Раннее христианство и переселение душ

Оглав­ле­ние

Глава 1. Пред­став­ле­ния о смерти в Древ­нем мире

Если исхо­дить из убеж­де­ния в том, что идея кармы и душе­пе­ре­се­ле­ния (лат. — реин­кар­на­ция; греч. – метем­пси­хоз) явля­ется уни­вер­саль­ной, то, конечно, странно слы­шать хри­стиан, кото­рые отре­ка­ются от нее и тем самым про­ти­во­по­став­ляют себя всему чело­ве­че­ству и всей исто­рии. Но — дей­стви­тельно ли хри­сти­ане такие «выродки»? Если мы обна­ру­жим, что и в самом деле люди, хра­ня­щие Библию, нико­гда не при­зна­вали пере­се­ле­ние душ, будет ли это их непри­я­тие кар­мизма чем-то уни­каль­ным, бес­при­мерно-скан­даль­ным веро­ва­нием, кото­рое изо­ли­рует их от всего осталь­ного чело­ве­че­ства?

Если все окрест­ные народы и пред­ше­ство­вав­шие рели­ги­оз­ные тра­ди­ции веро­вали в реин­кар­на­цию, то в общем-то есте­ственно пред­по­ло­жить, что эта идея могла так или иначе ска­заться и в хри­сти­ан­стве. А если в рели­гиях Древ­него Востока не было идеи реин­кар­на­ции? В таком случае непри­я­тие хри­сти­а­нами идеи кармы уже не пока­жется чем-то слиш­ком скан­даль­ным. Можно будет пред­по­ло­жить, что в этом вопросе хри­сти­ане про­дол­жают тра­ди­цию, при­су­щую более древним куль­ту­рам Ближ­него Востока. Итак, ради того, чтобы под­го­то­вить тео­со­фов к самой непри­ят­ной для них неожи­дан­но­сти (то есть к демон­стра­ции нега­тив­ного биб­лей­ского отно­ше­ния к реин­кар­на­ции), начнем наш раз­го­вор об отно­ше­нии хри­сти­ан­ства к идее метем­пси­хоза изда­лека. Начнем ab ovo. С Древ­него Востока.

а) Куда пере­се­ля­лась душа егип­тя­нина?

Согласно тео­соф­скому мнению «в Египте прежде, чем где-либо появи­лось и оттуда уже пере­шло и рас­про­стра­ня­лось у других наро­дов учение о душе­пе­ре­се­ле­нии»250. В самом деле, о теории реин­кар­на­ции у егип­тян рас­ска­зы­вает Геродот (Исто­рия 2,123). В III веке по Р. Хр. еги­пет­ский хри­сти­ан­ский писа­тель Кли­мент Алек­сан­дрий­ский гово­рил о “чисто наци­о­наль­ном про­ис­хож­де­нии” реин­кар­на­ци­он­ных мнений своих язы­че­ских сооте­че­ствен­ни­ков (Стро­маты. VI,4). В еги­пет­ской «Книге мерт­вых» есть мно­же­ство глав, назы­ва­ю­щихся «О пере­во­пло­ще­нии в…». Душе­пе­ре­се­ле­ние при­зна­ется гер­ме­ти­че­ской лите­ра­ту­рой, рас­про­стра­няв­шейся из Египта в позд­не­ан­тич­ный период.

И, однако, всех этих сви­де­тельств недо­ста­точно для того, чтобы обос­но­вать тео­соф­ский тезис.

Да, в «Книге мерт­вых» (созда­вав­шейся с 2300 до 1700 гг. до н.э.) есть главы с назва­ни­ями, столь раду­ю­щими сердца сто­рон­ни­ков реин­кар­на­ций. «Глава о пере­во­пло­ще­нии в лотос», «Глава о пере­во­пло­ще­нии в пра­ви­теля вер­хов­ных прин­цев», «Глава о пере­во­пло­ще­нии в боже­ствен­ного сокола» и т. д. Но в них не идет речь о том, что чело­век рож­да­ется в новом теле, снова вер­нув­шись в земной мир. Нет, это закли­на­ния, уве­ря­ю­щие духов, богов и демо­нов в том, что умер­ший чело­век пре­об­ра­зился в одного из богов, что он стал обо­го­тво­рен, что его нужно при­нять как своего в цар­стве веч­но­сти. Это фор­мулы новой иден­тич­но­сти чело­века, кото­рую он обре­тает (наде­ется обре­сти) в мире богов5. Но это не выра­же­ние надежды на то, что у души появится новое тело на земле, отлич­ное от того, кото­рое пре­вра­щено в мумию.

Для при­мера про­ци­ти­рую одну из глав о «пере­во­пло­ще­нии»: «Глава о пре­вра­ще­нии в ласточку. Я ласточка, я ласточка. Я Скор­пион, дочь Ра. При­вет­ствую вас, о боги, чей запах сладок; при­вет­ствую вас, о боги, чей запах сладок. При­вет­ствую тебя, Огонь, под­ни­ма­ю­щийся из-за гори­зонта. При­вет­ствую тебя, житель города, я привел туда Стража его Бухты. О про­тяни же ко мне руки свои, чтобы я мог про­ве­сти свои дни в Водо­еме Двой­ного Огня, и поз­воль мне гово­рить, ибо мне есть, что ска­зать. Открой мне двери, и я рас­скажу тебе о том, что видел. Гор стал боже­ствен­ным пра­ви­те­лем Ладьи Солнца и занял пре­стол своего боже­ствен­ного отца Ози­риса, и Сет, сын Нут, лежит свя­зан­ный путами, кото­рые он при­го­то­вил для меня. Я под­счи­тал все, что нахо­дится в городе Секхем, я вытя­нул вперед обе руки при слове Ози­риса, я прошел испы­та­ние суда, и мне было раз­ре­шено гово­рить; да будет на то воля твоя, чтобы я мог про­дол­жать и рас­ска­зать ново­сти свои. Я вхожу в Зал, меня судят, и я, при­знан­ный неви­нов­ным и достой­ным бла­жен­ства, выхожу из ворот Неб-ер-тчера. Я чист в вели­ком месте про­хож­де­ния душ, я изба­вился от грехов своих, я защи­тил себя от всех обви­не­ний, и я не уни­что­жил зло, пытав­ше­еся про­ник­нуть в члены мои на земле. При­вет­ствую вас, боже­ствен­ные суще­ства, охра­ня­ю­щие двери, осво­бо­дите мне путь, ибо смот­рите же, я подо­бен вам. Я воз­несся к свету, я шел на своих ногах, я стал хозя­и­ном своих ног перед Богом Света, я знаю сокры­тые пути и врата Секхет-Аару, истинно говорю, я, именно я, пришел и поверг врагов своих на землю, и мое брен­ное тело по-преж­нему в гроб­нице»251.

Итак, ласточка или другие живот­ные, упо­ми­на­е­мые в этих закли­на­ниях, не есть обыч­ные оби­та­тели зоо­сада, но тотем­ные сим­волы божеств и их силы. Уви­деть здесь вместо надежды на обле­че­ние высшей боже­ствен­ной мощью вопло­ще­ние души в низшее и немощ­ное живот­ное тело – озна­чает навя­зать мисти­че­скому тексту откро­венно про­фан­ное содер­жа­ние.

Геродот (грек, а не егип­тя­нин) ошибся, истол­ко­вав еги­пет­ские пред­став­ле­ния в духе попу­ляр­ной гре­че­ской фило­со­фии: «Егип­тяне первые выска­зали учение, что душа чело­века бес­смертна, что с раз­ру­ше­нием тела она все­ля­ется в другое живот­ное, кото­рое рож­да­ется в то же самое время; обо­шедши всех живот­ных, земных, мор­ских и пер­на­тых, душа все­ля­ется снова в нарож­да­ю­ще­еся тело чело­века» (Исто­рия. 2,123).

Стрем­ле­ние «Книги мерт­вых» пред­ста­вить душу в других обли­ках надо было пони­мать не на языке отвле­чен­ного тео­ре­ти­зи­ро­ва­ния, а на языке кон­крет­ного рели­ги­озно-прак­ти­че­ского магизма: упо­мя­ну­тые живот­ные «в плане тоте­мизма мыс­ли­лись егип­тя­нами как могу­чие боже­ства, спо­соб­ные усто­ять перед опас­но­стями загроб­ного мира. Пре­вра­ще­ние в них было для души сред­ством огра­дить себя от этих опас­но­стей, то есть обес­пе­чить себе бес­смер­тие. Жела­ние умер­шего пре­вра­титься в то или иное боже­ствен­ное живот­ное дик­то­ва­лось исклю­чи­тельно стрем­ле­нием обес­пе­чить себе вечную жизнь в поту­сто­рон­нем мире – без­от­но­си­тельно к мыс­лив­шейся гре­че­скими фило­со­фами «очи­сти­тель­ной» про­це­дуре»252. Ошибка Герод­ота6 ока­за­лась живуча (и по своим моти­вам она была усво­ена и тео­со­фами7 ) но от этого она не пере­стала быть просто ошиб­кой. Впро­чем, при совре­мен­ном уровне егип­то­ло­ги­че­ских позна­ний ее вос­про­из­ве­де­ние обли­чает либо неве­же­ство чело­века в обла­сти исто­рии рели­гии, либо готов­ность дей­ство­вать под­ло­гами. «Мысль Герод­ота о про­ис­хож­де­нии учения о пере­рож­де­ниях из Египта не имеет под собой осно­ва­ний, хотя бы потому, что егип­тяне не знали о таком учении»253. Пока­за­тельно, что Плу­тарх, сам будучи сто­рон­ни­ком идеи пере­се­ле­ния греш­ных душ в тела живот­ных (Почему боже­ство медлит, 26 и 32)8, в книге о еги­пет­ской рели­гии отри­цает Герод­о­тово истол­ко­ва­ние мифов егип­тян: «Пред­став­ле­ние о том, что боги все­ли­лись в подоб­ных живот­ных из страха перед Тифо­ном как бы спря­тав­шись в тела ибисов, собак и соко­лов, пере­ще­го­ляло всякую небы­лицу и сказку. Также недо­сто­верно, что вос­кре­се­ние сохра­нив­шихся душ умер­ших про­ис­хо­дит как пере­се­ле­ние только в эти тела» (Об Исиде и Оси­рисе, 72).

Пора­зи­тельно про­фанно, зани­женно и тол­ко­ва­ние еги­пет­ских тек­стов Бла­ват­ской. Егип­тя­нин наде­ялся на свое отож­деств­ле­ние с богом, на то, что боже­ствен­ная сила станет его силой, боже­ствен­ная плоть его плотью, боже­ствен­ная власть – его вла­стью, боже­ствен­ная жизнь – его жизнью. Бла­ват­ская же напрочь отвер­гает этот, рели­ги­озно-мисти­че­ский аспект еги­пет­ских закли­на­ний: для нее упо­ми­на­е­мые в них звери оста­ются просто зве­рями, а не сим­во­лами божеств. Но, поскольку Бла­ват­ская, с одной сто­роны, отри­цает пере­се­ле­ние души чело­века в тело живот­ное, а с другой сто­роны, все время норо­вит выдать свою тео­со­фию за наслед­ницу древ­не­еги­пет­ской муд­ро­сти, ей при­хо­дится изоб­ре­тать такое тол­ко­ва­ние «Книги мерт­вых», при кото­ром ей не при­шлось бы души егип­тян отправ­лять в тела ласточки или кро­ко­дила. И вот, ока­зы­ва­ется, «Чело­век, кото­рый всю жизнь дей­ство­вал лице­мерно и ждал случая, чтобы набро­ситься на своих собра­тьев и завла­деть чужим иму­ще­ством, будет при­го­во­рен кармой к нака­за­нию за лице­ме­рие и жад­ность в буду­щей жизни. Каково будет нака­за­ние? Так как каждая чело­ве­че­ская еди­ница в конеч­ном счете должна про­дви­гаться вперед в своей эво­лю­ции, и так как этот «чело­век» в каком-то буду­щем вре­мени воз­ро­дится как добрый, искрен­ний и доб­ро­же­ла­тель­ный чело­век, его при­го­вор, что он воз­ро­дится в форме яст­реба, может просто озна­чать, что он тогда будет рас­смат­ри­ваться мета­фо­ри­че­ски как тако­вой. Что, несмотря на его дей­стви­тель­ные хоро­шие каче­ства, его ложно будут подо­зре­вать в жад­но­сти, и все это при­чи­нит ему боль­шие стра­да­ния»254.

Ока­зы­ва­ется, не о пере­се­ле­нии в вечный мир богов молился егип­тя­нин, а об избав­ле­нии от дур­ного имиджа! В самых сокро­вен­ных местах – во тьме пира­мид и сар­ко­фа­гов егип­тяне писали шпар­галки по пиару!

Еще более заме­ча­тельна та фраза madame Бла­ват­ской, кото­рая сле­дует сразу за ее вер­сией о «пере­во­пло­ще­нии в яст­реба». «Закон воз­да­я­ния нико­гда не оши­ба­ется». Теперь понятно: кле­веты вообще не суще­ствует. Всякое зло­ве­стие о любом чело­веке – это правда. Ну, не всегда она соот­вет­ствует его нынеш­ним, эмпи­ри­че­ски наблю­да­е­мым каче­ствам. Но зато это правда в отно­ше­нии его про­шлых пере­во­пло­ще­ний. И пра­вильно инкви­зи­ция сожгла Джор­дано Бруно: он, может и не гово­рил тех глу­по­стей, кото­рые при­пи­сы­ва­лись ему судом, но, по логике Бла­ват­ской, несо­мненно заслу­жил нечто подоб­ное в своих преж­них жизнях… Невин­ных жертв не бывает – вот тот вывод, к кото­рому посто­янно при­хо­дят про­по­вед­ники кар­мизма. Был бы стра­да­лец – а грех у него най­дется. «В вели­ком индий­ском эпосе вы можете про­честь, как одна мать, вся семья кото­рой, состо­яв­шая из сыно­вей-воинов, была убита в бою, жало­ва­лась Кришне, что хотя она обла­дала таким духов­ным зре­нием, что могла видеть на пять­де­сят вопло­ще­ний назад, все же нигде она не нашла у себя такого греха, кото­рый мог бы повлечь за собой такую страш­ную карму, и Кришна отве­тил ей: «Если бы ты могла загля­нуть назад в свое пять­де­сят первое вопло­ще­ние, как могу я, то ты уви­дела бы, что сама со страст­ной жесто­ко­стью убила столько же мура­вьев, сколько у тебя теперь было сыно­вей»255.

