради страдал, и что учит нас оставить мир, даже отца и мать, имени Его ради, и следовать Ему. Стал я помышлять непрестанно, как бы оставить отца и мать, удалиться от мира. О монастыре у меня и мысли не было тогда, я хотел странствовать Христа ради, как Он сам странствовал, не имея где главу преклонить.

Так прошло года три, и стали родители крепко настаивать, чтобы сочетать меня браку. Тогда я объявил мое им намерение оставить мир и отправиться странствовать ради Христа. Они стали плакать, – говорили: «ты большой у нас! Без тебя некому будет у нас работать»! Я ответил: «Слава Богу! У вас есть еще четыре сына: подрастут, будет работники; а меня отпустите, куда меня Бог направит». Но родители плакали и просили, чтобы я оставил свое намерение. Так продолжалось года полтора. Наконец я сказал: «Если вы не хотите дать мне благословения, то я и так уйду». Тогда они решились благословить меня в путь неизвестный. А тут постигла меня рекрутская очередь: общество, хотя и незаконно, присудило меня к отбыванию повинности. Я подумал: надо покоряться власти, и приводил себе слова Апостола Павла: всяка власть от Бога. Явилось еще искушение. Одна невеста, желавшая принять меня в дом, предлагала купить мне квитанцию, или поставить за меня охотника. Против естественных влечений к супружеской жизни я давно боролся, – с того самого времени, как родилось во мне желание оставить мир, и Господь помог мне в этой борьбе; а теперь пришлось опять бороться. И стал я размышлять и день и ночь, призывая Бога на помощь: что мне делать? Думаю, «если взять деньги на квитанцию или охотника, и невесту надо взять в супружество! – где же тогда будет мое обещание Богу? А если взять деньги, самому же отправиться в желанный путь, – надо обидеть девицу! И примет ли Бог мои молитвы? Ну будет ли девичьи слезы вопиять на меня к Богу?» Рассуждал и о довольстве, какое мог встретить в мире: «Что богатство? Ничто, как прах! Кто был Иов праведный? А всего богатства и славы внезапно лишися!» Итак решил я отказаться от предложения и все упование возложить на Бога: как Господь устроит, тому и последую. Два года был я на призыве, а от поступления на службу Господь избавил. После этого я и принял решительное намерение оставить мир.

Но куда идти? Тогда уже я склонился мыслью на сторону раскола. Вскоре по переходе моем на жительство в Калугу, когда служил я мальчиком при одной лавке, хозяева часто посылали меня в единоверческую церковь подать на проскомидию и приказывали подождать, пока выдадут просфору. Служба в единоверческой церкви мне очень понравилась, потому что единоверцы в Калуге хорошо поют. Мои тогдашние хозяева хотя были православные, а говели в единоверческой церкви, – в Калуге было немало таких. Я тоже там говел и причащался, а потом, когда поступил в услужение к почтенной барыне В. Х. Титовой и имел более свободного времени, стал часто ходить к службе в единоверческую церковь. Тогда же я познакомился с жившими неподалеку от дома госпожи Титовой раскольническими келейницами, Степанидой Костиной и Натальей Акимовой: у них было много книг, и я брал читать. В том числе попали в мои руки Соловецкая челобитная и разные раскольнические тетрадки и выписки, – и я так повредился от них душой, что стал ненавидеть православную церковь, – даже когда приходил мимо церкви и по прежнему обычаю желал помолиться, то сильно стал противиться этому желанию, почитая грехом помолиться на еретическую церковь, как я стал уже называть ее. Узнавши же, что и церковь единоверческая одна с православной, перестал ходить и в нее. И начал я думать, что истинная церковь находится у раскольников; а так как я видел, что российские раскольники разделились между собой из-за Окружного Послания, то я полагал, что истинная церковь находится у заграничных раскольников, непричастных этому разделению, и что туда-то именно, к заграничным раскольникам, нужно направить мне стопы, чтобы пустынной жизнью приобрести спасение души.

У келейниц я познакомился с автором Окружного Послания Илларионом Егорычем, жившим тогда в Калуге: он брал у келейниц книги переплетать. Ко мне, в дом госпожи Титовой, он начал не редко ходить. Я угощал его квасом, который ему очень нравился. Бывало принесу ему холодного, со льду; он вынет из своей высокой шляпы с широкими полами особую кружку и пьет бывало много с охотки. А между тем ведем духовную беседу. Я не скрывал от него намерения удалиться за границу к старообрядцам. Он, не одобряя моего намерения, говорил мне не редко: Павел Сергеевич, живи якоже прочие человечы! Заметно было, что он расположен был к церкви; но старался скрывать это. Скрывал даже и то, что он писал Окружное Послание; но я это знал от келейниц, – они проклинали его за Окружное. Еще я приметил у Иллариона великую страсть к хорошим и редким книгам. Я купил древнеписьменный Устав: рукопись так понравилась Иллариону, что он целый год приставал ко мне, чтобы я уступил ему книгу, даже в ноги кланялся. А я, готовясь жить в пустыне, берег для себя. Когда он увидел мое непременное намерение уйти за границу в какое-нибудь пустынное место, то стал говорить, что пойдет со мной, только просил подождать. Но я подумал: кто знает, пойдет ли! И решил идти один. Ларион, прощаясь со мной, упрекнул меня: «Бог с тобой! Уставчик не хочешь отдать!»

Итак я решился идти к раскольникам за границу. Но кроме Иллариона, никто этого не знал. Всего больше озабочен я был тем, как оставить госпожу, у которой я жил: она была ко мне очень милостива и мне жаль было оскорбить ее известием, что отхожу от нее совсем. Я придумал попроситься у ней только на временную отлучку, для богомолья. Это было в мае 1875 г. Она гуляла в саду: я подошел к ней и говорю: «Варвара Харитоновна! Вы знаете, два года был я на призыве и всю мысль полагал на Бога, обещался также сходить к преподобному Сергию помолиться. Вот Бог меня помиловал: так надо бы мне исполнить обещание!» Она сказала: «Хорошо; только на этой неделе нельзя, а отправляйся на следующей». Я обрадовался и сказал себе: видно, так угодно Богу, когда барыня так ласково отпускает! Выправил я паспорт и назначил день, когда отправиться, барыня говорит: «Ты, Павел, не опоздай на машину!» Я сказал, что туда, к Троице, потружусь пешком, а оттуда приеду уж на машине. Она заметила: «Смотри же, ворочайся; а то, я знаю тебя, – пойдешь по всем монастырям! Да смотри, не уйди в Стародубские слободы! Должно быть мои свидания с келейницами и посещения Иллариона, которого она в шутку называла моим «попом», навели ее на эту мысль. Простился я со знакомыми, -всем радостно говорю, что иду Богу молиться; а про себя думаю: никогда уже нам не видаться! Стал прощаться и с родителями: они, когда благословляли меня наедине иконой, то от слез едва говорили: благословляем тебя на доброе дело, а нас как Бог управит! Много они плакали, а никому не выдали моего секрета, что я ухожу навсегда в странствие, – спаси их Господи! Что я намерен уйти к раскольникам, этого они не знали. Тяжело было расстаться с родной Калугой, – просил Бога помочь мне, а то и не ушел бы. Ранним утром, на заре, когда город еще спал, вышел я с другом своим Г. И. Астаховым, который проводил меня за город.

Был я во многих монастырях, – поклонился мощам угодников Божиих – прпп. Пафнутия, Саввы, Сергия и Никона и проч. Оттуда решился идти в Киев, и вот, не думая, попал в Стародубье. Пришел в Покровский единоверческий монастырь. Тут меня приглашали на жительство; а я думаю про себя: едва ушел я от ереси, а они просят остаться! Некоторым из монастырских я сказал, что хочу идти в Молдову, только не знаю, где она и как пройти. Мне отвечали: тут есть люди, которые жили в Молдавии, – и указали их. Я стал просить о. Варсонофия, который в расколе был архимандритом Мануиловского монастыря, чтобы написал мне маршрут, как пройти в Молдавию. Он отказался. Дня через три позвал меня к себе в келью инок и говорит: я тоже из-за границы и напишу тебе, как пройти, – только ты молчи. Он и дал мне записку, чтобы шел на Киев, Балту, Кишинев, с указанием, к кому зайти, и где кого спросить. Отправился я в Киев. Был в пещерах, прикладывался к мощам, а принимать благословение от священников уклонялся за мнимую ересь из, да и от помазания миром от мироточивых глав уклонился. Прости Господи это мое заблуждение! Из Киева пошел дальше по записке до Анчекрак. Здесь купцы Гребенщиковы, раскольники, переправили меня за границу, и я кое-как добрался до Вилкова. Много горя встречал я на этом пути, даже смертные случаи угрожали: раз чуть не задушило меня сонного повозкой; а то собаки едва не разорвали, – по ночам чабаны пасут большие стада овец и при них много собак очень злых: они напали на меня; еще однажды молдаване напали и чуть не убили. А в Вилковский посад пришел, и тут горе: заметили по выговору, что я русский. Купец Суржин и говорит мне: «Вот что, брат, оставайся у меня на рыбном заводе; будешь по малу привыкать записывать и вести книги; коли не будешь пить, все у тебя будет – и деньги и невеста!» Я от всего отказался. Тут услышал обо мне Анастасий. В это время он был еще игуменом, настоятелем Петропавловского монастыря, который находится среди Дуная, на острове, водой верстах в восьми от Вилкова. Анастасий прислал за мной лодку, чтобы я ехал к нему в монастырь. Я согласился, и мы поплыли. Анастасий принял меня хорошо; и в монастыре очень понравилось мне. Вот, думаю, место, где можно спасаться: кругом вода, комаров множество и бедность была большая! Я усердно пошел на послушания: работал на постройке, потом в келарне хлебы пек. Помазали меня каким-то миром, – т.е. совершили чиноприятие в раскол, потом Анастасий постриг меня в рясу, а через год и в мантию: тогда не было мне и 25 лет от роду. Старцем или евангельским отцем при пострижении был у меня схимник Сирах. Этот схимник был еще молодой, сильный и красивый мужчина. Он был родом из Курской губернии, родители у него были православные, имел на родине дом, жену и детей; но бросил все и ушел странствовать, – странствовал года три, даже до Сибири. Где-то сошелся с раскольником, и тот начал ему всячески укорять церковь и восхвалять старообрядчество, – говорил ему: «вот, Сергий, если бы ты познал нашу древнеславянскую церковь, сделался бы христианином, тогда и спасся бы; а теперь погибнешь!» Сергий был совсем неграмотен, всему поверил. По наставлению раскольника он пошел к неокружникам в город Тирасполь, потом в село Плоское, где верстах в двух от села есть скиток и проживают иноков человек пять, большей частью разные бродяги. Сюда-то попал Сергий, и скоро согласился перейти в раскол. Написал он на родину к жене, чтобы скорее приезжала с детьми, и послал на проезд денег, какие заработал в Плоском (он был штукатур). Когда семейство его приехало, дали знать именуемому епископу противоокружническому Тарасию: он явился и начал советоваться с попами, как принимать это семейство. Стали спрашивать, как крещен Сергий, т.е. проливательно, или погружительно; тот сказал, конечно, что не помнит и не знает. Тарасий объявил: надо вас совершенно крестить, – и ночью окрестили всех, и жену, и детей, среди Плоского в озере. Сергий отправил семью обратно в Курск; а его самого Тарасий скоро постриг в иноки, под именем Сираха, а потом немного спустя и в схиму, не стесняясь тем, что он человек молодой, имеет жену и детей. Вот и пошла эта схима гулять по свету. Явился Сирах в Вилково, к Анастасию в монастырь. Анастасий принял его и, при моем пострижении, назначил его мне в евангельские отцы.

Поездка Анастасия в Москву. – Мои первые сомнения о расколе. – Удаление в пустынь. – Запрещение от Анастасия. – Путешествие в Белую Криницу: Анастасий и бело-криницкие старцы. – Возвращение в пустынь и жизнь моя здесь. – Удаление из пустыни. – Славский монастырь: Иринарх и Славские иноки. – Удаление из пещеры. – Тульча: Алипий Тульчанский. – Возвращение к Анастасию.

В 1877 г., если не ошибаюсь, Анастасий ездил в Москву к Антонию Шутову за сбором на построение монастыря. Оттуда привез он денег тысяч пять, или побольше, да еще данный ему Антонием кипарисный ящик с мощами, как он говорил, мучеников Дады и Говеддая. После службы ящик был открыт, и мы целовали мощи; стали приходить и люди на поклонение мощам. Но для меня важнее было, что он привез из Москвы несколько книг, в том числе о. Филарета разбор ответов на 8 вопросов и историю белокриницкой иерархии и дал мне почитать. Это было, по Божию изволению, первое малое озарение для моей души, и запала у меня мысль о церкви, – где же находится истинная церковь Христова? Между тем Анастасий вместо того, чтобы деньги, привезенные из Москвы, употребить на устроение монастыря, начал строить с товарищем паровую мельницу в городе Килие, в 30 верстах от монастыря вниз по течению Дуная. Братия взбунтовались. Тогда мой старец, или отец евангельский, Сирах, стал звать меня в пустыню к Карпатским горам, в Молдавию. Я согласился, потому больше, что желал в уединении помолиться Господу Богу, дабы открыл мне, где находится ныне святая Его церковь. Анастасия не было в монастыре, и мы ушил в Молдавию, к городу Тятры, – в самые Карпатские горы: там нашли пустые ветхие кельи, – в них жили прежде какие-то иноки, но напали на них разбойники. разорили кельи и иноки разбежались, – в этих кельях мы и поселились. Старец мой Сирах видит, что нет к нам ни проходу, ни проезду, – пожил со мной около двух месяцев и ушел в Россию.

Я остался жить в пустыне один. Тут вскоре получил от Анастасия за секретный отъезд мой из монастыря вместе со старцем письменное запрещение от всякой святыни, по правилам, Дóндеже возвращусь. Хотя Анастасий был еще только игумен, не имел и священного сана, потому и запрещений налагать не мог, но его запрещение меня очень смутило. Стал я думать: «Что я буду делать? Завез меня старец далеко и ничего у меня нет! Стану в пустыне молить Бога, чтобы указал мне истинную церковь: если мы с Анастасием не в церкви, то его запрещение не погубит.» А больше стал бояться, как бы не подпасть под сказанное в Евангелии: еже свяжете на земли, будет связано на небеси. И задумал я сходить в Белую Криницу, к митрополиту Афанасию, чтобы представить дело мое на его решение. Пришел в Белокриницкий монастырь и рассказал Афанасию о запрещении. Он ответил: «Тебя старец завез, и живи! А то приходи к нам, у нас живи, и Бог тебя благословит: причащайся! А на правила нынче не глядят, – все переходят, куда захотят, не спрашиваются!» Я в Белой Кринице не остался, – не понравилось мне там. Молодых немного и те живут разгульно; Исаия, бывший архимандрит, и иеромонах Феодосий были запрещены и совсем опустились, – и к исправе не ходят. Иеродиакон Гавриил тоже был под запрещением, – разрешен только потому, что служить не с кем. Служит священноинок Флавиан. Он трезвой жизни, но за него все осуждают Афанасия, что принял его и допустил до служения. Этот Флавиан был настоятелем в Тисском монастыре, и вот что сделал тогда: всю церковную драгоценность выбрал из церкви, уехал с ней в Яссы и хотел продать, чтобы с деньгами пробраться в Россию, – но его нагнали и обличили в святотатстве. А Афанасий его принял и дозволил служить. Видел я в Белой Кринице и старца Алимпия: его там вовсе не почитают. И остальные все старики, – просто богадельня! Смотря на все это, я удивлялся и думал про себя: «должно быть, время такое пришло, что и наши христиане ослабели»! Сами старообрядцы плачевно смотрят на это повсеместное ослабление монашеской жизни.

Из Белой Криницы я отправился обратно в свою пустынь. На пути остановился в Мануиловском монастыре и поговел там. Возвратившись в пустынь, я начал жить спокойно один-одинешенек. Хозяин этого места, расположенного среди больших лесов и непроходимых гор, часто приезжал ко мне верхом на коне из города Тятр, где он жил, – и город то стоит в горах, а до моей пустыни от города было верст 11. Он подарил мне на пропитание немного ульев с пчелами. я ухаживал за ними, и три года радостно терпел пустынные скорби. Сначала озверей боялся, а особенно медведей, – в горах и лесах много их и часто меня тревожили; а потом привык. Я все размышлял о церкви и со слезами просил Бога открыть, где она находится. «Если буду поститься и молиться, и терпеть все лишения, да не в церкви, – все это, рассуждал я, – ничто иное будет, как труды всуе; при истинной церкви спаслись покаянием и грешники. а вне церкви спастись никто не может». Была со мной книга Добротолюбие, изданная православными. Часто я читал ее, и бывало прошибут слезы, – говоря себе: «если так делать, как учит эта православная книга, как не спастись! За что же мы творим раздор с православными? Ведь это грех, которого и мученическая кровь очистить не может!» Это я всегда имел в памяти и все молил Бога, чтобы, ими же весть судьбами, показал мне истинную церковь, которую Сам Он своей кровью стяжал. «Но как же Бог откроет мне церковь! – рассуждал я. Ангела видеть и не достоин; и страшно, как бы не прельстил бес, преобразуясь во ангела». На четвертый год моей пустынной жизни попустил мне Бог разные сны страшные, уныние и смущение. Тогда же от Анастасия стал получать новые запретительные письма. В это время он был уже поставлен в епископы и требовал, чтобы я ехал к нему в Измаил, со строгими запрещениями за непослушание. Я много просил Бога, чтобы укрепил меня в пустыне, и Анастасию писал не раз, чтобы снял запрещение и благословил бы мне пожить в пустыне, и Анастасию писал не раз, чтобы снял запрещение и благословил бы мне пожить в пустыне. Он не согласился; писал мне еще строже. Да и Бог невидимой силой изгонял из пустыни. Как ни крепился, не мог противостоять; и думал: «на за то ли эти искушения, что я запрещен? Ведь он епископ! Надо покоряться!» А тут из других монастырей приглашают, – пишут, чтобы не обращал внимания на Анастасиевы запрещения, ибо де по нынешнему времени они ничего не значат! И я думаю: «вот каковы наши старообрядческие власти, – все правила попирают! На за то ли, думаю, у нас распри и проклятия, и сами не знаем, где истинная церковь?» И в таких рассуждениях часто случалось, что, стоя на молитве, взволнуются во мне чувства, не могу молиться, выйду вон из кельи, – а звери и побегут от окон, – и упаду в слезах, говоря: «Господи! покажи мне церковь, или отдай зверям на съедение, – буди воля Твоя!» А беды все больше нападают; будто и воздух стонет, и в келье не знаешь, куда деться. А епископ пишет: ты бесам работаешь в преслушании! Я думаю: может и правда! Опять стал молиться: Господи! вразуми его, чтобы он хотя на один года дал мне разрешение пожить в пустыне! Может тогда мне откроется церковь! И еще послал письмо к Анастасию, чтобы позволил пожить года в пустыни. «Зовут меня, писал я, во многие монастыри, вот о. Геронтий приезжал из Тиссы по поручению митрополита Афанасия звать меня, хотят поставить в попы; я от всего отказался и никуда не пойду. Духом я всегда с вами, только благословите мне пожить еще немного в пустыне. я живу ради Бога, даже куска хлеба не имею своего». Ничем не мог упросить Анастасия, – требует, чтобы ехал к нему. Тогда уже не стало моих сил противиться ему, – пошел я в город к хозяину моей пустыньки и говорю: «Видно надо покориться епископу; а то как бы не пропасть запрещенному! Я продам пчел и пойду». Хозяева даже заплакали. Они любили меня и были рады, что я живу в их месте, молясь Богу.

Продал я пчел, попрощался с хозяевами и уехал в Галацы. Оттуда верст сотню плыл в лодке по Дунаю до города Тульчи. Здесь остановился у епископа Алипия, что ныне наместник в Белой Кринице: у него в Тульче был епископский дом с церковью на дворе, которая стояла без службы. Тут же подворье Славского монастыря, куда приезжал Иринарх Славский. Тогда в России было строго и меня из Тульчи в Россию не пропустили. Я пошел в Славский монастырь, который находятся верстах в 40 от Тульчи. Иринарх говорит: «оставайся у нас». Я передал ему о запрещении от Анастасия. Он говорит: «пустяки»! И я подумал: «вот как наши епископы судят, – для них правила нипочем!» В Славском скиту тогда освящена была каменная церковь, не большая, а хорошая, – вся расписана масляными красками. Построена, разумеется, на русские деньги. Но братия негодует, зачем строили новую церковь, говорят: «И старая, дубовая, крепка еще; да и другая церковь есть. И кому служить в ней?» Один Мелетий служит; но он уже стар и плох; умрет, и служба будет опять только по праздникам. Евгений – безграмотный, служить не может. А иеродиакон Таврион разгульной жизни. Он да Мелетий ворочают всем монастырем, – братию изнуряют работой, а сами живут весело. Иринарх (российский человек) смотрит равнодушно на все. Я прожил в Славском монастыре недели три.

Тут, в Славском монастыре, встретил меня инок средних лет, по имени Герман – и спрашивает: «Ты жил в пустыни!» Я признался. «Пойдем, говорит, со мной в Болгарию: я там знаю хорошее местечко, где можно жить в полном уединении». Я согласился опять идти в пустыню. Пред отъездом нашим, доселе живущие в Славском монастыре старый инок Евфросин, который считается у всех старообрядцев великим учителем, стал убедительно просить моего спутника Германа, у которого было много полемических книг, чтобы уступил ему эти книги, – говорил: «Продай мне их! Ты уходишь; на что тебе? А мне они нужны!» Герман сказал: Я эти книги ни за что не продам!» Евфросин стал меня упрашивать: «Скажи Бога ради своему товарищу, чтобы продал». А сам чуть не плачет. Вот, подумал я, есть везде желающие эти книги читать и видно есть сумнящиеся о старообрядческом священстве. А ведь Евфросин действительно человек много сведущий. Взяли мы с Германом место на пароходе и поехали. В Силистрии поделали инструмент и пошли на место, – верстах в пяти от села Татарицы. Начали вырубать себе пещеры, – три месяца работали, много пролили поту, руки были в кровавых мозолях. Товарищ мой был усердный трудник, но большой изувер. Когда мы вырубили пещеру и делали окошечки, зашел у нас разговор об Окружном Послании. Герман сильно стал бранить и проклинать Илариона Егорыча. Я сказал: «За что ты клянешь его? Он покойник!» Герман еще пуще начал порицать Иллариона. Потом взял опровержение на Окружное Послание и начал читать. «Вот, – говорит, – ты защищаешь его, а он Иисуса признает!» Я заметил ему: «Ведь ты сам окружник! Вот у тебя Библия, а в ней напечатано Иисус». И показал ему. Он схватил Библию и как швырнет со всей мочи в окно, – даже листы посыпались! А меня хотел ударить железной киркой, что печи работают. Я убежал, поднял книгу и унес в свою пещеру. На другой день Герман пришел ко мне за книгой и попрощался. Начал я жить в пещере и опять сильно заскорбел, что нахожусь под запрещением. Много мучился, – жаль было и труда большого, и товарища, но невидимая сила побуждала покориться епископу, и я ушел из пещеры. Пришел опять в Тульчу к Алипию и прожил у него с месяц. Алипий давал мне читать книгу митрополита Григория «Истинно-древняя Христова церковь», – говорит: вот хорошая книга! Я заметил вообще, что Алипий находится также не в полном убеждении о Белокриницкой иерархии. Ему очень хотелось удержать меня при себе, – часто говорил мне: «я напишу Анастасию, – оставайся у меня!» Остаться я не решился и, получив проходную, выехал из Тульчи в Вилков, в Петропавловский монастырь, где пострижен. Скоро за мной приехал туда и Анастасий из Измаила, в лодке; – плыл около ста верст. Монастырская братия стали просить, чтобы оставил меня в монастыре. Он сказал с криком: я не для вас выписывал его! А мне приказал: садись в лодку!

Разговоры о церкви с Анастасием. – Беседы с поповцами и беспоповцами. – Свидание с Геннадием. – Планы Анастасия о переходе в церковь. – Его колебания. – Мой отъезд из Измаила.

Прибыли мы в Измаил и стали жить у Анастасия. Он обращался со мной внимательно и доверчиво. Я стал читать книги, разыскивать о церкви, и тогда Господь святым своим писанием, по многолетнему моему с воплем и слезами прошению, открыл мне, что мы несправедливо обвиняем церковь греко-российскую в ереси и что отделившись от нее, мы впали в грех раскола. Анастасию прямо не говорил об этом. Но когда он хотел произвести меня в дьяконы, то я решительно сказал ему, как смотрю на старообрядчество, и от дьяконства отказался. С тех пор мы стали сообща с Анастасием рассуждать о церкви; по недоверию к моим летам, – мне было всего 31 год, – и по не учености моей, я часто входил в совет с ним, потому что он начитанее меня и больше знает. На наших всенощных рассуждениях по книгам выходило, что церковь православная чиста и неповинна ни в каких ересях, а наши предки и мы виновны пред Богом и пастырями православными за раздор церковный, греха же этого, по Златоусту, и мученическая кровь загладить не может. И стали мы с Анастасием думать, как бы оставить раскол. Мне благословил он говорить о церкви на обедах и при других случаях с попами, уставщиками и народом, – это известно всему измаильскому старообрядчеству. Тут оказалось, что никто из старообрядцев о догматах веры и говорить не хочет, а только поносят церковь православную за изменение обрядов и опущение в службах. Входил в беседы и с поповскими наставленниками, – хотелось знать, что говорят они о нашей белокриницкой церкви, – и всегда слышал вопрос: откуда ваша церковь? откуда ваша иерархия? Анастасия эти беседы с беспоповцами особенно занимали, и он советовал мне вести их, сам однако оставаясь в стороне. На святой неделе в 1884 г., уезжая в епархию, Анастасий сказал мне: вот без меня пусть придут к тебе беспоповцы, – побеседуй с ними. Купеческий сын Перфил Яковлев Трахин пришел ко мне и говорит: когда будем беседовать с беспоповцами, так надо говорить, что церковь российская еретическая. Беспоповцев явилось человек пятнадцать, – принесли свои выписки и тетрадки. Они стали спрашивать нас, откуда мы взяли благодать священства. Пришлось держаться православной церкви; и как только Трахин скажет, что эта церковь еретическая, они отвечают: «А вы еще хуже! Если нам идти в церковь, так в православную, а не в вашу». После я говорю Трахину: «вот тебе и еретическая церковь! Доказал ли, откуда мы взяли благодать?»

Вскоре после праздника приехал к нам Геннадий, пробиравшийся за границу, – он был под видом приказчика, назывался Николаем Алексеевичем, или Алексеем Николаевичем, – не помню; с ним ехал инок Ефрем, тоже под чужим именем, – называя Герасимом; оба с фальшивыми паспортами. Инок сказал мне о Геннадии, что это миссионер, что были они в Одессе на беседе с некоружниками и епископа их Кирилла совсем посрамили. Мне захотелось поговорить с этим миссионером, и на другой день я вошел в его комнату прибрать. Он, лежа, стал со мной говорить, и я предложил ему вопросы о вечном пребывании церкви с полнотой иерархии. Он велел подать ему книгу Никона Черногорца и стал читать о священстве. Я говорю: «это беспоповцам надо указывать; а мы не беспоповцы!» Анастасий из соседней комнаты слышал это, вбежал к нам и закричал на меня: «пошел вон! Не твое дело рассуждать!» Я подумал: что это с ним? А того и не знал, что со мной говорит не миссионер, а беглый раскольничий епископ. Анастасий поехал провожать Геннадия до Вилкова, чтобы указать ему и рассказать, где удобнее перебраться по Дунаю за границу.

Между тем я продолжал толковать с Анастасием о церкви. Он хорошо понимал, что церковь греко-российская есть православная церковь, и только затруднялся тем, как устроить присоединение. Говорил: «надо бы вызвать о. Павла, чтобы он беседами расположил епархию принять единоверие» Я ответил: «о. Павел уже стар, не поедет». Говорил также: надо бы объединить монастыри, – посмотреть, где удобнее присоединиться». Много и других советов было. Потом стал я примечать, что ему жалко своего епископского сана и хорошего сада с виноградником. Раз говорит мне: «Как я присоединюсь! Это был бы удар старообрядчеству! Я теперь на всю Россию один явный епископ». А то был вот какой случай. Я написал о. Павлу письмо, – просил его указать монастырь, где бы мне поудобнее было присоединиться к церкви. О. Павел ответил мне тоже письмом, которое попало в руки Анастасию. Он и спрашивает меня: «Ты писал архимандриту Павлу? Вот тебе письмо из Москвы». Я признался, что писал, и говорю: распечатай и читай. Он ответил: «Я мог бы и сам распечатать, да не сказать тебе.» Потом вскрыл письмо, прочитал, и говорит: «Ты уже место просишь! Вот архимандрит Павел приглашает тебя к нему – пожить и просмотреть древности. Надо погодить; поедем вместе». Потом спустя несколько времени опять говорит мне: «Вот бы что надобно написать о. Павлу, – спросить его: одно лицо духовное искренно желает присоединиться к церкви, но только в своем сане, не надо упоминать в каком сане, – так можно ли это?» Я заметил: «Об этом нечего и спрашивать! Это дело невозможное! Наша иерархия не признается законной». Анастасий сказал мне: «Ведь мы по 1-му правилу Василия великого подцерковники; а подцерковников велено в санах принимать!» Я заметил: «Нет, – это правило к нам не подходит. А вот неокружники отделились от нас с епископами; они для нас подцерковники, и мы можем принимать их в санах». Анастасий говорит: «Все-таки, надо написать». Я сказал: «Это и писать смешно; останемся без ответа». Однако, он настоял и написали о. Павлу, точно не помню как, а смысл такой: некое духовное лицо из белокриницкой иерархии от души желает присоединиться к церкви, но только нельзя ли в сане, по 1-му правилу Василия Великого и проч. Ответа, разумеется, не получили; и что было отвечать на такой странный вопрос? Но отсюда я приметил, что Анастасию жаль расстаться со своим саном. Тогда я прямо стал говорить ему, чтобы отпустил меня, – что я поеду и присоединюсь к церкви на правилах единоверия. Анастасий советовал: «иди лучше прямо в православный монастырь»! Я сказал: «Владыко, вот вы все упрекаете православных собственно за то, что они крестного знамения положить не умеют, службы опущают, небрегут о строгом соблюдении обрядов и чинов; я тоже не могу терпеть, где плохо крестятся и опущают службы»! Анастасий сказал: «Ну повремени немного, поедем вместе и посмотрим». Я повременил; но вижу, что Анастасий не собирается, а еще больше разводит сад, – думаю: «нет, не расстанется он со своим саном и виноградником!» И стал говорить ему: «вы, владыко, еще не скоро; сад еще больше разводите и прочее держит вас, – благословите мне поехать». И много раз просил его так. Наконец он с обидой и сердцем сказал: «вот приготовлю свидетельство и ступай!» Анастасий действительно выдал мне свидетельство на проезд, под которым подписался своим полным именем: «Анастасий епископ Измаильский», и я расстался с ним.

Мое путешествие. – Бендеры: свидание с Тарасием. – Тирасполь и Плоское: свидание с Сирахом. – Киев: разговор с митрополитом Платоном и его милости ко мне. – Гомель, Маргино, Ветка. – Беседы в Дубрянке. – Калуга. – Москва – Присоединение к церкви. Заключение.

Поехал я к Москве нарочно окольничими путями, чтобы везде повидать и попытать старообрядцев, как они судят о церкви и о своих собственных раздорах. Сначала остановился в Бендерах, – зашел с машины к неокружническому епископу Тарасию, стал говорить ему: «Владыко, за что мы раздираемся? – мы с владыкой Анастасием часто об этом думаем и не можем понять. Посудите, можно ли спастись в той церкви, которая имеет разорвание и в которой пастыри страшно клянут друг друга?» Тарасий сказал немного ничтожных слов и ушел. В Тирасполе и в Плоском поп Софроний сказал: «вот я пойду за книгой и докажу тебе, что в церкви ересь» – пошел, да и не пришел. Я сказал людям: «Вот познавайте волков!» Хозяин дома, где я остановился, поблагодарил меня, что я обличил злые толки Софрония, – говорит: «он развратил весь народ у нас». Побывал я и в скиту, что около Плоского. Здесь неожиданно встретил моего евангельского старца Сираха. Он рассказал мне свои приключения после того, как ушел от меня из пустыни в Карпатских горах. Пробрался он в Россию; там встретил какого-то человека, из раскольников, и тот уговорил его ехать в Батуми, искать непроходимых мест для жительства. В Одессе они сели на пароход, слезли на какой-то остров турецкий и пошли по горам. На третий день хлеб весь поели. Товарищ ушел в ближайший город; а Сирах еще две недели прожил тут, совсем изнемог; турки нашли его чуть живого и передали русскому начальству. Начальство препроводило его на пароходе в Севастополь, а оттуда перегоняли по острогам до родины. Он ходил все в своей камилавке с крестами. Говорит: «как бывало ведут меня к острогу, арестанты выскочат, руками плескают, крик поднимут: ай, ай! Архиерея ведут к нам!» С родины Сирах опять ушел в Плоское без паспорта и сделался совсем беспоповцем, как и весь их скит. Когда я был у них, так со мной и есть не хотели вместе. Я много беседовал с ними о церкви; за это они поносили мня еретиком, и когда я пошел от них, то вслед кричали: «вот еретик пришел учить нас!» Слышно, что Сирах в декабре 1886 года умер.

Отсюда я поехал в Киев. В Киеве пошел к высокопреосвященному митрополиту Платону. Владыка принял меня. Я рассказал, кто я такой, и заявил о своем желании присоединиться к церкви на правилах единоверия. Он спросил об Анастасии и о прочих старообрядцах, как они смотрят на церковь православную. Я сказал по ряду; об Анастасии сказал: «Он хорошо понимает о церкви, только одним смущается и говорит об этом в торжественные дни при собрании своих попов и всенародно: «почему пастыри православные очень нерадиво полагают на себе крестное знамение, такое великое христианское оружие, и почему службу опущают во многих местах!» А попы его на это замечают: «Да, владыко! Хотя бы тремя перстами, да получше бы молились! А то обличают нас только: у вас незаконное священство! У вас благодати нет! А сами же нас отвращают от себя таким небрежением о крестном знамении!» Еще Анастасий часто говорит: «Вот мы внушаем нашим попам, чтобы учили народ, как стоять в церкви, как молиться, священников почитать; а они (православные) все это опустили! Ведь у них власть сильная! Три митрополита! Могли бы всю Россию исправить!» Я все это смело говорил владыке, митрополиту Платону, и он, архипастырь, терпеливо и милостиво слушал меня, на заднем балконе, стоя на ногах! Я удивился такому его терпению, и думаю: «вот он, воистину добрый пастырь, – хочет приобрести погибшую овцу!» Выслушав меня, владыка сказал: «Хорошо старообрядцы делают, что крестятся истово; а что от церкви отступили, за то не оправдаются пред Богом. А священников и мы наставляем строго весь долг христианский исполнять и людей учить». И дал мне хорошее наставление о церкви, яко чадолюбивый отец. Потом велел отвести мне номер в гостинице. И гощу я в Лавре, хожу по церквям, на всех дико смотрю. И вижу, что много берут просфор п подают на проскомидию; а я гнушаюсь, – говорю себе: «Я еду к единоверцам! Там все так, как у нас; а это не та служба»! Потом рассуждаю в себе: «Ведь я в единоверии должен признавать едину благодать с православием! Так почему же я гнушаюсь купить просфору в православной церкви и подать на проскомидии, как и прочие люди, с должным усердием?» И стал просить пречистую Владычицу нашу Богородицу и угодников Божиих: Антония, Феодосия и прочих чудотворцев печерских, дабы помогли мне преодолеть мое нерасположение к церкви и службе православной. Взял просфору и подал на проскомидию в храме Успения Божием Матери. Тогда вострепетал во мне дух, и прошибли слезы, и со всем усердием сказал я: «Владычице Богородице! Помози моему неверию и моли Сына своего, да избавит мя от заблуждения, так же и всех смущенных таким заблуждением о святой Его церкви!» И принял просфору с трепетом души; дождался, пока отпели божественную литургию, и вкусил сию святыню со страхом и радостью, говоря в себе: «истинно глаголет Господь во святом своем Евангелии: просите и дастся вам, толцыте, и отверзется, и: по вере вашей будет вам». О, любимая наша братия старообрядцы! Видите, как запинает нас диавол в раздоре и ненависти к церкви Христовой! Только сие и нужно ему для пагубы душ наших. Ибо в раздоре с церковью какие ни творили бы мы добродетели, не получим спасения. Итак я много раз подавал на проскомидии просфору в разных храмах и с любовью лобызал и вкушал. От радости забыл даже, что я еще не присоединился к церкви, не принес пред ней покаяние и недостоин ни к какой святыне прикасаться. Потом я получил бумагу на путь от владыки митрополита Платона: он благословил меня и дал мне в помощь на дорогу десять рублей. Всегда я об нем должен молить Бога.