Еще та стра­ница «Тайной док­трины», на кото­рой Бла­ват­ская упраж­ня­ется в егип­то­ве­де­нии, при­ме­ча­тельна тем, что тео­со­финя тут же, в этом же про абзаце «яст­реба» ставит заслон от воз­мож­ной кри­тики: «Где тот восто­ко­вед, кото­рый с какой-то сте­пе­нью уве­рен­но­сти может ска­зать, что он понял рели­гии древ­но­сти?». Отлуп поня­тен: мол, вы все про­фаны, а я – «Посвя­щен­ная», а потому не смейте мешать мне при­да­вать любым рели­гиям и тек­стам тот смысл, кото­рый я поже­лаю…

Я не восто­вед и не говорю о себе, что «понял рели­гии древ­но­сти». Но все же поз­волю себе робко заме­тить: Мадам, извольте обра­тить Ваше эзо­те­ри­че­ское вни­ма­ние на то неболь­шое, но оче­вид­ное обсто­я­тель­ство, что егип­тя­нин желает стать «ласточ­кой», «яст­ре­бом» или «кро­ко­ди­лом», а не молится о том, чтобы карма сия мино­вала его. Вы вот пишете, — «при­го­вор, что он воз­ро­дится в форме яст­реба». А ведь не при­го­вор это, а горя­чая мольба, надежда егип­тя­нина!..9 Ученым, конечно, непро­сто понять мир древ­них людей. Но тео­со­фам это вообще не дано – ибо они всюду видят лишь самих себя, горячо и мони­сти­че­ски люби­мых…

Не в тело живот­ного вхо­дила душа егип­тя­нина, и не в новое чело­ве­че­ское тело, а в мир богов, часть из кото­рых имела сим­во­ли­че­ские антро­по­морф­ные облики, а часть – зооморф­ные.

А вот гер­ме­ти­че­ская лите­ра­тура дей­стви­тельно содер­жит упо­ми­на­ния о пере­во­пло­ще­ниях душ: “В воз­вра­ще­нии на небеса отка­зано тем, кто жил в без­бо­жии; их ожи­дает нака­за­ние, кото­рого избе­жали души святые: пере­се­ле­ние в другие тела” (Аскле­пий 12а). “Когда душа после вопло­ще­ния в чело­ве­че­ское тело оста­ется пороч­ной, она не полу­чает бес­смер­тие и воз­вра­ща­ется назад и вновь про­хо­дит прой­ден­ный ранее путь, все­ля­ясь в пре­смы­ка­ю­щихся” (Ключ, 8).

Но сами гер­ме­ти­че­ские тексты совсем не так арха­ичны, как хоте­лось бы тео­со­фам. Бла­ват­ская, скло­ня­ясь к мнению о Гер­месе Три­с­ме­ги­сте как «допо­том­ном» маге256, уве­ряет, что «сочи­не­ния Гер­меса Три­с­ме­ги­ста суще­ство­вали уже многие века до того, как родился еврей­ский зако­но­да­тель Моисей»257. Кроме того, она пола­гает, что гер­ме­тизм и инду­изм явля­ются рели­ги­оз­ными фило­со­фи­ями, во-первых, тож­де­ствен­ными, во-вторых, древ­ней­шими10. Уже из того, что инду­изм, якобы тож­де­ствен­ный гер­ме­тизму, про­воз­гла­ша­ется «древ­ней­шей» фило­со­фией (несмотря на то, что инду­изм – это позд­ней­шая рели­гия, лишь на рубеже хри­сти­ан­ской эры при­шед­шая на смену брах­ма­низму)11, видно, что оценке, кото­рую Бла­ват­ская дает древ­но­сти гер­ме­тизма, дове­рять не стоит12.

Для оккуль­ти­стов Гермес – это древ­ней­ший из рели­ги­оз­ных писа­те­лей, тво­рив­ший в Египте во глу­бине тыся­че­ле­тий… Однако, исто­ри­че­ская наука еще в 1614 г. в лон­дон­ском изда­нии книги швей­цар­ского фило­лога Исаака де Каз­о­бона «Шест­на­дцать опытов о вещах свя­щен­ных и цер­ков­ных»13выяс­нила, что гер­ме­ти­че­ская лите­ра­тура появ­ля­ется на рубеже эр, в элли­ни­сти­че­ский период исто­рии Египта258 (а «библия» алхи­ми­ков и тео­со­фов – «Изу­мруд­ная скри­жаль» вообще лишь в сред­не­ве­ко­вый период). Гер­ме­тизм пред­став­ляет собой стра­ницу не столько в еги­пет­ской рели­гии, сколько в гре­че­ской лите­ра­туре (Ф. Зелин­ский пред­став­ляет гер­ме­тизм как «образ­чик той греко-египто-еврей­ской смеси, кото­рой про­бав­ля­лось суе­ве­рие элли­ни­сти­че­ской эпохи»259 ). Ни рас­шиф­ро­ван­ные с XIX века древ­не­еги­пет­ские тексты, ни даже ката­логи древ­не­еги­пет­ских хра­мо­вых биб­лио­тек260 не содер­жат ничего схо­жего с кни­гами т.н. «гер­ме­ти­че­ского кор­пуса»…

С тех пор в науч­ном мире стало обще­при­знан­ным: «Неиз­вестно, когда именно гер­ме­ти­че­ский анту­раж стали исполь­зо­вать для фило­со­фии, но «Аскле­пий» и Гер­ме­ти­че­ский свод, важ­ней­шие из дошед­ших до нас гер­ме­ти­че­ских фило­соф­ских тек­стов, веро­ятно, отно­сятся, к пери­оду между 100 и 300 годами нашей эры. Многие иссле­до­ва­тели счи­тают, что в этих трак­та­тах, хотя и име­ю­щих псев­до­е­ги­пет­ский облик, под­линно еги­пет­ских эле­мен­тов содер­жится очень немного. Другие при­знают воз­мож­ность того, что в них отра­зи­лись какие-то еги­пет­ские веро­ва­ния. Но, как бы то ни было, напи­саны они были не в глу­бо­кой древ­но­сти неким все­ве­ду­щим еги­пет­ским жрецом, а мно­же­ством неиз­вест­ных авто­ров, видимо, сплошь гре­че­ских, и содер­жится в нем попу­ляр­ная гре­че­ская фило­со­фия того вре­мени – смесь пла­то­низма и сто­и­цизма в соче­та­нии с кое-какими еврей­скими и, воз­можно, пер­сид­скими вли­я­ни­ями»261.

Круп­ней­ший знаток антич­ной куль­туры А. Ф. Лосев гово­рит о гер­ме­тизме так: «С первых веков новой эры, если не раньше того, в гре­че­ской лите­ра­туре стали появ­ляться неболь­шие трак­таты в кото­рых глав­ную роль играл Гермес, то ли в виде автора этих трак­та­тов, то ли в виде реаль­ного чело­века, то ли в виде источ­ника новой муд­ро­сти, и уже не чело­века, но бога… Тут воз­никла весьма обшир­ная лите­ра­тура «гер­ме­ти­че­ского» содер­жа­ния, кото­рая в совре­мен­ной науке так и назы­ва­ется — «гер­ме­ти­че­ский корпус»… Трак­таты, вхо­дя­щие в этот корпус, цити­ру­ются в отдель­но­сти писа­те­лями уже первых веков н.э. Но руко­писи, содер­жа­щие эти трак­таты в цель­ном виде, отно­сятся только к XIV веку»262. Подоб­ную оценку про­ис­хож­де­нию гер­ме­ти­че­ской лите­ра­туры дает и В. С. Соло­вьев: «Гермес Три­с­ме­гист – вымыш­лен­ный автор тео­соф­ского учения, изла­га­е­мого в несколь­ких книгах,.. глав­ные из кото­рых должны быть отне­сены к сре­дине III в по Р. Хр. Книги напи­саны прямо на гре­че­ском языке, а не пере­ве­дены с еги­пет­ского, как видно из встре­ча­ю­щейся игры гре­че­скими сло­вами… Фило­соф­ское содер­жа­ние гер­ме­тизма пред­став­ляет пре­иму­ще­ственно соче­та­ние сто­и­че­ских и пла­то­ни­че­ских эле­мен­тов, как у Филона, вли­я­ние кото­рого тут заметно»263. Вос­при­няв гер­ме­ти­че­ский корпус как дей­стви­тельно древ­ний и соб­ственно еги­пет­ский памят­ник, тео­софы просто не учли общей «осо­бен­но­сти фило­со­фии элли­низма – ее наклон­ность к ано­ним­но­сти, к автор­ской мисти­фи­ка­ции… Истина, опти­ми­сти­че­ски воз­ве­щен­ная раци­о­на­лиз­мом клас­сики, в эпоху элли­низма обер­ну­лась сокро­вен­ной тайной, недо­ступ­ной для разу­ме­ния обык­но­вен­ного смерт­ного. Реаль­ное фило­соф­ское автор­ство уже не вну­шает дове­рия, вос­при­ни­ма­ется как «чело­ве­че­ское, слиш­ком чело­ве­че­ское». Отсюда соблазн пере­ад­ре­со­вать автор­ство, под­ме­нить его псев­до­ав­тор­ством, при­пи­сать выдви­га­е­мую док­трину или пись­мен­ное сочи­не­ние какому-нибудь авто­ри­тет­ному и уже освя­щен­ному веками имени… Все попытки свя­зать гер­ме­ти­че­ские сочи­не­ния с каким-либо реаль­ным лицом не увен­ча­лись успе­хом. Вряд ли это были греки. Сомне­ваться в этом вынуж­дает низкий язы­ко­вой и мен­таль­ный уро­вень гер­ме­ти­че­ских писа­ний. На фоне эллин­ской эсте­тики мысли и слова гер­ме­ти­че­ские тво­ре­ния выгля­дят какой-то лите­ра­тур­ной пар­ти­зан­щи­ной»264.

Итак, от нали­чия раз­лич­ных вари­ан­тов идеи душе­пе­ре­се­ле­ния в гер­ме­ти­че­ских трак­та­тах нельзя заклю­чать к тому, что это веро­ва­ние было при­суще автох­тон­ной рели­гии Египта.

Сооб­ще­ние же Кли­мента Алек­сан­дрий­ского о том, что егип­тяне сами создали теорию пере­се­ле­ния душ, надо рас­смат­ри­вать в общем кон­тек­сте его мысли. Один из основ­ных при­е­мов его апо­ло­гии биб­лей­ской веры – это обли­че­ние неса­мо­сто­я­тель­но­сти гре­че­ской фило­со­фии. Его задача – не рас­ска­зать нечто поло­жи­тель­ное о рели­гии егип­тян, но выска­зать нечто кри­ти­че­ское о фило­со­фии греков. Он пола­гает, что греки много заим­ство­вали от пре­зи­ра­е­мых ими евреев. И в этом кон­тек­сте он напо­ми­нает им о том, что сами же гре­че­ские фило­софы утвер­ждали, что идею душе­пе­ре­се­ле­ния они взяли у егип­тян: “Эллин­скими уче­ными именно у нас заим­ство­ваны слав­ней­шие из их учений. Подоб­ные же заим­ство­ва­ния они сде­лали и у других вар­вар­ских наций. Осо­бенно многое было заим­ство­вано от Егип­тян. Важ­ней­шим из этих заим­ство­ва­ний состоит учение о душе­пе­ре­се­ле­нии. У Егип­тян дей­стви­тельно было целое учение чисто наци­о­наль­ного про­ис­хож­де­ния о сем пред­мете” (Стро­маты. VI,4). Но дело в том, что тут же, в сле­ду­ю­щем абзаце Кли­мент как на при­знак наци­о­наль­ной само­быт­но­сти егип­тян, ссы­ла­ется на… книги Гер­меса!

Тут достойно вни­ма­ния то обсто­я­тель­ство, что Кли­мент нико­гда не устает цити­ро­вать и осуж­дать гре­че­ские тексты и мифы, но не цити­рует еги­пет­ские бого­слов­ские трак­таты. Веро­ят­нее всего, Кли­мент, хотя и живший в Египте, но не отож­деств­ляв­ший себя с егип­тя­нами и всегда гово­ря­щий о них в тре­тьем лице, даже не знал языка, на кото­ром были созданы тексты Древ­него Египта (к его вре­мени язык фара­о­нов уже много сто­ле­тий был сакраль­ным наре­чием, дале­ким от раз­го­вор­ного языка и непо­нят­ным без спе­ци­ально-школь­ного обу­че­ния265). Так что Кли­мент при рас­сказе о «наци­о­наль­ных тра­ди­циях» Египта мог опи­раться все на ту же элли­ни­сти­че­скую лите­ра­туру с еги­пет­ской мас­ки­ров­кой (впро­чем, при том опи­са­нии еги­пет­ской цере­мо­нии, в кото­рой Кли­мент упо­ми­нает «книги Гер­меса», он ни слова не гово­рит о том, что в этих почи­та­е­мых егип­тя­нами книгах есть хоть что-то о пере­се­ле­нии душ)14.

Неоспо­римо верно в этом рас­сказе Кли­мента лишь то, что сами греки именно так и счи­тали. Гре­че­ский чита­тель апо­ло­гии Кли­мента должен был при­знать: да, по нашим соб­ствен­ным пред­став­ле­ниям идея душе­пе­ре­се­ле­ния не создана нашими муд­ре­цами, а заим­ство­вана у других наро­дов, по нашим пред­став­ле­ниям – у егип­тян…

Но пра­вильно ли греки поняли егип­тян? Все, что сего­дня известно науч­ной егип­то­ло­гии о веро­ва­ниях егип­тян, понуж­дает при­знать, что греки слиш­ком пря­мо­ли­нейно, экзо­те­ри­че­ски истол­ко­вали еги­пет­скую мисте­ри­аль­ную надежду на пре­об­ра­же­ние чело­века в боже­ство. Но даже если пред­по­ло­жить, что и в самом деле кто-то из егип­тян рас­ска­зал грекам о своей вере в пере­се­ле­ние душ – то надо будет заду­маться о том, насколько репре­зен­та­ти­вен для рели­гии Египта был их рас­сказ. Воз­можно, что в тот период, когда гре­че­ские фило­софы начали посе­щать Египет, там уже появи­лась интел­лек­ту­ально-сто­лич­ная мода на индий­ские пря­но­сти (антич­ное Сре­ди­зем­но­мо­рье несо­мненно было зна­комо, хотя и весьма поверх­ностно, с Индией, бра­мины кото­рой в антич­ной лите­ра­туре полу­чили имя «гим­но­со­фи­стов» – «нагих муд­ре­цов»). Но и тогда не было в Египте рели­гии пере­во­пло­ще­ния, и пред­по­ло­жить можно лишь суще­ство­ва­ние «тео­соф­ской» моды среди интел­лек­ту­аль­ных кругов. Нельзя же на осно­ва­нии того неоспо­ри­мого факта, что Бла­ват­ская и Рерихи родом из России, ска­зать, что в конце ХIХ века рели­гией России была тео­со­фия, или что рус­ские монахи и бого­словы хра­нили тайну пере­во­пло­ще­ния и законы кармы!

В любом случае суж­де­ния греков о Египте (суж­де­ния непо­свя­щен­ных ино­стран­цев) не должны закры­вать от нас тот факт, что ни один из древ­них памят­ни­ков еги­пет­ской исто­рии не ука­зы­вает на при­сут­ствие идеи реин­кар­на­ции в Еги­пет­ской рели­гии266. Еги­пет­ская “Книга мерт­вых” гово­рит только о стран­ствии души в небес­ный мир. “Что каса­ется про­ти­во­по­лож­ной участи души, воз­вра­ще­ния ее на землю, в тело чело­века или живот­ного, в книге мерт­вых не встре­ча­ется ника­ких ука­за­ний”267.

Реин­кар­на­ция была невоз­можна в рели­гии, в кото­рой столь зна­чи­мое место уде­ля­лось сохра­не­нию тела и могилы в неис­тле­нии и в непри­кос­но­вен­но­сти. Трудно ска­зать, какое буду­щее пред­став­ляли егип­тяне для самой мумии15. Но в их пред­став­ле­нии связь погре­бен­ного тела и души чело­века оста­ва­лась тесно-нераз­рыв­ной. В «Раз­го­воре разо­ча­ро­ван­ного со своей душою» душа гово­рит чело­веку: «ты достиг­нешь Запада, твое тело пре­да­дут земле, я пойду к тебе, когда ты будешь лежать, и мы будем иметь общее место упо­ко­е­ния»268.

Кроме того, сохра­не­ние зем­ного тела (ли хотя бы его облика – золо­той маски или иконы) было необ­хо­димо для того, чтобы чело­век в мире богов обрел тело духовно-пре­об­ра­жен­ное, боже­ствен­ное.

Дати­ру­е­мые XXVII или XXV веком до Р.Х. тексты на стенах пира­миды Унаса выра­жают такую надежду на буду­щее чело­века (в данном случае — царя Унаса): “Атум! Это твой сын этот, кото­рому ты дал, чтобы суще­сво­вал он и чтобы жил он. Если живет он (Осирис) – Унас живет. Если не уми­рает он — Унас не уми­рает. Не сошел он в пре­ис­под­нюю — не сошел и Унас. Не судим он — не судим и Унас. Тело твое — это тело Унаса. Плоть твоя — это плоть Унаса. Кости твои — это кости Унаса” (Pyr. 167–192)269. “О Унас, не ушел ты мерт­вым, ты ушел живым. Плечи твои — плечи Атума; спина твоя — спина Атума (Пере­чис­ля­ются все части тела) Сколь пре­крас­ным стало твое бытие. О, Унас, стал ты про­свет­лен­ным среди бра­тьев твоих – богов. Свер­ши­лось! Свер­ши­лось!”270.

Соб­ственно, за этими настой­чи­выми закли­на­ни­ями, кото­рыми испещ­рены еги­пет­ские тексты, стоит маги­че­ская вера в то, что между именем и реаль­но­стью рас­по­ло­жился знак равен­ства: поиме­но­ван­ное стало бытием16. Хотя бы в имени отож­де­ствив себя с боже­ством или героем, чело­век арха­ики полу­чал надежду на то, что некое деяние, кото­рое когда-то уда­лось пер­во­об­разу, вберет в себя и его самого (причем речь идет не по повто­ре­нии, не о копи­ро­ва­нии, не о под­ра­жа­нии, а о рас­тво­ре­нии чело­ве­че­ского здесь-и-сейчас в изна­чаль­ном архе­типе. В этом отли­чие еги­пет­ско-маги­че­ской модели обо­же­ния от индий­ско-пан­те­и­сти­че­ской (где сли­я­ние чело­века с богом про­ис­хо­дит через усилие само­по­зна­ния и через внут­рен­нюю пере­стройку созна­ния, миро- и само-вос­при­я­тия) и от хри­сти­ан­ской (где соеди­не­ние чело­века с Богом про­ис­хо­дит синер­ге­ти­че­ски – в ответ на дей­ствие чело­века, дела­ю­щее его вос­при­им­чи­вым для при­я­тия Божией энер­гии, послед­няя входит в его бытие)

Сохра­няя же мумии умер­ших, егип­тяне выра­жали свое убеж­де­ние в целост­но­сти чело­ве­че­ского суще­ства и в том, что какой-то образ бес­смер­тия должен быть присущ и телу, а не только душе. Умер­ший обра­ща­ется к Оси­рису: «Забаль­за­ми­руй же и ты эти члены мои для того, чтобы я не погиб и не скон­чался… Не дай моему телу обра­титься в червей» (Книга мерт­вых, 154)

Даже в той версии «Книги мерт­вых», кото­рая воз­никла в греко-рим­ский период, под­чер­ки­ва­ется уни­каль­ность мате­ри­аль­ного тела чело­века: «Имя твое выдер­жит испы­та­ние вре­ме­нем, твое мате­ри­аль­ное тело укреп­лено, а твое духов­ное тело познает про­цве­та­ние; ты не будешь изгнан ни на небе, ни на земле. Лик твой сияет пред Ра, душа твоя живет пред Амоном, а твое мате­ри­аль­ное тело обнов­лено пред Ози­ри­сом. Кости твои покрыты плотью и облик твой тот же, что был на земле, и ты полу­ча­ешь хлеб вместе с душами богов. Ты не изгнан от врат Туата (т.е. загроб­ного цар­ства). Тот, могу­ще­ствен­ней­ший из богов, при­хо­дит к тебе и своей соб­ствен­ной рукой пишет для тебя Книгу Дыха­ния. И тогда душа твоя обре­тает дыха­ние на вечные вре­мена, и плоть твоя созда­ется заново жизнью на земле: ты обре­та­ешь боже­ствен­ность наравне с душами богов, сердце твое есть сердце Ра, а члены твои есть члены вели­кого бога»271. Как видим, сердце умер­шего Ивана не ста­но­вится серд­цем ново­рож­ден­ного Петра, но ста­но­вится серд­цем Ра. Те члены, кото­рыми вновь рас­по­ла­гает душа, не члены нового зем­ного суще­ства, а члены пре­об­ра­жен­ного оби­та­теля мира богов. Не хлеб земли ест теперь чело­век, а хлеб богов. Тело обнов­ля­ется Ози­ри­сом по образу его соб­ствен­ной смерти и вос­кре­се­ния.

Уильям Бадж (чьи книги по еги­пет­ской рели­гии сейчас активно рас­про­стра­ня­ются оккульт­ными изда­тель­ствами) никак не скло­нен при­чис­лять еги­пет­скую рели­гию к кругу тех мифо­ло­гий, что стро­ятся на идее реин­кар­на­ции. По его вполне кор­рект­ному выводу — «вот основ­ные поло­же­ния древ­не­еги­пет­ской рели­гии: 1. Вера в бес­смер­тие души и во встречу после смерти с род­ствен­ни­ками и дру­зьями. 2. Вера в вос­кре­ше­ние духов­ного тела, в кото­ром душа жила после смерти. 3. Вера в про­дол­же­ние суще­ство­ва­ния души сердца, ка (двой­ника) и тени. 4. Вера в пре­вра­ще­ние пожерт­во­ва­ний и дей­ствен­ность погре­баль­ных под­но­ше­ний и даров. 5. Вера в дей­ствен­ность закли­на­ний, вклю­чая имена, маги­че­ские и рели­ги­оз­ные фор­мулы и т. д. 6. Вера в неиз­беж­ность суда, на кото­ром пра­вед­ники полу­чают в награду вечную жизнь и сча­стье, а греш­ники уни­что­жа­ются… Все выше­из­ло­жен­ные воз­зре­ния явля­ются, по-види­мому, искон­ными афри­кан­скими веро­ва­ни­ями, кото­рые суще­ство­вали еще в доди­на­сти­че­ский период»17.

Египет сохра­нил более древ­ние пред­став­ле­ния, чем рели­гии Меж­ду­ре­чья — еще нео­ли­ти­че­ские272 : мир мерт­вых для него это мир над­зем­ный, а не под­зем­ный, мир звезд: души ста­но­вятся звез­дами, телам умер­ших уго­то­вано буду­щее, а не просто уни­что­же­ние. «В каче­стве при­мера можно сослаться на сле­ду­ю­щие изре­че­ния из «Тек­стов пира­мид»18 : «Под­ни­мись, возьми себе свой хлеб, соедини свои кости, встань на ноги… Под­ни­мись к этому своему хлебу, не под­вер­жен­ному порче, и к своему пиву некис­ну­щему» (Pyr. 858). «Твои кости не раз­ру­ша­ются, твоя плоть не болит, твои члены не отде­ля­ются от тебя» (Pyr. 725). В свете архео­ло­ги­че­ских данных и сви­де­тельств «Тек­стов пира­мид» оче­видно, что в эпоху нео­лита доро­жили сохран­но­стью тела умер­шего»19.

С этим свя­зано было и еги­пет­ское убеж­де­ние в том, что самой страш­ной уча­стью для умер­шего было бы сожже­ние его тела или отре­за­ние головы20. Об этой осо­бен­но­сти еги­пет­ских веро­ва­ний стоит вспом­нить в кон­тек­сте нашего обсуж­де­ния тео­соф­ского тезиса, пола­га­ю­щего, будто реин­кар­на­ци­он­ное (индий­ское) пони­ма­ние смерти лежит в основе уни­вер­саль­ной рели­гии и было при­суще всем зна­чи­мым исто­ри­че­ским тра­ди­циям. Вспом­ним, что для тео­со­фов кре­ма­ция тела есть нор­маль­ный, лучший способ погре­бе­ния и что захо­ро­не­ние в земле им кажется чем-то кощун­ствен­ным (Е. Рерих, назвав себя и своих еди­но­мыш­лен­ни­ков «про­тив­ни­ками клад­бищ», тут же пояс­няет: «Низшее — клад­бища и мощи, выше — сожже­ние”273 ; “Клад­бища вообще должны быть уни­что­жены как рас­сад­ники всяких эпи­де­мий”274 ). И срав­ним это тео­соф­ское убеж­де­ние с древ­не­египт­ским: В тексте поста­нов­ле­ния фара­она XIII дина­стии Нефер­хо­тепа I, издан­ного для охраны некро­поля Аби­доса, гово­рится, что смерт­ная казнь через сожже­ние грозит каж­дому осквер­ня­ю­щему могилы некро­поля. Кре­ма­ция – самое страш­ное для егип­тя­нина. «Мысль о сожже­нии тел умер­ших была чужда егип­тя­нам»275. Так что еги­пет­ское пред­став­ле­ние о смерти и об участи тела после его рас­ста­ва­ния с душой все же резко отли­ча­ется от тео­соф­ского. Попытки Е. Бла­ват­ской выдать свою док­трину за древ­не­еги­пет­скую весьма некор­ректны. «О метем­пси­хозе нет ни слова в важ­ней­шем из под­лин­ных лите­ра­тур­ных памят­ни­ков Египта» – спра­вед­ливо гово­рит по поводу «Книги мерт­вых архим. Хри­санф276.

Душа греш­ника, чье тело сожжено (или обез­глав­лено), лиша­ется всякой надежды. И вообще из еги­пет­ского ада нет выхода…277. Эту черту стоит под­ме­чать при зна­ком­стве с раз­лич­ными тана­то­ло­ги­че­скими21 веро­ва­ни­ями. Ведь совре­мен­ным при­вер­жен­цам идеи реин­кар­на­ции эта идея потому и мила, что она дает воз­мож­ность избе­жать окон­ча­тель­но­сти. Идею реин­кар­на­ции трудно сов­ме­стить с воз­ве­ще­нием безыс­ход­ного нака­за­ния. И, значит, в тех рели­гиях, где обна­ру­жи­ва­ется идея окон­ча­тель­ного осуж­де­ния, не стоит искать веры в пере­се­ле­ние душ…

Душа же чело­века, согласно вере древ­них егип­тян, не воз­вра­ща­лась в новое чело­ве­че­ское или живот­ное тело, но навсе­гда сохра­няла свою связь со своей плотью.

Оккуль­ти­сты, хотя и не знают реаль­ную еги­пет­скую рели­ги­оз­ную фило­со­фию, дают ей чрез­вы­чайно высо­кую оценку. И тем самым сами роют себе яму. Дело в том, что там, где появ­ля­ется реин­кар­на­ци­он­ная фило­со­фия, там, где «пере­во­пло­ще­ния» из маги­че­ски-шаман­ской прак­тики ста­но­вятся пред­ме­том фило­соф­ской рефлек­сии и мора­ли­зи­ру­ю­щей про­по­веди, там немед­ленно появ­ля­ется аксио­ло­ги­че­ское (цен­ност­ное) про­ти­во­по­став­ле­ние души и тела как более цен­ного – менее цен­ному. Тело ста­но­вится тем­ни­цей для души, связь души с телом ста­но­вится юдолью, кар­ми­че­ским воз­мез­дием.

Но душе егип­тя­нина не тесно в теле. Она не гну­ша­ется им, не стре­мится рас­торг­нуть с ним свою связь. Напро­тив, ста­ра­ется уве­ко­ве­чить свой союз. Вывод отсюда может быть лишь один: еги­пет­ское миро­ощу­ще­ние очень далеко отсто­яло от тех прин­ци­пов, кото­рые лежат в основе кар­ми­че­ских фило­со­фий. «Наи­выс­ший достиг­ну­тый егип­тя­нами уро­вень абстра­ги­ро­ва­ния заклю­чался в том, что они мыс­лили жизнь как соеди­не­ние неба и тела, то есть как «вечную жизнь», в кото­рую вклю­чены и умер­шие. Не «бытие» как в древ­не­гре­че­ской фило­со­фии, и не осво­бож­де­ние от кру­го­во­рота пере­во­пло­ще­ний, от завесы майи, как в фило­со­фии индий­ской, – но сама «жизнь» состав­ляет послед­нюю реаль­ность для егип­тя­нина»278.

Конечно, можно ска­зать, что егип­тяне со своим поло­жи­тель­ным вос­при­я­тием чело­ве­че­ской телес­но­сти «недо­раз­ви­лись» до того более спи­ри­ту­а­ли­сти­че­ского виде­ния чело­века, кото­рое вдох­нов­ляло позд­ней­ших адеп­тов веры в пере­се­ле­ния душ. Но вот тут и обна­ру­жи­вает себя та ловушка, в кото­рую загнали себя тео­софы: если они уве­ряют, что «еги­пет­ская муд­рость» воз­вы­шен­ней­шая и древ­ней­шая, то тут им при­дется при­знать, что именно высо­кая муд­рость древ­них не знала веры в реин­кар­на­цию, а, значит, сами тео­софы при­дер­жи­ва­ются веро­ва­ния и не древ­ней­шего и не муд­рей­шего…. Или же, защи­щая свой соб­ствен­ный имидж «носи­те­лей муд­ро­сти», им при­дется ска­зать, что егип­тяне просто не дошли до кар­ми­че­ских пре­муд­ро­стей. Но тогда уж тео­со­фам при­дется пока­яться в том, что они напрасно объ­явили себя наслед­ни­ками древ­ней­шей тра­ди­ции, что они возвел напрас­лину на Египет, и что сами тео­софы – всего лишь модер­ни­сты.

В общем, Египет евро­пей­ских масо­нов ничего общего не имеет с реаль­ным Егип­том древ­них егип­тян.

б) На что не наде­я­лись в Вави­лоне?