На пути из Киева я остановился в Гомеле, много беседовал здесь с уставщиком и с попом Иаковом. Из Гомеля заехал в Маргино, в праздник, и целый день беседовал с беспоповцами. Потом был на Вятке; зашел к беглому попу Василию. Пока говорил с ним, он увидел у меня бумагу, выданную митрополитом Платоном, и очень испугался: «Молись, говорит за всех православных! Я сам православный!» Да прикинулся больным и поскорее выпроводил меня. Я пошел на базар и со стариками порядочно поговорил; они сознались, что не хорошо брать беглых попов, – да что, говорят, с нашим народом поделаешь! Так привыкли! Еще раньше из Чернигова заезжал в Добрянку, так как мне сказали, что там попы начетчики. Собрались старообрядцы на беседу. Я говорю: «докажите, что наша иерархия правильная; тогда я назад за границу вернусь, к Анастасию». На беседе поп Петр Белянкин и известный Григорий Козин (я принял его за уставщика, потому что он был не в поповском платье и острижен) стали укорять окружников, приняв меня за окружника. Я спросил: «за что противно вам Окружное? Какие в нем ереси?» Козин, горячась, сказал: «вы окружники как понимаете, – вон тот, что на базаре собор (этот собор построен императором Николаем Павловичем) имеет благодать Св. Духа и на престоле Христа?» Я ответил: «На этот вопрос вам надо отвечать целой книгой. По нашему имеет и благодать Св. Духа и Христа на престоле, т.е. тело и кровь Христовы». Козин закричал: «Вот! А спрашиваешь, какая ересь в Окружном!» Чтобы говорить с ним удобнее, я спросил его о имени и отчестве. Козин ответил: «Я лишним считаю называть свое имя». Я еще спросил: «А вы как думаете, – присутствует ли в православной церкви благодать и совершаются ли в ней таинства?» Козин ответил: «Нет там ничего»! Я сказал: «Вы простолюдин; с вас нечего взыскивать! А вот вы, отец Петр, скажите: так ли вы понимаете о церкви, как и он?» Белянкин ответил: «точно так же»! Я говорю: «Подтвердите, что церковь не имеет благодати»! Белянкин: «Хоть сто раз!» Тогда я заметил: «Вы лицо духовное, называетесь священником; зачем же говорите неправду?» Белянкин: « Я сказал правду, что церковь великороссийская находится в ереси». Тут на столе лежала Кормчая. Я говорю: «Вот, ваша книга, – покажите, каким еретикам подобна великороссийская церковь!» Они стали какие-то выписки читать. Я говорю: «лучше прочитайте по книге». Они читать не стали и мне не дали. Я сказал: «Если церковь в ереси, то где вы получили благодать хиротонии! и откуда на вас священный сан?» Белянкин ответил: «Мы когда Амвросия митрополита приняли чином, тогда и благодать потекла на нас». Я спросил: «А что, – этот чин одинаков и для мирян, даже для женщин и для детей?» Они сказали: одинаков. – «Поэтому, говорю, можно бы этим чином любого произвести в епископа, всего бы лучше какого ученого! Зачем же вы 200лет оставались без епископа?» А Козин закричал: «Вы, окружники, хуже единоверцев! Они приняли единоверие и покоряются церкви; а вы и принимаете церковь и отвергаете!» Тут я, обратясь к Белянкину, сказал: «Вот он (Козин) правду говорит, что окружники хуже единоверцев. А вы, протиовокружники, что о себе думаете? Мы все оторвались от вселенной церкви, а вы еще и от белокриницкой митрополии оторвались» Белянкин хотел что-то сказать; а Козин закричал: «Что с ним говорить! Это Павла Прусского помощник!» Я сказал: «Нет, я не из Москвы, а с Измаила, как вам и говорил, – был у вашего епископа Тарасия. А с вами пришел побеседовать любовно. А они кричат: «Иди! Иди! С Богом! и больше не приходи!» Я попрощался и пошел к окружнику, который пригласил меня к себе. В Добрянке я пробыл еще дня два, беседуя со старообрядцами. Это была здесь такая новость, что, как мне говорили после, вся Добрянка потряслась.

Из Добрянки я проехал в Новозыбков к попу Ефиму Мельникову. Потом отправился на родину, в Калугу. Здесь я зашел в молельную к окружникам. Шла еще служба; уставщик Трахачев сказал мне: «Не молись! ты уже не наш!» Когда кончили, уставщик пригласил меня к себе. Я пошел. Туда собралось много старообрядцев увещевать меня; пришел и дьякон Пахомий; а поп Василий уклонился. Я просил доказать, откуда белокриницкая иерархия имеет благодать и проч. Со мной были «Выписки Озерского», и я приводил из них свидетельства. Пахомий сказал: «Это оружие единоверческое!» – «А разве вы христианского оружия боитесь? – спросил я. Здесь все выписано из старых книг». В Калуге нашел я большую перемену. Прежне много я скорбел, думая: какая наша бедная Калуга безгласная! В ней православные, как и я, часто совращаются в раскол и некому вразумить и поддержать колеблющихся! А теперь нашел там обратившихся разумных людей и целое Братство, готовое со словом вразумления на помощь каждому, колеблющемуся в вере, и возрадовался я всеми чувствами и возблагодарил Господа.

Наконец добрался и до Москвы. Здесь пошел к Савватию, именующемуся архиепископом московским, лично высказал мои сомнения о старообрядческой церкви и иерархии, и просил его, в присутствии иеродиакона Исихия, сказать мне хотя мало нечто в успокоение и утверждение. Он отказал; никакого совета и наставления не дал; да, видится, и дать был не в состоянии.

И так-то я, едучи от Дуная до Москвы, повсюду испытывал у старообрядцев, не может ли кто успокоить мою совесть, доказать правильность старообрядческой церкви и иерархии. Что же? – поверьте моей худости, или паче евангельскому слову: ей, ей, – везде у них видел только распри между собой из-за веры и укоризны, одни других называют еретиками, – неокружники окружников проклинают, беглопоповцы белокриницких, беспоповцы всех приемлющих священство. И если бы все по ряду писать, что видел и слышал, не достало бы времени и рука изнеможет. Скажу только о пастырях белокриницких и разных начетчиках, с которыми встречался, – все они смущены всегда и болят сердца их от разных громко раздающихся вопросов и предлагаемых им сомнений. А люди как волны в море толкаются друг об друга, и не знают, к кому приклониться и кому поверить свою душу. Так и я многих спрашивал старообрядцев: где у нас та церковь, которую Христос основал, с обещанием: и врата адовы не одолеют ей? И никто из старообрядцев не мог мне указать ее в своем обществе, а только порицают другие толки да православную церковь. И сказал я сам себе: воистину, нет в нас, старообрядцах, церкви Христовой и благодати Св. Духа на спасение нам. Из худого, но чистосердечного повествования моего вы видели, любимые братья-старообрядцы, как много я пострадал в темном неведении о церкви, сколько труда потерпел, скитаясь по разноязычным странам в юности моей и прожив не один год в уединенной пустыне, с одними зверями, не щадя жизни временной, претерпевая лишение и всякие страхи, день и ночь моля Бога, дабы явил на мне человеколюбие свое, утешил многолетне-болящее сердце и открыл мне истинную церковь свою, имущую власть вязать и разрешать грехи. И вспомнил я глас Господень, вопиющий ко всем нам: испытайте писания. По сему гласу Господню стал я прилежно испытывать божественное писание и обрел, что по неложному обетованию Господню церковь вечно пребудет в том устройстве, какое дал ей сам Христос, со всеми чинами иерархии и таинствами; увидел, что сего устройства не имеет наша старообрядческая церковь, а неизменно сохранила оное церковь греко-российская; увидел, что от сей церкви, именно Христовой, отделились мы незаконно, ради изменения одних только обрядов, которое церковь всегда властно производит по благословной вине. Потом, как выше сказано, стал я пытать наших мнимых пастырей и разных толков учителей и нашел, что никто из них не мог указать церкви в своем обществе, и более разумные невольно сознавались, что истинная церковь Христова есть церковь греко-российская. Наконец скажу, – нередко приходили мне на мысль и разумнейшие мужи из наших белокриницких пастырей и из самих беспоповских учителей, познавшие заблуждение раскола, вступившие в святую церковь и ныне, подобно громогласным трубам возвещающие о ней старообрядцам. Пример их ободрил и мою немощь: в Москве я был у них в Никольском монастыре, и вышел от них с твердым намерением немедленно вступить в святую церковь покорным и кающимся сыном ее, каковое намерение Господь и помог мне привести в исполнение. Присоединение мое совершилось 1884 года июля 30 дня в Покровском единоверческом монастыре, где я пребываю и доселе, благодаря Бога, приведшего меня в тихое пристанище – во святую церковь, и дерзновенно проповедуя ее бывшим братиям моим – старообрядцам.

Часто белокриницкие и других толков старообрядцы говорят мне: почему ты отступил от нас? Я отвечаю: «Скажите вы мне прежде: за что предки ваши отделились от церкви, к которой я возвратился теперь, оставив раздор?» Говорят: «Никон заразил церковь ересями, а именно в книгах сделал убавки и прибавки, отменил двуперстие и прочие древние обряды». Но братья старообрядцы, в том и состоит главное ваше погрешение, что вы почли обряды за догматы веры. Догматы веры не могут быть изменяемы, ничто к ним не может быть прибавлено, ни от них убавлено; обряды же зависят от распоряжения церковного, собор святителей всегда мог и может отлагать, и прибавлять и изменять их потребностям церкви. Октаи, Минеи и др. книги после семисот лет приняла церковь. И службы святым русским давно ли написаны? А вы по ним служите. Как же предки ваши за изменение обрядов могли осудить всех патриархов вселенских и всю церковь, притом сами будучи простолюдины, имея лишь нескольких священников? А что вы приняли обряды заедино с догматами веры, за сие вы повинны осуждению изобретателей новых догматов, неведомых церкви. Я и сам любитель обрядов, которые зовем мы старыми, и был за любовь к ним отступник от церкви; когда же Божиим промыслом проник в писание, тогда уразумел, что обряд сей может быть спасителен тогда только, когда употребляется в покорении церкви и Христопреданному священству, а в раздрании с церковью благоговение к обряду не спасет нас, хотя бы мы и не ставили его в догмат веры, что есть уже поистине грех.

Еще говорят мне: «Что тебе до нас? Спасай себя!» И многими укоризнами тщатся заградить проповедь слова Божия. Но скажите, братия, – познавшему истину и имущему хотя малый талант возвещать чудеса Божия подобает ли скрывать талант сей? Ей, не подобает; ибо горе скрывшему талант, якоже сам Господь глаголет в притче. И все вы, с помощью Божией познавшие истинную церковь Христову, не молчите, но дерзновенно возвещайте сию церковь друзьям и ближним вашим, и всякому вне церкви влающему, на пользу душам, да и сами от Господа получите воздаяние за душеполезный совет ваш ближнему. Вот почему подвигся я написать и сию малую повесть о путях промысла Божия в грешной жизни моей.

Скорбящий о грехах своих и о вашем, бывшие братия мои старообрядцы, соболезнующий заблуждении, убогий инок Пимен.

Я живу в Гуслице, которая почти сплошь заселена раскольниками, приемлющими Австрийское священство. Есть у нас также небольшая часть беспоповцев и лужковцев, приемлющих попов, бежавших от православной церкви. Отец мой, равно как и я, принадлежали к обществу старообрядцев по австрийскому священству и притом окружников. В самых юных летах я был научен грамоте и церковному пению по крюкам, читал Псалтырь и каноны в общественной моленной при богослужении и пел на клиросе. Все это меня интересовало, и я неопустительно ходил за каждую церковную службу. Каждый год бывал на исповеди у духовного своего отца Семена Епифанова, жившего в деревне Шувой, находящейся в семи верстах от Малькова. Он был протопопом над всеми гуслицкими попами. Заметив мою прилежность к богослужению, он благословил меня принять должность уставщика при общественной моленной. Я исполнял эту должность с усердием в продолжение нескольких лет: читал Евангелие, кадил святые иконы, и по умершим пел панихиды. Сознаюсь, что когда читал Евангелие и кадил иконы, тогда находил на меня страх. Ибо совесть мне напоминала, что я творю дела, недарованные мне, принадлежащие священным, а не мирским лицам. Поэтому, когда приходили в моленную за богослужение старички, я часто заставлял их читать Евангелие и кадить.

Кроме богослужебных, я – охотник был читать и другие книги. Однажды, это было в 1872 году, мне попала книжка: Восемь вопросов, поданных в Московский Духовный Совет бывшими членами Белокриницкой иерархии, в которых изложены недоумения о правоте старообрядческой церкви. Раньше я не знал об эти вопросах; – стал читать их с усердием и, прочитавши, понял, что в нашем старообрядческом поповщинском обществе имеются существенные недостатки; – понял, что истинная Христова Церковь учреждена Господом с трехчинной иерархией и семью Церковными Таинствами, в каковом устройстве и пребудет не одоленной до скончания мира, по слову Самого Господа: – созижду Церковь Мою, и врата адова не одолеют Ей (Мф. зач. 67). А в нашем поповщинском обществе трехчинная иерархия прекращалась за 200 лет; и совершение таинства священства не существовало. Значит, – наша церковь была не полной, вратами адовыми одоленной, не Христовой. Вопросы эти я читал своим товарищам из старообрядцев, и объяснял их важность. Тогда ревнители раскола обратились к протопопу Семену Епифанову на меня с жалобой, что я заразился Никоновскими новшествами, и развращаю народ. Семен Епифанов приехал к нам в деревню, призвал меня к себе; – и стал увещевать такими словами: – Андрей Степанович! Мне говорят, что ты одобряешь Великороссийскую Церковь, и за нашей находишь недостатки. Ну, что ты нашел в Никонианской церкви хорошего? – Службу исполняют там небрежно, не по уставу, с большими пропусками; крестное знамение полагают на себя не истово, и кому как вздумается, тот так и творит поклоны, не соображаясь с уставом Церкви. А ты сам знаешь, что церковный устав повелевает поклоны полагать в определенное время, и всем – купно. Я ответил: – о числе поклонов уставы церковные не одинаковы, (смотри уставы Студийский и Иерусалимский). А ты мне скажи: может ли наше общество быть и именоваться истинной Церковью Христовой, когда в нем прекращалась Богоучрежденная Иерархия, – и не было в совершении Таинства благодатной хиротонии? Семен Епифанов разными примерами старался оправдать безиерархическое состояние общества поповцев… Но эти примеры не отвечали прямо на мой вопрос! Итак, своей беседой он не успокоил моих сомнений, относительно правильности поповщинского общества и, в нем существующего австрийского священства; а напротив, еще больше их усилил, так что я стал безбоязненно доказывать своим семейным и друзьям, что наше общество не имеет существенных качеств истинной Церкви Божией, не одоленной вратами ада, а потому, находиться в нем опасно для спасения души. Разумеется, – не многие стали входить в рассуждение об этом; но большая часть жителей и слушать не хотела. Сии последние говорили мне: – Ужели наши старики были глупее тебя? Они сохранили старую веру; и нам предали ее хранить. И уже ли церковные соблюдают истинную веру, когда перекреститься как должно не умеют, рукой машут семо и овамо? А ты сам знаешь из Пролога, что такому маханию бесы радуются… Однако же, своими разговорами я возбудил расположение искать истинную Церковь человек у пяти наших деревенских жителей.

В 1873 году нашу местность посетил из Москвы о. архимандрит Павел. Он, вместе со строителем Гуслицкого монастыря, о. Иеронимом, приехал для бесед со старообрядцами в деревню Авсюнино. Случайно я узнал об его приезде и отправился в означенную деревню. Тут я первый раз увидел о. Павла. Побеседовав с ним, я очень расположился к нему, и стал приглашать его к себе в деревню Мальково, – вместе с отцом Иеронимом. Это было в субботу, 30 ноября; а 1 декабря они приехали к нам. Я принял их к себе в дом и пригласил старообрядцев послушать беседы о. Павла. Он беседовал с ними о разных вопросах, и мы слушали его со вниманием. Потом пригласил его к себе наш беспоповец Артем Андреев. И здесь, как и у меня в доме, о. Павел на все предлагаемые ему вопросы давал ответы, основанные на Священном Писании и учении Святых Отец. Беседы его на нас сильно подействовали, так что я и со мной еще два человека – Лазарь Иванович и Савва Давыдов решились присоединиться к Православной Церкви, на правилах единоверия. Чин присоединения над нами был совершен самим отцем Павлом, у него в Никольском монастыре, в Москве. По присоединении мы сподоблены были принятия Тела и Крови Христовой. Это было в 1874 году.

Присоединившись к Православной Церкви, я стал к тому же склонять своих домашних, доказывая им правоту Церкви и заблуждение раскола. Жена моя, будучи не в силах возражать против моих доказательств, обратилась за помощью к своему духовному отцу, помянутому протопопу Семену Епифанову: – Батюшка! Вот мой муж перешел в Церковь, и меня с детьми уговаривает перейти. Он показывает нам от Евангелия свидетельства, что Церковь Христова должна быть вечно с трехчинной иерархией и семью Таинствами, а у нас старообрядцев, говорит, Христом созданной иерархии не было. Значит мы, старообрядцы, не составляем истинной Церкви Христовой, вечной и неодоленной от врат адовых. Так всегда говорит мне муж; – и я не знаю, что отвечать ему. Научи. Протопоп Семен сурово взглянул на мою жену и сказал ей: твой муж помешался на церкви, и ты от него научилась толковать о вечности ее; а на то, что вам указывают, не обращаете внимания. Затем прибавил: – «ну, приходи ко мне в воскресенье вместе со своим мужем, я с вами побеседую от писания». Возвратившись домой, жена сказала мне, что в воскресение нам нужно идти к Семену Епифанову на беседу. Я стал припасаться, подыскивать места от писания, которые служат к оправданию Церкви и к изобличению раскола. В воскресенье мы с женой отправились к протопопу; я взял книгу – «Выписки Озерского» и «Собрание бесед о Павла». С нами отправился еще, по моему приглашению, помянутый Лазарь Иванович. Семен Епифанов принял нас радушно. Я предложил ему вопрос: «покажите нам, отец, от писания, может ли то общество, которое не имеет трехчинной иерархии, ведущей начало от Самого Христа, именоваться истинной Церковью Христовой»?

Семен Епифанов вместо ответа начал опять поносить разными укорительными словами пастырей Православной Церкви за небрежное отправление богослужения, курение табака и проч.

Я возразил ему: – «Обвинения эти я раньше от вас слышал. Вы сперва докажите, что ваше поповщинское общество есть истинная Церковь Христова; а затем уже обвиняйте православных пастырей, если вы находите их виновными в какой ереси, а не во грехах. Итак скажите: вечно ли в Христовой Церкви должно совершаться таинство священства, или не вечно»?

Семен Епифанов ответил: – вечно.

Я сказал: – «А у вас оно не вечно. Ибо двести лет старообрядцы не имели своего епископства, а с ним не имели и таинства священства».

Семен Епифанов сказал: вместо епископства у нас были святые антиминсы.

Я возразил: – «Антиминс не может ставить священников; а напротив, сам требует освящения от епископа».

Семен Епифанов на этом остановился и более не пожелал со мной беседовать, сказав: я к вам приеду в деревню, там поговорю с вами обо всем; а теперь некогда. Нужно ехать в деревню Андреево – поминать Кирьяна Петровича Муравлева; – и тут же при нас, стал переодеваться.

Итак, Семен Епифанов ничего не ответил от писания на мои вопросы; а потом и слова своего не исполнил: к нам не приезжал, для уврачевания нас от мнимого заблуждения. Тогда жена моя, видя безответственность своего пастыря, начала склоняться к принятию Православия; и вскоре за сим в 1876 году, и она, и все мое семейство, в количестве десяти человек, присоединились к Церкви. Тогда раскольники на меня напали с ожесточением… Им очень неприятно было, что не только сам я ушел из раскола, но и все семейство свое перевел в Церковь. А всего больше неприятно им было, что я со всеми веду разговор о Церкви. Многие поносили меня за это разными укорительными и обидными словами, не входя ни в какое рассуждение. Но некоторые стали прислушиваться к моим словам; и я им разъяснял неленностно, что в Православной Церкви никаких ересей не имеется, и никто ни одной ереси в ней указать не может; что священство в ней другопреемственно идет от Самого Христа; австрийская же иерархия старообрядцев этой преемственности не имеет; явилась она в 1846 году, от беглого митрополита Амвросия; а потому и общество с такой иерархией не может именоваться Церковью Христовой. Если встречалось мне какое недоумение; тогда я за советом отправлялся в Москву к отцу Павлу; а случалось, – и к себе его приглашал, для большего воздействия на старообрядцев; и он к нам приезжал, объяснял нам недоумительные вопросы и со старообрядцами вел беседы.

Кроме своей деревни, – я постоянно вел беседы со старообрядцами в селе Рудни. Там бывает по субботним дням каждую неделю базар; и собирается большое число старообрядцев, за покупкой жизненных припасов. В эти базарные дни я обыкновенно и ездил сюда беседовать. Мне помогали на беседах мои товарищи, присоединившиеся к Церкви: – Лазарь Иванович и Савва Давыдов. Наши беседы не остались без плода. В 1883 году присоединились к Церкви мой брат Григорий Степанов и еще Иван Савельев, Евтей Иванов, Макар Лукьянов, Федор Устинов, Матфей Ульянов и Емельян Савельев. Все они – крестьяне нашей деревни Малькова, – люди грамотные, хорошо знающие читать при богослужении и петь по крюкам. Для присоединения все они, вместе со мной ездили в Москву, к отцу Павлу, в Никольский единоверческий монастырь. С ними присоединились к Церкви и их семейства.

Крестьянин Андрей Степанов

Братское Слово 1885 года № 7.

Особенно интересно и важно, говорит «Церковный Вестник», присоединение к Православной Церкви старообрядца Австрийской секты Е. А. Кочергина. Присоединяемый сын старообрядческого священника в селе Бекове, Сердобского уезда, Афанасия Кочергина. Он много читал старообрядческих книг как полемических, так и положительного характера. Чтобы уяснить себе все спорные места старообрядческого учения, он нарочно ездил в Москву, Киев, где осматривал разного рода книжные древности. Затем он вел обширную переписку со своими начетчиками, предлагая им разного рода смущающие его вопросы. С начетчиками у него дело дошло до того, что они, будучи не в состоянии ответить на его вопросы, доложили о нем своим духовным властям, которые и отлучили его от своего общества и предали анафеме. В день своего присоединения, на праздник Казанской Божией Матери, присоединенный намерен был вести собеседование со старообрядцами Австрийской секты; причем он предполагал кратко рассказать свою биографию и коснуться своей службы в расколе. И действительно, 1884-го года 22 октября, в праздник Казанской Божией Матери, совершилось в Саратове это замечательное присоединение из раскола. Присоединился к нашей Православной Церкви закоренелый раскольник, уставщик разных молелен по Волге, сын раскольнического попа, этот вышеназванный Кочергин. В день самого своего присоединения, вечером, он участвовал в беседе с раскольниками; – причем рассказал свою биографию.

Оказалось, что диспуты его с православными миссионерами, особенно же посещения библиотеки при Братстве Святого Креста и беседы с тогдашним ее библиотекарем, нынешним преосвященным Можайским Мисаилом, заронили в нем искру сомнения в истинности учения и законности иерархии Австрийской секты; и с тех пор, – он начал тщательно изучать и проверять свои верования и, в частности вопрос о законности Австрийской иерархии. С этой целью он начал обращаться к местным начетчикам и к самому Антонию Шутову и его секретарю Швецову. Не получив удовлетворительных ответов на свои вопросы и сомнения, Кочергин обратился к о. Павлу (Прусскому), и к о. иеромонаху Филарету, пр участии которых посетил в Москве все древние книгохранилища, как то: Патриаршую ризницу, Румянцевский музей, Синодальную и Хлудовскую библиотеки, в которых с величайшим вниманием осмотрел все, что так или иначе обличает раскол, как заблуждение. Из осмотра этих библиотек он потом вынес убеждение, что все спорные пункты старообрядцев, а именно: троеперстное сложение, тройственное аллилуйя, четвероконечный крест и проч. не суть нововведения патриарха Никона, как говорят это все вообще старообрядцы, а древность, старина, принятая от грехов равноапостольным Князем Владимиром, при введении им христианства в России. Убедившись в этом, Кочергин отправился в Киев, где протоиерей Лебединцев показал ему руку преподобного Спиридона Просфорника, жившего в XII веке и почивающего, во обличение раскольников, с троеперстным сложением руки. Пред этой рукой и мощами святого Спиридона Кочергин стал в тупик: его поразило это обстоятельство, удивило, и он невольно пал пред ней на колени, и со слезами облобызал ее. Из Киева он вернулся в Саратов совсем перерожденный внутренне. По возвращении, будучи объявлен местным лжеепископом, как повредившийся в древнем благочестии, и изгнанный из дома своего отца, Кочергин долго еще тревожил раскольнических начетчиков, московских и местных, разными вопросами и недоумениями, на которые они не могли отвечать. Вообще, рассказанная им огромному числу слушателей биография показала, скольких трудов и усилий стоило Кочергину выйти их тьмы раскола и разорвать с ним связь.

Церк. Вестн. 1884 года, № 45.

Во сне, или в поучении нощном…открывает (Господь) ум человеческий

виденьями страха... устрашит, да возвратит человека от неправды…

(Иов. 33:14–17).

В семидесятых годах настоящего столетия, в д. Фролове (ныне село), Калужского уезда, умерла одна благочестивая крестьянка, Дарья Дранкина.

Жизнь покойной Дарьи, ее многолетняя болезнь, совращение в раскол, чудесное обращение из оного паки к православию, мирная и истинно христианская кончина заслуживают того, чтобы все это предать гласности, и тем прославить Бога, не хотящего смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему.

Почившая раба Божия Дарья родилась в православном семействе. По достижении совершеннолетия, она выдана была в замужество тоже за православного, с которым, прожив немного лет, овдовела. В молодых летах Дарья вела жизнь веселую и слыла по округе за первую хороводницу и плясунью. Овдовев бездетной, она скоро утешилась и стала жить беспечно и нерадиво. Люди богобоязненные и добрые пытались возвратить ее с пути порока и направить на путь нравственности; но все было напрасно. Она глуха была к таким убеждениям и на принимала никаких добрых советов. Так проходили годы, проходили десятки лет. Дарьи как бы не замечала этого, не думая о приближающейся старости, о смерти и будущей жизни за гробом, и сделалась посмешищем в народе. Но при всех видимых недостатках и пороках она имела достойные подражания качества: простоту, незлобие и любовь к ближним. Не смотря на свою бедность, она помогала другим беднякам работой и делилась иногда последним куском хлеба. Может быть, эти то истинно высокие добродетели умилостивили Бога, Который не допустил до конца погибнуть заблудшей Дарье, но взыскал ее и нашел, как взыскивает и находит пастырь свою заблудшую овцу. Пути промысла Божия, которыми Он ведет грешника к покаянию – многоразличны и неисследимы. «Когда ты не внемлешь громкому гласу всей вселенной, – говорит Господь грешнику, – тогда отеческое Мое благоутробие заставляет Меня поднять жезл наказания; тогда томлю тебя искушениями, измождаю недугами, угрызаю скорбями; дабы ты, оставив безумие, сделался премудр». Паки же обличи его болезнию на ложи, и множество костей его расслаби (Иов. 33:19). Непреложная истина этих слов во всей точности исполнилась над Дарьей. Правосудный Господь поднял над ней жезл наказания и поразил во очию всех.

Однажды Дарья, по обыкновению, собрала вокруг себя толпу молодежи и предавалась бесчинной пляске, кривляясь до цинизма, сопровождая все это площадными припевами, нетерпимыми для слуха людей целомудренных. Окружавшая ее толпа неудержимо смеялась, хлопала в ладоши и тем поощряла плясунью. Вдруг, в самом разгаре веселья, плясунья – Дарья, без всякой видимой причины, почувствовала сильную боль в обеих ногах, и с великим трудом едва дотащилась до своей убогой хижины. Все зрители и соучастники это бесчинной пляски поражены были таким неожиданным событием, и как бы невольно признали карающую десницу Божию в постигшем плясунью болезни и, молча разошлись по домам. Между тем болезнь Дарьи не проходила, но день от дня усиливалась и уложила ее в постель, с которой она уже больше не вставала. Родственники Дарьи приняли в больной участие, стали призывать к ней деревенских лекарок, которые принимались лечить ее травами и кореньями, или поили наговорными напитками. Потом стали обращаться к настоящим врачам, желая излечить больную, но ничто не помогала. По началу Дарья хотя не в состоянии была ходить, но все же чувствовала в ногах способность хотя к некоторому движению, но потом и этого лишилась: ноги ее, так сказать, одеревенели. С этих пор Дарья вынуждена была сидеть и лежать на одном месте. Жила она особняком, в собственной своей избушке, питаясь доброхотным подаянием, а ухаживали за ней посторонние люди, всего более – родная ее племянница. Известно, что наш русский народ, особенно женщины, весьма жалостливы и отзывчивы к скорби ближнего. Больную-калеку не оставляли навещать местные женщины, которые приносили ей все необходимое, и она не терпела голода. Стали навещать болящую Дарью и раскольнические келейные девки – читалки и не редко говорили ей, как бы с сожалением и ради пользы душевной: «за тяжкие грехи тебя, Дарьюшка, наказал Господь, отнял у тебя резвы ноженьки! Уж больно ты ими много нагрешила, прогневала Его своими скачками, да плясками, да бесовскими песнями. Вот ты теперь и замолить то сама своих грехов не можешь. Надо бы замаливать то земляными поклонами, а ты вот с места не можешь сама двинуться.»

– Это правда, матери мои, что я много прогневала Бога своего распутной жизнью, и по делом мне Господь наказал, – с покорностью и смирением сказала болящая, – но отчего же я не могу замолить грехов моих? Я слышала, что Бог милостив к грешникам, которые к Нем обращаются и каются во грехах своих.

– Это правда, Дарьюшка, что Бог милостив, – сказали келейницы, – но ведь мы говорим тебе, что нужно бы тебе день и ночь на молитве стоять с лестовицей в руке (четки) и земляные поклоны творить, а ты этого не можешь делать. Вестимо, можно бы и чужими молитвами грехи то твои очистить – продолжали лукавые соблазнительницы, – но кто за тебя, бедную станет молиться? Мы, вот помолились бы за тебя, да нам никак нельзя, потому что ты не нашей старинной веры. Вот если бы ты, Дарьюшка, перешла в нашу старинную, древлеблагочестивую веру, тогда бы дело другое. Мы все бы принялись за тебя умаливать: кто бы стал заздравный канон читать, кто псалтырь, а то и по листовке, и скоро бы все грехи твои очистили и обмыли, и душа бы твоя яко снег обелилась.

Сначала болящая Дарья не изъявила желания совратиться в раскол. Сознавая себя великой грешницей, она как-то невольно поверила словам келейных девок, что сама не может умилостивить Бога; потому что нужно стоя молиться и творить земные поклоны, а она по болезни, не может этого делать. Между тем келейницы участили посещать больную, не переставая твердить ей одно и тоже: «перейди, Дарьюшка, в нашу св. старинную веру! Мы ведь говорим тебе не из-за какой-нибудь корысти, а ради спасения твоей души. Поверь нам – как только ты перейдешь в наше древлеблагочестие, так и соделаешься яко младенец безгрешный! Если же нас не послушаешь, останешься в своей никонианской вере, то непременно погибнешь, и душа твоя пойдет в преисподний ад, в муку вечную!» От этих и т. п. слов болящая Дарья содрогалась и трепетала. Не имея твердых убеждений в правилах св. веры, не зная различия между православием и душепагубным расколом, Дарья начала склоняться на льстивые слова келейниц. В это самое время (в 1856 г.) появился в д. Фролове лжепоп австрийского поставления, местный крестьянин д. Пятовской Никита Кузьмин Горох, который стал совершать все священнодействия между раскольниками. Появление этого лжепопа усилило пропаганду расколоучителей, и многие православные, люди простые и не искусные в вере увлеклись соблазном и совратились в раскол. Совратилась и болящая Дарья, которую поп Н. Горох перемазал мнимым миром. С переходом в раскол больная не ощутила в душе своей ни малейшего покоя и, по-прежнему, страдала от тяжести давивших ее грехов, не дававших ей ни днем, ни ночью покоя. Пред ее мысленными взорами не переставали рисоваться мрачные картины минувшего прошлого, так нерадиво их беспечно прожитого, постоянно напоминая ей те пороки, ту нравственную нечистоту, в которой она столько лет валялась. Хотя келейницы говорили ей, что «сидячая» молитва ничего не значит и не будет услышана Богом, но болящая чувствовала потребность молитвы и весьма часто, из глубины души, взывала к Богу. Она не смела просить о выздоровлении, считая себя достойной еще большего наказания, но об одном просила, чтобы Господь умилосердился над ней и простил тяжкие грехи ее, которые томили ее горше телесного недуга. Болезнь Дарьи не уменьшалась и не усиливалась, а оставалась в одном положении. За то внутренняя, душевная боль постепенно усиливалась, терзала бедную Дарью и доводила почти до отчаяния. В это время в среде местного раскола стали происходить расстройства и неурядицы, и началось сильное движение. Некоторые лица из числа передовых начетчиков, взирая на эти неурядицы, происходящие не в среде только простого народа, но и между членами новоявленной мнимой иерархии, начали сомневаться в чистоте и святости ее и всего старообрядчества, стали глубже вникать в старопечатные книги и убеждаться, что старообрядцы по одной только наружности следуют старинным книгам, а веру имеют несогласную с книгами. Особенно многие возмущались новоизобретенным, так называемым, австрийским священством, которое получило свое начало не от св. Апостолов, а от беглого греческого митрополита Амвросия. Пошли между начетчиками толки, рассуждения, споры. Некоторые из них, убе5дившись в лживости мнимого староверия, стали постепенно обращаться в православие. Наконец обратился в православие (21 марта 1865 г.) главный Фроловский вождь и наставник раскола, В. Е. Кожевников. Присоединение его к Православной Церкви произвело между раскольниками сильное волнение. Все знали твердость и преданность Кожевникова к староверию и считали его столпом и утверждением старообрядчества. Люди благоразумные, зная Кожевникова, как человека честного, правдивого, следовали его благому примеру, т. е. оставляли раскол и присоединялись к Православной Церкви. Неразумные ревнители мнимой старины, а в особенности келейницы, злобствовали и не гнушались взводить на него разные гнусные клеветы. Узнала об обращении Кожевникова в православие и болящая Дарья и сильно призадумалась. «Что же это значит, спрашивала она сама себя? Если В. Е. покинул старую веру, то видно что-нибудь в ней нашел нехорошего. Он ведь человек начитанный и Богобоязненный, не какой-нибудь обидчик, но сам всем бедным помогает». С этих пор как бы какая искра заронилась в душу болящей Дарьи, и она, не зная, в чем состоит сущность веры, начала сомневаться в старообрядчестве и жалеть, что совратилась в раскол, в котором не нашла себе душевного покоя. Болящей Дарье желалось с кем-нибудь поговорить и открыть свои душевные чувства; но она была со всех сторон окружена раскольниками, которым опасалась поведать тайну души своей, потому что хорошо знала их неприязнь и ненависть к Православной Церкви и ко всему православному. Сида одна -одинешенька на одре болезни со своими грустными думами, болящая обращалась с усердной молитвой к Богу, прося Его помощи. Келейные девки не переставали к ней являться и не редко, в ее присутствии заводили разговор о вере, с жестокостью укоряли обратившихся в православие, и в особенности Кожевникова; но не редко и между собой заводили споры, потому что принадлежали к разным согласиям, и не скупились порицать друг друга, называя раскольницами и еретичками. Бедная страдалица Дарья не знала, к кому обратиться за советом, относительно своих сомнений, и сильно скорбела, и с плачем и рыданием обращалась к Тому, Который сказал: приидите ко Мне вси труждающиеся и обременении, и Аз упокою вы (Мф.11:28). Видно, Примилосердый Господь услышал простую, но пламенную молитву болящей и послал ей великое утешение. В одну ночь долго и усердно она молилась, обливая одр свой горячими слезами, и стала чувствовать на душе какую-то легкость, а сердце наполнилось теплотой, какой она во всю жизнь ни разу не ощущала. В таком молитвенно настроении она заснула, и ей привиделся чудный сон: будто она совершенно здорова, ноги ее по-прежнему быстро двигаются, и она поспешно идет по торной прямой дороге, устремляя взор свой вперед, где виднелся большой город, с позолоченными куполами и крестами на величественных храмах, высокие каменные палаты на подобие царских дворцов. И все это утопало в зелени каких-то чудных деревьев, покрытых необыкновенно красивыми цветами и различными плодами. До ее слуха доносилось пение птиц, – и такое сладкое, что сердце ее трепетало от радости. Зачем Дарья шла, и так поспешно в этот город, – она и сами не знала; знала только то, что ей непременно нужно попасть в этот город и как можно скорее, по какому-то весьма важному делу, от которого будто бы зависела вся ее будущая жизнь. Вдруг она остановилась в каком-то недоумении и сильной тревоге. Пред ее взорами открылось множество дорог, тоже весьма торных, параллельно идущих как бы к городу, и она не знала по какой из них идти. Но вот она заметила идущего к ней седовласого и благообразного старца и несказанно ему обрадовалась. «Знать в город направляешь путь свой?» – участливо спросил он.

– Да, дедушка, в город спешу, ответила Дарья, – но не знаю, по какой дороге идти. Все они такие торные и гладкие, но расходятся в разные стороны.

– Это правда, голубушка, что дорог много, и все будто они направляются в одну сторону, но одна только дорога ведет в великий город. «Вот она, самая средняя». И он показал рукой. «Все, которые идут этой дорогой, входят в город, находят там прекрасные места и живут в великой радости и всегдашнем покое, не зная никаких забот и печалей. Поспешай же, голубка, идти немедленно, пока еще день и не наступила мрачная ночь. Но по этим дорогам, идущим направо и налево, не ходи, – прибавил он. Все они ведут в безводные пустыни и мрачные леса, в глубокие стремнины и топкие болота. Кто шел этими путями, все заблудились, все погрязли и навеки погибли.»

Поблагодарив доброго старца, Дарья поспешно направилась по указанному пути, и в ту же минуту проснулась, оградила себя крестным знамением, удивляясь чудному видению. Долго она сидела, размышляя обо всем виденном и слышанном от старца во сне. Наконец, она объяснила свой сон так: прямая дорога – это вера православная и церковь Божия, ведущая своих последователей в великий и чудный город, который не иное что, как царство небесное. Кривые дороги – это раскольнические общины и согласия, ведущие своих последователей в дебри человеческого мудрования, где и погибают они без возврата. Но кто этот явившийся старец, указавший ей путь? Дарья не могла сказать, но думала, что это како й-нибудь угодник Божий или Ангел ее хранитель, посланный от Бога, чтобы наставить ее на истинный путь, ведущий в жизнь вечную.

С этих пор болящая Дарья положила в душе своей твердое намерение покинуть раскол и присоединиться к православию, от которого отторгли ее келейные девки. Одно уже это благое намерение водворило в душе Дарьи мир и покой и утешило ее несказанно. Но тут опять встретили ее немалые искушения. Она не знала и недоумевала, как привести в исполнение свои намерения. Раскольникам она боялась говорить об этом, а православных, людей надежных, не видела. Она опять горячо стала молиться и взывать к Богу о помощи, чтобы Он спас ее, ими же весть судьбами. И исполнились над болящей Дарьей слова Богодухновенного Пророка: И призови Мя в день скорби твоея, и изму тя, и прославиши Мя (Пс.49:15). Она призвала Господа, и Он услышал ее голос, внял ее молению и изъял от скорби. Через несколько дней, после чудного видения, Дарья сидела на своем одре и смотрела в окно. Она увидела проходящего недалеко от ее хижины приходского православного священника М. Войнова и стала стучать палкой по оконной раме. О. Войнов остановился, приблизился к окну и спросил: «меня что-ли ты зовешь?» Тебя, тебя, батюшка! – отозвалась болящая. – Войди, кормилец, ко мне; ты мне нужен. Священник вошел, помолился на св. иконы и поздоровался с болящей. Он знал, что она принадлежит к расколу и не стал благословлять ее, а спросил: «какую ты имеешь во мне надобность?» Болящая просила его присесть и терпеливо выслушать ее. Она передала ему в кратких словах всю свою жизнь, не скрывая и не утаивая ничего, как бы на исповеди; рассказала про свои сомнения и недоумения относительно веры и про недавно виденный чудный сон, который она объяснила в пользу православия, и просила священника присоединить ее к св. Церкви, исповедать и причастить св. Христовых Таин. Священник, убедившись в ее искреннем желании присоединиться к православию, одобрил ее благое намерение и сказал: «О, как щедр и благ Господь, долготерпелив и многомилостив! Всем Он хощет спастись и в разум истины прийти. Ибо Сам Он сказал: не требуют здравии врача, но болящии… не прийдох бо призвати праведники, но грешники на покаяние (Мф.9:12:13). Вот и тебя, Дарья, Господь взыскал своей милостию, обрел как заблудшую овцу, столько лет скитавшуюся в дебрях раскольнического мудрования, и хочет возложить на Свои пречистые рамена, чтобы принесть к Своему любимому Отцу! Благодари же Господа всей крепостью души своей за Его великую милость, которую Он оказал тебе, поразив тебя многолетней болезнью, но смерти не предал, дабы ты пробудилась от сна греховного, отрезвилась и пришла в сознание и раскаяние. Будь же тверда и непоколебима в своем благом намерении – обратиться к православной Церкви; не поддавайся льстивым словам и наветам раскольников, которые непременно будут стараться удержать тебя в своих лукавых сетях. Знай и твердо веруй, что кроме Церкви Божией нет спасения. Кто пребывает в духовном единении с Церковью, тех Христос спасает, а кто удаляется от Церкви, тот удаляется от Самого Христа и погибает на веки! Теперь, Дарья, я не могу исполнить твоего желания – присоединить тебя к православию, продолжал священник, потому что не имею при себе нужных вещей. Потерпи немного, и я постараюсь в возможно скором времени приехать в вашу деревню и исполню все, о чем ты меня просила». Болящая со слезами благодарила священника за его участие и, перекрестясь на образ, сказала: «об этом, батюшка, и не думайте, чтобы я согласилась опять остаться в расколе! Если весь мир будет упрашивать и увещевать меня, и тогда не соглашусь. Только бы сподобил меня, великую грешницу, Господь присоединиться к св. Церкви и причаститься Его св. Таин. Тогда бы я с радостью умерла, потому что чувствую – немного я наживу на белом свете». Священник утешил больную, благословил ее и отправился во свояси – с. Тихоново.

В этот же день, когда пришла к Дарье ее племянница, больная попросила вымыть ее и одеть в чистое белье. Затем она послала племянницу к В. Е. Кожевникову попросить его, чтобы он пришел к ней. Кожевников немало дивился такому приглашению, думая, зачем он нужен Дарье, однако не замедлил прийти к ней. Болящая с радостью встретила его, говоря: «спаси тебя Христос, В. Е., что ты не погнушался прийти ко мне, бедной калеке! Я давно думала послать за тобой, но почему-то все откладывала день за день; но теперь осмелилась; время видно пришло. присядь В. Е. Я кое-что тебе сказать хотела». Кожевников присел, а больная чистосердечно стала рассказывать ему про свою прежнюю порочную жизнь, про свое совращение в раскол, сомнения в нем, чудный сон, виденный ей и свое решительное намерение паки присоединиться к св. Церкви. Выслушав больную, В. Е. прославил Бога и сказал: «Сам Господь видимо тебя, Дарья, призывает от тьмы к свету, от неправоверия к св. вере православной и вручает тебя св. Церкви, от которой ты по неведению отлучилась. Иди же на Его отеческий призыв, иди и не оглядывайся назад! Я знаю, что как только узнают наши фроловские келейные девки, – то непременно явятся к тебе и будут прельщать и уговаривать остаться в расколе, будут сулить и рай и царство небесное; но ты будь тверда и непоколебима в своем намерении. Помни, что во второе и страшное пришествие будет судить нас Сам Господь Иисус Христос, а не келейные девки. Он и распределит места всякому по делам его».

«Нет, В. Е., я никогда не соглашусь остаться в расколе, сказала Дарья. Дала я обет Самому Богу перейти в церковь и исполню это обещание. Только бы Господь сподобил меня, грешницу, как должно покаяться и причаститься Его святых Таин, а там пусть хоть все мои родные меня оставляют».

Не будешь ты оставлена и всеми покинута, сказал Кожевников, и не умрешь голодной смертью. Когда тебя Сам Господь взыскал Своей милостью, то и добрые люди не откажут в ней.

Болящая со слезами благодарила Кожевникова и сказала: «об одном прошу тебя, В. Е., а ты, ради Бога, не откажи: когда я умру, то позаботься похоронить мое грешное тело по христианскому обычаю. Они как только узнают, что я перешла в св. Церковь, то все от живой отступятся, а от мертвой – и подавно.»

– Об этом не беспокойся, – сказал Кожевников. Все будет исполнено, как должно. Но почему ты так часто говоришь о смерти? – спросил он. Ведь в твоей болезни не видно еще особенной опасности.

– Чувствую, В. Е., что скоро умру, хотя и сама не вижу никакой перемены в моем положении.

Спустя два дня приехал священник о. Войнов, присоединил болящую Дарью к св. Церкви по чиноположению, исповедал ее и причастил св. Христовых Таин. Болящая так была обрадована своим духовным обновлением, что забыла про свою болезнь и считала себя самой счастливой из людей. Она усердно молилась и плакала слезами благодарности к Тому, Который взыскал ее заблудшую и паки возвратил во двор овечий – св. Церковь, от которой она столько лет жила во отчуждении. Как говорили священник и Кожевников, что раскольники не преминут явиться к болящей со своими льстивыми увещаниями, так и случилось. На другой день, после присоединения и причащения св. Таин, целая толпа келейных девок ворвалась в хижину болящей, с криком и воплем накинулась на страдалицу, укоряя и порицая ее самыми непристойными словами и осыпая чуть не площадной бранью. Но одна из келейниц самая старшая сказала: «а то одумайся, Дарья! время еще не ушло, возвратись опять в нашу св. старинную веру. Ты только одно скажи, и мы сейчас призовем о. Андрея, и он опять тебя переправит, как следует, а уж епитимью то за твое вероотступство мы за тебя понесем». Прочие келейницы тоже присоединились к своей руководительнице и стали упрашивать и уговаривать болящую, чтобы она оставила православную веру и опять возвратилась в раскол. Но болящая твердо стояла в св. вере, и терпеливо выслушивала слова келейниц. «Напрасно вы беспокоитесь так много обо мне, – кротко сказала Дарья. И без вас знаю я, что великая грешница; но мне батюшка, о. Михаил сказал: «нет того греха на земле, которого бы Бог не простил, если кто чистосердечно раскается отцу духовному на исповеди». Я во всем ему покаялась, все рассказала, не утаила ни единым словечком, и он, именем Божиим, простил меня, разрешил от всяких грехов – вольных и невольных, и сподобил причастить св. Христовых Таин. Что же вы теперь перебираете и перечисляете грехи мои? Сами же вы, когда переманивали меня в свою старую веру, говорили мне, что все грехи твои замолим. Если вы замолили, то на мне нет грехов, а если есть грехи, которых вы так много насчитали, то значит, ваша молитва не услышана была Богом. Вы мне угрожаете муками вечными, но разве на том свете вы будете распределять – кого в рай, кого в муку вечную»? Вопрос этот простой и немудренный заградил злочестивые и злохульные уста читалок. Все они умолкли. «Сами то вы о себе подумайте, – продолжила болящая, – куда вы то угодите на том свете! Обо мне вам нечего заботиться. Никто меня не неволил обратиться в св. Церковь, а сама я пожелала, потому что родилась, крестилась и венчалась в св. Церкви, в Церкви и умереть хочу. А куда меня Господь определит на том свете – да будет Его св. воля.»

Келейницы посрамленными и побежденными оставили болящую, но не преминули проговорить: «погибла, погибла ты, окаянная!»

Через несколько дней Дарья сильно занемогла и, по ее желанию, была еще исповедана, причащена св. Таин и пособорована, после чего мирно скончалась истинной христианкой, освободившись от всех житейских печалей и многолетней болезни, и погребена была по христианскому обычаю.

Мир душе твоей, раба Божия Дарья! Много ты страдала телом и душой, но успокоилась вечным покоем и мы веруем, что над тобой исполнились неложные слова Господа, сказавшего: отпущаются грехи ея мнози, яко возлюби много (Лк.7:47).

Священник М. Дударев

Друг Истины №№ 26,27.

«Ощутительный плод вкушения трапезы Господней является верующим то неизреченной радостью в сердце, то сладкой тишиной в душе, со светлостью в уме, то глубоким миром в совести, то утешением обуревавших искушений, то прекращением страданий душевных и телесных, а иногда и совершенным исцелением«… Филарет митр. Московский.

В один вечер (это было в воскресенье, 28 января) я пришел в один знакомый мне дом. Вижу, – хозяин дома сидит один: лицо его было печально и угрюмо. Я спросил: «что вы так невеселы?» – Да! меня Господь посетил величайшим несчастьем, – моя жена находится при смерти; за несколько минут до вашего прихода она исповедалась и причастилась, и вот теперь она спит, но кажется, что этот сон будет сном вечным – и, с этими словами, опечаленный муж сделался еще печальнее.

Не желая более беспокоить удрученного скорбью, я поспешил удалиться; при прощании он мне сказал: «придите ко мне когда-нибудь, – вот я скоро останусь один» Я обещался; – действительно, во вторник, вечером, мне нужно было отправиться в этот же знакомым дом. Прихожу, – хозяйка ходит совершенно здоровой; муж ее сидит с веселым видом; они приняли меня очень ласково. У недавно страдавшей госпожи я спросил о здоровье. «Теперь, слава Богу, я совершенно здорова» сказала она, «ах какое чудо совершил надо мной милосердный Господь!..» Любознательность овладела мной, я спросил рассказать обо всем случившимся, и хозяйка дома сообщила мне следующее.

«Вот уже несколько лет прошло, как я страдаю удушением и перемежающейся лихорадкой; но такого страшного мученья я никогда не испытывала, как в субботу на прошедшей неделе, во время ночи. Мужа моего не было дома; я легла спать совершенно здоровой и вижу во сне: будто я иду по какой-то дороге, с правой стороны которой был необыкновенный свет, а с левой – страшная темнота; я все рвалась к светлой стороне, но какая-то сила влекла меня в противоположную сторону… Вдруг последовал страшный удар в голову, и я очнулась… В голове у меня сделалась нетерпимая боль и сильнейший жар; колотье распространилась по всему телу; открылась страшная рвота и сильное воспаление в груди, и я совершенно была без памяти. На рассвете я очнулась, а болезнь моя еще стала труднее. Приезжает муж. я с великим трудом могла выговорить: «умираю». Тотчас послали за священником. Не знаю, почему у меня вдруг родилось сильное нетерпеливое желание, чтобы поскорее пришел священник; мне пришли на ум слова: болит ли кто в вас, да призовет пресвитеры церковные… Каждая минута казалась для меня мучительнее смерти, пока не приходил священник. Наконец, приходит священник: моя болезнь в высшей степени стала нетерпима, – захватило у меня дыхание, и я едва не умерла. Священник положил на стол какой-то ящик, надел на себя епитрахиль (как я после узнала) и поручи на руку. Когда стали все выходить из комнаты по приказанию священника, муж мне сказал тихо: «прими с верой!..» Эти слова точно стрелой пронзили мое сердце. Потом священник подошел ко мне и спросил: знаешь ли ты, что здесь, указав на ящик? Я сказала: «Нет!» – Здесь, говорит он, Св. Дары – Пречистое Тело Христово и Его Кровь: веруешь ли ты сему? Нет, сказала я. Священник изумился и потом, постояв минуты две, опять спросил: почему же ты не веруешь сему? – Я молоканка! и хоть я крещеная, но я носила только имя христианки, а на самом деле я была строгая последовательница своего учения… Изумление еще более овладело священником; тут он начал говорить мне о Спасителе, о том, за кого Он страдал, за кого Он был распят на кресте и после продолжительных утешений, он сказал: верь, и ты будешь спасена!.. Вдруг какая-то дрожь пробежала по всему моему телу; я с твердостью духа сказала: верю, батюшка, и верю несомненно, что эти частицы хлеба суть истинное Тело Христово! И как только приняла эти частицы, с меня свалилась как бы какая тяжесть, – мне стало легче… По уходе священника, я через несколько минут уснула и уснула крепко… Во сне я все ходила по какому-то новому красивому саду; предо мной мелькали все какие-то цветы, но еще не распустившиеся; мне было невыразимо приятно… по утру я встала здоровой, и не только не чувствовала ни малейшего признака болезни, – но даже цвет лица переменился: вместо прежней бледности открылась свежесть и вот теперь мне так легко, так весело и приятно, что я не могу вполне выразить вам всего этого… О, как велико и спасительно причащение!.. Теперь я никогда в жизни ни в чем не поверю своим лжемудрователям; – я сама испытала, что православная вера есть истинная вера; теперь я неумолчно буду говорить про чудо, совершившееся надо мной, и старым, и малым, а особенно прежним своим лживым учителям. Вот придет воскресение, и я в первый раз пойду в церковь и после обедни отслужу благодарный молебен!

При сих словах слезы умиления показались на глазах исцеленной грешницы…

Кандидов

Друг Истины №8.

Родитель мой, проживая в станице Ханской, был наставником у глаголемых старообрядцев, приемлющих австрийскую иерархию.

Имея знакомство с единоверческим священником города Новочеркасска, о. Иоанном, он получал от него книги духовного содержания, которые ясно изобличали неправоту австрийской иерархии. Читая со вниманием и долгое время высылаемые о. Иоанном книги, родитель мой, наконец, убедился в неправоте австрийской иерархии, и неоднократно выражал свои сомнения матери, старшему своему сыну (моему брату) Алексею и многим родственникам, а также и некоторым, по его мнению, умным прихожанам – старообрядцам. Слабость характера и сильное влияние моей матери, брата и родственников, твердых в расколе, препятствовали родителю присоединиться к православной Церкви, и он весьма много жалел о том, что остается в расколе. «Если бы вы знали неправду нашей иерархии, часто говаривал он, то вы не удержали бы меня и себя от присоединения; но надеюсь, что Бог откроет вам истину, вразумит вас присоединиться к святой Церкви Христовой, какова Грекороссийская церковь: наша же церковь не от Христа ведет свое начало, а от митрополита Амвросия». Но напрасно родитель мой разъяснял неправоту австрийской иерархии своим родственникам и некоторым прихожанам; его не слушали и не обращались в православие, хотя бы на правилах единоверия. 5 декабря 1883 года родитель мой скончался в расколе. По смерти его, в обществе раскольников из-за выбора священника появились разногласия: одни говорили, что должно избрать священника из среды своих же казаков; другие же говорили: у нас нет достойных на эту должность, а обратимся к «владыке» Силуану, пусть он назначит нам священника из «странных». На стороне последних был главный попечитель раскольнической молельни Феодосий Конарев, который за свое богатство пользовался первенством и почетом у старообрядцев. Он то и настоял, чтобы «владыка» Силуан избрал им «страннего» священника. С сознанием своего достоинства и могущества в обществе, Феодосий ударял концом своей палки о землю и говорил: «не будет того, чтобы был у нас священник из наших казаков». Несколько дней продолжался спор об избрании раскольнического священника, наконец гордый попечитель Конарев со своими единомышленниками взял перевес, и решено было избрать депутатов и отправить из с приговором и просьбой ко «владыке» Силуану, чтобы он избрал им «странного» священника. Лжеепископ Силуан исполнил их просьбу, избрал им в «священника» некоего Ивана Зуева, из числа ополченцев. По прибытии Зуева, жизнь старообрядческого общества нашей станицы пошла, по-прежнему, тихо и спокойно, но ненадолго водворился в нем мир. Дело в том, что слова родителя о незаконности австрийской иерархии глубоко запали в душе родного брата моего Алексея Ивлева, который по смерти родителя стал сам перечитывать высланные родителю единоверческим священником книги и вскоре убедился, что действительно австрийское священство незаконно и при каждом удобном случае стал выражать свои сомнения в истинности австрийской иерархии пред своими родственниками, которые уже раньше слышали подобное же от родителя. Некоторые родственники, здраво рассуждая, согласились принять православие на правилах единоверия. Когда об этом узнали раскольники, то они стали придумывать способ, как бы избавиться от таких людей. Мать моя, брат и родственники, так как они еще не были присоединены к Православной Церкви, продолжали ходить молиться в раскольническую молельню, раскольники же полагали, что они уже присоединились к Православию. Поэтому раскольники задумали не пускать таких еретиков в молельню, и тем избавиться, по их мнению, от осквернения. Лжевладыка Силуан дал им разрешение на удаление из молельни подозрительных для них лиц. На шестой неделе великого поста, в Лазареву субботу, после звона я отправился в молельню к вечерне, и чтобы не опоздать, прибавил шагу. Но когда вошел в молельню, то оказалось, что «отца» Ивана еще нет и прихожан было мало. В ожидании начала службы я сел на лавочку в правом клиросе. Неподалеку от меня сидел троюродный брат мой Алексей Ивлев (ныне единоверческий диакон станицы Ханской), который с родным моим братом Алексеем же Ивлевым согласны были принять единоверие. По прошествии получаса ожидания моего, раздался в притворе чей-то голос: «батюшка о. Иван идет со стариками». Все встали с мест. Троюродный же брат мой, по обычаю, взявши подручник, вышел в притвор для того, чтобы «отец» Иван прочитал ему молитву, которую вычитывает старообрядцам, евшим, или пившим с православными. Как только «отец» Иван вошел в притвор с толпой стариков; брат поклонился ему до земли и сказал: «батюшка! прочтите прощение мне». Но «батюшка» ответил ему: «я не буду читать тебе прощения, потому что ты ходил к православному священнику». Брать ему на это сказал: «я согрешил тем, что ходил к православному священнику, но ты же пастырь, имеешь власть прощать грехи, и я прошу, прости, если я согрешил». Лжепоп Иван, взглянув на стариков, стоявших вокруг, проговорил: «я не могу простить, а проси стариков, пусть они прощают». Сказав это, он отправился в молельню, откуда вышел в епитрахили и поручах, с книгой в руках, и начал что-то читать, обратясь к моему брату. Едва он кончил чтение, как окружавшие брата раскольники стали кричать ему:

– Слышишь, что говорит Божие писание; тебе не должно с нами молиться!

Брат им сказал: «если с вами молиться я не могу, то дозвольте мне так стоять в церкви.

– Нет, не дозволим! – кричали они.

– Если в церкви не дозволяете стоять, то дозвольте стоять в притворе. Но глаголемые старообрядцы и этого не дозволили. В то время, когда лжепоп Иван Зуев читал троюродному моему брату по книге, пришел родной брат мой Алексей Ивлев. Едва успел он переступить порог притвора, как его встретил один раскольник и, показывая ему сжатые кулаки, кричал: «уйди отсюда»! Брат не желая вступать в ссору, повернулся назад и отправился домой. Троюродный же брат, став на колени, просил лжепопа, чтобы он простил его и дозволил ему стоять в притворе, но тот уверял брата, что простить его не может, и снова отправился в молельню, сказавши: «пора служить вечерню».

Тут старики раскольники начали силой выпроваживать брата из притвора. Брат не уступал им; упершись руками в притолки и ногой в порог, он хотел устоять, но сила стариков-раскольников перевесила; он вылетел из притвора и упал, оставивши им подбор от новых сапог. Поднявшись с земли, он сказал: «дом молитвы вы сотворили вертепом разбойников. Со всех сторон раскольники осыпали его ругательствами; а некоторые, особенно ярые, позволяли себе кричать в самой молельне, в средине ее. «Гони, гони его»! раздавалось множество голосов.

После такого поступка раскольников, лишь некоторые из наших родственников продолжали ходить в молельню, в числе который находился и я.

Братья же мои и некоторые другие просили местного преосвященного, чтобы он соблаговолил выслать для присоединения их единоверческого священника, который и прибыл к нам в станицу Ханскую в июне 1884 года.

Прибывший единоверческий священник о. Афанасий Карпов, совершивши над изъявившими желание чин присоединения, вместе с приходским нашим священником о. Евгением Соколовым и присоединившимися, в числе которых и я находился. пошли в раскольническую молельню, где в то время служили часы; по окончании службы о. Афанасий и о. Евгений предлагали мнимым старообрядцам побеседовать с ними о предметах, служащих поводом к их отделению от Церкви. Старообрядцы вышли из молельни и остановились в ограде, куда пришел и лжепоп Иван Зуев, который только присутствовал и был яко нем, не отверзая уст своих, ибо он, как уверяют сами старообрядцы, знает о церкви меньше простой женщины. Впрочем, не долго побыл здесь лжепоп; он вскоре отправился из ограды домой, оставив своих словесных овец без защиты, и по слову Христа Спасителя, оказался наемником. Старообрядцы, видя, что пастырь их скрылся, мало-по-малу стали расходиться, и разошлись все. Тем и кончилась беседа. О. Афанасий, пробыв у нас довольно времени, присоединил почти всех наших родственников и еще некоторых, и обратно отправился восвояси.

Прокопий Ивлев

Друг Истины №29.

Это было в 1866 г. Мне было тогда от роду 18 лет, я был в последних классах духовной Семинарии. Проживши летние вакации в доме родителя своего в богатом и торговом селе Кир-ве, я уже собрался было ехать в г. Тамбов к началу учебных занятий; но тяжкая болезнь моей матери принудила меня остаться в родном селе до 5 октября. И вот накануне отъезда (когда матушка моя уже выздоровела), я по приказанию родителя своего, пошел навестить раскольника – Луку Б-ня. Этот раскольник – один крестьянин, уже пожилой, твердый в своих заблуждениях, богатый, торговый человек, знаком был с моим родителем. На все убеждения моего родителя обратиться в православие Лук Б-н всегда отвечал уклончиво. В данное время, 5 октября, он был очень тяжко болен. Болезнь видимо близила его к смерти, и никогда, ни прежде, ни после не приходилось мне видеть таких страшных, невыразимых мучений, какие он терпеливо переносил. Тяжело было смотреть на страдальца. В комнате, где находился больной, я начал перебирать разные раскольнические книги; на всех книгах были собственноручные надписи хозяина с названием книги. Перебрал я их много, наконец, в углу, всю в пыли нашел книгу, на которой было написано только: "5 октября". Открыв книгу, к удивлению моему, я увидел, что то было св. Евангелие Господа нашего Иисуса Христа на славяно-русском наречии… Моя внезапно озарила счастливая мысль. Взявши Евангелие (православного издания), я отираю пыль, подбегаю к самому изголовью тяжко страдающего Луки Б-на и говорю ему: «это роковые для тебя слова: 5 октября. И ныне 5 октября – роковой день в твоей жизни. Сам Господь Бог не хочет твоей погибели. Он, Милосердый, хочет твоего спасения. Обратись от своих заблуждений и присоединись к православной Церкви, и поверь, ты скоро выздоровеешь, и Бог даст, еще проживешь много лет"… Сказавши это, я наугад открыл Евангелие, – оно открылось на 4-й главе св. Иоанна. Я начал читать вслух: Егда убо разум Иисус (читал я отчетливо и с расстановкой) яко услышаша фарисее, яко Иисус множайшыя ученики творит и крещает, неже Иоанн и проч. – всю главу прочитал. Смотрю на больного, а он глазами знак подает, чтобы я нагнулся к нему… Я нагнулся, он и говорит: «пришли сейчас ко мне своего отца"… Я тотчас исполнил его желание. Родитель мой присоединил обратившегося к православию Луку Б-на в тот же день, т. е. 5 октября. После этого Лука Б-н стал быстро выздоравливать и совсем выздоровел, прожив после этого еще 18 лет.

Спустя год после рассказанного случая, при встрече с Л. Б… вот что я услышал от него самого: «За 10 л. до той ужасной болезни я был в Москве (говорил Л. Б..), и вот, по окончании дел, 25 рублевую бумажку определил я истратить всю на покупку книг нашей секты; накупивши книги, у меня, вижу, осталось малость – мелочь, – тут подходит ко мне на улице книгоноша и навязывает мне эту самую книгу… Открывши, я начал читать, написано – Егда убо разум Иисус (4 гл. Иоан.), я говорю, это не по нашему, у нас пишут: Исус, а тут Иисус, и возвращаю обратно книгу, но книгоноша насильно почти навязал мне книгу. делать нечего, я взял книгу, и как было 5-е октября, то я написал на ней только слова: 5 октября (куплена, дескать), и так книга та лежала в забытьи до того рокового дня, когда вы нашли ее у меня. Я поразился, когда вы сказали: 5 октября и еще зачитали 4-ю гл. от Иоанна; я уразумел, что несомненно перст Божий вразумлял меня"… Упомянутый Лука Б-н 5 октября всегда служил у себя на дому молебен сладчайшему Иисусу с водосвятием и с акафистом…

Гавриил Реморов.

Друг Истины № 14.

Настоящим письмом, отцы, братия и други мои, старообрядцы, я имею намерение поделиться с вами своим воззрением на Церковь Грекороссийскую.

Прежде чем сказать, что она православна, я за лучшее считаю посмотреть на свою: не окажется ли она (наша) православной? Но с которой стороны рассматривать? С которого предмета начать судить о православии церквей? Если судить с Символа веры, то окажется, что как она, так и наша церкви веруют одинаково, когда исповедуют: «верую... и во едину святую соборную и апостольскую церковь». Мне кажется, верно будет суждение, если начать с изложенного у евангелиста Матфея обстоятельства, при котором Господь обещал создать церковь Свою, на которую мы и веруем. «Исус Христос, будучи в странах Кесарии Филипповы, вопрошаше ученики своя, глаголя: кого мя глаголют человецы быти, Сына человеческого; они – же реша: ови убо Иоанна Крестителя; инии же Илию: друзии же Иеремию или единаго от пророка. Глагола им Исус: вы же кого мя глаголете быти; отвещав же Симон Петр, рече: Ты если Христос, Сын Бога живаго, и отвещав Исус рече ему: блажен еси Симоне вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец мой, иже на небесех, и Аз же тебе глаголю, яко ты еси Петр, и на сем камени созижду Церковь Моя, и врата адова не одолеют ей»³⁶. Вот это обстоятельство, свидетельствованное евангелистом.

Что же значат здесь слова Петровы и слова Господа? Чтобы уяснить себе, что значат сии слова, мы должны последовать Отцам 6-го всел собора, которые в правиле 19-м заповедают толковать писания не инако, но яко же божественные отцы достигоша, или, как говорит толкователь сего правила, яко же церковнии светельницы и учителя своими писании истолковаша. Посмотрим же, как св. Отцы изъясняют сие евангельское обстоятельство.

Блаженный Феофилакт в Благовестнике, объясняя сии слова, говорит: сие исповедание, еже исповеда Петр, основание хощет быти верующим³⁷.

Я понимаю так: Блаженному надлежало бы сказать: «основание хощет быти церкви», но он употребил слово «верующим» вместо слова «церкви», как однозначущее.

В книге О вере читаем: «на том исповедании созда Христос Церковь Свою» и если бы кто спросил: какую церковь? то составитель книги, как бы уже отвечая, говорит: «еже есть вернии людие, во имя его крестившиеся»³⁸.

В Большом Катехизисе читаем: «Аз же (говорит Господь) тебе глаголю: яко ты еси Петр и на сем каменьи созижду церковь Мою. Подобно рещи, яко ты еси камень веры и на вере воздвигну церковь Мою.» И тоже как бы на вопрос: какую? – отвечает: «еже есть верующих в Мя тобой покажу»³⁹.

Итак, в этих свидетельствах для нас важно то, что Господь, под словом «церковь» разумел общество людей, соединенных правою верой, и в этом не должно быть сомнения. Больш. Катехизис свидетельствует, что: «вси вернии во всем мире, иже ныне суть, бяху, и будут, сии суть единой святой соборной церковью (нарицаются домом же Божиим, иже есть столп и утверждение Истины, (1 Тим. зач. 284.) и самое имя – «церковь» – показывает свою принадлежность не одному какому-либо предмету или вещи, так как оно есть имя собирательное и, следовательно, оно заключает в себе несколько предметов, однородных между собой.

Златоустый, изъясняя слово «церковь», так говорит: «Церкве не разделения, но соединения и согласия имя есть».

Чтобы подтвердить мне свою мысль, что Церковь есть собрание или соединение людей правоверующих, то достаточно привести одно место из толкового учительного Евангелия: «положи бо ся (камень Христов) во главу угла, сиречь, глава церкви есть, совокупляя иудеев и языки во едину веру (церковь) всех связа. Уголь же сей дивен есть и от Господа бысть, ибо содержащая нас Церковь и единотворящая верой от Господа бысть и есть удивлению многому достойна пореже добре создася». нелишним считаем привести свидетельство о веровании во св. Церковь – свидетельство восточных патриархов. В 10 члене своего послания о православной вере они говорят: «веруем, как и научены верить, в так именуемую, и в самой вещи таковую, т. е. едину святую, вселенскую, апостольскую Церковь, которая объемлет всех и повсюду, кто бы они ни были, верующих во Христа, которые, ныне находясь в земном странствовании, не водворились еще во отечестве небесном».

Итак, мы не будем сомневаться, чтобы под именем церкви было что другое, разумеваемое Господом, кроме общества людей, соединенных между собой правой верой. Мы должны знать, что называется в Писании церковью в одном месте, тоже самое нельзя понимать сказанное под словом церковь в другом месте.

Мы видим, что в Писании многое иногда называется именем церкви; например человек, храм, куда верные сходятся на молитву, и общества верных какой-либо одной страны, как видим у Ап. Павла. Поэтому, чтобы разрешить сомнение, нужно только приложить к каждому – разумеваемому под словом церковь, обетование Господа о неодоленности – (врата адовы не одолеют ей), и тогда разрешится сомнение; мы увидим, что Господь не это разумел при обетовании, которое мы рассматривали.

Надобно знать, что под названием «врата адовы» святые отцы разумели: бесов, грехи, еретиков, и все смертные следствия, как и говорит писатель кн. О вере: «врата адова беды нарицает Господь, иже смерти раждают».

Возьмем в пример частную Церковь. Если она окажется в чем-либо противно учащею вселенной Церкви и навлечет на себя осуждение от нея, то отсюда видно, что она вратами ада одолена и не есть та церковь, которую создал Христос. А если приложить к Церкви, простирающейся по всей поднебесной, то этого одоления быть не может, потому что если в одном месте хотя и будет часть ее заражена еретичеством, то в другом месте будет процветать в православии. Поэтому мы можем быть вполне уверены, что церковь – это общество людей верных; но так как общество ни одно не может быть без начальства, то естественно ожидать, что и в Церкви Господь установил начальство. У евангелиста Матфея читаем: «единии надесяте ученицы идоша в Галилею, в гору, аможе повел им Исус. И видевше Его, поклонишася Ему, ови же усумнешася. И приступл Исус, рече им, глаголя: дастьмися всяка власть на небеси и на земли. Шедше убо научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам: и се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века»⁴⁰. Из этого видно, что Исус Христос поставил Своих учеников и учителями, и тайнодействователями для верующих, или хотящих веровать, сими словами: «шедше … научите… крестяще». У евангелиста Марка тоже видится посольство. «Шедше (говорит Господь) в мир весь, проповедите Евангелие всей твари»⁴¹ И здесь, что же видно, как не то, что Господь вручил им всю вселенную? А если кто имеет над чем-либо полномочие, тот и начальник. Наконец и у евангелиста Иоанна говорит Исус Христос (Апостолам): «яко же посла Мя Отец, и Аз посылаю вы». Здесь же установил Господь и существующее теперь в Церкви таинство покаяния, и дал Апостолам власть на исполнение сего, говоря: «примите Дух Свят, им же отпустите грехи, отпустятся им и им же держите, держатся»⁴². Что касается Апостолов, то они приняли дело, врученное им. Об этом свидетельствует евангелист Марк в зачале 71-м, говоря: «они же (апостолы) изшедше проповедавше всюду, Господу споспешествующу и слово утвержающу последствующими знаменьми» И сами Апостолы говорили о себе: «не угодно есть нам, оставльшим слово Божие, служити трапезам»; и еще: «мы же в молитве и в служении слова пребудем»⁴³. Апостол Павел говорил о себе так: «аще благовествую, несть ми похвалы: нужда бо ми належит; горе же мне, аще не благовествую»⁴⁴.

Сей же Апостол, излагая учение о составе созданной Господом Церкви и упоминая о начальстве, говорит: «и той (Христос) дал есть церкви овы убо Апостолы, овы же пастыри и учители»; и если бы кто спросил Апостола: для чего дал? то он, как бы уже отвечая, говорит: «в дело служения, в созидание тела (церкви) Христова» и, указывая на время, говорит: «дондеже достигнем вси в соединение веры и познание Сына Божия». Заметим, други мои, достиг ли род человеческий в соединении веры и познание? Знаю, что вы скажите: «нет». А если нет, то учиненные в дело служения должны продолжаться до времени, когда достигнем вси. Как же наши учители допускают прекращение в Церкви (епископа разумей) ?..

Теперь посмотрим так: известно, что Апостолы еще не всех привели «в соединение и познание», а уже от земной жизни преставились. Из этого вытекает то следствие, что к Апостолам сказанные слова Господа: «вся приведите в царствие Мое», относятся и к ряду людей, долженствующих преемственно наследовать служение Апостольское. Кто же эти люди? Кому Апостолы передавали свое деле? В послании Ап. Павла к Титу читаем: «сего ради оставих тя в Крите, (для чего?) да недокончанная исправиши и устроиши по всем градом пресвитеры, якоже тебе аз повелех». Кто же был Тит? – Епископ.

Только Епископ имеет право поставлять пресвитера, как повелевают правила св. Апостол.

Они же, Апостолы, руководили их, епископов, в деле служения, давали им предписания, как мы видим в следующих словах: «образ буди верным словом (говорил Апостол), житием, любовью, духом, верой, чистотой. Дóндеже прииду, внемли чтению, утешению, учению. Не неради о своем даровании, живущем в тебе, еже дано тебе бысть пророчеством с возложением рук священничества». И еще: «проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением… Ты же глаголи, яже подобает здравому учению… о всем же сам себе подавая (добрых) дел, во учение независтное, честность, нетление, слово здравое, незазорное; до противный посрамится, ничтоже имея глаголати о нас укорно». Из сказанных Апостолом слов: «да противный посрамится», мы можем и должны понять, что Апостол их считает уже представителями обществ (своих), как бы защитниками своих пасомых и оберегателями их от противного учения.