Еги­пет­ская тана­то­ло­гия обла­дала свое­об­раз­ной чертой: она была опти­ми­стич­ной. Древ­не­еги­пет­ское отно­ше­ние к смерти в целом — свет­лое и бес­страш­ное. Древ­ней­шие изоб­ра­же­ния в Пира­ми­дах, пред­став­ля­ю­щие сцены посмерт­ного бытия — это сцены кипу­чей дея­тель­но­сти, но никак не нир­ва­ни­че­ского покоя279. Еги­пет­ская “Похвала смерти” лишена вся­кого при­вкуса мизан­тро­пии (в отли­чие от позд­ней­ших про­из­ве­де­ний подоб­ного жанра в самых разных куль­ту­рах): “Зачем они сводят на нет славу загроб­ного мира, — Страны спра­вед­ли­вой, бла­жен­ной, где страху нет места, оби­тели упо­ко­е­нья, чьим жиль­цам омер­зи­тельны распри, где нечего ближ­них бояться, ибо нету вражды в этом крае? Наши предки поко­ятся там со времен миро­зда­нья. Из тех, кто родится на свет во мно­же­стве неис­чис­ли­мом, не осядет в Египте никто: в городе Веч­но­сти всем пого­ловно приют уго­то­ван. Разве долго про­длится пора госте­ва­нья зем­ного? Время, как сон про­мельк­нет, и «добро пожа­ло­вать»” — скажут в полях заката при­шельцу”280.

Но это пред­став­ле­ние резко отли­ча­лось от позд­ней­ших индий­ских ска­за­ний о пере­во­пло­ще­ниях, и еще более резко — от тех пред­став­ле­ний о смерти, что рас­про­стра­ня­лись в Меж­ду­ре­чье.

В шумеро-вави­лон­ской рели­гии22 быто­вало совер­шенно иное, чем в Египте, отно­ше­ние к смерти. Меж­ду­ре­чье — это тот мир, кото­рый Библия счи­тает колы­бе­лью чело­ве­че­ства. До Рож­де­ства Хри­стова оста­ется еще более двух тыся­че­ле­тий.

“О вави­лон­ских пред­став­ле­ниях о загроб­ном мире и участи, ожи­да­ю­щей чело­века, можно судить по ряду тек­стов: ‘Сон Энкиду’ (7 таб­лица ‘Эпоса о Гиль­га­меше’), ‘Энкиду в пре­ис­под­ней’ (12 таб­лица), ‘Схож­де­ние Иштар в пре­ис­под­нюю’, ‘Царе­вичу в Пре­ис­под­ней’. Откры­ва­ю­ща­яся кар­тина крайне без­ра­достна. Вави­лон­ская ‘страна без воз­врата’ — хуже, чем полное небы­тие, — нечто похо­жее на веч­ность Свид­ри­гай­лова: ‘эдак вроде дере­вен­ской бани, зако­пте­лая, а по всем углам пауки, и вот и вся веч­ность’. Здесь во тьме томятся умер­шие — без надежды на вос­кре­се­ние или новое рож­де­ние. Раз­ви­тых пред­став­ле­ний о загроб­ном суде у вави­ло­нян не сло­жи­лось; и пра­вед­ни­ков, и зло­деев ждет оди­на­ково унылое про­зя­ба­ние; в несколько лучшем поло­же­нии нахо­дятся те, кто оста­вили по себе сыно­вей, и совсем плохо при­хо­дится тем, чье тело не было пре­дано погре­бе­нию, по ком не справ­ляют заупо­кой­ного культа. ‘Ничто не дорого, кроме сла­дост­ной жизни’, — поучает Шуруп­пак сына. На загроб­ные радо­сти никто не упо­вает, никто их и не обе­щает; награда и нака­за­ние — все свер­ша­ется на земле. В ‘Раз­го­воре гос­по­дина с рабом’ эта мысль отте­ня­ется прямым ука­за­нием на оди­на­ко­вое поло­же­ние всех людей после смерти: ‘Под­ни­мись, пройди по руинам древним, чтобы уви­деть черепа послед­них и первых: кто был злодей, и кто — бла­го­де­тель?’”281

После смерти вави­ло­ня­нин уходит “В дом мрака, жилище Иркаллы, в дом, откуда вошед­ший нико­гда не выхо­дит, в путь, по кото­рому не выйти обратно, в дом, где живу­щие лиша­ются света, где их пища — прах и еда их — глина, а одеты, как птицы, одеж­дою кры­льев, и света не видят, но во тьме оби­тают, а засовы и двери покрыты пылью”282. Гиль­га­меш ищет избав­ле­ния от смерти. Его путе­ше­ствие к Утна­пишти — един­ствен­ному чело­веку, обрет­шему бес­смер­тие — может быть истол­ко­вано не только как эпос, но и как опи­са­ние мисте­рии… Но итог все равно неуте­ши­те­лен. Путь Утна­пишти непо­вто­рим и для людей путь к бес­смер­тию закрыт. “Только боги с Солн­цем пре­бу­дут вечно, а чело­век — сочтены его годы, чтоб он ни делал — все ветер!”283.

Утна­пишти — вави­лон­скому Ною, спас­ше­муся при потопе, бес­смер­тие было даро­вано при слиш­ком уни­каль­ных обсто­я­тель­ствах. Увидев землю, опу­сто­шен­ную пото­пом, увидев мир, заби­тый тру­пами и осо­знав отсут­ствие жертв, кото­рыми люди при всей их шум­ли­во­сти все-таки убла­жали богов, послед­ние испы­тали чув­ство, близ­кое к пока­я­нию и как бы во искуп­ле­ние своего греха перед людьми даро­вали лично Утна­пишти бес­смер­тие. И эта ситу­а­ция слиш­ком уж необычна. Дове­сти Энлиля до пока­ян­ного чув­ства явно трудно. Поэтому путь Утна­пишти никак не есть “путь всея земли”; его путь непо­вто­рим.

И хоть затем по совету Утна­пишти Гиль­га­меш добы­вает цветок бес­смер­тия — и это ока­зы­ва­ется напрасно. Бес­смерт­ным ста­но­вится змей, похи­тив­ший цветок жизни, най­ден­ный Гиль­га­ме­шем. Змей обрел спо­соб­ность сбра­сы­вать кожу и ока­зы­ваться вновь моло­дым — но не чело­век… “Гиль­га­меш сказал ему, даль­нему Утна­пишти: Что мне делать, Утна­пишти, куда отправ­ляться? Та, что меня пре­сле­до­вала неумо­лимо, вос­села в моей спальне — это Смерть! И куда я лицо ни обра­щаю, повсюду она — смерть!”.

Людям оста­ется печаль­ное шествие в пре­ис­под­нюю. Шествие по пути, кото­рый шумер­ская поэма “В степи ранних трав” назы­вает “Доро­гой, кото­рая губит того, кто идет по ней”284. Она при­во­дит к миру, в кото­ром “в реке под­зем­ного цар­ства вода не течет — вода из нее не уто­ляет жажды. В полях под­зем­ного цар­ства не растет зерно — из него не мелют муки. Овцы под­зем­ного цар­ства не носят шерсти — из нее не ткут ткани”285.

Аид греков, Шеол древ­них евреев по шумер­ски назы­вался “кур”. “Пер­во­на­чально это слово озна­чало “гора”, затем при­об­рело более общее зна­че­ние — “чужая страна”, потому что окру­жа­ю­щие горные обла­сти таили в себе посто­ян­ную угрозу для Шумера”286.

Это — путь для всех. “Суще­ство­ва­ние в под­зем­ном мире ‘Эпоса о Гиль­га­меше’ мучи­тельно, однако, суще­ствуют раз­лич­ные гра­да­ции стра­да­ния. С теми, кто имел боль­шие семьи, кто пал в битве, с тем, кто достойно провел жизнь, обра­ща­ются лучше, чем с осталь­ными. Но все же какие-либо ясные мораль­ные и эти­че­ские прин­ципы, по-види­мому, недей­стви­тельны в инфер­наль­ном мире”287. И это путь, по кото­рому нет воз­врата. Умер­ший сын отве­чает ищущей его матери: “Я не трава и не могу вырасти вновь для нее; я не вода, и не могу под­няться вновь для нее; я не трава, про­би­ва­ю­ща­яся в пустыне; я не новая поросль, про­би­ва­ю­ща­яся в пустыне”288. Поскольку поэма “В степи ранних трав”, откуда взята эта цитата, отно­сится к IV тыся­че­ле­тию до Р.Х., постольку нетрудно заме­тить, что жители Месо­па­та­мии столь глу­бо­кой древ­но­сти не были зна­комы с якобы “древ­ней­шей” реин­кар­на­ци­он­ной фило­со­фией.

Есть, однако, в шумер­ской рели­ги­оз­ной лите­ра­туре один мисте­ри­аль­ный текст, кото­рый дает надежду на выход из ада. Это миф “Брак Энлиля и Нин­лиль”, содер­жа­щий рас­сказ о схож­де­нии богини Нин­лиль в мир смерти и о ее воз­вра­ще­нии. Там фор­му­ли­ру­ется прин­цип, кото­рый можно при­знать слабым пред­ве­стием бого­сло­вия ап. Павла: Выкуп за жизнь людей — смерть Бога. В древ­нем, шумер­ском вос­при­я­тии эта связь жертвы с жизнью и смер­тью осо­зна­ва­лась так: “За голову голову пусть оста­вит”289. Чтобы выйти из ада, Нин­лиль должна оста­вить там зача­того и рож­ден­ного ею в ее пре­ис­под­них стран­ствиях сына. Но для людей вряд ли есть и такая надежда… Ведь миф о Нин­лиль не столько ста­ра­ется дать людям надежду, сколько объ­яс­нить им, почему луна светит во тьме, почему сын богов ока­зался в мире тьмы и смерти. Это скорее аст­раль­ный миф, чем соте­рио­ло­ги­че­ский.

В шумер­ских и вави­лон­ских текстах не только нет ника­ких упо­ми­на­ний о реин­кар­на­ции или “карме”, но весь строй их пред­став­ле­ний о смерти несов­ме­стим с надеж­дами на реин­кар­на­цию.

в) Недоб­рая весть из Индии

Идея пере­се­ле­ния душ совсем не явля­ется столь древ­ней и столь все­о­хва­ты­ва­ю­щей, как того хочется тео­со­фам. И у семи­тов (кото­рыми явля­ются аккад­ские пле­мена, поко­рив­шие Шумер и создав­шие соб­ственно вави­лон­скую циви­ли­за­цию), и у арий­цев в древ­но­сти были похоже-пес­си­ми­сти­че­ские взгляды на смерть: “Согласно наи­бо­лее ранним пред­став­ле­ниям, рас­став­ша­яся с телом душа — урван — на три дня задер­жи­ва­лась на земле перед тем, как сойти вниз, в под­зем­ное цар­ство мерт­вых, в кото­ром правил Йима (по сан­скрит­ски — Яма). Йима был первым царем на земле и первым из умер­ших людей. В цар­стве Йимы души жили как тени, и зави­сели от своих потом­ков, кото­рые про­дол­жали пре­бы­вать на земле… По-види­мому неза­долго до того, как индо­арийцы и иранцы отде­ли­лись друг от друга, у них воз­никли новые пред­став­ле­ния о загроб­ной жизни. Они заклю­ча­лись в том, что по край­ней мере неко­то­рые из них могут избе­жать устра­ша­ю­щей участи веч­ного без­ра­дост­ного суще­ство­ва­ния на том свете, а души неко­то­рых людей после смерти могут взле­теть и при­со­еди­ниться к богам в свет­лом раю, где они познают все­воз­мож­ные удо­воль­ствия”290.

Идея реин­кар­на­ции, как видно, не появ­ля­ется и вместе с этими новыми пред­став­ле­ни­ями. Но еще важнее то, что наи­бо­лее арха­ич­ная индо­арий­ская тана­то­ло­гия не знает ни воз­вра­ще­ния чело­века к жизни на земле, ни обе­ща­ний радост­ной “загроб­ной жизни”.

«В язы­че­ские вре­мена иранцы, оче­видно, счи­тали, подобно индо­арий­цам веди­че­ской эпохи, что всякая бла­жен­ная душа, достиг­нув рая, соеди­нится со своим вос­крес­шим телом, чтобы снова вести счаст­ли­вую жизнь, полную чув­ствен­ных ощу­ще­ний. Зоро­астр учил, что души пра­вед­ных должны ожи­дать этого выс­шего бла­жен­ства до момента Фра­ше­гирд («чудо­де­ла­ния»), когда они полу­чат «буду­щее тело», а земля отдаст кости своих умер­ших (Ясна 30,7)»291. Конечно, это будет пре­об­ра­жен­ное тело: оно не постра­дает от при­кос­но­ве­ния потока рас­ка­лен­ного металла, в кото­рый пре­вра­тятся горы.

Позд­нее зоро­астрийцы усво­или идею разных путей. Пра­вед­ни­ков ждет вечная радость «в сонмах небес­ных язатов»: греш­ни­ков ждут вечные муки в пре­ис­под­ней (кстати, по веро­ва­нию зоро­астрий­цев-огне­по­клон­ни­ков, страш­ная казнь ждет тех, кто сжи­гает тела: те, кто бросил труп в огонь, каз­нятся как осквер­ни­тели боже­ства)292. Для людей, сов­ме­щав­ших добрые и злые дела, воз­мо­жен выход из мук чисти­лища – но не назад, на землю, а в рай. Пере­во­пло­ще­ния в другие тела здесь нет.

Да и в самой Индии наи­бо­лее авто­ри­тет­ные и древ­ние рели­ги­оз­ные системы также не знали ничего о реин­кар­на­ции293. Вопреки уве­ре­нию Бла­ват­ской в том, что «идеи кармы и пере­во­пло­ще­ния состав­ляют основу морали во всех древ­них св. писа­ниях Востока»294, “Веды” (они начи­нают скла­ды­ваться в XVIXV вв. до Р. Хр.) не знают о пере­во­пло­ще­ниях.

Лишь спустя тыся­че­ле­тие док­трина реин­кар­на­ции появ­ля­ется в “Упа­ни­ша­дах” (VIIV вв. до Р. Хр.)295. «Старой вере, выра­жен­ной в гимнах Ригведы, чужда была мысль о пред­сто­я­щих душе после смерти новых стран­ство­ва­ниях, новых повто­ре­ниях уми­ра­ния и рож­де­ния»296. Даже совре­мен­ный оккульт­ный автор вынуж­ден все же более осто­рожно обра­щаться с исто­рико-рели­гоз­ными фак­тами, чем это поз­во­ляла себе делать мадам Бла­ват­ская, и при­знать: «Индусы, при­дер­жи­ва­ю­щи­еся Вед, не верили, что душа стран­ствует из одной жизни в другую в серии инкар­на­ций. Они счи­тали, что после смерти тела она отправ­ля­ется в Мир Отцов (в сан­скрите pitri-loka), загроб­ное цар­ство, нико­гда четко не опи­сы­ва­е­мое в веди­че­ской лите­ра­туре»297.