Итак, из Евангельских и Апостольских изречений видны два обстоятельства: 1) то, что Господь поручил дело проповеди учения и тайнодействия Апостолам, 2) то, что Апостолы поручили это дело епископам, своим приемникам с тем, чтобы и они передавали свое служение подобным себе приемникам, по слову Господа: куплю дейте, Дóндеже прииду.

В этом нас утверждают св. отцы своими писаниями. Священномученик Климент говорит что: «епископы поставлены апостолами по повелению Исуса Христа». Игнатий Богоносец, упоминая о важности епископа, говорит: «ничтоже Богу лучший или близший есть ему во всех, яже суть; ниже в Церкви что-либо вящше паче епископа», и еще: «что есть епископ, аще напаче всякого начальства и власти над всеми начальствуяй, елико возможно начальстовати человеку, подражающему по силе Христу Богу».

Таково понятие во Церкви Христовой было о епископах не только при упомянутых св. отцах, но и в Церкви нашей Русской при патр. Иосифе, последнем до Никона, так же понимали, как прежде, т.е. епископа почитали приемником Апостольским. Так мы читаем в книге О вере, печатанной при патр. Иосифе: «не восхоте (Господь) достояние Свое оставити на земли неустроено, отходя на небеса, но изем два сребренника, даде гостинником. Се есть старый и новый завет. Кому же дал? Кто гостиницы? Апостолы и по них восприемницы их, пастырие и учитилие, архиепископы и епископы, иже служителие суть величеству смотрения его». Наконец апостольское правило говорит: тому бо (т.е. епископу) суть поручены людие Господни. Итак, судя по приведенным свидетельствам, остается сказать и признать, что Церковь – общество, состоящее из начальников и подначальных, или из пастырей и пасомых.

Пастыри определены Богом и, следовательно, они всегда необходимы; вот почему и говорит св. Игнатий Богоносец: «не ижде бо хотят и пасутся овчая стада с одним св. отцом, что Церковь – во епископе и епископ в Церкви, а посему мы должны знать, что кто не с епископом, тот и не в Церкви, а без Церкви спастись невозможно.

Теперь я высказал свое мнение и показал, как должно рассматривать православие нашей и той Церкви.

Мы видим, что неотъемлемая принадлежность в Церкви – присутствие епископа, потому что он положен в ней Богом, дан Христом, поставлен Св. Духом.

Рассудим же вместе с вами, читатели, которая может назваться православной: наша или их? Христос, глава Церкви, вместо Себя оставил Апостолов, Апостоли паки епископы освятиша. Но у нас епископа не было 180 лет, значит, главу церкви или обладателя не было кому заменить, значит наше общество безглавое, и следовательно, неживое, – не оживляемо благодатью Св. Духа, потому что некому было раздавать дар сея благодати; она принадлежит только епископу, или ему же той повелит.

Прошу не удивляться, что я так человечески умствую о Церкви. И Апостол Павел, рассуждая о Церкви, сравнивает ее с телом человеческим. И так приложит эту принадлежность к нашей Церкви нельзя, потому что со времени епископа Павла коломенского до митрополита Амвросия не было (епископа), а без епископа общество христиан не Церковь и без пастыря не стадо, но отшатнувшаяся часть своевольных животных.

Посмотрим на Церковь Грекороссийскую, там все это есть и епископы, и начальные над епископами митрополиты. И хотя мы считаем ее прегрешившей за некоторое исправление, но все-таки она не осуждена никаким большим собором, и, следовательно, она пребывает пред лицем Церкви вселенской такой же православной, как и была при патр. Иосифе. А мы, по суду Господа, как язычники и мытари сделались с того времени (1667 года), как преслушали Церковь в лице восточных и нашего патриархов. А нам надлежало бы их особенно слушать на основании сказанного в книге О вере. Эта книга, как всем известно, пользуется у нас авторитетом патр. Иосифа; и удивительно, патриарха Иосифа мы чтим, а сказанное им слово не исполняем.

Еще удивительнее то обстоятельство, что Церковь русская имеет единство со всей восточной Церковью как во время патриарха Иосифа, так же и теперь имеет, – но не вся, а только большая часть ее, а остальные части в отделении от нее и между собой в раздоре. Спрашивается: которую почесть православной – ту ли, которая осталась в единении, или ту сочтете православной, которая не в единении с восточной Церковью и между собой в раздоре? Я думаю, должно бы сказать, что первую.

Будем же рассуждать о предмете, без которого спастись невозможно. Я же, если вам непротивно слушать, или даже и противно, намерен высказать и еще нечто о священстве. Будем же читать книги (ведь в них истинное познание), но только проверяя свое понятие у более опытных людей, и не будем гнушаться новоизданных книг: ведь они печатаются не только для старообрядцев, чтобы их смутить (но нашему понятию). Нет, они печатаются больше для окормления чад Церкви! А у нас много таких, которые не веруют написанному в новоизданных книгах.

Прошу вашего прощения, братья по вере, за высказанное, не все нравящееся, мое мнение.

Друг Истины № 31.

Совершившееся 6 числа апреля месяца 1887 года, присоединение к Православной Церкви старообрядца поповщинской секты, по Австрийскому священству, Василия Григорьевича Кормакова, заслуживает особенного внимания; и именно, в том отношении, что представляет, с его стороны, замечательный и достойный подражания пример усердного и искреннего искания истины, а со стороны раскольников не менее замечательный пример, впрочем, обыкновенных в таком случае, стараний и хлопот – удержать его в расколе…

Василий Григорьевич Кормаков крестьянин подмосковного селя Сабурова, смежного с Перервинской слободой, сын богатого лесопромышленника.

По своим торговым делам живя большей частью в Москве, Василий Григорьевич познакомился здесь с заведующим книжной лавкой Братства Святого Петра, а через него – с некоторыми членами Братства и с отцом архимандритом Павлом; и так сдружился с этими лицами, что в продолжении двух лет, часто навещал их, чтобы побеседовать о занимавших его религиозных вопросах.

Занимался он и в Хлудовской библиотеке под руководством помощника библиотекаря М. Е. Шустова. Приобрел также все до единой книги и книжки, изданные Братством; и с великим тщанием занимался чтением этих и других сочинений, направленных против раскола.

Из чтения книг, он твердо убедился, что истинная Церковь Христова должна пребывать непреклонна, недвижима, неодолима вратами адовыми и пребывает таковой с преемственно от Апостолов идущей Иерархией и семью Таинствами. Каковой Церкви общество старообрядцев составлять не может! Ибо другопреемственной, непрерывно-продолжающейся Иерархии, и с ней совершения Таинств не имеет.

Об этом, что он возымел сомнения относительно именуемого старообрядчества и склонен к переходу в Православную Церковь, узнали раскольники и стали прилагать все усилия – отвлечь его от перехода в Церковь… Сначала пригласил его побеседовать известный раскольнический книготорговец, С. Большаков, к себе в лавку. Василий Григорьевич принял приглашение и отправился к Большакову, в сопровождении упомянутого выше М. Е. Шустова, человека, хорошо начитанного в старопечатных книгах, который главным образом и вел беседу с Большаковым.

На беседе этой Большаков оказался жалким защитником старообрядчества! Вместо того, чтобы доказать существование в старообрядчестве Церкви Христовой с непрерывной Иерархией, он толковал о колокольнях и шпилях. А вместо того, чтобы прямо ответить на вопрос, было ли у старообрядцев всегдашнее совершение Таинства хиротонии, а с ним и прочих Таинств, выразил совершенно неприличное старообрядцу сомнение в Богоучрежденности Таинств; – потребовал доказать ему из Евангелия, что Таинства установлены Иисусом Христом. За тем по обычаю раскольников пустился толковать о клятвах Собора 1667 года. Вообще, своей беседой Большаков только еще более показал своему собеседнику полную несостоятельность старообрядчества, а себя жалким его защитником.

В заключение же всего, оказал он Кормакову и немалую услугу, за которую сей последний тогда же принес ему благодарность. Он прямо сказал, что Амвросий, учредитель нынешней раскольнической иерархии, живя в Белой Кринице, при служении Литургии, на Проскомидии, приносил часть за Константинопольского Патриарха, как за Православного; – а пред смертью и сам возвратился в Греческую Церковь и погребен в Триесте на Болгарском православном кладбище.

В этом он не покривил совестью; и за это нужно отдать ему честь… Ибо старообрядцы такой правды об Амвросии не любят открывать… Вот именно небольшой отрывок из беседы Кормакова, Шустова и Большакова- об этих вопросах Православия и раскола, проходившей в свое время в лавке последнего, как главного раскольнического книгопродавца!

Большаков. Хорошо! Но прошу вас помолчать, пока я буду говорить. А когда кончу, тогда возражайте! – Христос создал Церковь не с башнями и колоколами, не со штыками, и кострами…

Шустов. Много вы говорили, а того, что от вас требовалось разъяснить, не доказали. Вас спрашивают не о том, с колоколами ли и башнями создана Церковь, а о том, может ли Церковь Христова существовать без Епископства и совершения всех семи, Богом положенных, Таинств, как существовало двести лет ваше старообрядчество?

Большаков. А чем ты докажешь, что Христос в Своей Церкви положил семь Таинств?

Шустов. Об установлении Господом семи Таинств я приведу из святого Евангелия и из Апостольских посланий свидетельства, которые приводятся и в Большом Катехизисе.

Большаков. Я с роду занимаюсь книжной торговлей и много читал книг, а в Евангелии не видал ничего об установлении Господом семи Таинств…

Шустов. Что вы не видели в Евангелии свидетельства об установлении Господом семи Таинств, это не значит еще, что свидетельства о сем действительно и нет в Евангелии! Это показывает только, что человек, по ограниченности своего ума, многого может не знать! Пожалуйста мне новый завет! Из него я укажу вам установление Господом Таинств.

Большаков. На что теперь Евангелие?! Если что укажите, после можно будет проверить по Евангелию…

Тогда Шустов, на основании учения Евангельского и Апостольского, стал доказывать установление Господом семи Таинств, заключая каждый раз свои слова следующим свидетельством Большого Катехизиса.

– Вопрос. Кто устави и предаде сия Тайны?

– Ответ. Сам Господь наш Исус Христос… (Гл. 27, л 358 на об. и 359).

Большаков ничего не мог возразить ему…

После этого, в свою очередь, В. Г. Кормаков сказал Большакову:

– Вы призвали меня, чтобы разрешить мои сомнения, относительно общества старообрядцев: может ли оно, с лишением иерархии и совершения Таинства священства, именоваться истинной Церковью, и ничего, в разрешение этого сомнения, не сказали; даже всячески уклоняетесь от разрешения предложенного вам вопроса. Теперь спрошу вас об одном, и вы мне ответьте по совести: Церковь Христова вечно ли будут иметь свое священство, внутри Церкви получающее хиротонию, или с течением времени, может лишиться даров благодати на поставление Пастырей и вместо своего священства будет заимствоваться священством от другой, чуждой Ей, еретической церкви?

Большаков. Молчал…

Кормаков. Скажите еще и о сем: Учредитель новой, именуемой Австрийской, иерархии, митрополит Амвросий, когда находился в Белой Кринице, признавал ли Константинопольского Патриарха Православным, и во время Богослужения, на Проскомидии, поминал ли его?

Большаков. Поминал.

Кормаков. Правда ли, что перед смертью, он опять возвратился в Греческую Церковь и во всем раскаялся пред Греческим священником?

Большаков. Правда…

Кормаков. Правда ли и то, что он похоронен в Триесте на Болгарском православном кладбище?

Большаков. И это правда…

Кормаков. Благодарю вас, Сергей Тихоныч, по крайней мере за это откровенное сознание о возвращении в Православие Митрополита Амвросия!

Потом, с целью врачевания, старообрядцы пригласили г. Кормакова уже одного, не допуская посторонних лиц, в дом Новикова, для беседы с главным раскольническим бойцом настоящего времени – Климентом Перетрухиным, занимающим должность Секретаря при Московском Духовном Совете. Но и сей ратоборец ничего особенного не сказал в защиту древлеправославия. Нового в его беседе было только то, что архиереев православной грекороссийской Церкви он именовал своими архиереями и хиротонию, совершаемую сими архиереями, призвал благодатной; хотя в тоже время, именовал сих архиереев еретиками.

Этим признанием православных архиереев своими старообрядческими архиереями Перетрухин, очевидно желал оправдать безиерархическое состояние старообрядцев. Но отыскал плохое оправдание!

Где найдет он свидетельство, чтобы от своих собственных епископов можно было отделяться, или что еретических епископов можно называть своими епископами? И что Церковь Вселенская может остаться только с еретическими епископами, которые и суть ее епископы?!

Все это Василий Гр. Кормаков и высказал Перетрухину. Он говорил также, что Церковь Христа должна иметь внутри себя самой источник благодати священства; а не заимствоваться священством от еретиков, как делали старообрядцы.

Тогда раскольник – домохозяин, устремив взоры на Кормакова, сказал своим:

– Непременно уйдет к Никонианам! Видишь: у него весь дух Павла Прусского?!

По окончании беседы, Кормаков просил Перетрухина публично побеседовать с православными в Никольском единоверческом монастыре, или если находить удобнее, на Рогожском кладбище.

Перетрухин ответил, что попечители его не отпустят. Кормаков заметил: я испрошу на это позволение у попечителей. Но в это время Новиков, подняв кулак, с гневом проговорил: если только ты обратишься об этом с просьбой к попечителям, тебя поподчуем вот чем! Уже коли вздумал уходить к щепотникам, уходи скорей; нечего тебе других сбивать! Такую наглость Новикова осуждал впоследствии даже сам Перетрухин.

Видя безответность раскольнических начетчиков, Кормаков вместе с Балыковым и другими товарищами решились искать с Балыковым и другими товарищами решились искать разрешения своих сомнений относительно старообрядчества у самих духовных властей старообрядцев. Сомнения свои они изложили в вопросах на имя Савватия и Духовного Совета. Для подачи этих вопросов, отправился к Савватию 21 марта 1886 года сам Василий Григорьевич Кормаков.

Савватия нашел он в моленной, то есть, в его домовой церкви и стал ему говорить:

Владыко! У меня есть к вам просьба. Благоволите выслушать!

Савватий выслал из моленной бывших тут посторонних, и стал спрашивать Кормакова: кто он, и в чем состоит его просьба?

Кормаков ответил: я духовный сын попа Димитрия, который служит в деревне Тураеве. А прошение мое состоит в следующем: Бывая часто, по торговым делам, в Москве, я сблизился с некоторыми из последователей грекороссийской Церкви. Они раскрыли мне, да я и сам читал о сем в старопечатных книгах, что истинная Церковь не может существовать без епископского чина, и совершение Таинства священства. А в нашем обществе, как и вам не безызвестно, долгое время православного епископства не было и Таинство священства не совершалось. Это и привело меня в большое сомнение относительно истинности нашей церкви! И я, Боа ради, прошу вас успокоить мою смущенную совесть, доказать мне от Писания, что прекращение иерархии и лишнее Таинства хиротонии не препятствовало и не препятствует нашему обществу быть и называться истинной Церковью?

Савватий ответил:

«У нас всегда было и не прекращалось священство. Мы принимали священников, на основании восьмого правила Первого Вселенского Собора, от Великороссийской Церкви.»

Кормаков, видя, что Савватий смешивает Таинство священства с лицами, имеющими священный сан, из опасения, что он не примет вопросов, не стал объяснять ему несправедливости такого разумения, а повел речь о прежних вопросах, поданных некоторыми лицами из бывших старообрядцев, и сказал: Владыко, я читал восемь вопросов, прежде бывших, членов нашей Белокриницкой иерархии, тринадцать вопросов Егора Антонова, записку о сомнениях в истинности нашей церкви Ивана Федоровича Андреева, с товарищами, и одиннадцать вопросов Новинковских старообрядцев. Все сии лица просили и молили Московский Духовный Совет и целые соборы наших епископов, дать на их вопросы надлежащие, основанные на Слове Божием и учении Святых Отец, ответы. Но, ни Духовный Совет, ни соборы наших епископов, на сии вопросы ничего не ответили: почему же это? Ведь вопросы очень важные! Они тревожат многих размышляющих старообрядцев, и будут тревожить, пока не последуют на них надлежащие ответы. Нужно непременно ответить на упомянутые мной вопросы.

Савватий сказал: ты желаешь от нас ответов. Но разве не знаешь статью гражданского Закона, которая за распространение раскола велит ссылать в Сибирь?!

Кормаков заметил Савватию: а разве вы, владыко, считаете наше древлеправославие расколом?

Савватий, немного сконфузившись, ответил: так зовут нас Никониане! Так, видишь: в Сибирь ссылают? А я вот шестнадцать лет странствовал под надзором то Полиции, и признаться, эта жизнь прискучила; также и всем епископам нашим, ведь, не хочется попасть в Сибирь и жить в неволе.

Кормаков сказал: закон угрожает наказанием за совращение в раскол последователей грекороссийской Церкви; но ведь вопросы даны самими старообрядцами и спрашивается в них не о великороссийской Церкви, имеет ли она ереси или не имеет, а об нашем обществе старообрядцев: может ли оно, с лишением иерархии и Таинства священства, быть и именоваться Церковью Божией? Доказывать от Писания, (если только возможно), что наше общество старообрядцев имеет все принадлежности истинной Церкви Христовой, и есть, именно сия Церковь, закон не воспрещает; да если бы и воспрещал, так пастырям Церкви ужели следует страха ради молчать и не говорить, в защиту ими управляемой Церкви, сомневающимся в ее истинности?

Савватий, несколько подумавши, сказал: -Нам не ответить Никонианам на их вопросы. Ответы им пишет Верховский и скоро пришлет⁴⁵.

Сказавши это, Савватий завел речь о другом. Он спросил Кормакова: в его местности каких больше старообрядцев?

Кормаков ответил, что больше неокружников, чем окружников.

Савватий, с видимым удовольствием, стал говорить о раздорах противоокружников, о том, как архиереи их друг друга запрещают, извергают и проклинают.

Когда он кончил свою речь о раздорниках, Кормаков сказал ему: владыко, я заблуждения раздорников хорошо понимаю. Но я усомнился в правоте и нашего общества, как и в самом начале сказал вам… Поэтому, нижайше вас прошу: разрешите мои сомнения. Я изложил их в нескольких вопросах, на которые благоволите, в успокоение моей совести, дать ответы.

При этом, он подал Савватию пакет с вопросами. Савватий принял вопросы и сказал: «ништо, ништо; – давайте, я постараюсь на них сделать ответы». Кормаков поблагодарил Савватия и тут же вышел.

Просительное послание Савватию, именующемуся архиепископу Московскому, и Духовному Совету старообрядцев, по Австрийскому священству, 21 марта 1886 года поданное Савватию за подписью следующих лиц из старообрядцев того же Австрийского священства: Василия Григорьева Кормакова, Василия Афанасьева Болыкова, Федора Васильева Андреянова и Димитрия Александрова Папчикова, которое принял, как мы видели, от Кормакова Савватий, главным образом состояло в следующих своих положениях, именно: (См. Брат. Сл. 1886 г. № 8. Стр. 647–650).

Некоторые из наших старообрядческих учителей мыслят и проповедуют, что будто бы данное Господом обетование о всегдашнем неодоленном пребывании Его Церкви относится не ко всем членам, составляющим сию Церковь, а только относится к пресвитерам и мирянам, и только пресвитеры и миряне вечно и непрерывно в Церкви будут продолжать свое существование. О всегдашнем же пребывании в Церкви чина епископского будто-бы Господь не дал обетования, и потому будто-бы епископы могут пасть все до единого и, однако же, Церковь может будто бы остаться и существовать неповрежденной, в том самом виде, как создана Господом. Мудрование сие мы находим не только несправедливым, но и нечестивым. Мы видим, напротив, что к чину епископскому по преимуществу относится Господне обетование о непрерывном и вечном его существовании в Церкви. Ибо Господь сказал Своим Апостолам: Аз есть до скончания века, аминь (Мф. зач. 116); Апостолы не могли жить до скончания века; значит, сие обетование относится не к Апостолам только, но и к приемникам их епископам, и по силе сего обетования, именно, чин епископский пребудет в Церкви до конца мира. Да и возможно ли, чтобы в Церкви Христовой, имеющей пребыть неодоленною вратами ада, мог прекратиться первый и начальнейший чин иерархии, от которого через хиротонию получает свое существование и самый чин священства, непрерывное существование коего признают и упомянутые наши учители и проповедники? Если бы не стало епископства, прекратилось бы и священство; прекратилось бы и преподание даров Святаго Духа верующим во святых Таинствах, и Церковь утратила бы свое существенное свойство – неоскудеваемость в ней благодатных даров; перестала бы быть источником освящения и спасения верующих; перестала бы быть Церковью. Посему то Святые Отцы и Учители Церкви столь решительно пишут, что без епископства не может быть ни иерея, ни жертвы, ни самих христиан, составляющих Церковь Христову; «без епископа ниже христиане» (Симеон Солунск. гл. 77).

Посему то во многих, разумных и размышляющих старообрядцах невольно возникали сомнения, относительно правильности и законности нашего общества, именующегося Церковью. Сомнения свои, как вам не безызвестно, они излагали в вопросах, которые и подавали на разрешение нашим, именуемым, духовным пастырям. Сначала изложили их в восьми вопросах некоторые из самых членов нашей Белокриницкой иерархии. Затем, изложил в тринадцати вопросах Е. Антонов. Потом в особой записке И. Ф. Андреев с товарищами, и недавно в девяти вопросах – Новинковские старообрядцы. Все вышеозначенные лица подавали свои вопросы в Духовный Совет, а некоторые и собору наших епископов. Они просили и молили членов Духовного Совета и соборы епископов успокоить их совесть, составлением на их вопросы надлежащих, основанных на Слове Божием и учении Святых Отец, ответов. Но ответов от духовного Совета или от собора наших епископов, даже от кого-либо их епископов, ни на одни из этих вопросов не последовало; и убедительные просьбы подавших, войти в их тяжелое положение, вызванное помянутыми сомнениями, оставлены без всякого внимания. Посему, все выше исчисленные вопросы, напечатанные Братством святого Петра Митрополита в одной книжке, мы решились паки представить при сем на ваше рассмотрение; и к ним, со своей стороны, почли нужным присовокупить еще три следующие: 1) какие основания имеют старообрядцы не верить исполнению Евангельского обетования, относительно всегдашнего пребывания в Церкви чина епископского, и свое общество, почти 200 лет не имевшее сего чина, считать истиной Церковью Христовой; 2) не веруй в исполнение Евангельского обетования, о непрекращаемости другоприемственной иерархии в Церкви Христовой, могут ли старообрядцы считаться всецело верующими Евангелию или что тоже верующими всему учению Христову? Напротив, не должны ли быть признаны полуверами, и если не должны, то почему? 3) Дух Святый, ниспосланный на Апостолов в день Пятидесятницы, по Господню обетованию, должен пребывать в Церкви в век (Ин. зач. 48); Духом Святым и поставляются Пастыри Церкви в Таинстве хиротонии, дабы устроять спасение верующих. Старообрядцы же имели священство не через Таинство хиротонии, а через приятие оного от ереси, (как приняли потом и самого Амвросия). Посему не отвергают ли они самое присутствие Духа Святаго в Церкви Христовой, вопреки Господню обетованию о вечном Его пребывании в Церкви, и общество их, именуемое церковью, и самой надежды вечного спасения? Вручая вам все выше исчисленные вопросы и сии наши три вопроса, просим вас во имя Господа, служителями Которого вы именуете себя, ответить на оные и тем успокоить нашу смущенную совесть, а также исполнить и лежащий на вас долг – отвещать всякому вопрошающему о словеси упования, наипаче же утверждать сумнящихся и врачевать недугующих душами чад ваших.

Не знаем, прочел ли Савватий вопросы, но известно, что он передал их, для рассмотрения, своему секретарю Петрухину, который, разумеется, и намерения не имеет что-либо отвечать, да не имеет к тому и способности.

Между тем, старообрядцы прослышали, что Кормаков подал Савватию вопросы. Некоторые их них пожелали узнать, что это за вопросы, и будет ли отвечать на них Савватий. К удивлению, Савватий стал говорить, что от Кормакова никаких вопросов не получал. Как не получал? выразил ему один из старообрядцев, поп Константин; да я сегодня видел их у Петрухина!.. Тогда Савватий ответил: да, получил, но, по недосугу, не успел еще прочесть.

Потом раскольники решили, что на вопросы Кормакова не стоит отвечать, потому что они, будто-бы, недобросовестно составлены, а вместо письменных ответов признали нужным сделать еще одну попытку подорвать у Кормакова расположение к Православной Церкви словесной беседой.

С этой целью один из Московских начетчиков г. Инвалидов 29 числа месяца марта 1886 года явился к Кормакову и предложил ему, чтобы на следующий день пришел к нему в дом вместе с прочими, подписавшими вопросы, побеседовать о сущности сомнений, изложенных ими в этих вопросах. Кормаков заметил, что в такое короткое время не может пригласить на беседу своих товарищей, так как они жительствуют в разных местах города Москвы, а один живет в селе Борисове, смежном с Сабуровым. Но сам изъявил полное желание выслушать доказательства в защиту старообрядчества и обещал явиться в назначенное время. «Только прошу, прибавил он, отвечать прямо на занимающие меня вопросы, а ка посторонним и маловажным предметам не уходит». Тут стал просить позволения Инвалидова присутствовать на их беседе один из православных. Но позволения ему на это не было дано, под тем предлогом, что беседа будет частная, и участвовать в ней с их стороны будут не более двух лиц. Хотя Инвалидов заверял, что в беседе будут участвовать не более двух человек, но Кормаков не доверял этому. Поэтому он обратился с просьбой к отцу Архимандриту Павлу отпустить с ним на беседу со старообрядцами опять М. Е. Шустова; отец Павел с полной готовностью исполнил его просьбу.

Когда Кормаков с Шустовым явились в дом Инвалидова, здесь как и следовало ожидать, уже был собран целый собор начетчиков: Василий Градов, Иван Егоров, поп Константин, Антон Егоров, и другие. Увидев, что с Кормаковым явился и Шустов, они заметно смутились, но удалить его не нашли возможным.

Вот в чем состояла эта, 30 марта 1886 г. беседа Кормакова с участием на его стороне Шустова, со всеми этими собеседниками с другой, противной, и именно, раскольнической стороны! С большими попусками, где можно опустить, она представляется от слова до слова с подлинника. (См. Брат. Сл. за 1886 г. № 8. Стр. 650–660).

Кормаков. И. Обращаясь к хозяину дома, Инвалидову, сказал: Вы пригласили меня, чтобы разрешить сомнения, изложенные мной в вопросах, которые подал я Савватию. Посему и должны ответить на эти мои вопросы.

Инвалидов. Хорошо; будем отвечать. Предлагайте вопрос, на который мы должны отвечать.

Кормаков. Так как Церковь Божия по подобию тела человеческого создана из разных членов и в ней должны быть пастыри и пасомые, то скажите: обетование Господне о неодолимости Церкви: созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют Ей, относятся ко всем ли членам, составляющим Церковь Христову, и все ли члены созданной Богом Церкви пребудут неодолимыми до конца мира?

Инвалидов. Обращаясь к Антону Егорову, сказал: Просим тебя ответить на этот вопрос, и вообще вести беседу с г. Кормаковым. Ибо такая беседа между двумя лицами может быть добросовестнее ведена, нежели когда все будем вмешиваться и говорить.

Кормаков. Я охотно соглашаюсь на это, чтобы беседу вели только двое; и со своей стороны поручаю беседовать М. Е. Шустову.

Шустов. Антон Егорович! согласны ли вы с тем, что обетования Божии о неодолимости Церкви сказаны Господом о всех членах, составляющих Церковь, и что по силе сих обетований, все члены Церкви будут существовать до скончания мира?

Егоров. Согласен!..

Шустов. (Обращаясь ко всем начетчикам). Все ли вы согласны с таким мнением А. Егорова об обетованиях Божиих?

Начетчики, каждый в отдельности, ответили: согласны. А Антон Егоров прибавил: все мы, в главе со священноиереем Константином, готовы свое согласие подтвердить на бумаге рукописанием.

Шустов. Итак, все вы согласны с тем, что обетования Божии относятся ко всем членам, составляющим Церковь Христову, и что по силе сего обетования, Церковь пребудет неодоленною со всеми, составляющими ее, членами.

Теперь скажите: в каком обществе сии обетования Божии исполняются в неизменности.

Егоров. У нас, в старообрядческом обществе исполняются все обетования Божии!

Шустов. Вы сами признали, что обетования Божии относятся и к всегдашнему пребыванию в Церкви епископского чина; и исполнение этих обетований, именно, присвоили своему обществу старообрядцев. Посему, Бога ради, не откажитесь показать мне, что от лет патриарха Никона до митрополита Амвросия, епископы в вашем обществе существовали. Иначе, окажется, что на вашем обществе не исполнялись обетования Божии о неодолимости Церкви.

Инвалидов. Вы излишне требуете, чтобы мы показали вам наших епископов. Наша церковь поместная, частная!.. А в частных церквах бывали случаи, что и по долгу не имелось епископов, и за это их не обвиняли…

Шустов. А было ли такое время, чтобы во Вселенской Церкви не имелось ни одного православного епископа?

Инвалидов. Нет, не было.

Шустов. Частная, поместная Церковь есть часть целого, часть Церкви Вселенской, имущей всю полноту иерархии, и должна находиться в общении с сей Вселенской или, что тоже, со всеми частными, поместными Церквами, составляющими сию Церковь Вселенскую, имущую по силе обетования Господня полноту иерархии. А ваше общество с такой Церковью, которая имеет полноту иерархии, и над которой исполняются обетования Божии, в общении не находилась, и не находится, и посему, частной, поместной Церковью, названо быть не может. А посему и оправдывать себя в лишении епископства примером частной поместной Церкви вы не имеете права. А так как все вы признали, что только на вашем обществе и исполняются обетования Божии о неодоленности Церкви, то вы и должны показать мне непрерывное существование у вас епископства, во исполнение Божиих обетований. Если вы откажитесь от своих слов и признаете, что на вашем обществе обетования о неодоленности Церкви не исполнилось; если, то есть, признаетесь, что ваше общество не составляет Церкви Христовой, вратами ада неодолимой; тогда я оставлю спрашивать вас о епископах.

В беседу вступил большой ревнитель раскола В. В. Градов. Он стал говорить: Христос дунул на Апостолов и сказал им: приимите Дух Свят, имже отпустите грехи, отпустятся им, и имже держите, держатся (Ин. зач. 65). Сей дар благодати Святаго Духа вместе с прочими Апостолами получил и Иуда Искариотский; но дара сего не соблюл.

Этим, очевидно, Градов намекал на то, что и все епископы могут оказаться утратившими дар благодати.

Шустов. Слова, которые вы привели, Иисус Христос сказал в первый день, по Своем воскресении, когда с Апостолами уже не было Иуды Искариотского. Ибо о нем сказано в Евангелии, что вскоре по предании Христа он поверг сребреники и шед удавися. (Мф. зач. 110). А при том, отпадение частного лица в Церкви, если бы оно и было, не есть нарушение обетований, данных всей Церкви и данных с клятвой. Клятся Господь, сказано в Писании, и не раскается.

Градов. Я ошибся, сказавши об Иуде! Но вот еще свидетельство, что обетование Господне не всегда может исполняться! Господь сказал Апостолам: вы сядете на престолех, судяще обоимнадесяте коленом Израилевым. Когда эти слова говорил Христос, тут с Апостолами находился и Иуда Искариотский. А сей Иуда сделался предателем и не сел на престоле, как обещано Господом. Как же сбудется это обещание?

Шустов. И эти слова Спасителя вы несправедливо понимаете! Господь, как Сердцеведец, знал, что Иуда будет предателем и не имать сести на престоле – судить колена Израилева, и что двенадцать престолов, тем не менее, будут заняты. На тайной вечери при установлении Таинства святого причащения Господь сказал об Иуде: Обаче се рука предающего Мя со Мной есть на трапезе... Обаче горе человеку тому, имже предается… Вот что сказал Господь об Иуде! А о прочих Апостолах говорил: вы же есте пребывше со Мной в напастех Моих; и Аз завещаю вам, якоже завеща Мне Отец Мой, царство, да ясте и пиете на трапезе Моей, во царствии Моем; и сядете на престолех судяще обоимнадесяте коленом Израилевым (Лк. зач. 108). Видите: Христос дает обещание посадить на двунадесятых престолах только тех из Апостолов, которые пребудут с Ним в терпении и напастях! А Иуда не только не пребыл с Ним в напастях; а немедленно, после тайной вечери, даже предал Христа Иудеям. Об отпадении Иуды еще Пророк Давид предрекл, говоря: епископство его приимет ин; и на место отпавшего Иуды, действительно был избран другой двенадцатый Апостол Матфей, как свидетельствует книга Деяний Святых Апостол: и паде жребий на Матфея, и причтен бысть ко единонадесяти Апостолам (зач. 2). Итак слова Господни о седении Апостолов на двоюнадесяти престолах непреложны! Так точно, и слова Господни к Апостолам: се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века, сказанные о всегдашнем, беспрерывном пребывании в Церкви епископов, приемников Апостольских, непременно должны исполниться, и исполняются. Ибо о верности Своих словес Сам Господь сказал: небо и земля прейдет, а словеса Моя не прейдут. Итак, если вы веруете во исполнение обетований Господних; то опять прошу, покажите: где у вас были приемники Апостолов – епископы?

Вступил в беседу поп Константин. Он сказал: в Африке не было 24 года епископов, а Церковь была. Вот тебе доказательство, что Церковь может существовать и без епископа!

Шустов. Напрасно говорите, будто бы в продолжение 24 лет в Африке не было православных епископов. Не было епископов только в Карфагене, а не во всей Африке. В Карфагене король Гунерик не дозволил православным иметь епископов. Потом «Зинон Кесарь и Плакида воеводы умолиша Гунерика, дабы народ православный в Карфагене избрал себе епископа. Народ же, аки огнь запален, абие избра Евгения, мужа свята, иже посвящен от епископов и на престоле посажен» (Лет. Барония лето Госп. 480, л. 543 на об.). Видите: Евгений избран и «посвящен от епископов». Значит, Африканская Церковь не оставалась без епископа, как вы неправедно утверждаете. Да если бы и действительно, по нужным обстоятельствам, Африканскую Церковь не некоторое время не имела епископов, это вам не может служить оправданием; потому что Африканская Церковь состояла в общении со Вселенской Церковью, имеющей полноту Иерархии; а вы такового общения не имели. Итак, что доселе вы ни приводили к своему оправданию, все это не служит для вас оправданием в лишении епископства.

Тогда Антон Егоров и все его сотрудники, не имея силы защитить свое общество, которое именуют церковью, стали обзывать разными укорительными словами Православную Церковь, и обратясь к Шустову, сказали: ты указываешь недостатки нашей Церкви; теперь оправдай свою.

Шустов. Вы пригласили Василия Григорьевича затем, чтобы доказать ему, что ваше общество составляет истинную Церковь Христову и что напрасно усомнился он в ее достоинстве, посему и должны исполнить свое обещание. Я до тех пор не приступлю к рассмотрению ваших обвинений на Церковь Православную, пока вы не докажете правоту вашей Церкви. А затем оправдывать Православную Церковь от ваших нареканий я не отказываюсь.

В это время один неизвестный начетчик раскрыл книгу «Раскол Донатистов» и сказал: «послушайте, что я прочту», и прочел следующее: «как может Церковь наполнить все землю, когда существует множество ересей и ни одна из них не имеет общения с вами? Истина есть у немногих, большинство заблуждается… Церковь сама себя осудила своими гонениями! Кто более грешит, гонитель или гонимый?» (Стр. 180 и 181).

Шустов. Скажи, друг, чьи это слова ты вычитал?

Старообрядец. Слова епископа Крескония.

Шустов. А что? Сей епископ Кресконий был православный или неправославный?

Старообрядец на это ничего не сказал.

Шустов, обращаясь к Василию Григорьевичу, сказал: вот наши собеседники уже стали защищаться словами еретического епископа Крескония! Значит, они не находят себе оправдания в Святоотеческих Писаниях, а обращаются за оправданием к еретикам. Блаженный Августин пишет, что Церковь распространена по всей земле, а еретик Кресконий, подобно нашим старообрядцам, признавал истинную Церковь в меньшинстве, которое составляли еретики; и, оправдывая себя, укорял Церковь за преследование, как и наши собеседники сейчас подобной же хулой порицали Церковь.

Поп Константин спросил: Как и за кого вы признаете прежних и настоящих наших попов?

Шустов. Так и других признаю за простых мирян.

Градов. Да ведь они облачаются в ризы!

Шустов. По ризам нельзя судить, что они истинные священники, или нет? В Номоканоне говорится о лицах, в священных ризах служащих, но не сущих священниками: «сие бо дело горше есть и самых тех нечестивых бесов, во ангела светла преобразующихся, но не сущих» (Номокан. лист 715).

Градов. От таковых Номоканон повелевает перекрещивать; а почему вы приходящих от нас не перекрещиваете?