Впер­вые новая вера изла­га­ется в Бри­ха­да­ра­ньяка-Упа­ни­шаде VI, 2, 15–16: «Те, кото­рые знают это, и те, кото­рые в лесу чтут веру и истину, идут в пламя, из пла­мени — в день, из дня — в свет­лую поло­вину месяца, из свет­лой поло­вины месяца — в шесть меся­цев, когда солнце дви­жется к северу, из этих меся­цев — в мир богов из мира богов — в солнце, из солнца—в молнию. И придя к молнии, [состо­я­щий] из разума, пуруша ведет их в миры Брах­мана. В этих мирах Брах­мана они живут вдали воз­ве­ли­чен­ные. Для них больше нет воз­врата. Те же, кото­рые при­об­ре­тают миры жерт­во­при­но­ше­нием, пода­я­нием, подвиж­ни­че­ством, идут в дым, из дыма — в ночь, из ночи — в темную поло­вину месяца, из темной поло­вины месяца — в шесть меся­цев, когда солнце дви­жется к югу, из этих меся­цев — в мир пред­ков, из мира пред­ков — в луну. Достиг­нув луны, они ста­но­вятся пищей. Там боги вку­шают их, подобно тому, как они вку­шают царя Сому, [говоря:] «Воз­рас­тай, умень­шайся». Когда это про­хо­дит у них, то [люди] попа­дают сюда в про­стран­ство, из про­стран­ства — в ветер, из ветра — в дождь, из дождя — в землю. Достиг­нув земли, они ста­но­вятся пищей. Снова совер­шают под­но­ше­ние их на огне чело­века, и затем они рож­да­ются на огне жен­щины. Так совер­шают они кру­го­во­рот, снова под­ни­ма­ясь в миры. Те же, кото­рые не знают этих двух путей, ста­но­вятся насе­ко­мыми, пти­цами и куса­ю­щи­мися тва­рями».

Сама Бри­ха­да­ра­ньяка-Упа­ни­шада под­чер­ки­вает новизну этого учения: это — “знание, кото­рое не пре­бы­вало ни с одним брах­ма­ном” (Бри­ха­да­ра­ньяка-Упа­ни­шада. VI, 2,8)23.

Таково же и мнение ученых: «Для совре­мен­ного иссле­до­ва­теля этот текст пред­став­ляет чрез­вы­чай­ный инте­рес: ведь перед нами, по-види­мому, пер­во­на­чаль­ная форма так назы­ва­е­мого учения о карме в связи с идеей «пере­во­пло­ще­ния», кото­рая начи­ная именно с этого вре­мени ста­но­вится опре­де­ля­ю­щей чертой всех древ­не­ин­дий­ских учений»298.

О при­чи­нах кар­ми­че­ской рево­лю­ции выска­зы­ва­ются разные мнения. Для восто­ко­веда XIX века Г. Оль­ден­берга еще каза­лась «несо­мнен­ной воз­мож­ность объ­яс­нить раз­ви­тие этой мысли все­цело из хода мыш­ле­ния или фан­та­зии бра­ми­нов»299. В сере­дине ХХ века стали зву­чать пред­по­ло­же­ния, что реин­кар­на­ци­он­ное «знание» пришло в Индию не в резуль­тате усилия фило­соф­ской мысли: «В Индии вера в пере­во­пло­ще­ние воз­ни­кает отно­си­тельно поздно и, по-види­мому, не явля­ется ни изоб­ре­те­нием, ни частью веро­ва­ний индо­ев­ро­пей­ских при­шель­цев. В. Рубен нахо­дит ее истоки в кон­так­тах ариев с шаман­ской куль­ту­рой Цен­траль­ной Азии»300 … Сего­дня к вере в реин­кар­на­цию чело­век при­во­дится раз­мыш­ле­ни­ями о спра­вед­ли­во­сти, о раз­ли­чии чело­ве­че­ских путей, о том, как можно сов­ме­стить бла­гост­ность Боже­ства и обилие чело­ве­че­ских стра­да­ний. Но совсем иным был путь изна­чаль­ной индий­ской кар­ми­че­ской мысли: погру­же­ние в сон и в маги­че­ский транс, при кото­рых пере­жи­ва­ется само­сто­я­тель­ность бытия души в отдель­но­сти от поко­я­ще­гося тела – вот тот изна­чаль­ный опыт, кото­рый под­во­дил цен­трально-ази­ат­ских шама­нов и индий­ских брах­ма­нов к выводу о пере­ходе души из тела в тело. Во всяком случае в Бри­ха­да­ра­ньяка-упа­ни­шаде именно через рас­суж­де­ния о сне (IV,3) слу­ша­тель под­во­дится к выводу о посмерт­ной реин­кар­на­ции. Как душа во сне выхо­дит и воз­вра­ща­ется – так и Атман пере­хо­дит от тела в тело («Подобно тому, как гусе­ница, достиг­нув конца былинки и при­бли­зив­шись к другой, под­тя­ги­ва­ется к ней, так и этот Атман, отбро­сив свое тело, рас­сеяв незна­ние и при­бли­зив­шись к дру­гому телу, под­тя­ги­ва­ется к нему» (Там же. IV,4,3).

Очень свое­об­разно виде­ние причин «кар­ми­че­ской рево­лю­ции» рус­ским иссле­до­ва­те­лем В. Семен­цо­вым24. Само слово карма пришло из риту­аль­ного языка и в арха­ич­ных текстах оно озна­чает не просто «дей­ствие», но – риту­аль­ное дей­ствие, резуль­тат совер­шен­ных риту­аль­ных дей­ствий; это скры­тый, неви­ди­мый резуль­тат жерт­во­при­но­ше­ния. Вся жизнь чело­века веди­че­ской эпохи есть погру­же­ние в ритуал. Сан­скрит­ское рита тож­де­ственно гре­че­скому номос (закон). Жерт­во­при­но­ше­ния при­но­сят энер­гию богов в мир людей… Точно испол­нен­ный обряд гаран­ти­рует удачу: «Многие нападки вовсе не затра­ги­вают того, кто Индре служит обря­дом» (Ригведа 7,32,13). «Общая тен­ден­ция пони­ма­ния греха в ведий­ской куль­туре рас­кры­ва­ется в кон­цеп­ции «пра­вед­но­сти» как риту­аль­ной «пра­виль­но­сти» (про­ти­во­по­лож­но­стью ее высту­пает риту­аль­ная же «непра­виль­ность»), как хра­не­ние без­лич­ност­ного баланса инте­ре­сов в кос­мосе… Неко­то­рые дхар­ма­ша­стры пред­ла­гают пунк­ту­аль­ное рас­пи­са­ние реци­та­ций ведий­ских стихов на каждый день с точным исчис­ле­нием наград»301.

Но затем при­хо­дит пони­ма­ние того, что преж­ние чисто маги­че­ские пути не гаран­ти­руют успеха: «Те же, кото­рые при­об­ре­тают миры жерт­во­при­но­ше­нием, пода­я­нием, подвиж­ни­че­ством, идут в дым, из дыма — в ночь» (Бри­ха­да­ра­ньяка-Упа­ни­шада VI, 2,16)… Теперь не жертвы и мисте­рии объ­ем­лются словом карма и опре­де­ляют путь чело­века, а вся сово­куп­ность его дел – в том числе и совер­шенно мир­ских. Появ­ле­ние идеи душе­пе­ре­се­ле­ния про­ис­хо­дит в рамках «пере­хода на вне­ри­ту­аль­ную, про­фан­ную точку отсчета»302.

«Ядж­ня­вал­кья, — сказал он,— когда речь этого умер­шего чело­века входит в огонь, дыха­ние — в ветер, глаз — в солнце, разум – в луну, ухо — в страны света, тело — в землю, атман – в про­стран­ство, волоски на теле — в травы, во-лосы на голове – в дере­вья, кровь и семя попа­дают в воду, — где нахо­дится тогда этот чело­век?» [Ядж­ня­вал­кья сказал:] Возьми мою руку. Мы одни узнаем это, не надо нам гово­рить об этом на людях». И отойдя, они повели беседу. И когда они гово­рили, то гово­рили о деянии; когда вос­хва­ляли, то вос­хва­ляли деяние. Поис­тине, чело­век ста­но­вится добрым от доб­рого деяния, дурным – от дур­ного» (Бри­ха­да­ра­ньяка-Упа­ни­шада III, 2, 13). Чело­век должен отож­де­ствить свою жизнь с жерт­во­при­но­ше­нием; он ста­но­вится резуль­та­том своих соб­ствен­ных риту­аль­ных дей­ствий. Таково тра­ди­ци­он­ное веди­че­ское вос­при­я­тие пред­на­зна­че­ния чело­века. «Это отож­деств­ле­ние при­во­дит его к Брах­ману, поскольку он, строго говоря, уже пре­бы­вает в нем до смерти, кото­рая и не может внести в это его «пре­бы­ва­ние» ничего суще­ственно нового»303.

Карма в тра­ди­ци­он­ном смысле слова несла себя по «пути богов», ибо она и была жерт­вой, при­но­ше­нием, обра­щен­ным к миру богов. Теперь же пер­спек­тива вос­при­я­тия чело­века резко меня­ется: зна­чи­мыми начи­нают счи­таться не только его риту­аль­ные дей­ствия, но и осталь­ные, про­фан­ные. Но если риту­аль­ные дей­ствия при­во­дят в мир богов, то куда же могут при­ве­сти послед­ствия дей­ствий про­фан­ных? – в про­фан­ный же мир, то есть в мир не-боже­ствен­ный. То есть в начале – в «мир пред­ков», а в конеч­ном счете (для неко­то­рых) – в мир «куса­ю­щихся тварей».

Паде­ние дове­рия к риту­алу, кризис старой веры при­вели к тому, что чело­век ока­зался один на один со своими немо­щами, гре­хами, дей­стви­ями, кото­рые порож­дают свои плоды, но плоды эти про­рас­тают тут же, в этом, земном мире… Чело­век выпал из без­опас­ного и гаран­ти­ро­ван­ного кокона риту­ала. И начался путь, кото­рый вскоре при­ве­дет к появ­ле­нию до отча­я­ния ате­и­сти­че­ского буд­дизма. Риту­аль­ные дей­ствия – не един­ствен­ные, тво­ря­щие карму. А чело­ве­че­ские дей­ствия не могут вырвать чело­века из мира живых существ, в лучшем случае людей. Что ж, буд­дизм в этой ситу­а­ции вполне логично при­звал воз­дер­жаться вообще от всяких дей­ствий и от порож­де­ния любой кармы…

В до-рево­лю­ци­он­ную эпоху «учи­ты­вая коли­че­ство риту­аль­ных про­це­дур и при­да­ва­е­мую им зна­чи­мость, можно пред­по­ло­жить, что вся обы­ден­ная жизнь домо­хо­зя­ина была ори­ен­ти­ро­вана либо на под­го­товку, либо на про­ве­де­ние оче­ред­ного свя­щен­но­дей­ствия; опять-таки именно обы­ден­ная жизнь дает для жерт­во­при­но­ше­ния необ­хо­ди­мые сред­ства, поме­ще­ния, живот­ных и т. д. Взамен всего этого она полу­чает от риту­ала то, чего сама выра­бо­тать не в состо­я­нии, – пред­став­ле­ние об абсо­лют­ном смысле, реаль­но­сти, проч­но­сти суще­ство­ва­ния»304. Теперь чело­век начал счи­тать сакраль­ным (по край­ней мере по зна­чи­мо­сти насту­па­ю­щих послед­ствий) любое свое дей­ствие. И, значит, про­изо­шло обес­це­ни­ва­ние тра­ди­ци­он­ного риту­аль­ного пове­де­ния. И теперь перед индий­ской куль­ту­рой откры­лась «пер­спек­тива полной деса­кра­ли­за­ции (обес­це­ни­ва­ния) чело­ве­че­ского бытия: здесь перед нами источ­ник буду­щих пред­став­ле­ний о карме и сан­саре, кото­рые видят в чело­ве­че­ской жизни нечто ради­кально бес­смыс­лен­ное, иллю­зор­ное, недолж­ное. Похоже на то, как если про­та­го­нист обоих учений, стре­мясь воз­ве­сти чело­века до ста­туса боже­ства, где-то на сере­дине пути пере­ду­мал и низвел его до уровня насе­ко­мого: на месте ожи­дав­ше­гося вели­чия – ничто­же­ство; вместо три­умфа – без­на­деж­ность»305.

До Семен­цова ту же логику к индий­ской рели­ги­оз­ной эво­лю­ции обна­ру­жил круп­ней­ший исто­рик рели­гий ХХ века Мирча Элиаде: «В Брах­ма­нах термин «карман» обо­зна­чает риту­аль­ную дея­тель­ность и ее бла­го­твор­ные послед­ствия (поскольку после своей смерти жерт­во­ва­тель пере­хо­дит в мир богов). Но раз­мыш­ле­ния над риту­аль­ным про­цес­сом «причин и след­ствий» сде­лали неиз­беж­ным то откры­тие, что всякое дей­ствие входит в без­гра­нич­ную цепочку причин и след­ствий просто потому, что оно порож­дает некое послед­ствие. А раз одна­жды был при­знана все­об­щая при­чин­ность в карме, то уве­рен­ность, осно­ван­ная на спа­си­тель­ных послед­ствиях риту­аль­ных жертв, была раз­ру­шена. Ведь после-суще­ство­ва­ние «души» на Небе было завер­ше­нием риту­аль­ной дея­тель­но­сти жерт­во­ва­теля. И как же тогда могли «реа­ли­зо­вать» себя плоды всех иных его дей­ствий, совер­шен­ных за всю его жизнь? Пред­став­ле­ние о бла­жен­ном после-суще­ство­ва­нии, кото­рым воз­да­ется за пра­виль­ную риту­аль­ную дея­тель­ность, должно было, таким обра­зом, отойти. Но куда же тогда посту­пала раз­во­пло­щен­ная душа (атман)? В любом случае она не могла пол­но­стью исчез­нуть. Ведь сохра­ня­лось бес­ко­неч­ное мно­же­ство деяний, совер­шен­ных ими во время жизни, и эти деяния состав­ляли “при­чины”, кото­рые должны были возы­меть послед­ствия. Иначе говоря, они должны были “реа­ли­зо­вать” себя в новом суще­ство­ва­нии здесь, на земле или в другом мире. Вывод напра­ши­вался сам собой: насла­див­шись бла­жен­ным после-суще­ство­ва­нием или пре­тер­пев несча­стья во вне-земном мире, душа была понуж­да­ема пере­во­пло­щаться. Таков закон пере­се­ле­ния, сам­сара, кото­рый, одна­жды откры­тый, стал навсе­гда гос­под­ству­ю­щим в индий­ской рели­ги­оз­ной и фило­соф­ской мысли, как “пра­во­вер­ной”, так и “ере­ти­че­ской” (буд­дизм и джай­низм)”306.

Рекон­струк­ция В. Семен­цо­вым логики «кар­ми­че­ской рево­лю­ции» помо­гает понять, почему плод, при­не­сен­ный ею, пока­зался инду­сам горь­ким. Новая весть о воз­мож­но­сти связи одной души со мно­гими телами и о карме, порож­да­ю­щей эти связи, не пока­за­лась радост­ной. Именно “с пере­хо­дом к идее пере­се­ле­ния в индий­ской куль­туре воца­рился чуждый Ведам пес­си­мизм”307. Все индий­ские фило­соф­ские и рели­ги­оз­ные системы начали искать путь избав­ле­ния от “колеса сан­сары”, начали пред­ла­гать сред­ства для устра­не­ния даль­ней­ших пере­во­пло­ще­ний… Путь реин­кар­на­ции – это не путь от юности к юности. Это путь от агонии к агонии: «От смерти к смерти» (Бри­ха­да­ра­ньяка-Упа­ни­шада. IV, 4,19).

В эпоху, когда на Западе цар­ство­вал культ про­гресса, индий­ская реин­кар­на­ция “нало­жив­шись на тео­соф­ский эво­лю­ци­о­низм, при­об­рела неожи­данно опти­ми­сти­че­ское зву­ча­ние”308. Ведь “Будда побеж­дает смерть именно как пере­ход к мукам новой жизни, или побеж­дает смерть через уни­что­же­ние самого суб­страта, кото­рым пита­ется смерть, — самой жизни. Лишь запад­ное созна­ние, когда оно сопри­кос­ну­лось с этим уче­нием, могло — в силу акси­о­ма­ти­че­ской цен­но­сти для него жизни — впасть в заблуж­де­ние, приняв учение о пере­се­ле­нии душ за благую весть о свое­об­раз­ном бес­смер­тии, о боль­шей пол­ноте жизни”, — пишет про­ни­ца­тель­ный рус­ский фило­соф С. Л. Франк309.

Но нет этого опти­мизма в индий­ских рели­гиях. В пси­хо­ло­гии порой чело­веку пред­ла­га­ется взгля­нуть на рису­нок, в кото­ром мате­ма­ти­че­ски равно пред­став­лены оди­на­ко­вые белые и черные фигурки (напри­мер, шах­мат­ная доска). И пред­ла­га­ется ска­зать, какой цвет кажется пре­об­ла­да­ю­щим. В зави­си­мо­сти от соб­ствен­ного настро­е­ния в один день чело­век скажет, что фоно­вый цвет этого узора черный (с белыми вкрап­ле­ни­ями), а в другой час тот же самый чело­век скло­нен будет счи­тать, что основа все-таки – белая (хотя и не без пятен).

Вот и перед нашим взором про­хо­дит череда рож­де­ний и уми­ра­ний: весна-лето-осень-зима-весна-лето-осень-зима-весна-лето-осень-зима… Чело­век сре­ди­зем­но­мор­ских (запад­ных) тра­ди­ций при виде этого коло­вра­ще­ния нахо­дит повод для опти­мизма: ну и что ж, что осень уже на пороге у нас – это значит, что скоро снова будет весна, а потому – «сле­дует жить!». Совсем иначе смот­рит на тот же узор индус: раз уж пришла новая весна, то, значит, неиз­бежна новая тягота осени…

В идее мно­же­ства жизней евро­пеец видит обе­ща­ние мно­же­ства весен, мно­же­ства выпуск­ных балов. «Я люблю тебя, жизнь!». Индус же в пред­сто­я­щих жизнях про­зи­рает буду­щие болезни, ста­ре­ния, агонии… А потому, если подойти к евро­пейцу и убе­дить его в том, что он еще много раз будет жить на Земле, то он обра­ду­ется и даже попро­сит добавки. Но если с таким же про­гно­зом оста­но­вить индуса, то он скорее опе­ча­лится: «За что?». Ведь ему известно, что новое рож­де­ние, новая жизнь – это удел глуп­цов и греш­ни­ков: «Если кто лентяй, обжора и соня, если кто лежа вер­тится как боль­шой боров, накорм­лен­ный зерном, тот, глупый, рож­да­ется вновь и вновь» (Дхам­ма­пада, 325).

Пабло Неруда одна­жды задался вопро­сом – «Ска­жите, долгая ста­рость – награда или рас­плата?». Ответ индий­ской муд­ро­сти скорее – «рас­плата».

Поэтому душе­пе­ре­се­ле­ние не спа­се­ние от смерти, а явле­ние ее мно­го­ли­ко­сти. Реин­кар­на­ция не спа­сает; скорее надо искать спа­се­ния от нее самой. Отныне “сумма и сущ­ность всей индий­ской фило­со­фии есть скорбь метем­пси­хоза и способ избав­ле­ния от нее”310. Задача восточ­ных “спа­си­те­лей” (от Кришны до Будды) — найти путь, на кото­ром эта жизнь стала бы послед­ней. В колесе сан­сары вра­ща­ются «те, кто в деревне» (Чхандо­гья Упа­ни­шада V,10,3), кто связан путами домаш­него хозяй­ства. “Те, кто в лесу” (Там же, V,10,1), то есть монахи, могут избе­жать воз­врата на землю.

Знает эту скорбь от посто­ян­ного вос­про­из­ве­де­ния (правда, порож­ден­ную не как тако­вой идеей реин­кар­на­ции, а идеями кос­ми­че­ских циклов) и Библия. Вет­хо­за­вет­ный мудрец Еккле­зи­аст жалу­ется как раз на тот бес­ко­неч­ный кос­ми­че­ский воз­врат, кото­рый утешал Сократа. “Что было, то и будет; и что дела­лось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солн­цем. Бывает нечто, о чем гово­рят: “смотри, вот это новое”; но это было уже в веках, бывших прежде нас” (Эккл.1:9–10). Ап. Павел назы­вает цикл уза­ко­нен­ной повтор­но­сти “суетой”, от кото­рой мается и стонет все тво­ре­ние (Рим.8:20). Но теперь — появи­лась надежда, и “мы спа­сены в надежде” (Рим.8:24).

Эта надежда — Хри­стос и Его обе­то­ва­ние: “веру­ю­щий в Меня не умрет вовек” (Ин.11:26). Если даже на эти слова Христа посмот­реть гла­зами чело­века, испо­ве­ду­ю­щего фило­со­фию реин­кар­на­ции, разве не оче­видно, что они воз­ве­щают сво­боду от пере­во­пло­ще­ний тем, кто примет Еван­ге­лие и соеди­нится со Хри­стом? Даже если бы Хри­стос при­зна­вал пере­во­пло­ще­ния — Он недву­смыс­ленно воз­ве­стил, что “веру­ю­щий в Меня” будет избав­лен от морока пере­во­пло­ще­ний. Хри­сти­а­нину просто не нужно колесо сан­сары. И не нужна вера в это колесо.

Индия же, обре­ме­нив себя верой в сие колесо, тра­тила свои силу на то, чтобы рас­кол­до­вать тот морок, что она же сама на себя и навела. Приняв док­трину пере­се­ле­ния и изрядно поупраж­няв­шись в фан­та­зиях на тему «диа­гно­стики кармы»25, Индия немед­ленно начала искать того, кто имел бы власть ска­зать, подобно Христу: “не умрет вовек”.

Весть о мно­же­ствен­но­сти жизней для Индии ока­за­лась ново­стью, но ново­стью дурной. Не бла­го­ве­стием, а зло­ве­стием. Если для совре­мен­ного евро­пейца мыс­лить о пере­во­пло­ще­нии есть при­знак «широты взгля­дов» и особой «духов­но­сти», то для более серьез­ных и ответ­ствен­ных систем рели­ги­оз­ной мысли было оче­видно обрат­ное: «у древа дур­ного помысл – пере­рож­де­ние» (Кефа­лайя 21,31)311. Желать нового пере­рож­де­ния на земле – это при­знак рели­ги­оз­ного дур­но­вку­сия.

г) Гре­че­ский импорт

Антич­ная Греция всегда изум­ляла исто­ри­ков тем, что в ее интел­лек­ту­аль­ной исто­рии были наме­чены прак­ти­че­ски все воз­мож­ные вари­анты отве­тов на те вопросы, кото­рые люди име­нуют фило­соф­скими. Есте­ственно, что эти ответы очень часто ока­зы­ва­лись вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щими. Поэтому надо очень осто­рожно совер­шать пере­ход от обре­те­ния одной цитаты из одного гре­че­ского автора к обоб­ща­ю­щему выводу: «видите, вот так счи­тали древ­ние греки!».

Можно ли встре­тить в гре­че­ском насле­дии веру в пере­се­ле­ние душ? – Да.

Можно ли на осно­ва­нии такой встречи сде­лать вывод, что греки верили в пере­се­ле­ние душ? – Нет, ибо это будет слиш­ком вуль­гар­ным упро­ще­нием крайне мно­го­об­раз­ного гре­че­ского рели­ги­оз­ного ланд­шафта. Рус­ский ли чело­век капи­тан Н. С. Ильин, осно­ва­тель дви­же­ния иего­ви­стов в России про­шлого века? – Да. Но было бы крайне неосто­рож­ным по зна­ком­стве сего про­по­ве­дями заклю­чить, будто Россия XIX сто­ле­тия верила, подобно быв­шему капи­тану, начи­тав­ше­муся масон­ских жур­на­лов312, ему, в то, что Н. С. Ильин заяв­лял о себе: «Я есмь борец за Рас­пя­того Егову или раз­ру­ши­тель всех 666 адских хри­сти­анств и сата­нин­ского иудей­ства, Брат Про­ро­ков и Кле­врет Анге­лов Еговы, артил­ле­рии Царя царей Гене­ра­лис­си­мус, царе­и­ерей Отцу Его, Свет наро­дам и Соеди­ни­тель иудеев с Гей­де­нами, или короче: диво дивное и чудо чудное, явлен­ное Еговой на сей Пла­нете Илья»313.

При раз­го­воре о рели­ги­оз­ных веро­ва­ниях греков надо, как мини­мум раз­ли­чать: а) гоме­ров­скую арха­ику; б) народ­ную рели­гию; в) мисте­ри­аль­ные кружки; г) мнения фило­со­фов и поэтов.

Что каса­ется древ­ней­ших сви­де­телй гре­че­ской рели­ги­оз­но­сти, то они не смогут пора­до­вать тех, кто верует в изна­чаль­ную древ­ность реин­кар­на­ци­он­ного мифа.

Гомер ничего хоро­шего не ожи­дает от жизни за гробом. Олимп — для богов. Для людей же — Аид, “где мерт­вые только тени отшед­ших, лишен­ные чув­ства, без­жиз­ненно реют” (Одис­сея, XI,475–476). Одис­сей, про­ник­нув в Аид, при­вет­ствует душу Ахил­леса как царя мерт­вых и слышит в ответ: “Лучше бы хотел я живой, как поден­щик, рабо­тая в поле, служ­бой у бед­ного пахаря хлеб добы­вать свой насущ­ный, нежели здесь над без­душ­ными мерт­выми цар­ство­вать” (Одис­сея, XI, 488). В ящике Пан­доры оста­лась только Надежда: “Не уле­тела наружу: успела захлоп­нуть Пан­дора крышку сосуда, по воле эги­до­дер­жав­ного Зевса, тысячи же бед уле­тев­ших меж нами блуж­дают повсюду, ибо испол­нена ими земля, испол­нено небо” (Гесиод. Труды и дни. 98–101).

Столь без­ра­дост­ное вос­при­я­тие смерти было бы невоз­можно, если бы Гомер верил в буду­щие жизни и пере­во­пло­ще­ния… Опять же, если бы Гомер был при­ча­стен к кар­ми­че­ским воз­зре­ниям, в «Илиаде» не мог бы появиться зна­ме­ни­тый и печаль­ный эпизод, согласно кото­рому Зевс опре­де­ляет судьбы людей посред­ством сле­пого жребия.

Боги судили все­силь­ные нам, чело­ве­кам несчаст­ным,
Жить на земле в огор­че­ниях: боги одни бес­пе­чальны.
Две глу­бо­кие урны лежат перед прагом Зевеса,
Полны даров: счаст­ли­вых одна и несчаст­ных другая.
Смерт­ный, кото­рому их посы­лает, сме­сивши, Кро­нион,
В жизни своей пере­менно и горесть нахо­дит и радость:
Тот же кому он несчаст­ных пошлет – поно­ше­нию предан.
(Илиада 24,525–531)

Это — просто жребий, и не более того: «Выбор содер­жи­мого этих урн не имеет ничего общего со спра­вед­ли­во­стью: любая мораль была бы здесь ложной. Ибо в «Илиаде» геро­изм не при­но­сит сча­стья… Боги «Илиады» прежде всего оза­бо­чены защи­той своего досто­ин­ства… Трудно найти в «Илиаде» сви­де­тель­ства того, что Зевс оза­бо­чен спра­вед­ли­во­стью как тако­вой»314.26«Над всем – один вла­сти­тель: Зевс. Как хочет, так вершит» (Семо­нид из Амор­госа)315.

У Гомера нет упо­ми­на­ний об «ост­ро­вах бла­жен­ных»27. Но они есть у Геси­ода (Труды и дни, 166–173), но и он при опи­са­нии «сумрач­ного Тар­тара», в кото­ром зале­гают «корни земли и горько-соле­ного моря» (Тео­го­ния, 721–728) ничего не гово­рит о воз­мож­но­сти выхода оттуда в новом теле.

Гре­че­ская народ­ная и офи­ци­аль­ная рели­гия не верит в пере­се­ле­ния душ. В гре­че­ских эпи­та­фиях нико­гда не упо­ми­на­ется реин­кар­на­ция316. Над­пи­сей типа «скоро вер­нусь» – нет.

Ага­мем­нон оправ­ды­ва­ясь, гово­рит: «Не я, о ахейцы, вино­вен: Зевс Эгиох и Судьба, бро­дя­щая в мраке Эрин­нис: боги мой ум на совете напол­нили мрач­ною смутой» (Илиада 19,86). Чело­век, веря­щий в карму и реин­кар­на­цию, сказал бы, наверно, иначе…

Рас­хо­жая же мора­ли­стика про­блему воз­да­я­ния за грехи чаще решала пред­по­ло­же­нием о том, что за грехи отцов будут рас­пла­чи­ваться дети. Еври­пид застав­ляет Тесея, узнав­шего о само­убий­стве люби­мой им Федры, вос­клик­нуть: «О жребий, о жребий пла­чев­ный! Мне предок оста­вил пятно, – Сле­зами его замы­ваю» (Еври­пид. Иппо­лит. 830–833). Таково же осмыс­ле­ние стра­да­ний у сына Тесея – Иппо­лита: «О, злое про­кля­тье отца! Запят­нан­ных пред­ков, ста­рин­ных, на крови единой – грехи, грехи меня губят… воз­мез­дье растет их, покоя не зная. Но отчего ж надо мной раз­ра­зился Гнев этот старый? Над чистым, невин­ным зачем он так тешится злобно?» (1380–1387)28.