Шустов. Перекрещивать или не перекрещивать еретиков, это принадлежит власти Церковной. О таких попах, каковы ваши, вот что писано в Толковании Апостола: «понеже иереев в благочинных посланных не имеют. Аще бы и имели от нас отбегавших, единаче тайны без единости Церкви Христианския ничесоже сеть, ибо всем, отлучившимся от единения церковного, Бог пророком рече: послу на вы клятву, и проклену благословение ваше, и оклену е, и разорю благословение ваше, и не будет в вас. Сиречь положу клятву на благословение ваше, имже тайна совершаема бывает. Ибо Церковь Божия есть, якоже глаголет писание, вертоград заключен, и источник запечатлен. И того ради невозможно нигде же тайне совершатися, токмо во единости Церкви Божией, ея же между сонмищи еретическими несть: тогда и тайны ни единые в них несть, разве крещения святаго от них, егда приходит к соединению Церкви, паки крестити не треба. Аще ли не приидет к Церкви, ничтоже ему несть полезно.» (лист 549). Из сих слов видно, что эти все Тайны, совершаемые еретиками, ничесоже суть: и самое благословение, каким бы оно ни было совершаемо перстосложением, имже Тайна совершаема бывает, проклято; однако, при обращении к Церкви, крещение их приятно. Посему и наша Церковь крещение, совершаемое вами, приемлет, а все прочие Тайны отрицает.

В беседу вступил опять Антон Егоров. Держа в руках книгу: «Раскол Донастистов», он сказал: Церковь, не смотря на ересь Донатистов, приходящих от них, священных лиц не считала за простолюдинов; а принимала их в своих санах, какие имели, будучи в ереси.

Шустов. Если вам желательно, чтобы Православная Церковь принимала именуемых у вас священников, при обращении, в своих санах, как принимались Донастисты, то вам нужно и сравниться с Донатистами. У Донастистов хиротония не прекращалась: они отделились от Церкви с одиннадцатью епископами, а потом через преемственное поставление, у них уже было до трех сот епископов. А у вас хиротонии прекратилась; и 180 лет не было ни одного епископа. Итак, вы не можете сравнивать себя с Донатистами. Притом же Донастисты хотя Вселенской Церковью еще не были осуждены; но и их хиротония не везде принималась. Ее не приняла Римская Церковь. (См. 69 правило Карфаг. Соб.)

Из всех начетчиков доселе молчал только Иван Егоров. К нему и обратились прочие с просьбой сказать что-нибудь на вопросы Кормакова.

Иван Егоров потребовал, чтобы ему не делали возражений, пока он не кончит свое слово. Вынув из кармана книжку, он повторил то же самое; что читал и Антон Егоров; только добавил из книги Кирилловой из пятого послания Патриарха Мелетия слова о том, что народ Польского Королевства не последовал за своими епископами, отступившими в Унию (лист. 489). Вот, объяснял он, овцы не последовали за отступившими пастырями; но Мелетий Патриарх похваляет их, несмотря на то, что они не имели у себя епископов; называет их: ангелы земные, подражатели небесные, овчатою Христовою; и так далее.

Шустов. Все, что читал Иван Егорович, мы уже слышали от Антона Егоровича; и не требуется на это отвечать! А относительно Мелетиева послания скажу, что мой собеседник привел его неточно, и несправедливо утверждает, будто в Королевстве Польском, когда уклонились многие на сторону Папы, не осталось ни одного православного епископа. Тот же Патриарх Мелетий в шестом своем послании пишет: «Повелеваем быти экзархом престола вселенского Константинопольского трем: боголюбезнейшему епископу Львовскому Гедеону, иже пребысть в православии, и сохрани яже отеческа в соблюдение самых догматов же и обычаев» и проч…. (Книг. Кирилл. лист 487). Подобно сему и в книге о вере свидетельствуется: «яко весь народ русский со двемя епископы благочестивыми: Гедеоном Балобаном Львовским и Михаилом Копыстенским, и Перемышльским при обычном себе покорении патриарха Константинопольского осташа» (лист 210). Значит, и здесь народ не оставался без епископов, как остались старообрядцы. А притом, если бы у них и вовсе не осталось епископа; то, ведь они были в подчинении патриархии Константинопольской, значит, имели не только епископов, но и Патриархов единоверных. А старообрядцы, сами оставшись без епископа, нигде не имели епископов, с которыми были бы в общении.

После этого, все собеседники выразили желание прекратить беседу. При этом, Василий Григорьевич сказал им: Никто из вас, друзья, не разрешил моих сомнений и не доказал мне, что общество старообрядцев составляет Церковь Христову и что на нем исполняется обетование Господне: созижду Церковь Мою, и врата адова не одолеют Ей.

Градов. Мы доказали все.

Инвалидов. Ничего вы не доказали!

Градов. Как не доказали? Антон Егорович все доказал!

Инвалидов, обратясь к Антону Егорову, сказал: и ты Антон, ничего не доказал!

Таким образом все эта беседа состояла кратко в следующем: Желая открыть беседу, Кормаков, согласно вступлению своих вопросов (поданных прежде Савватию, именуемому Московскому архиепископу), раскрыл, что Церковь Божия по подобию тела человеческого создана их разных членов, из Пастырей и пасомых; и затем поставил вопрос: ко всем ли членам, составляющим Церковь Божию: созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют Ей (Мф. зач. 67), или не ко всем? Начетчики ответили: ко всем. Где же, в каком обществе, сие обетование Господне исполнялось и исполняется? спросил еще Кормаков. В нашем! все, в один голос, ответили начетчики. Когда в вашем, то потрудились доказать беспрерывное в нем существование Богоучрежденного в Церкви епископского чина. На вопрос об этом отвечать выступил Антон Егоров; потом, один за другим, говорили все начетчики; говорили более четырех часов, но ответа на вопрос не дали, что признал даже один из их собственной среды, более беспристрастный, г. Инвалидов. По окончании беседы, он прямо сказал своим товарищам: «Вы много говорили, а на вопросы ничего не ответили»!

После всего этого, окончательно убедившись в неправоте раскола, Василий Григорьевич Кормаков решился объявить родителю о своем желании присоединиться к православной Церкви. При этом он вручил отцу свою исповедь, в коей изложил причины, вследствие которых оставляет раскол. Отец, взявши у него исповедь, и не читая, изорвал ее в мелкие клочки и бросил на пол; потом велел ему взять все, собранные им, «еретические» книги (то есть, издания Братства Святого Петра Митрополита), угрожая в противном случае так же изорвать их в клочки; наконец, с проклятиями, выгнал его из дома и объявил, чтобы не ждал от него никакой материальной помощи, а если, после присоединения, покажется ему на глаза, то он убьет его…⁴⁶

Василий Григорьевич Кормаков был огорчен до глубины души и этой жестокостью отца и особенно, этой фанатической, слепой враждой его к Церкви. Но, не взирая на гнев отца и все его угрозы, пребыл неизменно тверд в своей решимости оставить раскол. Он составил и подал в Совет Братства Святого Петра Митрополита просьбу о присоединении к Церкви; причем выразил желание, чтобы присоединение его было совершено торжественным образом, пред лицом всех, желающих его видеть, старообрядцев.

Вот текст этого прошения, которое было уже последним шагом на пути к Православной Церкви, через присоединение к ней из раскола, старообрядца поповщинской секты, по Австрийскому священству, Василия Григорьевича Кормакова. Прошение это выставляется на вид в подлиннике, – чтобы каждый сам собой видел ту нравственно-духовную борьбу, которую должен был пройти заблудший, или введенный другими в заблуждения, человек, прежде чем он, с помощью, конечно, благодати Божией, нашел истину и постиг ее в лоне Православной Церкви Христовой, которая не отвергла его, но восприняла его с радостью, – как Она приемлет в свои объятия и каждого грешника, возвращающегося с пути заблуждения и нечестия на путь истины и добродетельного христианского жития. (См. «Брат. Сл.» 1886 г. № 8 Стр. 660–664).

-"В Совет Братства Святого Петра Митрополита. Крестьянина подмосковного села Сабурова, Царицынской волости, Василия Григорьева Кормакова прошение.

Я, нижепоименованный, рожден и воспитан от родителей старообрядцев, приемлющих Австрийскую иерархию, окружников, и доселе принадлежал к обществу сих старообрядцев, был ревностным его защитником, почитая оное святой, соборной, апостольской церковью, всецело Богом созданной. Но милосердный Господь, не хотящей смерти грешника, открыл мне ум разумети состав созданной Им церкви, из каких она членов по устроению Божию состоит и будет состоять до конца мира. С усвоением этого понятия мне ясно открылось, что наше общество именуемых старообрядцев по Австрийскому священству не имеет существенных признаков истинной Церкви Христовой.

Первое понятие о несостоятельности сего общества я получил на беседах в доме Шумова, где начетчики старообрядцев всячески уклонялись от прямых ответов на предлагаемые православными собеседниками вопросы; затем для лучшего уяснения занимавших меня вопросов, я приобрел в книжной лавке Братства св. Петра митрополита все без исключения братские издания, направленные против раскола, кои читал я и не однократно перечитывал в продолжение двух лет; обретающиеся в них ссылки на старопечатные книги я поверял по сим книгам, чтобы видеть, верно ли они приводятся, и убедился в совершенной их верности; вошел также в близкое знакомство с некоторыми членами Братства и самим достоуважаемым отцом архимандритом Павлом. Из бесед с сими лицами и из чтения означенных книг я твердо убедился, что истинная Церковь Христова первоначально создана Господом с другоприемственной иерархией: и овых убо положи Бог в церкви первее апостолов, и проч. (Кор. зач. 153), и с семью таинствами: «виждь убо без всякого сомнения, яко в церкви Божией не две точию суть тайне, но всесовершенно семь» (Больш. Кат., гл. 72), и что общество старообрядцев таковой церковью не может быть признан, ибо общество сие, именующееся церковью, не пребыло в том составе, в котором первоначально Господь создал свою церковь, потерпело от адовых врат одоление, и обетование Христа Спасителя: созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ей (Мф. зач. 67) над ним не исполнилось. Дух Святый, ниспосланный в день Пятидесятницы, Который имеет в церкви пребывать в век (Ин. зач. 45), со старообрядцами не пребыл, что каждому беспристрастному человеку можно видеть из того, что поставления пастырей, которое совершается Духом Святым (Деян. зач. 44), в обществе старообрядцев не совершалось и не могло совершаться, значит, и даров благодати Святаго Духа оно не имело и не имеет, – а без даров благодати Святаго Духа не могло быть и церковью Божией, не могло подавать спасения и освящения верующим.

Чтобы лучше узнать, какие основания имеют старообрядцы не верить писанию и свое общество, лишенное чина епископского и совершения таинства, признавать истинной церковью Христовой, я входил об этом в собеседование с разными начетчиками старообрядцев; но никаких доказательств на то они не приводили, и не могли привести, а представленные мной от писания доказательства, что истинная Церковь без епископа существовать не может, именовали измышлением о. Павла Прусского, выслушали с неохотой и явным неудовольствием, а пред моим семейством огласили меня заразившимся именуемой у них никонианской ересью. Один из сих начетчиков, книгопродавец С. Большаков, с целью врачевания и цельбы нарочито пригласил меня к себе в лавку побеседовать, и я был у него вместе с одним из Членов Братства св. Петра Митрополита (М. Е. Шустовым). С явным намерением отвлечь нас от занимающего меня вопроса, он долго толковал о том, что Господь Церковь создал не со шпилями, не колокольнями и т. п. Ему было замечено, что мы спрашиваем не о колокольнях и шпилях, а о Церкви Христовой, может ли она существовать без епископа и без благодатной хиротонии. В ответ на сей вопрос г. Большаков стал говорить, что будто бы из Евангелия не видно, чтобы Господь установил в церкви чин епископский; мы, напротив, из Евангелия доказали, что для управления верующими и для строения таинств Господь поставил Апостолов, место которых занимают епископы, с чем впоследствии согласился и Большаков. Он признался также, что учредитель Австрийской иерархии, митрополит Амвросий, оставил старообрядчество и возвратился в греческую церковь, чего никто почти из старообрядцев не признает, и потому это признание Большакова имело для меня особую важность.

Потом для той цели – моего уврачевания – я был приглашен старообрядцами в лавку Новикова для беседы с главным бойцом их, состоящим теперь в должности главного секретаря у Савватия, именуемого у них архиепископа Московского, Климентом Перетрухиным. На повторенный ему вопрос мой о всегдашнем существовании в церкви епископства, Перетрухин ответил, что старообрядцы, за неимением своего епископства, признают епископов Грекороссийской церкви своими собственными и совершаемую ими хиротонию признают благодатной, хотя в то же время церковь сию именуют еретической. Но если, имеет благодатную хиротонию, а общество поповцев ни епископов, ни благодатной хиротонии не имеет, то не ясно ли, что Грекороссийскую церковь и он сам должен предпочесть обществу поповцев, лишенному сей благодати? И когда я спросил Перетрухина, какие основания имеют старообрядцы тех самых епископов, которых он признает своими и имеющими благодать, подвергать приятию второго чина еретиков, с проклятием ересей и навершением таинства миропомазания, и почему они отделяются от этих своих, то есть Грекороссийской церкви епископов, на все это он, Перетрухин, удовлетворительного ответа не дал и дать не мог. Из разговора с Перетрухиным я убедился только, что в решении вопроса об иерархии и благодати хиротонии в церкви российской он идет в разрез с Московскими начетчиками; его мнение послужило для меня к вящшему убеждению в несостоятельности раскола.

После беседы с Перетрухиным я потерял всякую надежду на получение от старообрядческих начетчиков разрешения моих недоумений. Поэтому, согласившись со своими товарищами, изложил эти свои недоумения относительно правильности и законности общества поповцев и в нем существующего священства, в особых вопросах, для представления на разрешение самим старообрядческим духовным властям, и 21 марта я лично представил их Савватию, именующему себя архиепископом Московским, прося его дать на них основанные на слове Божием и учении святых отец ответы. Савватий принял от меня вопросы и дал обещание на них ответить. Между тем впоследствии вопрошавшим его о вопросах, как и мне, стал говорить, что из боязни правительства он со своим Духовным Советом не будет отвечать. Ясно, что ссылкой на правительство, Савватий хочет прикрыть только свое бессилие отвечать на то, о чем мы спрашивали, потому что в вопросах мы не касались правительства и даже церкви Грекороссийской, а спрашивали только об обществе поповцев: составляет ли оно святую соборную, апостольскую церковь, пастырем коей он, Савватий именует себя?

Наконец уже после подачи вопросов, 30 марта, я был приглашен Н. Н. Инвалидовым в его дом для собеседования с главными Московскими начетчиками. Здесь были поп Константин, Антон Егоров, Василий Градов, Иван Егоров, и другие должно быть, желавшие исполнить дело своих епископов, т. е. разрешить мои недоумения относительно именуемой старообрядческой церкви, изложенные в вопросах. Я предложил им главный вопрос: может ли церковь остаться и существовать без епископского чина и совершения таинства хиротонии? И никто из них не ответил на вопрос сей, так что, по окончании беседы, сам старообрядец, домохозяин, г. Инвалидов, сказал своим начетчикам: вы болтали много, а того, что от вас требовал доказать Василий Григорьевич, не доказали».

– «Познав таким образом неправоту раскола, я месте убедился совершенно в правоте Грекороссийской церкви, нашедши ее, вопреки мнению старообрядцев, во всем неповрежденной, имеющей другоприемственной иерархию и семь святых таинств, и принял непременное намерение соделаться сыном сей святой, соборной и апостольской церкви. Посему и обращаюсь к вам, достоуважаемые члены Братства св. Петра Митрополита, с усердной просьбой, содействовать осуществлению сего намерения моего. Мне желательно, чтобы присоединение мое было совершено именно в настоящий воскресный день». Василий Григорьев Кормаков. 2-е апреля 1886 года.

Поэтому, о. Павел ездил вместе с ним к епископу Дмитровскому, Мисаилу, просил его о совершении обряда присоединения в неделю цветоносную. В назначенные день, 6-го апреля, присоединение В. Г. Кормакова к Православной Церкви совершено было в Богоявленском монастыре самим преосвященным, в сослужении с председателем Совета Братства, архимандритом Вениамином⁴⁷, в присутствии многих членов Братства, и при большом стечении народа.

К этому дню, на средства Братства, была напечатана особой книжкой та самая «исповедь» присоединяющегося, которую подал он своему отцу, и безмездно раздавалась членами Братства всем присутствовавшим на присоединении. Книжка эта произвела глубокое впечатление на православных и старообрядцев. А один ревнитель православия из жителей Павловского посада, просил даже позволения у Кормакова напечатать ее, на свой счет, новым изданием, – для безмездной раздачи в своей местности простому народу, старообрядцам и православным.

Братское Слово № 8 1887года.

В селе Бекове находится много поповцев, приемлющих австрийское священство. Выстроена у них хорошая каменная моленная с походным алтарем, в которой служит их лжесвященник А. К. Но вот, за последнее время к ним стали приезжать православные миссионеры из Саратова от братства св. Креста – Константин Ананьев Попов и Иван Петрович Маслов. Оба эти миссионеры раньше принадлежали к поповщинской австрийской иерархии, и посему боле других знакомы с ее учением. Было несколько бесед с поповцами в приходском храме при многочисленном собрании народа, как православных, а также и поповцев. Много говорили о незаконности вновь явившейся у поповцев иерархии, а также и о других предметах; беседы эти сильно подействовали на некоторых поповцев, которые начали все ближе и ближе всматриваться в положение своего верования, и чем более читали книги, тем более сознавали неправоту своей иерархии, в особенности после приезда Маслова. Чтобы побороть его, бековские поповцы посылали за своим начетчиком П. Я. Комаровым. Комаров этот никто иной, как крестьянин деревни Монастырщины, человек хотя и порядочно читавший божественное писание, но почему-то усвоил понятие очень странное, чисто беспоповское. Но не начитанностью своей приобрел Комаров себе почесть со стороны поповцев, а иезуитской хитростью и фарисейским смирением. Лет пять тому назад Комаров жил в Саратове, служил диаконом при поповщинской молельне, но по своему ненасытному стремлению к деньгам, оставил службу, переехав в свою деревню, занялся большим посевом и, вопреки церковным правилам, стал служить диаконом не в своей церкви, за что подвергался запрещению; но Комаров никогда на подобные запрещения не обращал внимания. Приехавши в село Беково беседовать с миссионером Масловым, Комаров первым долгом явился к попечителю, Якову Яковлеву Елисееву, самому главному своему обожателю. К Елисеева в это время собралось много стариков поповцев, с нетерпением ожидавших своего защитника. Увидал Комаров, что ему делают такую почетную встречу, вздумал показать свою мудрость, а на деле конечно вышла иезуитская хитрость: по входе своем в комнату, Комаров стал молиться Богу, полагая поклоны чуть не до земли, за тем обратился к народу, еще ниже поклонился и произнес самым тончайшим голосом: «мир вам, православные христиане!», а те целой толпой повалились ему в ноги, и в один голос сказали: «спаси тебя, Христос»; тут Комаров начал свою речь: «православные христиане! Не хотел было я ехать к вам, не хотелось мне расточать бисер перед этой никонианской свиньей Масловым, ведь он теперь стал горше и поганее всех еретиков на земле через свое отступление от древле православной нашей веры; нам православным не велено даже с ним говорить, – а об этом мне сам Бог открыл посредством жребия. Вот когда только я собрался ехать к вам, то я устроил два жребия и положил их к святым иконам. В одном жребии написал ехать мне, а во втором не ехать; после этого я начал молиться пресвятой Богородице и Николе, а после молитвы я подошел к святым иконам, чтобы взять жребий и узнать волю Божию – ехать мне на состязание с еретиком, или не ехать; в это время один жребий упал ко мне под ноги, тут я остановился в размышлении – который мне взять, тот ли который упал под ноги, или что у святых икон; наконец решился я взять у святых икон и развернувши прочел: не ехать; свернув этот жребий и подняв на полу лежащий, опять положил их к святым иконам; позвал я вашего посланного, сказав ему, чтобы по сотворении трех поклонов пред святыми иконами, взял один жребий и подал бы мне; тот, помолившись, взял и подал, я развернул и прочитал тоже не ехать. Возмутися во мне душа моя; тут я подумал: знать очень злы помыслы на нас имеют эти богоотступники; вот, говорю, когда стали исполняться слова св. Писания, что восстанет брат на брата и клирик на клирика. Маслов, ведь, тоже был нашим миссионером и секретарем у владыки Амвросия, а теперь вооружился против нас; последнее время, братие! Я знаю, что этот Иуда предатель будет предлагать мне нож, медом помазан; свернув опять жребий, я положил его к святым иконам, позвал своего мальчика и приказал ему подать один жребий, и в третий раз прочел я, и тоже не ехать; после этого я окончательно было отказался от поездки к вам, видя в том не благоволение Божие, но посланный от вас начал меня просить, чтобы ехать хотя к вам, а не ходить к отступникам, и вот на этом условии я и приехал, и советую вам бегать врагов древле-православные нашей веры – никонианских этих миссионеров; они слуги антихристу, они ему дорогу готовят». При этом Комаров тяжело вздохнул, а последователи его ему вторят и тихо говорят: «вот кто они, эти никониане то, кому они готовят путь то. О, Господи!» На все это Комарову сказал Федор Алексеевич Сарбатов, что теперь невозможно отказаться от беседы, потому что они дали слово Маслову прийти сего дня на беседу, а в противном случае они дадут повод думать о себе, что они не могут говорить на публичных беседах и защищать себя. Этим Сарбатов хотел задеть самолюбие Комарова, чтобы он пошел на беседу. – Комаров на это сказал: «да разве мы боимся их, я хоть сейчас готов идти», забыв конечно, что ему Бог не велел идти. При этом Я. Елисеев добавил, что нужно идти, потому что некоторые из поповцев есть в сомнении; в уверение их пойдем, а не для никониан.

В это время послышался благовест колокола в православной церкви, созывающий народ к слушанию миссионерских собеседований; отправился и Комаров со своими поклонниками. Ревнители мнимо древле православной старины заранее праздновали победу, в особенности Я. Елисеев, потому что, по их понятию, «нет такого еще у еретиков человека, который бы мог говорить с Павлом Яковлевым: это, ведь не человек, а ангел!» (увидим). Приходят в церковь, народу собралось много, пришел и миссионер. Раскланявшись с П. Я. Комаровым, открыл беседу из Евангелия: о вечности церкви Христовой, священства и Таин, затем в заключение добавил, что старообрядческое общество, именующее себя поповцами, не имело 200 лет епископа, как главного иерархического члена, следовательно таинства хиротонии не имело, через которое и прочие таинства совершаются, а по сему поповщинское общество одно не может составлять исповедуемую в символе веры св. соборную и апостольскую церковь; при чем очень много было вычитано из св. писания доказательств о вечности Христовой церкви и иерархии. На это Комаров ответил: что церковь должна существовать вечно, это верно; но чтобы она была непременно с епископом, это не верно; церковь есть общество верующих; – но не успел и такого странного мудрования окончить, вдруг перешел на другой предмет о брадобритии; сколько ни предлагались ему дать ответ на предложенный ему вопрос, но он не смотря ни на что, продолжал читать из служебника Иосифа патриарха о брадобритии, и как статья эта очень велика, то и пришлось всей публике ждать очень много, хотя во время чтения миссионер и желал сделать замечания на некоторые статьи, а именно: что будто брадобритие запрещено апостольскими правилами. Правила эти просили показать, но П. Я. Комаров, ни на что не обращая внимания, продолжал читать; по окончании чтения, Комаров громогласно еще прибавил, показывая на книгу: «вот тебе Рим и Иерусалим, на, съешь-ка» – и марш из церкви. Сколько его не останавливали, но Комаров шел напролом, не обращая ни на что внимания; старики тоже последовали за ним; остались в церкви из поповцев трое: Федор Алексеев Сарбатов, Иван Сидоров Храмов и Григорий Григорьев Ермаченков, которые выслушали вполне опровержение миссионера на учение Комарова. После этой беседы означенные три человека, вместо того, как ожидали поповцы, чтобы укрепиться в своей вере, положительно заявили о незаконности австрийской иерархии, стали читать книги преимущественно о вере и книгу истинно-древняя церковь Григория Митрополита С.-Петербургского и беседы о. Павла Прусского. Читая эти книги, они положительно убедились в правоте греко-российской церкви, а посему решились заявить от этом и другим своим собратьям поповцам. И вот в один из праздничных дней, после окончания моления, Храмов заявил всем поповцам, что единственное спасение можно получить только в церкви православной, и мы вот трое, указывая на своих товарищей, убедились в этом, а посему и предлагаем другим последовать нашему примеру. Такое заявление вызвало целую бурю негодований со стороны стариков попечителей, поднялся шум, кто кричит: «гоните их вон, они заразились никонианской ересью», а другие: «если вам угодно идти к никонианам, то идите, а нас оставьте в покое»; – и вся эта бушующая толпа представляла из себя какой-то темный хаос; когда нашумелись досыта, тогда разошлись все по домам, но заявление это не осталось без успеха; к нему присовокупились и еще некоторые личности, что и заставило поповцев призадуматься. «Нужно погасить этот пожар в самом начале» говорит попечитель Я. Елисеев, «нужно послать за Павлом Яковлевым, просто чудо! как он отхлестал Маслова». «Своим боком» – сказал кто-то в толпе. «Молчать! Увидим чьими боками» продолжал Елисеев, вот привезу Павла Яковлевича; подобного человека хотя весь свет обойди, и то не найдешь, разве только сравняются с ним св. Иоанн Златоуст, или многострадальный наш протопоп Аввакум, ему бы ведь говорить то не с такими, как Маслов, а с профессорами да митрополитами никонианскими; он и тех пробрал бы». Опять кто-то сказал: «вы хотели и Маслову задрать так же, да скорей и убежали». – Ну ладно, а я вот, на ваше то зло, сей час поеду. Сказано-сделано: запрягли ему лошадь, сел наш Елисеев и, что есть мочи у лошади, поскакал в Монастырщину за проповедником древнего благочестия, Павлом Комаровым. Не прошло и суток времени, как Елисеев возвратился из 40 верстного пути, везя с собой любимого своего богослова; за тем в скором времени назначили собрание у Я. Я. Елисеева; собралось около 60 человек, явились и те трое, которые высказали сомнение относительно законности австрийского священства, раскланявшись с Комаровым; тот исподлобья посмотрел на них и со свойственным фарисейским смирением, спросил их: «вы, кажется, позволяете себе сомневаться в нашем древлеправославном благочестии? Совершенно верно, ответил ему Храмов, мы себе название древле-православных христиан неправильно присвояем, потому что древле-православные христиане постоянно находились с епископами, пресвитерами и диаконами, а у нас таковых не было 200 лет; посему мы и выходим какие-то новые безцерковники.

Комаров ответил: мы постоянно находились при святой соборной и апостольской церкви.

Храмов. Церковь, по св. писанию, должна быть с семью таинствами, о чем ясно говорится в евангелии благовестном, зач. 95, о десяти мнасах: обогати Христос Спаситель благодатью Св. Духа епископа, пресвитера и диакона, предав (мнас) десяти рабам, трем вышесказанным чинам, им же куплю девяти повеле, Дóндеже приидет. В том числе и действе совершение священнического чина, и ни меньше, ни больше из быти нелепо. И епископу изобильнейшую даде благодать. (Дионисий Ареопагит, о священноначалии). Кроме епископа ниже жертва, ниже иерей, ни жертвенник, ни хиротонии, ниже миро святое, ниже убо христиане, чрез того убо истинное христианство и Христовы через того все тайны. (Симеон Солунский книга 1, глава 77; книга 2 глава 88). Без епископа церковь Христова быти не может, и никогда не была. (Палинодия часть 2, раздел 8, артикул 1). Наша же поповщинская австрийская церковь не имела 200 лет епископа, главного иерархического члена, от которого и прочие члены происходят, за неимением всего этого, у нас семи таинств не было, а за неимением таинств мы и выходим те же беспоповцы.

Комаров. Церковь есть собрание верных. Епископа мы не имели по нужде, которого хотя и от души желали бы иметь, но Бог за грехи нас наказал, отняв у нас чин епископа, по подобию ветхозаветной церкви, во время пленения вавилонского; при чем Комаров, вынув целую кипу бумаг, им самим написанных, начал читать о вавилонском жертвенном огне, как он прекращался на 70 лет. По подобию этого должно было обязательно исполниться и на новоблагодатной церкви Христовой.

Чтение свое Комаров продолжал около 2 часов, и когда кончил, хотел было обратиться к другому вопросу, но Храмов его остановил: погоди, говорит, дай нам высказать на прочитанное вами.

Комаров. Разве вы не верите, что я читал от божественного писания.

Храмов. Я вовсе не говорю, что вы от себя это читали; вы читали от божественного писания, но только прочитанное вами ничуть не подходит к нашему положению, и не может служить в ваше оправдание, потому что обетование о ветхозаветной церкви сказаны были под условием: ежели они пребудут в законе Господни, то пребудут и Божии обетования; а ежели они в законе Господни не пребудет, то и Божии обетования на них не исполнятся. (Книга 3 царств, глав 9; и в книге Паралипоменон, глава 7.). О церкви же нового завета обетования даны безусловно всемогущей Божией силой, пребываати ей во век; и нигде, ни в пророчествах, ни в новозаветном писании того нет, так же и из учителей церковных того никто не писал, чтобы обетования Божии о иерархии и таинствах нового завета даны были с условием, за правду пребудут, а за неправду прекратятся; но все напротив, вечность их проповедают: небо, говорят, и стихии изменятся, а церковь не постраждет изменения. (Благовестник от Луки зачало 107; Маргарит лист 193). Если допустить такое мудрование, что за грехи людские иерархия церковная может прекратиться, то это будет означать, что грехи людей могут одолеть основанную Христом иерархию. Но грехи, по толкованию св. Феофилакта, на евангелие от Матфея, зачало 67, суть тоже адовы врата; врата же адовы, по неложному Христову словеси, церкви не одолеют, полноту благодатных ее дарований прекратить не могут; и если согрешают верные Божии люди, претит им Бог иными казнями, бранями, мором, гладом, пленением, и храмы свои, те рукотворные церкви, не щадит, но предает на разорение. (Никона черные горы слово 41).

Но чтобы церковная иерархия и таинства разорились или прекратились, о том никто никогда ни одно слово не сказал, но все вечность их проповедуют. И вы те условные ветхозаветные обетования приводите во свидетельство прекращения церковной иерархии и таинства хиротонии не согласно ни св. Евангелием, ни со словами ученик Христовых, ни с символом веры. Еще вы, Павел Яковлевич, говорите, что ветхозаветному священству была обещана вечность, а оно прекращалось на время, во образ такового же прекращения новозаветной церковной иерархии. – Это неправда; никогда ветхого закона иерархия не прекращалась, а непрерывно существовала, от Аарона, в колене его, до самого пришествия Христова. (1 книга Ездры, глава 2, стих 36; Неемии глава 7, стих 39). В плену же только приношение жертвы на несколько времени прекратилось; – а у вас и у нас вместе было напротив: – там без жертвы иерархия, а у нас без иерархии жертва. И так ветхозаветная иерархия примеров временного ее прекращения не представляет, да и не может быть образом будущего прекращения новозаветной вечной иерархии: было прекращение действ временные, не вечные ветхозаветные, службу; что прекращается, то уже не вечно. Если ветхозаветной иерархии действия на время прекращались, то в этом ничего нет удивительного, ибо ветхозаветной службе ничего вечного, непрестающего, и завещано не было. То, что говорится в писании о ее вечности, не к ней относится, но в ней, как во образе, завещано о новой благодати, о чем явственно говорит блаженный Августин в книге «О граде Божием», часть 3, книга 19, глава 6.

Павел Яковлевич заметил, что было во образе, то все должно исполниться в истине, так и церковь воспевает: тогда убо образуемо, ныне же действуемо.

Храмов ответил: Жертвенник ветхого закона прообразовал жертвенник завета нового, но там жертвенник был один и в одном месте, а в новом завете многие, и по всей вселенной, и Златоуст святой пишет, что образы не во всем подобны сути истине. (на послание к Евреем, беседа 12). Еще, вы Павел Яковлевич, изволили сослаться на изменение жертвенного огня в водную стихию, которое тоже уподобляете к своей иерархии, но это уже вовсе не подходящее, потому что, хотя Амвросий Медиоланский действительно приводит снесение жертвенного огня с небес во образ сошествия Святаго Духа в день пятидесятницы, но изменения того огня в воду не поставляет во образ изменение благодати св. Духа на не святость, или бессилие к тайнодействию, а тем более к переменению на время в еретичество, как это было 200 лет у вас: скрывалась благодать Святаго Духа у еретиков, как в колодезе; это ни более ни менее выходит хула на Духа Святаго.

Павел Яковлев, не находя что ответить, вдруг воскликнул: так неужели там, у никониан, Дух Свят присутствует? У них все везде полно разных гадов, крыс да сверчков и т.п.

Храмов. Что это вы, Павел Яковлевич, говорите? Я что-то не пойму: про каких гадов. Мы вот втроем несколько раз были в православных церквах, но таких гадов там не видали. Это что-то неслыханное вы проповедуете.

Комаров. Я под этими гадами разумею ереси, которые содержит великороссийская церковь.

Храмов. А какие же это ереси, укажите пожалуйста, и каких еретиков эти ереси?

Комаров. Ереси эти злокозненного Никона: брадобритие – крысы, троеное аллилуйя – мыши, службу не по уставу творят – сверчки, табак – мокрицы, троеперстное – черные большие тараканы, да всяких гадов там много, нечего даже и говорить.

Храмов. Да оно потому нечего говорить, что вы основательного ничего не указали, какие ереси и каких еретиков; да кроме того всякие грешки-то, кажется творятся и между нашими хранителями древле-благочестивой веры; да еще и то, если допустить, что в православной церкви существуют такие гадины, то каким же образом взяли от такой мерзости мы благодать хиротонии в лице лже-митрополита Амвросия?

Комаров. Мы ее процедили, к нам благодать пошла чистая.

Храмов. Хорошу же вы избрали цедилку и вероятно крепкую, что такие гадости процеживает. Ох вожди слепые! Сами идете во тьму и других простодушных влечете за собой, вверивших вам безусловно свои души. Много придется отвечать вам, Павел Яковлевич, пред Богом, за подобную хулу на православную церковь. В этот день тем и кончилось, все разошлись.

На другой день опять собрались, только вместо Храмова вышел говорить с Комаровым Ф. А. Сарбатов. Комаров вспомнил вчерашнюю неудачу, захотел как бы поскорее отделаться. Поэтому начал с того, что обращаясь к Сарбатову, сказал: вы, как я вижу, самые неисправимые еретики, посему с вами не велено нам, православным, и говорить и принимать вас в дом.

Сарбатов. А где это вы, Павел Яковлевич, нашли писанное, чтобы с нами не говорить? Св. учители церкви не пренебрегали учить жидов и принимать их к себе, а вы наш собрат и так жестко пренебрегаете нами.

Комаров. Нет, не желаю я с вами, еретиками и говорить, вы хуже жидов и всяких нечистых еретиков.

Сарбатов. Эх ты, лжеучитель, фарисей, лицемер! Сколько людей на тебя ведь с воздыханием смотрят, а ты лжешь смертнейшим образом: крыс, да мышей, да сверчков нашел ты в православной церкви, лучше и теперь то не сумел сказать; на находя правильного ответа, говоришь, что будто с нами не велено говорить! Побойся ты Бога!

Тем и кончилось. Все разошлись по домам и более не собирались.

Теперь представляется на обсуждение каждому здравомыслящему: каких людей слушают поповцы!

Один из очевидцев.

Истина, книжка 89.

6 августа 1881 года, в праздник Преображения Господня, в кафедральном Чудове монастыре, пред св. литургией, торжественно был совершен преосвященным Алексеем, епископом Можайским, обряд присоединения из раскола к православной церкви над бывшим в Петербурге, на Громовском кладбище, раскольническим священником, Ермилом Яковлевым Ершовым.

Ершов, бывший мещанин города Бронниц, московской губернии, родился от природных старообрядцев поповщинской секты, крещен и обвенчан беглыми попами, проживавшими в Москве на Рогожском кладбище; в молодых еще летах он был известен, как ревнитель раскола, прежнему жителю деревни Настасьина, находящейся не в дальнем расстоянии от Бронниц, а ныне именующему себя «старообрядческим архиепископом», Антонию Шутову, которые в 1856 году рукоположен в сан священника, послал его в Петербург для отправления священнодействий на Громовском старообрядческом кладбище. Целых 25 лет он здесь прожил безвыходно, и в продолжение этого времени ему приводилось вести религиозные беседы с православными и беспоповцами, хорошо начитанными в старопечатных книгах. Эти беседы указали ему, что в продолжение двухсот лет поповщинское общество не имело другоприемственной иерархии и лишено было совершения сего таинства. Для решения своих сомнений он обратился к своему владыке Антонию Шутову, прося его ответить на следующий вопрос: есть ли в священном Писании какие-либо указания на то, что Богоучрежденная иерархия, которая по обетованию Спасителя, как и основанная им церковь, должна существовать до окончания мира, может прекратиться на определенное время, и по истечении сего времени, явиться снова в своем первом достоинстве? Но так как Шутов на этот вопрос ничего не ответил, то за разрешением его он обратился к священному Писанию, взошел в рассуждение с автором окружного послания И. Егоровым и другими сведущими людьми. Между тем, узнав об этом, Шутов начал к Ершову относиться с презрением, как к человеку, заразившемуся Никоновыми ересями, и за то, что он вникает в Писание и входит в рассуждение со сведущими людьми, все средства употреблял, дабы нанести вред его благосостоянию. Правда во уврачевание Ершова в последние шесть лет, Антоний присылал несколько рукописных тетрадок Швецова; но они своей неосновательностью только способствовали усилению сомнений. Таким образом, из долговременного внимательного чтения священного и отеческого Писания и из бесед со сведущими людьми, он вынес твердое убеждение, что поповщинское общество, как не имеющее преемственной иерархии, не есть истинная церковь, и что для спасения души необходимо отвергнуть раскол и вступить в лоно православной церкви. С этой целью он 1-го сего августа из Петербурга прибыл в Москву. Здесь он остановился в Никольском единоверческом монастыре у архимандрита Павла прусского, который, приняв его радушно, доказывал ему правоту церкви и изобличал заблуждение раскола. На другой день своего приезда, он обратился лично к преосвященному Алексию, епископу Можайскому, словесно просил присоединить его к православной церкви в публичном месте, дабы удобнее могли видеть старообрядцы. Просьбу его преосвященный Алексий принял с отеческой любовью, и немедленно испросил на это благословение у Высокопреосвященного митрополита Макария. Между тем Ершов написал своему бывшему владыке Антонию письмо, в котором обстоятельно изложил причину своего перехода в православие, и за два дня до своего присоединения отослал ему. Вот что он писал:

«Более двадцати пяти лет протекло с того времени, как я рукоположен вами во священника на Громовское кладбище в Петербург. По принятии священного сана, я принялся за исполнение своих обязанностей со всем своим усердием, считая наше поповщинское общество истинной соборной и апостольской церковью, и его иерархию, произошедшую от митрополита Амвросия, правильной и законной. Вскоре мне пришлось иметь религиозное рассуждение с людьми, хорошо начитанными, но к нашему обществу не принадлежащими, доказывать правоту нашей церкви и законность новоявленной иерархии. В этом препирательстве против них я не мог выстаивать; мои доказательства оказывались слабы и бессильны. Совопросники мои мне объяснили, что истинная церковь Христова, по силе обетования своего Зиждителя, должна пребыть вечно неодолимой со всем своим устройством, с трехчинной иерархией и с прочими таинствами, каковой наше общество быть не может: ибо в нем другоприемственная иерархия прекратилась, совершения сего таинства в продолжение двухсот лет не существовало; церковь наша таким образом была не полной, вратами адовыми одоленной; я тщился оправдать нашу церковь гонением на старообрядцев, говорил им, что еретики, бывшие при патриархе Никоне, уничтожили православную иерархию. Но меня священным Писанием убеждали, что никакие лютости гонений силы обетований Спасителя нарушать не могут, что небо и земля прейдет, слова Господа не прейдут без исполнения; что скорее солнце лишится света, нежели церковь что-либо постраждет в коренном своем устройстве. Я старался найти в Писании возможность восстановления священной иерархии митрополитом Амвросием, но тщетно мое было старание. Мне было указано, и я не мог не согласиться с ними, что если допустить падение иерархии, то восстановление ее совершить никто не может, исключая того, кто ее первоначально основал; на это нужно вторичное пришествие на землю Спасителя, и что безблагодатный митрополит Амвросий не мог даровать благодатной хиротонии старообрядцам. Обо всем этом я неоднократно доносил вам и лично просил указать мне из священного Писания и святых Отец учения такие свидетельства, которые бы могли защитить без иерархическое состояние нашей церкви, оправдать ее в лишении благодатной хиротонии; что необходимо требовалось как для помянутых совопросников, так и для моих пасомых, из среды коей многие находились в великом сомнении относительно законности нашего общества. Но от моих просьб вы всегда уклонялись, не давая на них никакого ответа. Когда же я убедительно умолял вас высказать свое суждение об этих предметах, то вы отвечали мне разноречиво, говорили, что оправдать прекращение иерархии невозможно, что это дело нужно возложить на Божественный промысел, на неисповедимые судьбы. Я представлял это ваше суждение моим совопросникам, но они находили его неосновательным; при этом утверждали, что возлагать на неизвестные судьбы можно только то, что нам не открыто в слове Божием, и о чем не предсказано; а непреступное, никогда неприменяемое вечное существование священства, не только открыто предсказано, но и утверждено с клятвой; поэтому, возлагать прекращение иерархии на неизвестность судеб, значит, не верить Писанию. Потом вы доказывали мне возможность существования церкви без иерархии примером частной вдовствующей церкви: но мне говорили и не без основательно, что частная церковь по смерти своего епископа действительно может находиться во вдовстве, подобно тому, как и в человечестве всегда бывают частные вдовства: но чтобы вселенская церковь одновременно могла лишиться всех епископов и пребывать во вдовстве, этого никогда не было и быть не может, за которым неминуемо последовало бы и его прекращение. Наконец, поставленные в затруднительное положение моими вопросами, вы признавали господствующей церкви епископов своими собственными епископами. Но против этого мне было также указано, и я сам хорошо понимаю, что если великороссийской церкви епископы суть и старообрядческие епископы, то отдаление наше от своих епископов есть крайне несправедливо. Таким образом соображая все ваши доказательства с доказательствами моих совопросников, я нашел их крайне неосновательными и погрешительными. Ибо возлагая прекращение иерархии на неизвестные судьбы, и оправдывая это из жизни человеческой примером частного вдовства, вы тем самым оказываете неверие, презрение и сопротивление Спасителю, с клятвой обещавшему соблюсти церковь неодолимой, продлить в ней иерархию и таинства до своего второго пришествия на землю; а в этом вашем неверии и сопротивлении Евангелию заключается отрицание свойств Божественных в Спасителе мира: всеведения, истинно-глаголания и всемогущества против врагов, что весьма неблаговерно, ибо неведение будущего Божеству несвойственно, а неистинно глаголание и неисполнение клятвенных обещаний чуждо есть и честному человечеству. И так, долгим размышлением и прилежным чтением Писания я вполне убедился, что спасение возможно только в основанной Христом церкви, имущей другоприемственную иерархию и благодатное таинство хиротонии, каковой старообрядческая церковь отнюдь быть не может: ибо она не имеет законной иерархии, а с ней и благодатной хиротонии, и словами Спасителя оказывая неверие, свое безблагодатное состояние возлагает в будущую судьбу, какое возложение есть противно исповедуемой в символе веры. Вера в церковь, в ее благодатное состояние и несокрушимость, должна выражаться в здешней жизни, а не в будущем веке. Отлагать ее в будущие век нельзя и опасно для спасения души, так же находиться в отделении от епископов грекороссийской церкви, которых и вы признавали своими собственными епископами, по писанию, есть великий и ужасный грех раскола, какового греха и мученическая кровь не может загладить. Поэтому с полной верой я решился присоединиться к св. соб. и апостольской церкви, к ее другоприемственной иерархии, иметь общение со своими православными епископами и пользоваться через них преподаваемыми епископами и пользоваться через них преподаваемыми благодатными дарами для наследия жизни вечной и царства небесного.

За все ваши, владыко, ко мне благодеяния, какими я пользовался в продолжение двадцатипятилетнего моего служения в Петербургском обществе, сердечно желаю и от души советую вам: оставить свое безблагодатное архиерействование, которое вы получили не от Христовой, но от ложной амвросиевской иерархии; вступить во общение со своими православными епископами и быть сыном православной церкви, каковым вы некогда и были до перехода вашего в беспоповскую федосеевскую секту». Ермил Ершов.

Присоединение Ершова преосвященным Алексием совершено было при многочисленной публике. Кроме православных, здесь присутствовало много и старообрядцев, были окружники, противоокружники, беспоповцы и беглопоповцы. Редко и для всех внятно произносимые преосвященным молитвы у многих из присутствующих вызывали слезы умиления. В сослужении были: николаевского единоверческого монастыря архимандрит Павел и Чудовское духовенство. На божественной литургии новоприсоединенный сподобился причаститься св. Таин тела и крови Христовой.

По окончании литургии, присутствующие при этом торжестве члены противораскольнического братства св. Петра митрополита раздали желающим безвозмездно до 400 экземпляров разных книжек, изобличающих неправоту раскола.

Истина, книжка 76.

Димитрий Александрович Копчиков был сын природных старообрядцев, принявших новоявленную австрийскую лжеиерархию; он был ближайшим другом и товарищем недавно обратившегося в Православие В. Г. Кормакова, с которым вместе подал вопросы Савватию. В «вопросах» этих, как известно, они просили Савватия вместе с Духовным Советом доказать на основании священного и святых отец писания, может ли общество старообрядцев быть и именоваться истинной Церковью Христовой, когда преемственно от Христа идущая иерархия в сем обществе прекратилась и вместо нее существует новая, получившая начало от беглого митрополита Амвросия, когда общество сие лишено дара Духа Святаго на поставление пастырей и на совершение семи церковных таинств, чего истинная Церковь отнюдь лишиться не может; ибо неодоленности Ее Сам Господь изрек обетование, сказав: созижду Церковь Мою, и врата адова не одолеют Ей (Мф. зач. 67)? Известно, также что получа эти вопросы, Савватий с Духовным Советом не сделал на них никаких ответов. В. Г. Кормаков лично спрашивал Савватия, почему он и его духовный совет не отвечают на вопросы. Савватий сначала сказал: потому не отвечаем, что боимся правительства. Но когда на это Кормаков заметил, что вопросы касаются не последователей грекороссийской Церкви, а старообрядцев, могут ли они с лишением иерархии и совершения таинства священства быть и именоваться церковью Божией, тогда Савватий прямо сказал: «нам не ответить на такие вопросы; ответит на них Верховский». После такого откровенного со стороны Савватия признания в невозможности доказать правильность именуемой у поповцев их церкви и существующего у них священства, Кормаков тогда же отрекся от раскола и присоединился к Православной Церкви. Но Д. А. Копчиков отклонил на время свое присоединение, и для лучшего убеждения в неправоте раскола. Ему хотелось добиться от Савватия ответов, или по крайней мере, послушать беседы Перетрухина с православными собеседниками, учениками о. Павла, каковую он желал устроить. С этой целью, вскоре по присоединении Кормакова, он пошел к Перетрухину и стал спрашивать, почему Духовный Совет не отвечает на вопросы. «Ведь вопросы, говорил он, очень важные; они тревожат многих размышляющих старообрядцев, и будут тревожить, пока от Савватия и Духовного Совета не последуют на них надлежащие ответы».

Перетрухин сказал: «Не отвечаем потому, что не имеем на то разрешения от общества».

Странный ответ! Значит, Духовный Совет находится в подчинении у общества; и не пастырь управляет мирянами, овцами, а овцы пастырями. Так, для чего же члены Духовного Совета именуют себя пастырями?

Перетрухин еще говорил Копчикову: «вот мы получили вопросы от беспоповцев Поморского согласия, во всем почти сходное с вами; и я на них составил ответы. Послушай, что им отвечено».

Тут же и Перетрухин взял тетрадку и стал читать. Ответы Перетрухина, по обыкновению, наполнены отвлеченными суждениями, смысл коих и понять не легко. Заметив, что такие ответы не могут удовлетворить его, Копчиков стал просить Перетрухина, чтобы он побеседовал о Церкви и Иерархии с православными.

«Я с удовольствием готов беседовать, ответил Перетрухин. Но общество не велит беседовать с Никонианами»! Потом он стал рассказывать о своих прежних беседах в Поволжском крае, и как он будто-бы побеждал на них православных собеседников. В заключение однако же сказал: «Если Большаков пришлет записку с просьбой явиться на беседу, то я не откажусь, – с кем угодно из Никониан, – побеседовать».

Было назначено время для беседы. Копчиков и Кормаков пригласили в номер Кремлевской гостиницы учеников о. Павла: Библиотекаря Хлудовской Библиотеки Шустова и Антонова, с которыми и пришли в назначенное время. Но Перетрухин на беседу не явился. Тогда Копчиков признал нужным еще раз попросить Савватия об ответах на поданные ему вопросы; – и написал ему письмо следующего содержания:

«Совесть вынуждает меня напомнить вам, что 21 марта 1886 года Василием Григорьевичем Кормаковым вам переданы были вопросы. В числе подписавшихся под означенными вопросами нахожусь и я, нижеподписавшийся. В вопросах своих, как вам известно, изложив свои сомнения относительно правильности нашего поповщинского общества и существующего в нем австрийского священства, мы просили и молили вас, купно со всем Духовным Советом, в успокоение нашей совести, дать на них, основанные на слове Божием и учении Святых Отец, ответы. Приняв из рук г. Кормакова вопросы, вы тогда дали обещание сделать на них ответы. Между тем со стороны вашей никаких ответов и доселе не последовало. Не видя от вас никакого врачевания, я наконец обратился за разрешением своих сомнений к вашему секретарю, Клементу Перетрухину, думая не найдется ли он хотя словесно доказать, что двухсотлетнее лишение таинства хиротонии не препятствовало и не препятствует нашей церкви быть и оставаться истинной церковью Христовой. Но Перетрухин, хотя именуется великим начетчиком, на мой вопрос ничего ясного и решительного не сказал. Я молил его побеседовать о религиозных вопросах с некоторыми из учеников отца Павла; но и от этого он отказался. Такая безответственность ваша еще более усилили мои сомнения в правоте нашего общества; и я из сего заключаю: видно, нечем оправдать безиерархическое состояние нашего общества; и ничем нельзя доказать того, что оно составляет полную, вратами адовыми неодолимую, Церковь. Безответственность ваша г. Кормакову послужила причиной к переходу в Церковь великороссийскую. Но я прежде чем последовать примеру Кормакова, еще раз признаю нужным обратиться к вам с нижайшей просьбой и просить, во исполнение завещания Апостола, отвечать всякому вопрошающему о словеси упования, сделать на наши вопросы основанные на Слове Божием ответы. «Аще же», скажу словами Святых Отец Карфагенского Собора, обращенными к еретикам Донатистам, «сие сотворити не восхощете, то неверие ваше отселе познано будет».

5-го числа июля месяца для подачи этого письма Копчиков явился на подворье к Савватию; но его не застал дома. Письмо он вручил служащему у Савватия в качестве дьячка, Александру Федорову, который обещался передать его в руки Савватия.

Спустя неделю после подачи письма, Копчиков со своей матерью явились к Савватию послушать, что он скажет на письмо.

Савватий спросил: что им угодно? Копчиков ответил: Владыко, я через вашего дьячка, Александра Федоровича передал вам письмо, в коем просил вас об ответах на известные наши вопросы. Теперь я и пришел узнать, что вы мне скажете относительно этих вопросов.

Савватий сказал: о письме вашем я ничего не знаю; что-то запамятовал. Насчет чего ваше письмо то было?

Копчиков. Насчет наших с Кормаковым вопросов.

Савватий. Какого Кормакова?

Копчиков. Да того самого Кормакова, от которого вы в конце истекшего великого поста приняли вопросы, и которому дали обещание на них ответить; а между тем до сих пор ничего не отвечаете, в успокоение нашей совести.

Савватий. Да, да; это так. Но ты погоди. Я тебе скажу вот что: у них, Никониан, служба совершается не по уставу, с большими пропусками, и крестятся они не так, как показано. В писании сказано: «иже не знаменается двемя персты, якоже и Христос, да есть проклят». А они вопреки сей клятвы, молятся триперстно.

Копчиков. Владыко, мои сомнения не о двуперстии, как вы можете видеть из наших вопросов, а о том: могло ли наше общество, с лишением иерархии и совершения таинства священства составлять Церковь Божию, полную вратами адовыми неодолимую? Я знаю, что многие из сынов великороссийской Церкви молятся двуперстно, и Церковь им не возбраняет так молиться; а Единоверцам преподает и благословение на такое моление. Притом скажу и то, что из Евангелия не видно, чтобы Иисус Христос слагал какие-либо персты для молитвы.

Савватий. Как не видно? Святый Евангелист Лука написал икону Пресвятыя Богородицы и на ней у Предвечного Младенца изобразил персты двуперстным сложением.

Копчиков. Я сам много видел икон древних с иным перстосложением, именословным, а не двуперстным.

Савватий. Еще Святые Отцы сказали: «аще кто прибавит или убавит, да будет проклят». А Никониане наполнили книги прибавками и убавками.

Копчиков. Скажите: приведенное изречение на кого падает? на изменяющих догматы веры, или также и на изменяющих некоторые обряды, обычаи церковные?

Савватий. На тех и других одинаково простирается.

Копчиков. Значит: вы подводите всю Вселенскую Церковь под проклятие? Во Вселенской Церкви от начала ее существования до настоящего времени, много изменено в чине Богослужения обычаев и обрядов, как об этом пишется в 11-м правиле Лаодикийского Собора: «бяху в древних неции обычаи в церквах бываемии, от них же убовременем овии забвени быша, ини же отнюд престаша, другие же правила отсекоша». Впрочем, признаюсь вам, что я не настолько сведущ в писании, чтобы считать свои суждения безошибочными. Поэтому всепокорнейше прошу вас, для моего и многих вразумления, дать нам письменные ответы на наши вопросы, или по крайней мере, не откажитесь словесно побеседовать с теми, кого я приглашу из последователей грекороссийской Церкви.

Савватий. Нет! Я беседовать не стану!

Копчиков. Отпустите хотя вашего секретаря Климента.

Савватий. Нет! И его не отпущу. Нам общество не велит говорить с последователями Великороссийской Церкви. И на вопросы ваши отвечать не будем, чтобы не навлечь на себя неблаговидный взгляд правительства, от которого я несколько лет страдал уже; а теперь подвергать себя опасности не желаю.

Потом Савватий начал говорить о дурных якобы поступках Патриарха Никона. Рассказал, как проживая в Туле, познакомился с одним их православных священников; и тот будто бы очень осуждал пред ним Патриарха Никона, и винил Церковь в произведение раскола. И много подобного не относящегося к делу, говорил Савватий в обвинение Церкви, так что Кончиков вынужден был заметить ему: «Если вы так много находите неправильностей за господствующей Церковью, то скажите об них в ответах на наши вопросы; или не откажитесь побеседовать с православными. Теперь, правильно ли вы говорите, или неправильно, я хорошо разобрать не могу. А на беседу лучше пойму, кто говорит правильнее.» Но Савватий, сославшись опять на общество и на правительство, и ответы дать и беседовать отказался.

Вот какова наглость и ложь заправителей раскола, подобных Савватию! Когда кто-либо из старообрядцев, усомнившись в правоте раскола, спрашивает их о созданной Богом Церкви, может ли она лишиться иерархии и существовать без семи церковных таинств; тогда они говорят, что им невозможно отвечать из опасения оскорбить духовное и гражданское правительство, хотя ни о том ни о другом правительстве их вовсе не спрашивают; и тем многих простодушных старообрядцев успокаивают, заставляя верить, что и в правду, должно быть, их пастырям опасно отвечать на вопросы Никониан. Но если вы, гг. Шабаев, Савватий, Драгунов, Перетрухин и проч., действительно боитесь своими ответами раздражить правительство; то зачем же, в вашем разборе на исповедь г. Кормакова, вы всячески издеваетесь и ругаетесь над Православной Церковью, – называя ее «лжеправославной», «никонианской», «бесконтрольным никонианством», зачем без всякой причины пастырей Ее оскорбляете, называя их «отступниками», «лжепастырями», «кнутобойцами», и проч. и проч., и такие ругательные тетрадки распространяете всюду и развозите даже по деревням⁴⁸? Нет, вы правительства вовсе не боитесь, а боитесь обличить себя, показать пред всеми, что ваше старообрядческое общество не составляло и не составляет истинную церковь Христову, и что ваша иерархия новая и лживая.

Д.А. Копчиков вышел от Савватия с тем, чтобы более к нему не возвращаться. Прочитав потом безобразный «разбор» исповеди к. Кормакова, он изъявлял готовность присоединиться к Православной Церкви. Присоединение было совершенно о. Иоанном в присутствии некоторых членов Братства святого Петра Митрополита и лиц, вышедших из раскола: Кормакова, Прошина, Юдина, Шишкова и других, – которые не мало способствовали обращению его к Церкви. По окончании присоединения, о. Звездинский, в назидание новообращенному, сказал простое, но трогательное слово, в котором указал, между прочим, на то, что, хотя единоверцы содержат некоторые отличные от общеправославных обряды, но суть члены единой православной вселенской Церкви. И если, – прибавил он, – раскольники спросят тебя: к какой Церкви присоединился, скажи, что присоединился ко вселенской, единой святой и соборной Христовой Церкви. Скажем кстати: в продолжение десятилетнего осуждения своего в Москве, этот досточтимый священник присоединил к Православной Церкви более 60 человека из раскола, привлекая к себе простотой обхождения, и особенно, чинностью в Богослужения. На Божественной литургии новообращенный причастился святых таин тела и крови Христовой. По окончании Богослужения было роздано безвозмездно 200 экземпляров разных книжек против раскола, изданных братством святого Петра Митрополита.

Е. А-в.

Братское Слово № 13 1886 года.

В феврале 1863 года присоединился в православие Михаил Савельевич Дударев. Он был один из самых ревностных и самых благоразумных раскольников. Всеми силами души своей он старался убедиться в правоте своего толка. Но чем больше изучал его, тем больше убеждался, что он и вся его братия заблуждаются. «Десятки ночей», говорил он однажды, проводил я без сна за старопечатными книгами, употребляя все усилия оправдать наше верование. Все было напрасно! Чем больше углублялся в чтение, тем больше убеждался в нашей несостоятельности. И сколько раз из глубины души моей взывал ко Господу, чтобы Он, примилосердый, просветил мои душевные очи, страждущие слепотой неверия! Господь внял воплю души моей. Теперь я увидел и уразумел путь от закона, по нему же ходящее обретают живот вечный. Хотя и не вступил еще я на этот царский путь, но по милости Божией, надеюсь скоро вступить.

В другой раз он так говорил о расколе: Это двухвековая язва. Она так глубоко въелась в кости, в плоть и кровь старообрядцев, что никакие пластыри и примочки не подействуют. Единственное и самое верное для старообрядцев средство избавиться от этой проказы – сознать свое заблуждение и присоединиться к православной грекороссийской церкви. Она только одна, св. церковь есть истинная врачебница, имеющая в своих святейших таинствах верное, всеисцеляющее врачевство. Нечего медлить; пока не затворились двери брачного чертога, нужно войти в него и воскликнуть вместе с пророком Давидом: лучше день един во дворех Твоих (Господи) паче тысящь в селениях грешничих (Пс.83:11).

Вскоре после свидания с Ф. Фроловым, 23 апреля 1862 г., на память св. великомученика Георгия Победоносца, впервые вступил я в православный храм, в монастыре пр. Тихона, Калужского чудотворца, и соединил у его гроба мою грешную молитву с молитвами истинно верующих.

Наши дворцовские старообрядцы, когда узнали, что я хожу молиться в православную церковь, начали мало-по-малу вступать со мной в словопрения, надеясь удержать меня от окончательного присоединения к церкви. Первым пришел ко мне в дом побеседовать о вере дворцовский начетчик В. Ф. Карнеев, которого в насмешку звали у нас монахом, потому что в молодости он хотел сделаться отшельником, а потом женился, но только сгубил жену своей безалаберной жизнью. Это был человек неспособный к труду, а занимавшийся больше разными толками о вере. Он был довольно начитан, но крайне вспыльчив и взбалмошен. Впоследствии он восстал против окружников, отверг и законность авестийской веры. Вот этот начетчик, тогда еще бывший в почести, и пришел ко мне беседовать с целью удержать меня в расколе.

Я спросил: О чем вы желаете со мной беседовать?

Карнеев ответил: Я желал бы знать: какие погрешности нашли вы в нашем древнем благочестии?

Я сказал: Прежде объясните мне, что вы разумеете под древним благочестием; тогда и я объясню вам, какую нашел в нем погрешность.

Карнеев. У нас во всем соблюдается древнее благочестие, – как было до Никона патриарха, так и перешло к нам неизменно, во всей целости.

Я сказал: На словах только перешло к вам до никоновское благочестие, а не самым делом. Не то же ли самое говорят беспоповцы и несогласные с вами беглопоповцы? И они говорят, что имеют дониконовское благочестие; однако вы им не верите и не признаете их истинными христианами.

Карнеев. Наша старообрядческая церковь святая, соборная и апостольская содержит все догматы православной веры свято и неизменно, не прибавляя и не убавляя ни единой черты, грядет прямим царским путем, не уклоняясь ни на десно, ни на шуее.

Я сказал: То же самое говорят и другие несогласные с вами старообрядцы. Словам нельзя верить. Вы покажите делом, что ваше общество во всем согласно с древнерусской церковью, существовавшей до Никона патриарха.

Карнеев. Я вам сказал, что предки наши, не последовав за Никоном патриархом и его единомышленными епископами, во всей полноте сохранили древнее благочестие.

Я спросил: Сохранили ли ваши предки тайну священства?

Карнеев. Сохранили. У нас всегда были священники. Мы одной минуты не оставались без священства.

Я сказал: У вас спрашивают про тайну священства, а не про священников. Вы ответьте на вопрос.

Карнеев. Разве не все едино, что священники, что священство?

Я сказал: Не все едино. Священник – человек; а священство есть тайна, – священнодействие, совершаемое через молитвы и руковозложение епископа. Теперь поняли?

Карнеев. Понял. Это вы говорите насчет хиротонии?

Я сказал: Да, о хиротонии я вас спрашиваю. Скажите: совершалась ли в вашем обществе в течение почти двухсот лет божественная тайна хиротонии? Дух святый поставлял ли вам епископов пасти церковь Господа и Бога, юже стяжа кровию своей (Деян.20:28)?

Карнеев. Когда были у нас священники, то вестимо Духом Святым поставленные.

Я спросил. Кто же призывал благодать Духа Святого на бывших у вас священников?

Карнеев. Известно, кто … ваши архиереи. Мы ведь хиротонию вашу принимаем, как есть, за настоящую, потому что ваши епископы приняли чин через преемство от св. Апостолов.

Я сказал: Стало быть, тайна божественной хиротонии совершалась не в вашей мнимо соборной церкви, а в нашей, которую вы называете еретической? Стало быть, Дух Святый поставлял епископов пасти церковь не Господа Бога, а еретическую, ваше же мнимо-православная церковь оставалась без пастырей?

Собеседник мой ничего не мог ответить на эти вопросы.

Я продолжал: Вы называете свое общество святой, соборной и апостольской церковью, бывшей до Никона патриарха. Стало быть, и до Никона патриарха русская церковь в таком же точно находилась состоянии? Стало быть, и в ней не совершалась тайна божественной хиротонии, и она заимствовалась бежавшими от чуждой, еретической церкви попами, епископами, архиепископами, митрополитами и патриархами? Но ведь этого вы и сами не допустите. Так в чем же сходство вашей церкви с церковью древнерусской? Древнерусская церковь, с самого своего основания, имела епископов, которые никогда не прерывались. Ваша же церковь сначала своего отделения от церкви греко-российской лишилась епископов, а с ними вместе и тайны божественной хиротонии, или священства. Поэтому, ваша церковь не Христова и не древнерусская, а вымышленная человеческим мудрованием.

Собеседник мой вскочил с лавки, плюнул и убежал вон.

Жена моя, присутствующая при наше беседе, не выдержала, засмеялась: «Однако, – говорит, – хорошо ты пробрал его; теперь, пожалуй, долго к нам не заглянет».

– Он и так никогда не заглядывает, – сказал я, – в первый раз явился ко мне.

– «Да, при тебе первый раз; а без тебя раз пять уже был, – сказала жена. Как только узнает, что ты куда-нибудь ушел, или уехал, то и явится к нам, и начнет нам с матушкой (свекровью) толкать о вере, все законы расскажет; а вот с тобой что-то ему не задалось».

Являлись и другие начетчики. Одни спокойно беседовали, другие только ругались, но все их старания оправдать старообрядчество и обвинить греко-российскую церковь оставались безуспешны. Некоторые из них, более благоразумные, слыша от меня ясные доказательств неправоты раскола, уносили в душе сомнение относительно старообрядчества и невольно сознавались, что я говорю правду. Это сильно тревожило наших главных вождей и заправителей раскола. Они стали советоваться со своими попами (Дрыманом и Фонтуренковым), как бы воспрепятствовать влиянию моих бесед на старообрядцев.

– Что же мы сделали, чем остановим его? – спрашивали попы.

– Да вы бы, отцы, призывали его, или сами бы к нам в деревню приехали, да собрали бы целое общество, и обличили бы его от святого писания. И его то посрамили бы, и нас бы успокоили.

– Нет, нам непристойно с никонианином толковать, – сказал поп А. Фонтуренков; – нужно приискать такого человека, который мог бы посрамить его.

Присутствовавший при этом В.Е. Кожевников сказал: «Да, непременно нужно подыскать такого человека, который бы от св. Писания мог доказать моему свояку, что он ошибся, впал в заблуждение, что вера греко-российская не православная, а только наша одна есть истинная вера; да вот и насчет священства нашего следовало бы хорошенько подтвердить, а то многие не знающие и в нем сомневаются»⁴⁹.

– Мне говорил Полотняно-заводской попечитель М.А. Глушков, сказал поп Андрей, что он знает одного человека, весьма начитанного: это некто Матвей Иванович Куренков, проживающий в г. Боровске. Вот хорошо бы его пригласить.

Общим советом постановили: отправить к Куренкову депутацию от имени двух лжепопов и всего общества, просить его, чтобы прибыл к нам для публичного со мной состязания и для водворения тишины и спокойствия в нашем обществе, потрясенных моей проповедью. Куренков с радостью согласился приехать и уверил посланных, что сумеет обуздать мое высокоумие. Возрадовались наши ревнители раскола и заранее торжествовали победу надо мной. В назначенный день фроловские попы прислали мне письмо, которым просили меня прибыть во Фролово для разглагольствования о вере. Я ответил, что непременно приеду, и, собрав нужные книги, отправился. По пути заехал я в Тихоновы подманастырную слободу к приходскому священнику о. Воинову, сказал ему о предстоящем собеседовании и испросил у него благословение. Потом зашел в Тихонов монастырь и попросив у о. игумена Моисея (ныне архимандрит) из монастырской библиотеки некоторых нужных мне книг. Затем помолился при гробе пр. Тихона, прося его помощи. Во Фролове я остановился у свояка моего В. Е. Кожевникова, с которым и отправился в часовню, где назначено было собрание.

В часовне уже собралось человек пятьдесят наиболее видных представителей раскола, под председательством попов Дрымана и Фонтуренкова. Когда мы взошли, все поднялись и приветствовали нас поклоном. Потом все уселись. По прошествии нескольких минут молчания, я встал и, обратившись к собранию, начал просить желающих побеседовать со мной о предметах веры. Тогда из числа присутствующих выступил незнакомый мне молодой мужчина, лет двадцати с чем-нибудь, небольшого роста, благообразной наружности. Это и был Куренков. Он сказал: «Я желаю с вами потолковать». Мы сели посредине часовни около двух больших столов, на которых лежали: на одном – множество старопечатных книг, на другом – восьмиконечный крест и Евангелие. Зная хорошо, как происходят раскольнические словопрения, я просил присутствующих не вмешиваться в нашу беседу, и объявил, что в противном случае оставлю собрание. Собеседник мой, Куренков, подтвердил законность моего требования. Итак, мы приступили к беседе. Для рассмотрения предложен был вопрос о вечности Христовой церкви и о пребывании в оной семи спасительных таинств, в частности -Богоучрежденной иерархии в трех чинах. Я указал Куренкову в Благовестнике (Лк. зач. 95, гл. 19 лист 205) толкование на слова: куплю дейте, Дóндеже прииду, и прочел это толкование. Потом прочитал, что требовалось это толкование. Потом прочитал, что требовалось, из книги «Кирилловой» (л. 76 об.) и из книги «О вере» (л. 59 об). Кончив чтение, я сказал: Вот из слова Божия и уважаемых вами старопечатных книг с несомненностью видно, что созданная Господом церковь будет существовать вечно и неизменно со всей полнотой Богоучрежденной иерархии. У нас, православных, так было и есть. Ибо наша российская церковь с самого начала своего существования получила от греческой церкви друго-преемственную от св. Апостолов иерархию, и это другопреемство и доселе в ней продолжается неизменно и непрерывно. Теперь потрудитесь доказать, что и ваша церковь имеет другоприемственную иерархию неизменно и непрерывно. Но так как доказать это вы не можете, ибо всем известно, что у вас около двухсот лет не было епископов: то докажите мне, что церковь Христова может существовать по каким-либо обстоятельствам и без епископов, с одними священниками, отбегшими от церкви чуждой, еретической, как это было у вас, до прихода к вам бывшего греческого митрополита Амвросия. М. И. Куренков. не смотря на всю свою изобретательность в спорах и начитанность, не мог представить никаких доказательств в оправдание бывшего у старообрядцев двухсотлетнего почти лишения епископов; не мог также доказать, что общество, существующее без епископов, может правильно именоваться святой соборной и апостольской церковью. Стали беседовать потом об австрийском священстве. Я доказывал, основываясь на писании и старопечатных книгах, незаконность и безблагодатность этого священства. Куренков из сил выбился, желая защитить его; но и здесь не имел успеха. Тогда он быстро перевел речь на греко-российскую церковь, напал на нее за мнимое искажение древле-православных обрядов и обычаев. Имея под руками «Выписки Озерского» и книгу «Истинно древняя церковь», я доказал ему, что греко-российская церковь содержит не новые обряды, а восстановленные древние, согласные с древле-греческими и древле-славянскими. Видя представленные мной несомненные свидетельства, Куренков положительно растерялся. Он был настолько добросовестен, что не мог восставать против очевидной истины и оправдывать доказанную ложь: поэтому почел за лучшее умолкнуть, сознавшись откровенно, что не может отвечать.

Тогда благоразумнейшие из присутствовавших на собрании старообрядцев смутились и сильно призадумались; а другие, не вытерпев такого посрамления, сами стали вмешиваться в разговор; наконец послышались просто ругательства на церковь и на меня, и даже на моего собеседника. Один известный у нас фанатик, крестьянин д. Мишнева Кривошлычкин закричал, указывая на меня: «Что с ним, еретиком проклятым, толковать! Ему сам бес помогает!» Куренков – человек благоразумный, старался унять расходившегося фанатика; но тот набросился на самого Куренкова, – кричал ему: «Ты не умеешь защищать нашу старую веру! Не так говоришь с ним!» (т.е. нужно бы ругать меня и всячески хулить, и проклинать православную церковь). Продолжать беседу не было никакой возможности. Куренков простился со мной дружески и обещался посетить меня, чтобы еще побеседовать. Родственник мой, Кожевников, с большим вниманием слушал беседу; но сам ни одного слова не проронил. Я видел однако, что он доволен посрамлением раскола. Беседа моя с Куренковым продолжалась с девяти часов до третьего по полудни.

На другой день, когда еще был я в постели, к Кожевникову стали собираться начетчики; пришел и Куренков с попом Андреем Фонтуренковым. Между нами опять состоялась беседа; но уже без помощи старопечатных книг, – устная, живым словом. Куренков не защищал уже старообрядчество; но больше требовал разъяснения некоторых сомнений и недоумений относительно церкви. Мы опять мирно расстались с Куренковым, и он повторил обещание приехать ко мне в деревню еще побеседовать. Недели через три он исполнил это обещание, пришел ко мне с В. Е. Кожевниковым; за ними явились: поп Андрей и известнейшие в нашей деревне учителя раскола; благоволили прийти даже две главные дворцовских малинницы М. и Е. Куроедовы с несколькими женщинами и девицами. Беседа у нас была о тех же вопросах, что и во Фроловской часовне; только теперь Куренков меньше говорил, а больше спрашивал меня. Поп Андрей и присутствовавшие старообрядцы поняли, что Куренков не защищает раскол, а как будто старается еще больше выставить его несостоятельность, и потому стали один за другим уходить из собрания. Они говорили: этот М. И. Куренков либо не может защитить нашу старую веру, либо не хочет; он видимо поблажает Дудареву, – этот осетил его своими льстивыми словами!

– Не следовало бы нам и собирать эти беседы, – рассуждали наши ревнители раскола; – не пользу они, а вред приносят древле-православной вере! Что нам защищать свою веру, когда и так все знают, что она самая святая и истинная!

Но не все старообрядцы, присутствовавшие на беседе, разделяли такое мнение; многие поняли, что старообрядчество имеет весьма существенные недостатки, которые ничем нельзя исправить, или извинить; они вышли из собрания с большим сомнением относительно чистоты и святости своего «древле-православия». Когда мы остались втроем с Кожевниковым и Куренковым, то я обратился к последнему и просил его сказать по чистой совести: несомненно ли уверен он в правоте старообрядчества? Он ответил: «До свидания и бесед с вами несомненно был уверен; а теперь этого не могу сказать. Представленные вами доказательства привели меня в сомнение и заставили сильно призадуматься». Куренков и Кожевников пошли от меня в д. Кумельгино к тамошнему главному попечителю раскола, Ф. Т. Рубцову. Я проводил их с версту за деревню и тут еще немало поговорил с Куренковым, убеждал его беспристрастно рассудить о своем жалком состоянии. Возвращаясь домой, я думал: ужели этот благоразумный человек останется блуждать во тьме раскола? – нет, Бог не оставит его своим милосердием!⁵⁰ Беседы мои с Куренковым не остались без доброго влияния на некоторых старообрядцев и ослабили в них дух фанатической преданности расколу и заклятой вражды против церкви. Даже семейные мои стали смотреть на меня уже менее враждебно.