Именно это ощу­ще­ние нераз­рыв­ной связи поко­ле­ний было своего рода сур­ро­га­том соб­ственно рели­ги­оз­ной тана­то­ло­гии. Это ощу­ще­ние очень близко энту­зи­азму совет­ского пери­ода. Слова спар­тан­ского поэта Тиртея “Доля завид­ная пасть в перед­них рядах опол­че­ния, Родину-мать от врагов обе­ре­гая в бою” вполне могли бы стать лозун­гом ком­со­моль­цев. И спар­танцы, и ком­со­мольцы –это арха­ич­ная стихия, еще не раз­дро­бив­ша­яся в себе, не осо­знав­шая уни­каль­ность каждой чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти, а потому просто еще не научив­ша­яся бояться исчез­но­ве­ния, и оттого так легко посы­ла­ю­щая свои частицы на смер­тель­ный риск…

В “Илиаде” Нестор срав­ни­вает людей с листьями на ветвях могу­чего дуба: одни листья падают, другие, наобо­рот, появ­ля­ются, а дерево про­дол­жает расти и ста­но­вится только больше. Лич­ность полис­ного грека была как бы рас­тво­рена в кол­лек­тиве. А пока чело­век не выде­лил себя из массы, он дей­стви­тельно не боится смерти, так как просто не знает, что это такое. «У людей этой эпохи не было потреб­но­сти верить в личное бес­смер­тие, они верили в веч­ность жизни, осу­ществ­ля­ю­щу­юся через смену поко­ле­ний»317.

«Греки боя­лись смерти не всегда… Но вот насту­пает IV век, и люди обна­ру­жи­вают, что полис это не больше, чем тер­ри­то­рия, на кото­рой стоят их дома и пасутся их овцы. Чело­век с ужасом обна­ру­жи­вает, что смерть ничего общего не имеет с той вос­пе­той в “Илиаде” сменой поко­ле­ний в ряду граж­дан, кото­рая неко­гда делала полис только моложе и силь­нее. Ока­зы­ва­ется, смерть – это мое (!) небы­тие. Мир вокруг меня оста­ется, а я ухожу. Сделав это откры­тие, гре­че­ская, а затем и рим­ская циви­ли­за­ция погру­жа­ются в то состо­я­ние исте­ри­че­ского страха, кото­рое пере­дал Гора­ций… Как раз в те годы, когда про­по­ве­дует Иисус, по миру рас­про­стра­ня­ются стихи Гора­ция (+ 8 г. до н.э.) Лейт­мо­тив поэзии Гора­ция – страх перед смер­тью и спо­собы его пре­одо­ле­ния… Плутон неумо­лим и ника­кими жерт­во­при­но­ше­ни­ями его нельзя скло­нить к тому, чтобы он тебя поща­дил. Рано или поздно умрет каждый. Вот в общем и все — ни о чем другом Гора­ций не может даже думать. Причем Гора­ций далеко не первый, а, скорее, наобо­рот, один из послед­них по вре­мени авто­ров, гре­че­ских и латин­ских, кто гово­рит о страхе перед смер­тью. В тече­ние целой исто­ри­че­ской эпохи, начи­ная с IV в. до н.э. весь по сути антич­ный мир как пожа­ром был охва­чен этим стра­хом. Фило­софы (Эпикур и вся его школа и стоики) мучи­тельно искали сред­ства от этого страха, фар­ма­цевты с печа­лью сооб­щали, что нет среди целеб­ных трав лекар­ства от смерти, а поэты при­гла­шали забыться, хотя бы на минуту, сбе­жать от страха перед смер­тью в мир, где рекой льется вино… «318. Поэтому такой ужас и недо­уме­ние у римлян вызы­вали хри­сти­ан­ские муче­ники, не бояв­ши­еся смерти. Поэтому их кровь стала семе­нем Церкви. (И, между прочим, поэтому сего­дня рас­сказы о хри­сти­ан­ских муче­ни­ках не пора­жают людей – ибо совет­ская эпоха была эпохой геро­и­че­ски-стад­ной, в кото­рую не только хри­сти­ане, но и другие люди смерти не боя­лись, а потому и победа хри­стиан над стра­хом смерти и боли не каза­лась чем-то уди­ви­тель­ным).

Эти мотивы ужаса перед смер­тью не могли бы быть так сильны в антич­ной лите­ра­туре и мысли, если бы люди на пороге смерти могли уте­шать себя мыслью о буду­щих пере­во­пло­ще­ниях.

Итак, в арха­ико-геро­и­че­ские вре­мена греки не боя­лись смерти потому, что не ощу­щали тра­гич­но­сти самой смерти. Затем страх появился. И ново­изоб­ре­тен­ное лекар­ство от него – орфи­че­ски-пифа­го­рей­ская вера в буду­щие рож­де­ния29 – исце­лила от этого страха далеко не всех.

Еди­но­ду­шие источ­ни­ков, прочно свя­зы­ва­ю­щих имена Фере­кида и (его уче­ника) Пифа­гора с нача­лом про­по­веди реин­кар­на­ции в гре­че­ском мире30, озна­чает, что идея стран­ство­ва­ния душ не была при­вычна для гре­че­ской рели­ги­оз­ной тра­ди­ции. Это – новинка, причем новинка, кото­рая в конце концов при­вела к краху всей системы антич­ного миро­со­зер­ца­ния. Ибо идея душе­пе­ре­се­ле­ния пришла вместе тези­сом о том, что тело есть тюрьма для души, в кото­рой та отбы­вает нака­за­ние за ранее совер­шен­ные ею пре­ступ­ле­ния. Потому «несо­мненно, что эти пове­рья укре­пили в своих сто­рон­ни­ках страх перед телом и отвра­ще­ние к чув­ствен­ной жизни, что было доста­точно ново для Греции»319.

Исто­рико-фило­соф­ская тра­ди­ция вполне еди­но­душно утвер­ждает, что именно Нико­лаю Федо­рову при­над­ле­жит идея меха­ни­че­ского ожив­ле­ния “умер­ших отцов”. Но из этого факта никак не сле­дует, что идея меха­ни­че­ского бес­смер­тия была орга­ни­че­ской частью рус­ской духов­ной куль­туры до Федо­рова или в его время31. Точно так же та роль, кото­рая при­пи­сы­ва­ется Пифа­гору в рас­про­стра­не­нии реин­кар­на­ци­он­ных идей в Греции, озна­чает именно, что эти идеи были вполне чужды пред­ше­ство­вав­шей гре­че­ской тра­ди­ции.

Пифа­гор никак не был голо­сом гре­че­ской рели­ги­оз­ной тра­ди­ции, и поэтому древ­няя эллин­ская лите­ра­тура знает немало язви­тель­ных стрел в адрес Пифа­гора (в том числе и по поводу его док­трины метем­пси­хоза). Диоген Лаэрт­ский пишет об этом так: “Вели­ча­вость Пифа­гора не упус­кает случая задеть и Тимон в “Силлах”, где пишет так: “А Пифа­гор, пре­кло­ня­ясь к волх­вам, бол­та­ю­щим бредни, ищет людей улов­лять, вели­ча­вых речей гово­ри­тель”. О том, что Пифа­гор в иное время был иными людьми, сви­де­тель­ствует и Ксе­но­фан: “Как-то в пути увидев, что кто-то щенка оби­жает, он, пожа­левши щенка, молвил такие слова: “Полно бить, пере­стань! живет в нем душа доро­гого друга: по вою щенка я ее разом при­знал”. Так пишет Ксе­но­фан. Насме­ха­ется над Пифа­го­ром и Кратин: “Едва зави­дев чело­века при­шлого, тотчас к нему при­ста­нут с пере­спро­сами, чтоб сбился бедный с толку и запу­тался в про­ти­во­ре­чьях, сход­ствах, заклю­че­ниях, потоп­лен в бездне муд­ро­сти блуж­да­ю­щей” (Диоген Лаэрт. VIII,36–37). И, кстати, стоит напом­нить редко вос­про­из­во­ди­мое про­дол­же­ние зна­ме­ни­той фразы Герак­лита: “Мно­го­зна­ние уму не научает, а не то оно научило бы Геси­ода и Пифа­гора” (Диоген Лаэрт. IX,1).

Но все же многие поэты и фило­софы пред­по­чли при­нять орфико-пифа­го­рей­ские надежды взамен гоме­ров­скому пес­си­мизму. Уже у Пин­дара (ск. в 446 г. до Р. Хр.) в «Олим­пий­ских одах» рису­ется строй­ная кон­цеп­ция загроб­ной судьбы душ (2, 54–88). Пре­ступ­ле­ния, соде­ян­ные на земле, нака­зу­ются под землею, а достой­ные люди про­во­дят век свой «бес­слезно» и «раду­ясь» «среди почтен­ных богов». Те же, кто трижды уже испы­тал пере­во­пло­ще­ние в обоих мирах, совер­шают путь на Ост­рова бла­жен­ных, где сияют золо­тые цветы, кото­рыми увен­чи­ва­ются пра­вед­ники после суда Рада­манта.

Вер­шин­ной точкой раз­ви­тия этой фило­со­фии на гре­че­ской почве явля­ются, несо­мненно, труды Пла­тона. Прокл счи­тает, что Платон заим­ство­вал у Орфея пре­да­ния о пере­се­ле­нии душ и что «пла­то­нов­ская фило­со­фия отли­ча­ется от всех других тем, что он низ­во­дит душу в нера­зум­ные суще­ства и делает ее лебе­дем»320. Здесь Прокл ссы­ла­ется на «Госу­дар­ство», где Платон как раз гово­рит о душе Орфея, избрав­шей жизнь лебедя32, и, наобо­рот, о лебеде, избрав­шем душу чело­века. В «Госу­дар­стве» (620b) душа Аякса пере­се­ля­ется во льва, а душа Тер­сита (620с) — в обе­зьяну. Вообще же – «Кто пре­да­вался чре­во­уго­дию, бес­пут­ству и пьян­ству, перей­дет в породу ослов… Кто отда­вал пред­по­чте­ние неспра­вед­ли­во­сти, вла­сто­лю­бию хищ­ни­че­ству, перей­дут в волков, яст­ре­бов или кор­шу­нов… Те, кто пре­успел в граж­дан­ской, полез­ной для народа доб­ро­де­тели: имя ей рас­су­ди­тель­ность и спра­вед­ли­вость, снова ока­жутся в общи­тель­ной и смир­ной породе, среди пчел, или, может быть, ос или мура­вьев… Но в род богов не поз­во­лено перейти никому, кто не был фило­со­фом» (Федон. 82).

Но судить по Пифа­гору и Пла­тону об эллин­ской рели­гии – все равно, что при­ни­мать за рус­ское пра­во­сла­вие книги рус­ских масо­нов (напри­мер, Е. П. Бла­ват­ской)33. Ни народ­ная рели­гия, ни мир фило­со­фов не были еди­но­душны в при­ня­тии идеи душе­пе­ре­се­ле­ния. Обра­тим вни­ма­ние на то, что пла­то­нов­ский Сократ, разъ­яс­няя схему пере­во­пло­ще­ния, не ссы­ла­ется на тра­ди­ции, не апел­ли­рует к обще­из­вест­ным кате­хи­зи­че­ским зна­ниям, а стре­мится логи­че­ски под­ве­сти собе­сед­ника к выво­дам, кото­рые все же довольно неожи­данны для него… Понятно, что собе­сед­ники послушно вос­тор­га­лись только на стра­ни­цах пла­то­но­вых диа­ло­гов. В реаль­ной же жизни не все были послушны воле Пла­тона. Как верно заме­тил Ориген, «пла­то­ник, веру­ю­щий в ска­за­ния о пере­се­ле­ниях души из одного тела в другое, допус­кает глу­пость с точки зрения сто­и­ков, пери­па­те­ти­ков и эпи­ку­рей­цев,.. кото­рые вышу­чи­вают все эти раз­гла­голь­ство­ва­ния Пла­тона» (Против Цельса. 1, 13).

Самый трез­вый из всех гре­че­ских фило­со­фов – Ари­сто­тель – был далек от пифа­го­рей­ской мифо­ло­гии – вплоть до отри­ца­ния даже суще­ство­ва­ния Орфея34. Для Ари­сто­теля и его уче­ни­ков за поро­гом смерти нет надежды: «за ним уже для умер­шего ничто ни хорошо, ни плохо» (Нико­ма­хова Этика, III, 6; 115а).

К огор­че­нию тео­со­фов, жела­ю­щих уни­фи­ци­ро­вать все рели­гии, даже в древ­не­гре­че­ской рели­ги­оз­но­сти «дог­ма­ти­че­ской опре­де­лен­но­сти тут (в вопросе о посмер­тии – А. К.) не было; раз­лич­ные воз­зре­ния, плоды рели­ги­оз­ного созна­ния раз­лич­ных после­до­ва­тель­ных эпох ужи­ва­лись рядом. Душа пере­жи­вает тело – это при­знано; но как? Она витает незримо участ­ли­вым духом в доме своих потом­ков – она живет побли­зо­сти своего тела в гроб­нице, где и сле­дует уха­жи­вать за ней, но наве­щает свой преж­ний дом в празд­ник Анфе­сте­рий — она вместе с дру­гими душами живет в общей для всех при­зрач­ной оби­тели Аида, пред­став­ля­е­мой либо на край­нем западе, за Оке­а­ном, либо под землей»321.

В общем, гре­че­ская рели­ги­оз­ность не уме­ща­ется в рамки тео­соф­ских веро­ва­ний.

Если же вспом­нить о том, как настой­чиво гре­че­ские источ­ники гово­рят о том, что Пифа­гор и Фере­кид, первые про­по­вед­ники идеи душе­пе­ре­се­ле­ния, нашли это веро­ва­ние не у себя на родине, а где-то вдали (в Египте, Фини­кии или Вави­лоне)35, то при­дется ска­зать, что соб­ственно гре­че­ская тра­ди­ция все же не предо­став­ляла мате­ри­ала для веры в пере­се­ле­ние душ. Этот мате­риал при­шлось импор­ти­ро­вать изда­лека: «учение это заим­ство­вали неко­то­рые эллины как в древ­нее время, так и недавно» (Геродот. Исто­рия. 2,123).