Ф феврале 1863 года совершен был надо мной чин присоединения к православной церкви, через миропомазание в нашем приходском техсвятительском храме, священником о. Григорием Воиновым. Старшие дети мои стали со мной ходить в православную церковь.

Священник М. Дударев

В станице Атаманской, области войска Донского, был поставлен в попы на противоокружнический приход местный житель, по имени Фотий. Унаследовав убеждение в правоте старообрядчества, с ревностью и невозмутимым благодушием проходил он свое служение. Когда в среде противоокружников началась распря, Фотий принял в ней живое участие, – вел переписку с действующими лицами, и имел возможность наблюсти, на сколько мелочны причины и как низки побуждения, породившие раздор. Это несколько смутило Фотия. Между тем имел место следующий случай. Фотия попросили отслужить заздравную литургию люди, которых он, по своему убеждению, считал еретиками. Он отказался; но случай этот заронил в него сомнение: законно ли он поступает, когда вынимает частицу из пятой просфоры за царя, которого также не считает православным? Далее Фотий нашел, что 4-я просфора, положенная за патриарха, оказывается излишней, за неимением патриарха и приносится не по уставу. Такое нарушение устава усилило смущение Фотия. 15 июля 1886 года в станицу Атаманскую приехал Силуан, епископ окружников, в сопровождении двух попов и секретаря. Сознавая мнимое превосходство своих сил в борьбе с противоокружниками, Силуан пригласил Фотия на собеседование, в надежде расположить его к единению с окружниками. Сначала окружники, не без задней мысли, попросили Фотия рассказать им, что ему известно о раздоре между неокружниками. Как человек, не имеющий побуждений скрывать печальную картину раздоров, Фотий рассказал все, что знал. Тогда окружники перевели разговор на первоначальное отделение от них – неокружников, и главным образом стали говорить о различии воззрений на четвероконечный крест и имя «Иисус». Но разговор этот был прерван на самом интересном месте приходом одного единоверца. Не смотря на просьбу Фотия и даже окружников, Силуан решительно отказался продолжать беседу, и спустя немного времени, уехал.

Вскоре по отъезде Силуана, Фотий имел случай узнать, почему опытные окружнические собеседники находят неудобным продолжать беседу в присутствии единоверцев; ему пришлось также познакомиться и с положительным воззрением на предметы, послужившие причиной разделения между окружниками и неокружниками. Оценив их по достоинству, Фотий поколебался в своих мнениях о правоте старообрядства. Тогда он решился написать Иову московскому письмо (от 24 июля), в котором спрашивал: 1-е, все ли правда, что писали соловецкие в челобитной? 2-е, почему у них оставлена ектения за царя, а на пятой просфоре однако же поминается «иже русской землей пекущийся», и 3-е, имея родоначальником своей иерархии почитателя имени «Иисус», можно ли разуметь под этим именем Бога? Иов кратким письмом, от 2 августа уведомил Фотия о получении вопросительного письма и обещался ответить в «особом пакете»; но не исполнил обещания. 9 декабря Фотий послал Иову другое письмо, в котором просил его разрешить, кроме изложенных в первом письме вопросов, еще следующий: В случае перехода к ним кого-либо из никониан, какую никонианин должен проклинать ересь? Древние ереси никониане сами проклинают в неделю православия, а новых за ними еще никем не указано. Далее Фотий просил, чтобы ереси: никонианская, окружническая и всех несогласных с ними обществ, были соборно обличены и осуждены, и было бы сделано о каждой из них определение. В заключение Фотий умолял своего «владыку» именем Божиим поспешить обещанными ответами. Сомневаясь однако в получении ответов, он почти одновременно с письмом к Иову, послал письмо и окружническому епископу Силуану (13 декабря). В письме к Силуану Фотий сначала извинялся за свое прежнее предубеждение против Окружного; потом, указав на различные мнения о нем в среде самих окружников и особенно на двуличие Духовного Совета, просил Силуана в ответном письме высказать ему свое мнение не столько о значении Окружного Послания, как документа, а прямо об имени Спасителя «Иисус». Далее, указав на те места Окружного Послания, где оно уверяет, что особенности Никоновского обряда были ново внесены Петром (Могилой) и были только терпимы Московской церковью, Фотий спрашивал: нет ли тут противоречия с теми местами того же Послания, где оно уверяет, что имя «Иисус» было напечатано в Острожской Библии за полвека до Петра Могилы; имя это составляет важную особенность никониан, однако же за нее ни Петра Могилу, ни издателей Острожской Библии не обвиняли и не судили константинопольские патриархи, в видении которых находились и Киев и Острог, также и московские не отделялись от них и не делали замечаний.

По миролюбивому тону письма, и главное, по заявленному Фотием согласию на соединение с окружниками, под условием разрешения его недоумений, Силуан заключил, что Фотий готов перейти на их сторону. Поэтому он отправил в станицу Атаманскую своих послов (двух монахов) с письмом к Фотию. В письме своем Силуан, вместо просимого разъяснения, написал об Окружном Послании следующие, достойные раскольнического епископа, слова (приводим буквально): «Мы и вся наша церковь особого ничего о нем (Окруж.) не заключает, так как оное не содержит ничего особого, а одно учение Христовой церкви, написана с божественного писания, прежде написавших святыми и богоносными отцами, и нигде оно не установлено в чиноположении церковном читать ее не на утрени, ни на часах, ни на обедне, ни на вечерни, и не в каких собраниях мирских негде особенного не в какой канон не уложено читать ее, по чему ми и вменяем ее с прочими книжками, написанными гражданской печатью, Феодора Студита, священноинока Киприана, священноинока Дорофея и прочих святых отец учения изложенное так и окружное послание, прошу тебя более об оном более не толковать». Получив такое бессодержательное разглагольствование об окружном послании и не удовлетворившись им, Фотий обратился за разъяснением лично к послам Силуана. Монахи оказались вовсе неподготовленными и откровенно сознались, что ничего не могут добавить к письму Силуана. Оставалось ждать Александра, Цимлянского попа, которому особым письмом от Силуана поручено было докончить эту миссию, т. е. принять Фотия третьим чином и водворить его на место окружнического попа Онисима. Александр приехал в станицу Атаманскую 11 февраля. Узнав о том, что при объяснении с послами Силуана, в присутствии множества народа с обоих приходов, Фотий своими вопросами поставил своих собеседников в невыгодное положение, Александр пожелал предварительно осведомиться, в каком положении находится Фотий по отношению к окружникам и не тяготеет ли он более к православию. С этой целью, он посетил Фотия в его квартире, но увидев там единоверца, порешил, что нечего тут делать, и после обычных приветствий вскоре сухо попрощался и ушел к себе, а на утро 12 числа уехал.

14 февраля один из послов Силуана, вместе с попом Макарием, снова явился увещевать Фотия. Увещатели пригласили его на свою квартиру, куда собралось порядочно народа. В разговоре о способе присоединения Амвросия, поп Макарий, желая доказать правоспособность Амвросия, после чиноприятия, отвергал всеми признаваемый факт перемазывания, учиненного над Амвросием. Естественно, Фотий пожелал узнать: признает ли Макарий присутствие благодати Св. Духа в Греческой церкви при совершении тайны миропомазания, которая, по словам Макария, над Амвросием не была повторена? Развивая свой вопрос, Фотий поставил его так: если не признает, то где же Амвросий получил право называться епископом, не бывши еще совершенным христианином, ибо по учению церкви, не помазанные миром ниже христиане весьма? «Если же признает, то не опасно ли отделяться от церкви, обилующей благодатными дарованиями, а тем более ратовать против нее? Макарий вместе ответа начал горячиться и произносить несколько раз опровергнутые клеветы на православную церковь. После этого Фотию не оставалось ничего более делать, как присоединиться к православной церкви, в непогрешимости и святости которой он уверовал путем чтения книг и беспристрастного рассуждения о прочитанном.

15 февраля перед литургией местный священник единоверческой церкви А. Гурьев, совершил над Фотием чин присоединения. Примеру его последовали 2 семейства. Слава Богу, благоизволившему так! Да дастся и долгоденствие о. Павлу (Прусскому): его трудами посажено единоверие в здешней местности вообще и в хуторе Белоусовом в частности. Мы всегда с благодарностью к нему воспоминаем об этом.

Братское слово №5, 1887 года.

Вот что повествует о себе этот почтенный человек, оставивший заблуждения раскола:

«Я житель области войска Донского, Верхне-Чирской станицы, казачьего сословия. Имею от роду 35 лет; родители мои держались секты беглопоповцев. Сами они хотя были неграмотные, но меня пожелали научить грамоте и отдали одной старушке, у которой я и выучил азбуку и псалтырь. С малолетства я любил ходить в моленную и на клиросе читал и пел. Когда достиг восемнадцатилетнего возраста, мне сосватали невесту. Нужно было повенчаться; но беглого попа тогда не оказалось нигде поблизости, – обратились к австрийскому, Иоанну Киселеву (ныне единоверческий священник в станице Нижне-Чирской), который нас и повенчал. Мы поступили таким образом в австрийское согласие. Но родители пожелали возвратить нас в беглопоповство: приехал какой-то поп беглый, к которому и повезли нас на страстной неделе исправлять. Исправа наша происходила следующим порядком: положили мы начал семипоклонный, – впереди стоял поп, а несколько позади уставщик; взяв книгу, уставщик говорит нам: «повторяйте за мной», и начал читать нам третий чин; потом начали нас мнимым миром мазать, при нас же налив из лампады в пузырек деревянного масла. По окончании над нами чиноприятия, собралось много народа на исповедь, к которой и мы готовились. Эта исповедь наша, к удивлению всех, была общая, – все стояли вместе в одной комнате, и по прочтении некоторых молитв, поп обратясь к народу сказал: «Бог вас простит, и я прощаю!» Тем и кончилась наша исповедь. Мать моя осталась недовольна такой исповедью и говорит мне: «Сынок! что это такое? – я, может быть на своем веку мало ли грехов нагрешила, почему же он не спросил меня ни про один?» Я на это ей сказал: «Ты видела, как нас присоединяли? Что мы повторяли, того и сами не знаем! Да и принятие то происходило не от попа, а от уставщика, простеца. Так и наша исповедь не законна. И сами то они понимают, что действуют незаконно, без воли своего епископа, вопреки 39 прав. св. Апостол. Ведь если бы мы и вполне чисто пред этим попом раскаялись в своих грехах, и тогда наша исповедь ни во что бы вменилась». С того времени я стал весьма подозрительно смотреть на действия беглопоповцев, и начал входить в разговоры с начетчиками астри2йского согласия, стал читать книжки и старые книги, откуда и убедился, что нельзя быть церкви без священства и семи церковных таинств. Тогда я вознамерился было присоединиться опять к австрийцам. Но родители удерживали меня особенно потому, что в нашей станице очень мало было в то время старообрядцев австрийского согласия и их так не любили у нас, что в след им кричали бывало: «Австрияки! Австрияки!» Однажды мне пришлось в одном месте сообщиться в молении с австрийскими, и когда об этом дошло до сведения наших беглопоповщинских уставщиков, они запретили мне ходить в моленную и отлучили от всякого общения с ними в молитве, – говорили: «тебе нужно будет прочитать третий чин!» Но я под третий чин отказался идти и целых два года с ними не молился. В течение этих двух лет они неоднократно присылали за мной и через мою родительницу, чтобы я пришел к ним и покорился. Но я по убеждению совести вознамерился уже вступить в секту австрийцев, так как я видел, что у них иерархия существует в трех чинах, имеются все семь церковных таинств, без которых, как убедился я по писанию, не можно и спастись. Родители мои в то время не соглашались со мной переходить в австрийское согласие, почему и не сообщались со мной. В таком положении я находился семь лет. В то время у нас в станице австрийского попа еще не было, и часовня наших австрийцев была запечатана более десяти лет. Она стояла на высоком яру реки Дона, который во время весеннего разлива воды, угрожал обвалом. Поэтому, начальством дозволено было перенести часовню на другое, безопасное место, и по совету общества поставили ее у меня во дворе. Спустя несколько времени после этого, именно в 1880 году, австрийский епископ Силуан, объезжая свою донскую епархию, был и у нас: тогда он рукоположил во священника для наших австрийцев Савву Спиглазова (что ныне единоверческий священник в хуторе Суханове, Голубинской станицы). Он был человек хорошо начитанный, смиренный и кроткий, за что и любим был своими прихожанами. Я уже перешел тогда к австрийцам и при о. Савве исправлял должность уставщика, или псаломщика, и также пользовался расположением и священника, и прихожан. В то время и мои родители решились присоединиться к австрийскому согласию. Между тем священник наш, не прослужив трех лет, сознал неправоту австрийской иерархии и, к удивлению всех, отказался от лже-священства, присоединился к св. церкви. Его неожиданное присоединение поразило нас, как гром. Потом поднялась на него со всех сторон буря руганей и проклятий. Отец Савва терпеливо переносил все оскорбления и клеветы, помня слова пророка Давида: Да постыдятся и исчезнут оклеветающии душу мою, да облекутся в стыд и срам ищущие злая мне. Аз же всегда возуповаю на тя, и приложу на всяку похвалу твою. (Пс.70). А некоторые из прихожан очень жалели его и скорбели об его лишении. Вообще, своим присоединением он заставил многих из нас позадуматься. Мы не понимали, что это за искушение Господь на нас послал. Старались мы подыскать в писании места в оправдание своей незаконной иерархии и в обличение его за отступничество, – указывали ему за церковью мнимые ереси; но он легко опровергал все наши укоризны на церковь и обличал лживость нашего незаконного священства и мнимой церкви. И чем больше мы старались спорить с ним, прочитывая притом книги, тем более обличалось наше суемудрие; особенно не знали мы, чем оправдать прекращение у нас епископского чина на столь долгое время? Сильно мы призадумались и начали с сердечным сокрушением взывать к Богу словами пророка: Господи, посли нам свет Твой и истину Твою: та да наставит и введет нас в Церковь святую Твою! Между тем многие вожаки раскола, видя наше колебание, приходили к нам и старались заслепить нам глаза, говоря: «Мы имели священников, принимали их от ереси по 8-му правилу 1-го вселенского собора; а правило есть закон». Приводили и известные примеры Саввы и Феодосия, кои приняли Иоанна Маркионова от ереси Севировой в сущем звании патриарха, и Максима исповедника, который принял Пирра патриарха от единовольной ереси. Вот, говорили, по этим святоотеческим подобиям приняли и наши предки митрополита Амвросия, обратившегося к нам от греческой церкви. Но мы рассудили, что нечестиво мудрствовать, будто Христом созданная церковь может когда-либо лишиться собственной богоучрежденной иерархии и благодатных, преподаваемых в ней самой даров Св. Духа, а будет только заимствоваться от еретиков и таинствами и священством, как это делается у нас – старообрядцев. Церковь Христова должна иметь внутри себя самой источник благодати, а не от еретиков заимствоваться оным.

Отец Савва, после присоединения своего к св. Церкви долго жил в станице Верхне-Чирской в собственном доме, близ меня. Как бывший у него псаломщик, я нередко к нему захаживал побеседовать о смущавших меня вопросах и о мнимы ересях, внесенных якобы Никоном в православную церковь, и он мне разъяснял от писания все, о чем я спрашивал. Таким образом мало-по-малу и я стал сознавать свою неправоту и начал убеждаться в истине, – начал внимательно читать книги: Озерского, Григория митрополита С.-Петербургского и отца архимандрита Павла, от коих я совершенно познал неправоту нашей австрийской иерархии и всего старообрядчества. После этого я уже не находил возможным долго оставаться в неверии; но, познавши истину, как блудный сын, решился вместе с моими единомышленниками возвратиться в недра святой соборной апостольской церкви. 25 марта 1887 года были мы, в числе 20 душ разных семейств, священником Леонтием Колышкиным присоединены ко св. церкви на правах единоверия. Как только узнали об этом наши старообрядцы, поднялась со всех сторон злоба на нас, ругательства, проклятия; некоторые говорили: «теперь они пропали на веки вечные; теперь с ними не следует и встречаться, не только говорить и иметь общение». Да, трудно бывает тому, кто обратится ко святой церкви и должен находиться в таком обществе, где мало, или вовсе нет православных, а живут только старообрядцы: такого они считают хуже пса смердящего, ругают безнаказанно, готовы побить его камнями. Все это испытал я на самом себе. А о том, что испытал я в семействе своем, лучше умолчу. Довольно сказать, что отец и мать, устав бранить меня, истощив весь запас проклятий, решили не пить и не есть вместе со мной, – даже на светлый день пасхи не похристосовались… Как мне было это горько! И вспомнил я слова Христа Спасителя: врази человеку домашние его (Мф13:25). Однако, устав бранить меня, старообрядцы начали мало-по-малу входить со мной в разговоры, – стали спрашивать: почему ты из беглопоповской секты не пошел прямо в церковь, а пошел в австрийское согласие? Я им отвечал словами Апостола Павла: Егда бых младенец, яко младенец глаголах, яко младенец мудрстовах, яко младенец смышлях; егда же бых муж, отвергох младенческая (Кор. зач. 154). И теперь стараюсь по возможности доказывать истину и святость церкви грекороссийской.

В заключение скажу кратко и о том, какую духовную радость получил я, присоединившись к православной церкви, вступив в общение с православными епископами и получив возможность пользоваться благодатными дарами для наследия вечной жизни. Тогда святые храмы Божии, на которые я так часто смотрел бесчувственными, хладными очами, аки бы внезапно явились предо мной, и вся тварь явилась предо мной как бы иная, даже самые времена аки бы изменились. Узрел я царя и грады, и люди благочестивые, и возблагодарил Бога за великое ко мне милосердие…»

Это письмо представляет яркую картину той бесчеловечной жестокости, с какой наши раскольники целыми обществами преследуют людей, виноватых пред ними только тем, что познали истину православия.

«Ваше преподобие, отец Павел! Первое- я у вас прошу вашего пастырского благословения и святых ваших молитв. Второе – должен благодарить вас за высылку книг Озерского, которые получил прошлого 1887 года месяца марта. За них я остаюсь на столько благодарен, что не знаю, как описать: они подействовали на меня и заставили обратить внимание на ясные доказательства святого писания и убедиться в вере православной и церкви Божией, что соборная и апостольская церковь есть церковь Грекороссийская. И судьбами Всевышнего Бога я присоединился к православию 31 марта сего года, в селе Водзимонье. Это я сделал тайно и хотел долго скрывать, чтобы мог свободнее беседовать со старообрядцами. Но вскоре это обнаружилось и начались для меня с этого времени великие бедствия. У деда моего было три сына: старший Хрисанф, от которого я родился, второй Андрей, третий Гаврила, и еще дочь, моя тетка, Ирина – старая дева. Все братья разделились: дед остался жить с Гавриилом и Ириной. Так жили отдельно лет пятнадцать. В это время я сделался совершеннолетним и женился. Ремесла мы не имели никакого, как и теперь не имеем, – занимались землепашеством. Я выучился грамоте, почти самоучкой, и любил читать книги: за это меня все любили, а особенно за исполнение старообрядческих молений: всенощных, панихид и прочих, которыми я руководствовал в качестве наставника. В селении нашем, состоящем из ста десяти дворов, все старообрядцы австрийского толка, к которому и мы принадлежали; есть только три двора православных, да три двора беспоповцев. В четырех верстах от нас есть деревня Яшкино; в ней находится австрийский поп, у которого все наши старообрядцы в подчинении. В 1883 г. упомянутый дядя мой Гаврила умер внезапно, а жена его умерла еще раньше. После них остались трое детей: две девицы и мальчик. Дед с бабкой и тетка Ирина стали меня звать, чтобы перешел к ним жить, на что согласен был и мой родитель. В том же 1883 г. умерла бабка, а в 1887 г. умер дед, и я остался один управителем дома. Сироты тогда уже подросли; старшая Дарья слушаться меня не стала. Вот при каких обстоятельствах произошло мое присоединение к церкви. Я присоединился, как писал выше, тайно и таился целый месяц, но более не мог: узнали, и сам я сознался. Тогда посыпались на меня брань и проклятия со всех сторон: от родных и знакомых, от соседей и товарищей. А тетка Ирина, по подстрекательству дяди Андрея, собрала сход, чтобы выгнать меня из дому. На сходе посыпались на меня брань и клеветы, подстрекнули моего родителя бить меня, и он исполнил это: бросился на меня с кулаками и бранью среди улицы при всем обществе, а старообрядцы со всех сторон подняли крик и смех. Тут я прослезился, возвел взор на небо и сказал пред всем народом: Господи! Ты свидетель, что терплю я от родителей побои и от прочих брань и посмеяние не за худые мои дела, а за православную веру! Я спрашивал старообрядцев: почему вы так нападаете на меня безвинно? Они ответили: ты бросил старую веру! Я сказал: Вашу веру я не признаю старой; ей с небольшим сорок лет, она началась, когда приняли беглеца Амвросия. За это они ожесточились на меня еще больше. По просьбе дяди Андрея и тетки Ирины, общественники вошли в наш дом, сделали опись имущества и меня устранили от хозяйства. Тетка напоила их вином и другой раз собрала общество, чтобы устранить меня от опекунства над сиротами: опекуном выбрали дядю Андрея. Тогда он вошел в наш дом и начал выгонять нас из дому мы не пошли. Он запер все под замок, даже хлеб. Я пошел искать хлеба для жены и детей. Но куда идти? -не знаю. Вс старообрядцы ожесточились на меня как звери. Пошел к одному из православных: он дал мне хлеба обеда на два, потому что и сам был человек бедный. Видя, что мы не уходим, дядя и тетка насильно вытащили нас из избы; но я поместился в сенях. После этого они начали драться и толкать нас вон: мы все еще терпели. Однажды, пришли мы поздно с работы, и нас совсем уже не пустили, и постель выбросили. Я пошел жаловаться в волостное правление; но волостные ни в чем не помогли. Ночь была темная и холодная. Прихожу к дому, – жена сидит на улице и плачет. Когда я ходил, она сидела под окном у избы, и они облили холодной водой и ее, и спавшего у нее на руках ребенка, который закричал и заметался от испуга. Пошел я искать ночлега по домам, – так и доселе скитаемся. 20-го июля дядя и тетка опять собрали сход, чтобы отобрать от меня землю и хлеб, только что сжатый; поставили вина, – сход решил отобрать у меня и землю и хлеб. Я опять обратился в волостное правление, стал просить, чтобы мне с женой и детищем дали часть хлеба: волостные присудили дать мне воз снопов. Когда привезли и мы хотели обмолотить, дядя и тетка с Дарьей бросились бить нас, и дядя сильно прибил мою жену. Однако измолотили 88 снопов, – и вот весь мой достаток хлеба, – ешь и береги! Что теперь буду делать в великом угнетении и стеснении, без дома, без хлеба, без земли и средств к пропитанию? Вот как наши благочестивые старообрядцы поступают с православными, присоединившимися из раскола! Есть за меня заступники только три человека из православных; но и тех также теснят, зачем жалеют меня. И все это они делают с ведома и по совету своего лжесвященника, живущего в Яшкине. Ваше преподобие! Отец Павел! Помогите мне, если не средствами, то поне словесы благими. Теперь уже не о книгах пекусь, а о том, как бы не умереть с голода и не упасть духом. Поддержите меня"…

Читатели! Православные русские люди! Приидите и вы на помощь несчастной жертве раскольнической злобы! П. Х. Гуляев заслуживает особого внимания. История его обращения к церкви путем самостоятельного изучения святоотеческих писаний и самое письмо его, по толковитости изложения примечательное для самоучки-крестьянина, показывают, что он может с пользой послужить церкви особенно теперь, когда, вследствие изданных Св. Синодом правил о противораскольнических миссиях, есть особенная нужда в миссионерах по призванию. Можно удивляться даже, что человек только что обратившийся в православие, подвергшись тяжким гонениям от раскольников, обращается за помощью так далеко, в Москву, к лицу которого никогда не видывал, которого знает только по его сочинениям и которому обязан лишь присылкой книг, способствовавших его просвещению… Видно сердце подсказало ему, где всего скорее может найти он и материальную, хоть бы очень скудную, и особенно нравственную помощь. Впрочем, относительно П. Х. Гуляева можно быть уверенным, что Бог и добрые люди не оставят его без утешения и поддержки; всего важнее общее значение приведенного выше его письма. Подумайте, читатель, как ужасно положение человека, обратившегося из раскола к православной церкви и вынужденного обстоятельствами жить в среде раскольников! Раскольники любят называть православную церковь господствующей. Не есть ли это насмешка в их устах, когда вступившего в эту церковь они могут безнаказанно предавать истязаниям и обрекать на голодную смерть?! И первыми начинателями таких преступных дел, первыми палачами страждущих за православие являются обыкновенно родственники, в которых темный раскол истребил даже и естественные чувства родственной любви, а поощряют и благословляют их на это изуверство их лжеименные попы и архиереи, святотатственно называющие себя служителями Христа и совершителями Христовых таин.

Мое воспитание. – Служба при Семене Епифанове. – Беседа его с Е. С. Хохловым. – Впечатление, произведенное на меня этой беседой. – Путешествие в Киев. – Разговор с раскольническим попом. – Поклонение Печерским чудотворцам. – Служба при молении в селе Касилове. – Разговор с неокружниками. – Свидание и беседа с Тарасием. – Разговор с Григорием Козиным. – Переход в Житомир к окружникам. – Беседа с попом Аверкием. – Мои выписки о греческой церкви. – Недовольство житомирских старообрядцев – Отказ от должности.

Родители мои были старообрядцы из приемлющих так называемое белокриницкое священство, – отец был крестьянин деревни Шувой (в Гуслицах), которая, как и все соседние деревни, заселена почти одними раскольниками. В нашей деревне постоянно жил очень известный в свое время поп Семен Епифанов, которого Антоний (Шутов) сделал потом благочинным над прочими гуслицкими попами. Мне было тогда 12 лет, когда отец мой помер. Так как дом наш был просторный, то Семен Епифанов нанял его у нас для отправления своих служб. Он же посоветовал моей матери, чтобы отдала меня учиться грамоте. Мать охотно исполнила его добрый совет, и я отдан был в научение грамоте; а когда кончил учение, то Семен Епифанов определил меня к себе в дьячки. Эту должность я исполнял пр нем до самой его смерти, последовавшей в 1881 году.

Не зная ни православия, ни кривославия, как и все почти простолюдины-старообрядцы, я был дерзким хулителем православной церкви: я думал, что под именем Иисуса она верует и поклоняется антихристу; крест четвероконечный называл мерзостью, стоящей на месте святе, трехперстное сложение – печатью последнего антихриста, и проч. В таком заблуждении я пребывал до тех пор, пока не пришлось мне быть свидетелем беседы Семена Епифанова с Ефимом Савельевым Хохловым, крестьянином нашей же деревни Шувой, который, оставив раскол, находился в певчих при Никольской единоверческой в Петербурге церкви. На этой беседе Ефим Савельевич многими вопросами о прекращении у старообрядцев другопреемственной иерархии и совершения таинства священства, Хохлов спрашивал: может ли церковь Христова быть и существовать без епископства? Семен Епифанов отвечал как-то с запинкой и нерешительно, что церковь Христова некое время может существовать без епископа, что именно церковь константинопольская во время иконоборной ереси оставалась без епископов. Хохлов еще спросил: А кроме Цареграда были ли тогда где-нибудь православные епископы, или их нигде не было? Семен Епифанов, несколько подумавши, сказал: Были, и не только епископы, но и патриархи: иерусалимский, антиохийский, александрийский, и кроме сих восточных патриархов на западе, в Риме, был тогда еще православный папа. Хохлов еще спросил: а когда у вас, в продолжение почти двух сот лет, не было епископа, то где-нибудь во вселенной существовали ли, как называете, древлеправославные епископы? И если существовали, то где именно, в какой стране? На вопрос этот Семен Епифанов не дал никакого ответа, и тут же уклонился от дальнейшей беседы, сказав: «Ко мне прибыли гости, теперь нет времени более беседовать!» И тотчас вышел из комнаты. На другой день он откровенно сознался мне, что никаких гостей у него не было, а сказал он о гостях единственно для того, чтобы уклониться от ответа на вопрос Хохлова. «Да, Тимофей Егорович, – прибавил он, несколько помолчавши и со вздохом, – не только я, но и все наше общество старообрядцев не в состоянии ответить на вопрос о прерывании у нас другопреемственного архиерейства: великий это недостаток нашей церкви, что в ней столь долгое время не было православного епископства! Все писание свидетельствует, что церковь должна существовать неодоленною с тремя чинами иерархии и семью таинствами, и отнюдь не допускает быть ей без епископа; а в нашем обществе православного епископства не было по крайней мере 180 лет! Недоумеем мы, чем сей недостаток наш оправдать».

Слова эти глубоко запали мне в сердце. Они то прежде всего заставили меня приступить к чтению писания для разъяснения вопроса о истинной церкви Христовой: какой должна существовать она по назначению и обетованию ее Создателя? Слушая беседу, я поверил словам Семена Епифанова, что во время иконоборной ереси константинопольская церковь существовала без епископов; но впоследствии узнал, что в константинопольском патриархате были тогда Стефан, епископ Сурожский, и многие другие православные епископы. Потом из чтения старопечатных книг я уразумел, что как Господь един, так и церковь, Им созданная, должна быть едина; а между тем, я видел, что старообрядческих обществ существует множество, и каждое из них именует себя истинной церковью, все прочие общества почитая находящимися в заблуждении, хотя все они одинаково приемлют одни и те же старопечатные книги. Которые же именно из старообрядческих обществ составляет истинную церковь Христову? И в старообрядцах ли сия церковь? Размышляя таким образом о раздроблении старообрядцев на многие секты, стал я смотреть и на грекороссийскую церковь не так враждебно, как прежде, и стал, можно сказать, на первую ступень пути, ведущего к соединению с церковью Христовой.

По смерти Семена Епифанова я остался без должности, и прожил так около года, занимаясь чтением и изысканиями о церкви. Тогда явилось у меня сильное желание съездить в Киев для поклонения печерским чудотворцам, чтобы попросить у них помощи в познании истинной церкви Христовой, где и у кого находится она, и я уехал в 1882 году. Остановился у раскольнического попа Кирилла Кисилева, – он родом из Гуслиц же, села Гридина, и был знакомый мне человек. Я стал просить Кисилева, чтобы сводил меня в пещеры для поклонения печерским угодникам. На эту просьбу поп Кирилл дерзко отвечал: Какие тут угодники Божии! Они все уже провоняли табаком! Я содрогнулся от таких слов его и решился спросить: почему вы, отец Кирилл, так страшно и дерзостно отзываетесь о мощах, почивающих здесь угодников Божиих? Он ответил: потому, что к ним прикладываются одни хохлы, а хохлы только и живут табаком! Я сказал на это: хохлы своим табачным запахом не могут умалить святость нетленно почивающих здесь угодников Божиих, как не может умалить никто прикосновением хотя бы и скверных уст: я не гнушаюсь лобзания хохлов, напротив вседушно желаю помолиться у гробов угодников Божиих и облобызать святые мощи их.

Поп Кирилл о св. мощах более спорить со мной не стал, однако идти в пещеры отказался. Я отправился один. Здесь я видел, с каким усердием молился православный народ, как бедные хохлики и хохлушки падали на землю пред св. мощами угодников Божиих и со слезами на глазах лобызали их, – и невольно пришли мне на память жесткие, оскорбительные для православного слуха, слова попа Кирилла, и сказал я в уме своем: вот до какого жалкого положения дошли мы, старообрядцы, что и самые наши пастыри издеваются над усердием к святыне православного народа и кощунственно отзываются о самых мощах угодников Божиих! И начал я вместе с православным народом подходить к мощам угодников Божиих, со страхом и трепетом лобызал их, и ощущал от них не запах табака, как дерзко утверждал поп Кирилл, а благоухание святыни. Я молил угодников Божиих вспомоществовать мне в отыскании истинной церкви Христовой, в коей несомненно было бы иметь надежду на получение спасения и наследия царства небесного.

Из Киева я отправился в село Красиловку к купцу Калашникову, который, как после оказалось, принадлежал к числу неокружников. Калашников принял меня охотно, и в звании уставщика при его моленной я прожил у него полтора года. Живя здесь, я познакомился с некоторыми выдающимися лицами из числа неокружников, – именно с Добрянским попом Григорием Козиным (которого иначе зовут Пататах), Филиппом Юковым и Трофимом Кожевниковым, кои проживали близ Красиловки, снимали землю для посева хлеба. Однажды, именно в праздник Рождества Христова, после утрени, собравшиеся люди в числе коих находились и помянутые лица, завели между собой разговор о церкви православной, и всячески поносили ее за изменение якобы древлеправославной веры. Затем они обратились ко мне с таким вопросом: Тимофей Егорович! к какой вы вере принадлежите?

Вопрос этот меня до крайности удивил. В моленной я первенствую, за службой читаю св. Евангелие, а между тем спрашивают меня, к какой вере я принадлежу! Однако же я скоро понял цель вопроса: им хотелось узнать, не принадлежу ли я к числу окружников, к которым я действительно принадлежал. Имея это в виду, я ответил им обще, что принадлежу к христианской.

Они еще спросили: А к какой секте ты принадлежишь?

Я ответил: Я не сектант; ни к какой секте не принадлежу, а считаю себя православным христианином.

Тут поп Григорий сказал прямо: Нам желательно знать, и ты нам скажи, к кому ты принадлежишь, – к окружникам, или неокружникам?

Видя, что они добираются до меня, я недоумевал: как им ответить? Сказать правду, – объявить, что принадлежу к числу окружников, боялся: ибо в таком случае лишился бы места и насущного хлеба; а сказать неправду, что будто-бы принадлежу к числу противоокружников и разделяю их жестокие мнения относительно грекороссийской церкви, опасался греха. Опасение лишиться места взяло однако же вверх, и я ответил, что не знаю, какое есть Окружное Послание.

Тогда Филипп Юков спросил: во время богослужения у вас в моленной, на родине, за какого архиерея молились?

Я сказал: За Иосифа.

Тогда все с радостью заговорили: он наш, неокружник! И стали мне разъяснять, чем разнятся неокружники от окружников. «Если бы у вас, – сказали мне в заключение, – молились за Антония Шутова, то значило бы, что вы состояли в числе окружников, и мы сейчас бы удалили тебя, как человека чуждого нам по вере, и послали бы тебя вон в ту церковь»! При этом из окна указали на церковь православную.

Такая вражда противоокружников к окружникам меня поразила: ведь окружники и противоокружники, рассуждал я, принимают одно и то же белокриницкое священство, одни и те же содержат старопечатные книги и старые обряды, а между тем друг друга обзывают еретиками! Кто же их старообрядцев прав и кто виноват? и не все ли они уклонились с пути истины, покинуть свою матерь – православную церковь?

Живя у Калашникова, я познакомился и с епископом неокружников Тарасием черниговским и бессарабским.

Объезжая свою паству, он прибыл к нам в село Красиловку накануне Вербного воскресенья, то есть в Лазареву субботу. В Вербное воскресение Тарасий совершил у нас службу, один, – без священника и без дьякона, при большом стечении народа. Тарасий был облачен, как подобает архиерею, во все архиерейские облачения; но архиерейство к нему как-то не приставало. Кадил спешно и в порядке службы часто сбивался. Мне очень хотелось узнать мнение Тарасия об Окружном Послании. Поэтому, в Великий понедельник, улучив свободное время, я спросил Тарасия: Владыко! соблаговолите мне объяснить, что находится вредного для православия в Окружном Послании?

Тарасий ответил: В Окружном Послании находится вред тако й, что оно отворяет дверь для вступления в церковь Никонианскую.

Я еще спросил: Чем же оно отворяет дверь в грекороссийскую церковь?

Тарасий ответил: Тем, что под именем Иисус мы разумеем антихриста, воцарившегося в русской церкви со времен патриарха Никона; о Окружное Послание напротив, проповедует под именем Иисус быти истинного Бога, сшедшаго на землю нашего ради спасения. Если согласиться с учением Окружного и веровать под именем Иисус быти истинному Богу, то нужно поставить себя в число никониан, кои под именем Иисус признают истинного Бога. Вот и значит, что Окружное есть дверь в никонианскую церковь.

Я заметил: Владыко, под именем Иисус нельзя разуметь другого Бога – антихриста, якобы воцарившегося в русской церкви от лет патриарха Никона: святое писание сказует последнему антихристу быти не конце сего мира. В книге, именуемой Златоуст, в слове 99, в 20 неделю пишется: «Скончавшужеся року жития, и оставшим трем летам и пол, и в та лета будет царство антихристово. По окончании же трех лет и пол царства его, послет Господь ангелов своих, Михаила и Гавриила, и вострубят в рога овня, и во мгновение ока воскреснут мертвые». Вот, по сему свидетельству, антихрист явится при самом конце мира и царствовать будет только три лета с половиной; а со времени патриарха Никона протекло уже более двухсот лет. Как же можно относить воцарение антихриста ко времени патриарха Никона? Притом, отличительное свойство антихриста будет состоять в том, что он выдаст себя за Бога. Блаженный Феофилакт Болгарский, толкуя слова Христовы в евангелии от Иоанна (зач. 17): Аз приидох о имени Отца моего, и не приемлете Мене, аще ин приидет о имени своем, того приимете¸ говорит: «Ин антихрист яве… себе единаго хощет явити, яко един Бог есть». «Показуя себе яко Бог есть» (Благов. л. 86) А такого человека, который называл бы себя Богом и велел бы кланяться ему, как Богу, в грекороссийской церкви никогда не бывало, и теперь нет. Поэтому, мне кажется, понимать, что в русской церкви уже царствует антихрист, значит не верить Писанию; а утверждающие не согласно с Писанием в учительном Евангелии еретиками именуются.

Тарасий от моих слов пришел в смущение и, несколько подумавши, сказал: стало быть ты и меня признаешь за еретика?

Я сказал: Вас, Владыко, я не называю еретиком; я говорю только, что святое Писание называет еретиком того, кто не по писанию мудрствует.

Тарасий: Я вижу, что ты хочешь быть защитником имени Иисус! Нет, Тимофей Егорович, блюдись сего имени; оно есть прелесть и дверь в никонианскую церковь. Многие из старообрядцев так рассуждали, как ты рассуждаешь, да потом ушли к никонианам.

Я сказал: Владыко! Я не без основания опасаюсь под именем Иисус признать антихриста. Мне приходилось видеть, что и в самых древних книгах написано имя Христа Спасителя с двумя гласными буквами: Иисус; да и в патриарших книгах, именно в Евангелии, напечатанном при Гермогене, патриархе московском, в лето 7114 (1606), почти за пятьдесят лет до патриарха Никона, напечатано в Евангелии от Матфея: и҆і́съ хрⷭ҇во ржⷣ҇ство, и в Евангелии от Луки (зач. 99): и҆і́съ рече и́мъ. Имя Иисус и в Филаретовском Евангелии находится напечатанным. Если под именем Иисус разуметь антихриста, то выйдет, что воцарение его уже последовало во времена патриархов Гермогена и Филарета; но так утверждать не может никто из здравомыслящих старообрядцев, ибо все старообрядцы признают русскую церковь при этих патриархах сиявшей полным благочестием.

Тут я хотел было представить из древних книг еще некоторые свидетельства об имени Иисус; но Тарасий меня прервал и с сердцем сказал мне: Что ты меня учишь! Такой молодой, да хочешь умнее быть стариков! Старики были поумнее тебя, да не учили защищать хохлацкого Иисуса!

Я понял, что в беседе с Тарасием об имени Иисус зашел далеко; поэтому счел нужным попросить у него извинения.

Я сказал: Владыко! У меня и в уме не было учить вас; я только хотел показать, что под именем Иисус несправедливо признавать антихриста.

На этом моя беседа с Тарасием и кончилась. Она еще больше усилила мои сомнения о старообрядчестве. Вот, подумал я, и сами архиереи наши основываются не на Писании, а не стариках, не разбирая, правильно ли старики учили, или неправильно! Что же сказать о прочих старообрядцах?..

Спустя несколько времени, после беседы с Тарасием, я выбрал удобный случай поговорить с попом Григорием Потатахом (Козиным) о церкви грекороссийской.

Я спросил: Мы признаем церковь грекороссийскую еретической; скажите мне, каким именно еретикам она подобна?

Григорий ответил: Грекороссийская церковь подобна иконоборной ереси.

Я спросил: Чем она уподобляется иконоборной ереси?

Поп Григорий, вместо ответа на мой вопрос, стал мне говорить: Что за нужда тебе спрашивать о никонианской церкви? разве хочешь в нее идти? Смотри, брат, не заговаривайся об этом; а то живо полетишь отсюда.

Я ответил: Благодарю вас за предостережение, и я больше не стану вас спрашивать о церкви грекороссийской; но, Бога ради, вот что вы скажете мне: наше общество, находясь около двухсот лет без епископа, могло ли составлять церковь Христову полную, вратами адовыми неодолимую, или не могло? Наши отступники говорят, что без епископства не может существовать истинная церковь. Скажите, – правду ли они говорят?

Поп Григорий, видимо осердился на меня за такой вопрос. Он сказал: Вот тебя нечистый чем мутит! я вижу, что ты стал с истинного пути сбиваться. Смотри, и нас не запятнай никонианскими мнениями! Нужно Петру Емельяновичу сказать, чтобы он тебя уволил от должности.

Я заметил Козину: Скажите, отец Григорий, какое преступление я сделал пред хозяином, чтобы он, не обижая меня, мог уволить от должности? А если вы за мной заметили наклонность к переходу в грекороссийскую церковь и желаете удержать меня от этого, так вам надобно с кротостью объяснить мне ошибочность моего понятия, а не угрожать отказом от должности. Ведь вы же сами одной из главных вин грекороссийской церкви поставляете гонения на старообрядцев, всегда говорите: «не тот прав, кто гонит, а тот прав, кого гонят»; между тем сами, не зная за мной ничего худого, угрожаете мне наказанием, хотите гнать меня! Ведь вы сами себя осуждаете!

Григорий сказал: Много вас таких, зараженных духом никонианства! Врачевать вас сил не хватит! Нечего с тобой говорить, а нужно рассчитать, – иди от нас и рассуждай, как знаешь!

Тут я увидел, что говорить мне с такими изуверами и жить с ними невозможно. Скрепя сердце, стал я искать случая – поскорее с ними расстаться. Случай вскоре представился: я уехал в город Житомир, в уставщики же к здешним окружникам, находящимся под видением Сильвестра балтского. У житомирских окружников поповствовал поп Ермил, мой земляк, из гуслицкой деревни Яковлевской; но он, вскоре по моем определении, выбыл из Житомира на родину, куда общество пригласило его в попы; а в Житомир на место Ермила поступил поп Аверкий, обращенный из неокружников в окружники. Аверкий имел уже в то время очень снисходительное понятие о церкви грекороссийской, почитал ее не нарушившей коренных догматов веры. Поэтому нередко мы с ним ходили в православный соборный храм слушать архиерейскую службу; но поп Аверкий мене наклонен был к церкви православной, нежели я. И потому, когда мы заводили об ней речь, Аверкий говорил мне: хотя церковь грекороссийская не погрешает в догматах веры, однако некоторые плевелы содержит.

Я спросил: Какие же плевелы находятся в грекороссийской церкви?

Аверкий ответил: Вот какие: священники службу отправляют вопреки устава, с большими пропусками; крестятся неистово, небрежно, не донося руку на чело и живот, на правое и левое рамо; посты нарушают употреблением скоромной пищи; без зазора курят табак и курение не ставят в грех, и проч. Вот, по-моему, плевелы, которые находятся в церкви грекороссийской.

Я спросил: Скажи, отец Аверкий, можно ли из-за указанных тобой плевел отделяться от церкви?

Аверкий сказал: На это я утвердительно ответить не могу; но только опять скажу, что небрежная служба и слабость духовенства церкви грекороссийской весьма соблазнительны для старообрядцев и служат для них большим препятствием к соединению с церковью.

Я заметил. Аверкию: Святое Писание не велит нам удаляться от церкви за греховные слабости, или как ты называешь, «плевелы» некоторых священнослужителей. В толковом Апостоле сказано: «Да аще и узрим в церкви плевелы, обаче сим не вреждается вера и любовь наша, понеже, видяще плевелы в церкви, не исходим от церкви и не отделяемся» (лист. 686). Вот видишь, отче, что св. Писание свидетельствует, – через греховные плевелы не велит от церкви отделяться; а мы, старообрядцы, вопреки писанию отделялись от церкви, не указав за ней никаких погрешений в догматах православной веры.

Аверкий ответил: Если так, то нам нужно в церковь идти.

Я сказал: Да, вне церкви находиться страшно. В Большом Катехизисе сказано: «кроме церкви Божией нигде же несть спасения; яко же при потопе вси, елицы с Ноем в ковчезе не бяху, истопоша, таково и в день судный вси, иже ныне в церкви святей не будут, тии во озеро оное огненное ввержени будут» (Больш. Катех. гл. 25).

Аверкий на это заметил: Нет, Тимофей Егорович! Старообрядцам очень трудно переломить себя, трудно оставить любимое старообрядчество и идти в церковь! Для этого нужно большое мужество, а не всякий его имеет.

Я сказал: В этом я с тобой вполне согласен, что природному старообрядцу очень трудно перейти в православную церковь, – придется перенести не только от чужих, но даже от своих родных, много горьких укорительных слов, а, пожалуй, и еще хуже что-нибудь, и сердце кровью обольется, когда подумаешь об этом; но вне церкви находиться еще страшнее. Что если постигнет смерть! «Вси, иже, ныне в церкви святей не будут», тогда, в день судный, «во езеро оное огненное ввержени будут».

Аверкий ответил: Ты, Тимофей Егорович, поступай как тебе угодно; но я еще хорошенько подумаю, как бы не впасть в ошибку.

Я со своей стороны подтвердил, что не нужно спешить переходом, а надлежит достоверно узнать правоту церкви грекороссийской.

Тогда мы оба на этом и остановились. Я продолжал разыскания о церкви, – особенно занимал меня вопрос о церкви восточной. Я рассуждал: положим, что русская церковь, как утверждают старообрядцы, пала через книжное исправление при патриархе Никоне; но когда подвергалась падению восточная церковь? Во времена п. Никона там никакого книжного исправления не было и никаких споров из-за того не происходило; а между тем старообрядцы вместе с Российской и всю восточную церковь считают падшей в ереси. О восточной церкви я искал свидетельств в старопечатных книгах: Кирилловой, о вере, Большом Катехизисе, и других, который находились при молельной и которыми я свободно мог пользоваться. В Книге о вере я нашел свидетельство, что восточная церковь «ни в чесом установления Спасителя своего и блаженных Его ученик, и св. Отец предания и семи вселенских соборов, Духом Святым собранных, устав не нарушает, не отменяет, ни прибавляя, ни отнимая что, но яко солнце единакою лучею правды всегда, аще и в неволи пребывая, святится правою верою» (гл. 2, л 27 на об.). И еще: «Кто не слушает четырех патриархов восточных, и от них освящаемых, той самого Христа не слушает и отметается от него». Читая такие и подобные листы в книге, столь уважаемой старообрядцами, я невольно задумывался и спрашивал себя: как же наши старообрядцы утверждают, вопреки столь ясным свидетельствам, что будто бы восточная церковь пала давно, еще до Никона, заразившись разными ересями? Читал еще в той же книге: «Кто не приобщает себя сионскому исповеданию и сродных в Иерусалиме не имать, таковый не подобен будет и небесного имети, и иже церкви сионские общения себя удаляют, врази Божии бывают, а бесам друзи». Опять недоумение: как же наши старообрядцы могут иметь надежду на наследие небесного Иерусалима, когда не только сродных себе в сионской и иерусалимской церкви не имеют, но и поносить ее, называя еретической? Больше же всего я задумывался над следующим местом Книги о вере: «по тысящи лет от воплощения Божия Слова Рим отпаде со всеми западными странами от восточной церкви; в 599 лето по тысящи жителей в малой Руси к римскому костелу приступили. Се второе оторвание христиан от восточной церкви. Егда исполнится 1666 лет да не нечто от преждебывших вин зло некако не пострадати и нам» (л.272). Если предсказание это сбылось, – рассуждал я, – то кто же отступил от восточной церкви? Сказать, что восточная церковь отступила, нельзя: ибо как восточная церковь может отступить от восточной церкви? И притом в означенное время никаких замешательств в восточной церкви не было. Произошли тогда замешательства в нашей, российской церкви: церковная власть, желая именно полного согласия с восточной церковью, а не отступления от нея, произвела тогда исправление книг по греческим подлинникам, а предки старообрядцев, признав это исправление ересью, отделились от церкви и российской и грековосточной. На ком же исполнилось предсказание Книги о вере, что как бы не случилось в 1666 году нового отступления от церкви восточной?

Найденные мной в старопечатных книгах свидетельства о православии восточной церкви, с такими своими рассуждениями, я вносил в особую тетрадь, и из них составилась у меня целая книжка. Поп Аверкий взял у меня почитать эту книжку, а у него случайно увидал ее Семен Погорелов, один из житомирских окружников. Прочитавши мою книжку, он спросил Аверкия: Кто это писал? Поп Аверкий выдал меня – сказал: тетрадь эту составил наш уставщик, Тимофей Егорович. Погорелов представил мои выписки попечителю общественно моленной Трофиму Акинфееву Варварову, а этот, не сказав мне ничего, в первый же воскресный день после литургии объявил об них всему обществу, какое находилось в моленной.

«Наш дьячок сбился с истинного пути, – начал говорить он, – похваляет хохлацкую (т.е. православную) церковь». И, вынув из кармана мою тетрадь, начал вслух читать из нее только мои рассуждения, а свидетельства старопечатных книг о неповрежденности восточной церкви опускал. Я пробрался стать рядом с попечителем, остановил его чтение и говорю: «Трофим Акинфеевич! Зачем же вы читаете только одно мое рассуждение о восточной церкви, а свидетельства старопечатных книг, из коих мои рассуждения вытекают, опускаете? Как хотите, а так вы поступаете неправильно. Если вы находите нужным читать мою тетрадь, то читайте ее всю сполна». Попечитель стал читать, что было написано в тетради, подряд и прочитал следующие слова Книги о вере: «Кто не слушает восточных патриархов, тот самого Христа не слушает». Тут я возвысил свой голос и сказал: «Слышите, братия, уважаемая вами старопечатная Книга о вере велит во всем слушаться восточных патриархов; а мы не только не слушаем их, но именуем еще еретиками. Отсюда и является невольное сомнение: правильно ли мы понимаем о восточной церкви. Мы всегда говорили, что неизменно следуем учению старопечатных книг; а на деле выходит, что вовсе их не слушаем, даже противимся им». Тогда народ против меня заговорил волной голосов: «Сам ты своим великомудрием сбился с пути истины, да и нас хочешь утащить за собой в хохлы!» А старики кричали попечителю: «разочти его! а то он всех у нас смутит»! Я пытался привести в сове оправдание другие свидетельства о неповрежденности восточной церкви; но мне и слова не давали выговорить.

На другой день призвал меня к себе попечитель и сказал: Зачем ты писал тетрадь? Как осмелился оправдывать восточную церковь, которая давно уже пала ересями?

Я стал оправдываться, – говорю ему, что тетрадь свою я составил не от своего смышления, а на основании старопечатных книг: «Кирилловой» и «о вере»; эти книги и вините, а не меня.

Попечитель сказал: Нам до книг надобности нет; а тебя больше держать не будем. Выдал мне причитающееся жалование и сказал: иди от нас куда знаешь…

Возвращение на родину. – Поступление на службу при окружнической часовне в Павловском Посаде. – Беспорядки у павловских старообрядцев. – Беседа раскольнических попов. – Вопросы, данные Перетрухину, и разговор с ним. Отказ от поставления в попы. – Вопросы, поданные Савватию. – Письмо Перетрухина и насилие раскольников. – Просьба раскольническим епископом. – Пребывание в Никольском единоверческом монастыре. – Отъезд в Пензу и присоединение к церкви.

Из Житомира я выехал в октябре 1884 года и отправился к себе на родину. По пути я опять заехал в Киев для поклонения печерским угодникам; просил у них помощи в разыскании истинной церкви и в перенесении постигших меня и угрожающих мне на этом пути неприятностей. В деревне своей я прожил около шести месяцев, занимаясь чтением книг. Мать моя, женщина неграмотная, очень сетовала на меня, видя, что я с таким прилежанием читаю книги, и не только старопечатные, а еще и новой печати. Она часто говорила мне: «несдобровать тебе, парень! книги тебя утащат в Гридинскую церковь (т.е. в приходскую православную церковь села Гридина, находившегося в трех верстах от нашей деревни)! Сначала я пытался делать матери некоторые возражения и объяснить ей нужду и пользу чтения книг; но заметив, что от моих объяснений она приходит только в большее раздражение, перестал говорить, и на все упреки ее отвечал молчанием.

В это время я вошел в близкое знакомство с заведующим книжной лавкой Братства св. Петра митрополитом Е. А. Антоновым и приобрел от него направленные против раскола разные книги и книжки, как-то: «Выписки» Озерского, сочинения архимандрита Павла, «Истинно древняя церковь» и пр. Я стал читать эти книги со вниманием, и еще яснее увидел совершенную неправоту раскола. Когда случалось говорить со своими о вере, я стал уже прямо защищать православную церковь. За это мать и родственники всячески поносили меня. Брань их я переносил с терпением; однако же, видя их неприязненность ко мне, решился уйти с родины.

Я поступил в дьячки к попу Сергию в Павловский Посад (Москов. губ.). Поп Сергий из гуслицкой деревни Иванищева, родственник умершему Антонию второму, епископу противоокружников.

Павловское общество окружников, к которому я поступил служить, незадолго до этого составилось из лиц, перешедших от общества неокружников; должность попечителя занимал Герасим Федотов Горшков, тоже из бывших неокружников. Для более чинного порядка при Богослужении Горшков составил устав и просил попа Сергия, равно и всех более значительных общественников, скрепить его своим подписом и внести в употребление. Явились ему противники; из них самой рьяной была купчиха Дарья Мартынова Шишова, которую обыкновенно именовали патриаршей. Поп Сергий находился у «патриарши» в полном подчинении, – без ее ведома шагу не смел ступить. Устав Горшкова поэтому оставался неподписанным, и между общественниками возникли споры и раздоры, грозившие разделением общества. Всех больше ратовал против устава из угождения патриарше некто Иван Викулов, человек грубый. Раз, именно в великий праздник под Вербное воскресение после утрени, в часовне, против самого алтаря, Викулов произвел такую ссору с Горшковым, что чуть алтарь не повалили, – и Викулов, не страшась алтаря, произносил самые площадные ругательства.

После этой перебранки павловское общество окружников действительно разделилось на две враждебные стороны: поп Сергий, прежде стоявший на стороне «патриарши», перешел теперь на сторону Горшкова, за что бедный много принял укоризн и поношений от властолюбивой раскольницы. В свое оправдание он говорил ей, что владыка Савватий приказал ему быть заедино с Горшковым и что против повеления владыки он идти не может; но Шишова кричала ему: «Что тебе владыку слушать! не он тебя кормит, а я кормлю! вспомни-ка, сколько благотворений я тебе делала! Как бы не я, то был бы ты ничто»! И долго таким образом она усовещивала попа Сергия, который наконец дал ей обещание перейти от Горшкова опять на ее сторону. Это происходило при мне, и, слушая их, я подумал: Вот, – баба, а самого владыку Савватия ставит ни во что! И не везде ли у нас – старообрядцев разные купчихи Дарьи мешаются в церковные дела!

Вообще, беспорядки, происходившие у павловских старообрядцев, сильно возмущали меня и делали невыносимым пребывание в расколе. И не меня только смущали эти беспорядки, – даже поп Сергий, и тот стал помышлять тогда о церкви православной. К нему в Павловский Посад нередко приезжали живущие не в дальнем расстоянии другие старообрядческие попы: Леонтий из деревни Улитина, Алексей из деревни Игнатьева и Алексей же из деревни Филимонова. Два первые тогда служили в Богородске, на фабрике Арсения Морозова, а последний служил в Москве у богатой купчихи Дарьи Морозовой. Из Москвы он часто ездил в свою деревню Филимоново и бывал у попа Сергия. Однажды собрались они все четверо и разговорились о беспорядках, происходящих в старообрядчестве, причем называли их главной причиной уклонения некоторых старообрядцев в грекороссийскую церковь. Я находился тут же, и очень рад был такому их разговору. Как будто ничего не зная, я спросил о каких беспорядках говорят они.

Попы ответили: «Ужели ты не знаешь? Да вот, например, как поступили с отцем Алексеем (игнатьевским)! Арсентий Иванович (Морозов) упросил Савватия поставить его в попы к себе на фабрику; Савватий поставил, и о. Алексей служил, как следует; но вдруг Арсентий, безо всякой причины, увольняет его, а на его место велел Савватию поставить себе другого попа! И раньше отца Алексея бывших у него на фабрике попов: Савву, Ивана и проч., Арсентий тоже удалил по своему капризу, а вместо их Савватий по его приказанию поставил новых. Вот и теперешнему попу, посмотри, не даст года прослужить, – уволит и поставит другого»!

Ставит и увольняет попов Арсентий Иванович, продолжали собеседники, с той целью, чтобы только размножить их как можно больше; а того не подумает, чем они будут кормиться! Тут они рассказали мне, что Духовный Совет воспретил Савватию без согласия прочих членов Совета ставить попов для Морозова, а Савватий и Морозов не смотрят на это распоряжение Совета, продолжают ставить новых попов. Не безобразие ли это, что богатый фабрикант вмешивается в духовные дела? Тут поп Алексей рассказал, как Морозов удалил его от должности: «Савватий поставил одного гусляка в попы на Тюмень; но ему в такую даль ехать не захотелось, и пред самым отъездом он прикинулся нездоровым, во время служения обедни упал. Нездорового нельзя было посылать, и он был оставлен в Москве. Впоследствии обнаружилось, что он с намерением выдал себя за нездорового человека, и Савватий за это очень рассердился на него, – хотел расстричь. Тот обратился к Арсентию, и Арсентий не позволил Савватию так поступить с попом и взял его к себе на фабрику, а меня уволил, – иди куда хочешь! Вот какая справедливость у Арсентия Ивановича»!

Я сказал: Морозов уже известный человек; но почему же Савватий ставит в попы всякого, кого бы ни прислал Морозов, не разбирая, достоин ли человек принять священство, или не достоин?

Попы сказали: «Нашему владыке кого ни приведи Арсентий, всякого поставит, лишь бы денег побольше дал»!

Вообще они очень бранили Арсентия Морозова и Савватия за излишнее размножение попов.

Этот откровенный разговор раскольнических попов дал мне новый повод внимательнее размыслить о старообрядчестве. Я постоянно имел в памяти слова Господни: созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ей (Мф. зач. 67). Слова Божии, – рассуждал я, – действительны, тверже неба и земли: небо и земля прейдут, а словеса моя не прейдут, сказал Христос. А над обществом старообрядцев сии слова Господни: созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ей, не исполняются, ибо именуемая старообрядческая церковь не пребыла в том виде и устройстве, в каком создал сою церковь Господь и обещал сохранить неодоленной, напротив потерпела одолжение, – чин другопреемственного православного епископства прекратился в ней и совершение таинства священства не существовало около 200 лет, а без него не могли существовать и прочие шесть таинств, так как все они совершаются по силе таинства священства; без иерархии же и таинств общество старообрядцев не могло составлять церкви Христовой, и теперь не составляет, так как Амвросий, бежав от своего патриарха и прокляв церковь, в которой сам принял хиротонию, не мог восстановить у старообрядцев иерархию и совершение таинства священства. Твердо убедившись в этой истине, а принял решительное намерение оставить раскол и присоединиться к православной церкви. Но прежде этого, для совершенного успокоения моей совести, я почел нужным обратиться за разъяснением своих сомнений о старообрядчестве к главным старообрядческим учителем, и прежде всего к секретарю Духовного Совета Клименту Перетрухину. Я написал четыре вопроса, и 25 мая минувшего 1886 года лично вручил их Перетрухину, бывшему у нас в Павловском Посаде. Я спрашивал: 1) Как понимать о церквах греческой и киевской, употреблявших троеперстие, – были ли они православны до лет патриарха Никона, или не были? 2) Обретаются ли какие-либо новодогматствования, в греко-российской церкви? и если обретаются в ней ереси, то каким именно свойственны они еретикам? 3) За неимением священства и таинства св. причащения, как известно, мы обвиняем беспоповцев, именуя их не верующими Христу; а они этот недостаток возлагают на судьбы Божии: может ли служить для них оправданием эта ссылка на судьбы Божии? 4) Не имея священства, могут ли беспоповцы иметь надежду на получение спасения? Прошло четыре месяца, а от Перетрухина на эти мои вопросы никакого ответа не было. Я поехал в Москву, и нарочито сходил в канцелярию Духовного Совета, чтобы напомнить Перетрухину о моих вопросах и узнать, почему не дает он ответа. Перетрухин сказал: «Отвечать на твои вопросы письменно я не буду, потому что, если ответить правильно, то люди, неусовершившиеся в ведении священного Писания, будут придираться ко мне, и я легко могу потерять свою должность, с которой соединен для меня большой интерес. Кроме того, подвергнешься еще преследованию от наших пастырей, как подвергся покойный Иларион Георгиевич, составитель Окружного Послания. Я попросил Перетрухина ответить мне хотя словесно, и он согласился; но на два первые вопроса ответил уклончиво, а на последние сказал прямо, что ссылка беспоповцев на неисповедимые судьбы Божии не может оправдывать их в лишении священства и таинств. Такой ответ Перетрухина о беспоповцах послужил для меня явным обличением неправоты и общества поповцев. Осудив беспоповцев за неимение священства, и за то, что в оправдание этого неимения ссылаются на судьбы Божии, Перетрухин вместе с ними осудил и поповцев, ибо и поповцы, двести лет не имея епископа, также лишены совершения таинства священства и также в оправдание этого лишения ссылаются на судьбы Божии.

На другой день по возвращении моем из Москвы, Савватий прислал ко мне в Павловский Посад своего писца Николая Иванова с предложением принять сан священства. Нужно сказать, что прежде этого Савватий сам лично просил меня о том же, говоря: «на тебя пал жребий принять сан священства». Но и тогда Савватию, и теперь его писцу я сказал, что принять сан священства не могу. почитая это великое иго выше моих сил. Спустя несколько дней писец опять письмом от имени Савватия просил меня прибыть в Москву. 14 августа явился я к Савватию. Он опять стал уговаривать меня, чтобы я принял сан священства: «о тебе, Тимофеюшка, христиане свидетельствуют, что ты человек смирный; посему прошу тебя дать согласие на вступление в сан священника».

Я ответил: Меня священные правила не допускают ко вступлению в священнический чин.

Савватий: Как не допускают? Когда же избирать, как не таких? Об тебе народ свидетельствует, что ты достоин священства, а глас народа есть глас Божий.

Я ответил: Мне от роду только 26 лет; а правила церковные раньше тридцати лет воспрещают ставить во священника.

Савватий: За это не беспокойся! Правила в моих руках; из них я могу сделать исключение.

Я сказал: Сан священнический – дело великое, требует внимательного размышления. Прошу позволить мне хорошенько обсудить о вашем предложении.

Савватий: Ништо, ништо! подумай хорошенько!

Вышед от Савватия, на пути в Павлово я рассуждал. «Как могу я принять сан священства от Савватия, когда сомневаюсь в том, имеет ли он и право поставлять священников, когда сама австрийская иерархия внушает мне великие сомнения? В обществе старообрядцев столько времени таинство хиротонии не совершалось, епископов не было; значит и церкви Божией оно не составляло: откуда же могло взяться у них законное архиерейство? Итак, может оно быть законным после прекращения на столь долгое время? Христос не сходил вторично на землю для восстановления старообрядцам своей иерархии». Обуреваемый такими мыслями, я признал необходимым отказаться решительно от принятия священного сана, хотя житейские выгоды и склоняли меня к иному решению. Я был очень утешен, что и жена моя поддержала мою решимость дать отказ Савватию. Она говорила: «Не меняй ложь на деньги, не губи души за хорошую жизнь в попах». И мало того, что я отказался идти в попы; тогда же я принял решение совсем оставить и общество старообрядцев.

7 сентября я отказался от должности при попе Сергие и поехал в Москву к Савватию, чтобы и ему объявить свой отказ от поповства. Савватия я не застал в Москве, – он уезжал в своей любимый сибирский край. Но в квартире Савватий я неоднократно беседовал о недоуменных вопросах с секретарем Духовного Совета Перетрухиным. Между прочим я рассказал ему о беседах Онисима Швецова с миссионером-слепцом Шашиным, при мне происходивших в нашей деревне Шувой 15, 16 и 17 августа. Перетрухин не только не одобрил беседу Швецова, а и прямо осудил, называя его, как и Антония Шутова, заразившемся несправедливыми мнениями беспоповцев. Затем я предлагал также Перетрухину разные вопросы о несостоятельности раскола: эта беседа моя с Перетрухиным напечатана в «Братском Слове». На беседе Перетрухин путался: епископов православной церкви называл еретиками и этих же еретических епископов признавал имеющими дар благодати Св. Духа на связание и разрешение грехов.

Ожидая возвращения Савватия, я решился для вящшего уяснения истины изложить важнейшие из своих сомнений в форме вопросов, или вопросительного послания к самому Савватию и состоящему при нем Духовному Совету, с просьбой – дать на оные удовлетворительное разрешение. 20 сентября, когда Савватий возвратился уже из поездки в Сибирь, я лично передал ему мои вопросы и отправился из Москвы в Павлово. Здесь скоро узнали и о поданных мной вопросах Савватию и о намерении моем присоединиться к церкви. Чтобы отклонить меня от исполнения этого намерения, многие павловские старообрядцы приходили ко мне с увещанием; а из Москвы от Перетрухина, спустя всего три дня после подачи мной вопросов, прислано было отвещательное письмо. Письмо адресовано было на мое имя и прислано с Иваном Андреевым Корякиным, которому однако же приказано было передать письмо попу Сергию, и отнюдь не давать мне в руки, а попу Сергию вменялось в обязанность вычитать его мне при собрании старообрядцев. Сергий действительно пригласил меня к себе на квартиру, в которой собрались старообрядцы, и стал читать письмо. Оно было озаглавлено такими словами: «Восхотеша быти мудри, объюродеша». Потом в письме следовало обращение ко мне. Когда Сергий прочел это обращение, я сказал: «письмо пишется ко мне; позвольте, я сам его прочитаю». Старообрядцы не дали мне письма, а велели читать его попу Сергию. Сергий прочитал; а потом сказал мне: вот вам и ответ! такого ли ожидали вы?

Я ответил: В прочитанном письме нет совсем ответа на мои вопросы. Перетрухин говорит здесь только о возможности принятия хиротонии от еретиков. Но я знаю и без его указаний, что церковь имеет власть принимать приходящие от некоторых еретиков духовные лица в сущем их сане, и не об этом мои вопросы, а об том, могли ли старообрядцы, лишившись епископства, составлять Богом созданную церковь.

Старообрядцы сказали: Ты все спрашиваешь об епископах, да о священстве! Где же нам было взять их? Не на небеса же за ними лезть?

Я ответил: В истинной церкви всегда должно быть священство. В Кирилловой книге сказано: «яко же Христос никогда не умирает, тако и священство Его до века не престанет». Священство же без епископства не может быть: «без епископа, пишет св. Симеон Солунский, ниже иерей, ниже жертва». Значит, в истинной церкви епископство всегда будет существовать и без него самой церкви быть не может. А старообрядческое общество было лишено епископства: значит, и церкви Божией старообрядчество не составляет.

После этого я стал просить, чтобы дали просмотреть внимательно присланное Перетрухиным письмо.

Старообрядцы сказали: Здесь читай, а на квартиру тебе его не дадим.

Я спросил: Почему же вы не даете взять на квартиру письмо Перетрухина? Ведь он писал ко мне; значит мне и должно принадлежать его письмо.

Корякин сказал: Перетрухин строго мне наказал, чтобы в руки тебе письма не давать, а прочитать тебе здесь, в собрании.

Я сказал: Дайте мне по крайней мере здесь, при вас, хорошенько прочитать, что пишет Перетрухин.

Старообрядцы подали мне письмо. Я стал читать и, прочитавши несколько, опять сказал: видите, – письмо писано прямо ко мне; значит я имею право его взять. Но только стал я класть письмо в карман, как бывшие в комнате раскольники накинулись на меня и стали силой отнимать письмо. Едва не удушили. Вырвав письмо, они сказали: «Ну и слава Богу, у нас! А то он, отступник, передал бы его нашему врагу Субботину, а тот напечатал бы в журнале и очернил бы наше старообрядчество!»

После этого меня выгнали из квартиры попа Сергия.

Спустя немного времени со мной встретился мой знакомый А. Т. Бунегин, из деревни Филимонова, и говорит мне: «Арсений Иванович Морозов поручил мне передать вам, что он даст вам хорошую должность на фабрике, с большим жалованием, только не уходите в никонианскую церковь». Потом это же самое от имени Морозова говорил мне поп Федул. Я ответил, что веру и душу не продаю за деньги. Приняв уже решительное намерение присоединиться к церкви, я воспользовался приездом в Москву раскольнических епископов Пафнутия казанского и Паисия саратовского, чтобы и к ним обратиться с просьбой – дать ответ на вопросы, предложенные мной Савватию и Духовному Совету, – подал им об этом письменную просьбу. Просьба моя также осталась без ответа. Теперь уже я видел вполне ясно, что раскольнические власти не в состоянии защитить свою именуемую церковь и существующую в ней иерархию.

Чтобы приготовиться к присоединению, я перешел на жительство в Никольский единоверческий монастырь к о. архимандриту Павлу, где пользовался его беседами и наставлениями. Тогда был здесь миссионер о. Ксенофонт Крючков, с которым, равно как с живущим здесь же Е. А. Антоновым, моим давним знакомцем, имел также многие беседы о церкви. О. Ксенофонт предложил мне отправиться с ним в пензенскую епархию, обещая исходатайствовать мне у пензенского преосвященного место псаломщика при единоверческой церкви, – и я согласился с ним ехать. Преосвященный Антоний принял меня с отеческой любовью, сам лично совершил надо мной чин присоединения к православной церкви и определил меня на должность псаломщика, которую, по милости Божией, и доселе исполняю.

Братское Слово №№ 9,10 1887г.

Один из частых посетителей синодальной библиотеки пишет: «Между посетителями Московской Патриаршей, или Синодальной библиотеки часто бывают и старообрядцы. Желая поверить свои убеждения относительно начертания имени Иисус, перстосложения, креста и других предметов, они часто приходят в эту библиотеку заниматься рукописями времен до Никона патриарха. Недавно был замечательный случай. Один старообрядец Нижегородской губернии, с целью поверить свои убеждения по древним книгам, прожил в Москве целое лето в 1873 г. и посещал Патриаршую библиотеку почти каждый день. Во время своих занятий он успел просмотреть все древние славянские рукописи, по которым исправлены были наши церковные книги, рассматривая, – как писалось в древнее время Иисус, и как читалось аллилуйя, какое употреблялось перстосложение в древней греческой и русской церкви. Раз, окончивши свои занятия, этот старообрядец, в присутствии других, с убеждением высказал, что Никон патриарх справедливо исправил церковные книги, и что он оказал великие заслуги для церкви. После чего он оставил раскол и присоединился к церкви. Надобно заметить, какую великую пользу приобрел этот новый челн церкви в библиотеке он часто приглашал и своих собратий, чтобы разделить с ними проверку, и сколько ни приходилось видеть, он всех склонял к истине православной церкви. Однажды прибыл из старообрядцев один почетный старец, отличавшийся, как видно, своей ревностью к расколу. Когда предложены были ему старые книги, писанные до Никона, и показаны места, в которых аллилуйя читается трижды, а не дважды, и где читается Иисус, а не Исус, и где употребляется перстосложение именословное, то и этот ревнитель раскола не мог не согласиться.

Владим Епарх. Вед. 1874 г., №1. Часть Неофф. Стр. 38, 39.

Первая в Москве единоверческая Церковь св. Троицы, в день праздника чудотворной иконы Владимирской Божией Матери, 1865 г. была свидетельницей единственного и дотоле небывалого торжества православия: отступившие от него в самочинную Австрийскую иерархию под именем архиереев Онуфрия и Пафнутия, а с ними три церковнослужителя Иоасаф, Мельхиседек и Филарет, не по принуждению, но по разумному сознанию Церковью. На это духовное торжество стеклись не одни православные и единоверцы, но и совопросники из поповщины и беспоповщины. В убранстве и освещении церкви обнаружилась особенная заботливость попечителей Рыжакова и Чимарсова. По прибытии в церковь, преосвященный Леонид, положив обычное начало, благословил чтение часов, затем приступил к совершению чина присоединения на основании единоверия, по старому требнику. На предложенный от преосвященного вопрос присоединяемым: «отметают ли они все ереси и отступства? бывший архидиакон Филарет от лица всех громогласно и твердо отвечал «Отметаем». В глазах их видна была решимость, выраженная словом. Затем они поставлены были преосвященным на середине церкви пред положенным на аналое св. Евангелием и крестом, как свидетелями верности и чистоты произнесенных ими обетов. Осмысленное чтение преосвященным огласительных молитв о притекших к соединению, некогда пастырях и вождях раскола, а ныне смиренно припадающих к соединению под благословение православного святителя, произвело на предстоявших глубокое впечатление. По исполнении чина присоединения, над четырьмя только совершенно таинство св. миропомазания, потому что Онуфрий родился и крестился в православной Церкви. Наконец пятеро по благословению преосвященного, облечены были в иноческое одеяние: рясу, мантию и куколь, так как монашество признано за ними в силу прежних обетов. С воженными в руках свечами они слушали божественную литургию. Тем окончился этот торжественный и священный обряд над Австрийскими архиереями с их клиром: еще первый. в первой единоверческой церкви; не есть ли это начало дальнейших присоединений к православной апостольской церкви и отвлеченных от нее детей? Здесь в числе присутствующих видели Австрийского епископа Сергия, проливавшего слезы умиления, разделяемые с ним другими.

Преосвященный, обозрев возобновленную теплую Введенскую церковь в старинном виде, посетил и благословил богадельню, где приготовлена была попечителями Рыжиковым и Чимарсовым и для новых собратий любительная трапеза.

И.С.

Душеполезное чтение за 1865 год, июнь месяц.