От кого заим­ство­вали? При ответе на этот вопрос стоит обра­тить вни­ма­ние на то обсто­я­тель­ство, что у первых про­по­вед­ни­ков реин­кар­на­ции на гре­че­ской почве – Фере­кида, Пифа­гора, Эмпе­докла – была идея душе­пе­ре­се­ле­ния, но не было идеи кармы. Тексты, пере­да­ю­щие раннюю орфи­че­скую и пифа­го­рей­скую тра­ди­цию, далеки от того, чтобы вхо­дить в обсуж­де­ние нрав­ствен­ной тема­тики. Ни в одном из их тек­стов или вос­по­ми­на­ниях об их про­по­ве­дях нет поме­ще­ния тезиса о пере­во­пло­ще­ниях в эти­че­ский кон­текст. Нет ни слова о том, что душа обре­тет пере­во­пло­ще­ние в зави­си­мо­сти от каче­ства своей жизни: греш­ник все­лится в дурное живот­ное, а пра­вед­ник – в бла­го­род­ное и здо­ро­вое чело­ве­че­ское тело… Согласно Эмпе­до­клу, именно Нена­висть правит миром – «души сме­няют тело за телом – их пере­се­ляет и нака­зы­вает Нена­висть, не давая им оста­ваться в Одном» (Фр. 115. Иппо­лит. Опро­вер­же­ние всех ересей. 7,29). Поэтому искать тут сораз­мер­но­сти и спра­вед­ли­во­сти не стоит36. Людей в пере­во­пло­ще­ниях ведет «жребий»37. Грехи иску­па­ются муками в аду в про­ме­жут­ках между реин­кар­на­ци­ями, а не в новых усло­виях сле­ду­ю­щей земной жизни38. Образ пере­во­пло­ще­ния опре­де­ля­ется не чисто­той сердца и не доб­рыми делами по отно­ше­нию к людям, а успеш­но­стью магии. «Пере­не­се­ние чистоты из сферы магии в сферу морали про­изо­шло доста­точно поздно: только в самом конце V века мы встре­чаем ясные утвер­жде­ния о том, что чистых рук недо­ста­точно – сердце тоже должно быть чистым» 039.

Отсут­ствие нрав­ственно-фило­соф­ских выво­дов из тезиса о реин­кар­на­циях озна­чает, что сам этот тезис греки заим­ство­вали не у фило­со­фов. У кого же тогда? – У магов. У тех куль­тур, в кото­рых хра­ни­лись тотем­ные, ани­ми­сти­че­ские веро­ва­ния. У тех куль­тур, для кото­рых чело­век и при­рода еще совер­шенно нераз­ли­чимы, но уже есть начатки фик­са­ции и осмыс­ле­ния пси­хи­че­ского опыта, прежде всего – опыта сна, транса, опья­не­ния. Это – шама­низм40. Опыт экс-тати­тич­но­сти, опыт «поки­да­ния тела» состав­ляет сущ­ност­ную черту шама­низма. Нало­жен­ный на тотем­ные пред­став­ле­ния о живот­ных пред­ках чело­века, этот опыт есте­ственно порож­дает идею метем­пси­хоза. Поскольку же чело­век здесь не выде­ляет себя из при­родно-живот­ного мира, то и пере­ход души чело­века в живот­ного не рас­це­ни­ва­ется как кара.

Если пред­по­ла­гать суще­ство­ва­ние вли­я­ний, кото­рые могли внести в гре­че­скую фило­со­фию идею душе­пе­ре­се­ле­ния, то тако­вым скорее было все же не еги­пет­ское или ближ­не­во­сточ­ное, а север­ное – вли­я­ние шама­нист­ских и ани­ми­сти­че­ских прак­тик и веро­ва­ний, дей­ство­вав­шее через фра­кий­ские народ­ные апол­ло­ни­че­ские41 культы. «В Скифии, а также, воз­можно, во Фракии, греки всту­пили в кон­такт с наро­дами, кото­рые испы­тали вли­я­ние шаман­ской куль­туры. Плоды этого кон­такта можно видеть в появ­ле­нии в конце арха­и­че­ского века раз­но­об­раз­ных про­вид­цев, цели­те­лей-магов, рели­ги­оз­ных учи­те­лей; неко­то­рые из них свя­зы­вают гре­че­скую тра­ди­цию с Севе­ром. Все они демон­стри­руют шаман­ские черты… Источ­ники начи­нают фик­си­ро­вать шаман­ский стиль уже после того, как Черное море откры­лось для гре­че­ской коло­ни­за­ции, и не раньше. Из наи­бо­лее ранних засви­де­тель­ство­ван­ных гре­че­ских «шама­нов» один – скиф (Абарид), другой – грек, посе­тив­ший Скифию (Ари­стей). Суще­ствует боль­шое сход­ство в дета­лях между древним греко-скиф­ским и совре­мен­ным сибир­ским шама­низ­мом. Я, конечно, не считаю, что пифа­го­рей­ство можно все­цело выво­дить из шама­низма; другие, не шаман­ские эле­менты, напри­мер, мистика числа, спе­ку­ля­ции на тему кос­ми­че­ской гар­мо­нии, были в этом учении изна­чально не менее важны»322.

О кон­так­тах греков с миром северо-ази­ат­ского шама­низма и о парал­ле­лях между их рели­ги­оз­ными прак­ти­ками гово­рит и Элиаде (хотя и с боль­шей осто­рож­но­стью). «Послед­няя деталь мифа об Орфее явля­ется отчет­ливо шаман­ской: отче­чен­ная вак­хан­ками и бро­шен­ная в Хеврон голова Орфея плыла и пела до самого Лес­боса. Впо­след­ствии она слу­жила ора­ку­лом, подобно голове Мимира. Известно, что черепа юка­гир­ских шама­нов также играют свою роль в гада­нии. Зато соб­ственно орфизм ничто не сбли­жает с шама­низ­мом, за исклю­че­нием золо­тых таб­ли­чек, обна­ру­жен­ных в моги­лах и долгое время счи­тав­ши­мися орфи­че­скими. Однако они скорее орфико-пифа­го­рей­ские. Во всяком случае, эти таб­лички содер­жали тексты, ука­зы­ва­ю­щие умер­шему дорогу в поту­сто­рон­ний мир; они в неко­то­ром смысле пред­став­ляли кон­ден­си­ро­ван­ную «книгу мерт­вых» и сходны по своему зна­че­нию с подоб­ными тек­стами, исполь­зо­вав­ши­мися в Тибете у мо-со. В послед­них слу­чаях чтение у изго­во­вья умер­шего погре­баль­ных тек­стов было рав­но­значно мисти­че­скому сопро­вож­де­нию души шама­ном-про­вод­ни­ком. Я не хочу навя­зы­вать это срав­не­ние, однако в погре­баль­ной гео­гра­фии орфико-пифа­го­рей­ских таб­ли­чек можно уви­деть некий сур­ро­гат идеи сопро­вож­де­ния душ шаман­ского харак­тера»323.

Если же и в самом деле Фере­кид и его после­до­ва­тели пере­няли идею душе­пе­ре­се­ле­ния не у север­ных своих зна­ком­цев, а у южных и восточ­ных, то при­дется ска­зать, что или они были пло­хими уче­ни­ками, или – что веро­ят­нее – обща­лись они с мало­от­кро­вен­ными настав­ни­ками. Свои идею они импор­ти­ро­вали не от вполне доб­ро­со­вест­ных постав­щи­ков.

Фере­кид, Пифа­гор и Геродот, веро­ятно, стали жерт­вами того обмана, в кото­рый позд­нее неод­но­кратно попа­дали хри­сти­ан­ские мис­си­о­неры и этно­графы XVIIIXIX сто­ле­тий. Просто ино­пле­мен­ни­кам не рас­ска­зы­вают сокро­вен­ного. Им могут рас­ска­зать сказки, с ними могут поде­литься чем-то вто­ро­сте­пен­ным, тол­ко­ва­нием для детей. Но им не выда­дут тот смысл, кото­рый видят в своих дей­ствиях и мифах сами носи­тели этой тра­ди­ции42.

Совре­мен­ные этно­графы уже делают вполне созна­тель­ную поправку на это обсто­я­тель­ство: они знают, что скорее всего их собе­сед­ники «гово­рят о содер­жа­тель­ной, суще­ствен­ной части их веро­ва­ний скупо и неохотно. Они пред­по­чи­тают сооб­щить назой­ли­вому «блед­но­ли­цему» какие-нибудь сказки, в кото­рые сами не осо­бенно верят, гово­рить о внеш­ней сто­роне обря­дов, но избе­гать всего, что каса­ется духов­ной сути. Лучше при­ки­нуться ничего не пони­ма­ю­щим в свя­щен­ных зна­ниях про­ста­ком, нежели раз­гла­сить то, что под страш­ными клтя­вами пове­дали тебе во время посвя­ще­ний вожди и старцы, что имеет суще­ствен­ней­шее зна­че­ние для твоей жизни и твоих близ­ких»324. До какой сте­пени может про­сти­раться эта мас­ки­ровка видно из того исто­рико-рели­ги­оз­ного курьеза, что в тече­ние деся­ти­ле­тий евро­пей­ские иссле­до­ва­тели были уве­рены в том, что им нако­нец-то уда­лось найти без­ре­ли­ги­оз­ную куль­туру… «Вре­ме­нами каза­лось, что такое племя нако­нец-то обна­ру­жено, но всякий раз более тща­тель­ный анализ опро­вер­гал слиш­ком поспеш­ные выводы о пер­во­быт­ном ате­изме. Муат утвер­ждал, что рели­гии нет у анда­ман­цев, но А. Рэд­к­лифф-Броун подробно описал ее в 1920 году. Веро­ва­ния анда­ман­цев ока­за­лись весьма слож­ными и исто­ри­че­ски неод­но­род­ными. Вплоть до 1940‑х годов иссле­до­ва­тели неболь­шого пле­мени в юго-восточ­ной части внут­рен­ней Суматры – оранг-кубу под­чер­ки­вали, что «у кубу нет ни веры в духов, ни каких-либо суе­вер­ных пред­став­ле­ний об умер­ших (кото­рых они просто поки­дают на месте смерти и уходят), нет ни кол­ду­нов, ни зна­ха­рей». В. Фольц напи­сал спе­ци­аль­ную книгу о своем путе­ше­ствии к кубу, где привел беседы, в кото­рых пытался спро­во­ци­ро­вать «дика­рей» рас­крыть ему свои рели­ги­оз­ные веро­ва­ния. Но все было напрасно. Дикари кубу ни в чем не про­яв­ляли своей веры в сверхъ­есте­ствен­ное. А между тем еще за два деся­ти­ле­тия до Фольца Б. Хаген опи­сы­вал у кубу кол­ду­нов, име­ну­е­мых мали­мами, посто­янно обща­ю­щихся с миром духов в трансе, лека­рей, узна­ю­щих в мире духов при­чины болезни и пути ее исце­ле­ния»43.

Вот и гре­че­ские путе­ше­ствен­ники в Египет вынесли слиш­ком поверх­ност­ные пред­став­ле­ния о рели­гии Египта. В Египте не было веро­ва­ний в душе­пе­ре­се­ле­ния. Но элли­нам – «детям»44 — было поз­во­лено по детски же и посмот­реть на рели­гию Египта: мы тут, знаете ли, просто кошкам и кро­ко­ди­лам молимся, да еще верим в то, что сами одна­жды ими станем… Но ошибки ока­за­лась твор­че­ской. Эти дет­ские вроде еги­пет­ские сказки заста­вили бро­дить фило­соф­скую мысль греков. И ошибка Пифа­гора была твор­че­ски исполь­зо­вана вели­ким Пла­то­ном…

Просто не надо ума­лять мас­штаб пла­то­но­вой ода­рен­но­сти. Для тео­со­фов Платон – лишь «адепт», кото­рый повто­ряет оккульт­ные про­писи «Белого брат­ства» с тибет­ской про­пис­кой. Для исто­ри­ков фило­со­фии Платон – гений, кото­рый смог само­сто­я­тельно про­ду­мать и открыть новые гори­зонты мысли. Не стоит думать, что Платон был лишь жур­на­ли­стом-репор­те­ром, послушно пере­да­ю­щим в эфир суж­де­ния окру­жа­ю­щей его люд­ской среды.

С нова­тор­ством Пла­тона согла­си­лись не все. Идея пере­се­ле­ния душ отри­ца­лась мно­гими гре­ками и во вре­мена Пла­тона, и позд­нее. Поэтому и хри­сти­ан­ское непри­я­тие идеи реин­кар­на­ции не стоит счи­тать раз­ры­вом с антич­ной тра­ди­цией.

***

Прежде чем перейти к рас­смот­ре­нию веро­ва­ний Древ­него Изра­иля, обра­тим вни­ма­ние на еще одну рели­ги­оз­ную тра­ди­цию, кото­рая, хотя и воз­никла в позд­ние вре­мена, но ока­зала огром­ное вли­я­ние на судьбы мира. Это ислам. Пред­по­ло­жим, что хри­сти­ан­ские дог­ма­тики бло­ки­ро­вали тече­ние древ­него и обще­че­ло­ве­че­ского пре­да­ния о душе­пе­ре­се­ле­ниях. Но в таком случае оно должно было найти себе выход в рели­гии сво­бод­ных кочев­ни­ков. Однако, к разо­ча­ро­ва­нию тео­со­фов, и ислам ока­зы­ва­ется за рам­ками про­воз­гла­шен­ного ими «обще­ре­ли­ги­оз­ного син­теза» на базе кар­ми­че­ски-реин­кар­на­ци­он­ных идей. Коран ясно отвер­гает воз­мож­ность пере­во­пло­ще­ния и воз­врата на землю: «А когда придет к одному из них смерть, он скажет: «Гос­поди! Верни меня [в этот мир]: может быть, я сделаю благое в том, что оста­вил!». Так нет! Это – слово, кото­рое он гово­рит, а за ними — пре­града до того дня, как они будут вос­кре­шены» (Коран. Сура 23 Верующие,101–102)325.

Загроб­ная гео­гра­фия ислама проста: «Бла­го­че­сти­вые будут в без­опас­ном жилище среди садов и источ­ни­ков, будут одеты в атлас и парчу, выка­зы­вая себя45 пред очами друг друга. Так. И сопрягли Мы их с чер­но­гла­зыми, боль­ше­окими. Там они каких ни спро­сят плодов, всякие полу­чат наверно. Не вкусят они там смерти, кроме первой смерти; изба­вил Он их от нака­за­ния по мило­сти от Гос­пода своего»” (Сура 44 Дым, 51–57).

Про­ти­во­по­лож­ный исход таков – “Тем, кото­рые не веро­вали, выкро­ены одежды из огня, про­ли­ва­ется на их головы кипя­ток. Для них есть желез­ные крючья. Всякий раз, когда они захо­тят выйти оттуда из стра­да­ний, их вернут туда и… вку­сите муче­ния огня!» (Сура 22 Празд­ник, 20–22).

***

Итак, фон, на кото­ром раз­да­ется про­по­ведь Про­ро­ков, а позд­нее и Христа, вне-реин­кар­на­ци­он­ный. Конечно, новый Учи­тель мог при­мкнуть к какой-либо недавно появив­шейся мистико-фило­соф­ской группе типа пифа­го­рей­цев и воз­ве­стить реин­кар­на­цию. Но если бы Он остался верен древ­ней­шим ожи­да­ниям и воз­ве­стил бы, что чело­век создан для телес­ного бес­смер­тия, поте­рян­ного им во грехе — это не было бы слиш­ком шоки­ру­юще. Это озна­чало бы при­ше­ствие Того, Кого ожи­дают все народы (Агг.2:7) за исклю­че­нием неко­то­рых фило­со­фов.

Но прежде, чем обра­титься к воз­ве­ще­нию Нового Завета, при­смот­римся к Завету Вет­хому.

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки