Ад достоин посме­я­ния

Алек­сандр Бога­ты­рев

Насту­пив­шая в авгу­сте жара сде­лала с петер­бурж­цами что-то нелад­ное. Люди обна­жи­лись до зела. В трусах и шортах по куль­тур­ной сто­лице России гуляют и днем, и ночью не только моло­дые люди, кото­рым никто нико­гда не гово­рил о пра­ви­лах при­ли­чия, но и убе­лен­ные седи­нами старцы и ста­рицы. Рядом с Казан­ским собо­ром в толпе юных сооте­че­ствен­ниц с негри­тян­скими косич­ками, бубен­цами в пупках, коль­цами в носах и метал­ли­че­скими заклеп­ками в губах, ушах и прочих частях ого­лен­ных телес, резво шагал дедуля в белых трусах и пилотке с крас­ной звез­дой. За ним сле­до­вала, оче­видно, его боевая подруга в ана­ло­гич­ном оде­я­нии, но без пилотки.

Каза­лось бы, ну что тут такого — ведь жарко же! Рас­суж­дая в кате­го­риях демо­кра­ти­че­ских свобод, всякий либе­раль­ного склада граж­да­нин резонно заявит: «Почему же не раз­деться, коль жарко?!». Боюсь, что ника­кие резоны не пока­жутся убе­ди­тель­ными — ни то, что вари­коз­ные вены от щико­лотки до края мини-юбки отнюдь не укра­шают граж­да­нок пре­клон­ного воз­раста, ни рас­суж­де­ния о том, что легкая шел­ко­вая, льня­ная или хлоп­ча­то­бу­маж­ная ткань не только скры­вает телес­ные изъяны, но и гораздо надеж­нее защи­щает от ради­а­ции, теп­ло­вого и сол­неч­ного ударов.

В стра­нах, где жара гораздо выше нынеш­ней питер­ской и мос­ков­ской, люди в полу­ден­ные часы, как пра­вило, не выхо­дят из домов, а если и выхо­дят, то в длин­но­по­лых про­стор­ных свет­лых одеж­дах, не ско­вы­ва­ю­щих дви­же­ний. Заго­ляться при­людно ни муж­чи­нам, ни дамам там не при­хо­дит в голову.

Евро­пей­ское же и аме­ри­кан­ское бес­стыд­ство, надежно усво­ен­ное нашей пуб­ли­кой, начи­нает реши­тельно обго­нять пер­во­ис­точ­ники. В начале девя­но­стых в Петер­бурге или Москве в шортах не ходили. А вот в Лон­доне, Париже и прочих сто­ли­цах — сколько угодно. Странно было видеть в лон­дон­ском Сити, как через толпы полу­го­лых тури­стов про­би­вают себе порт­фе­лями путь бан­ков­ские клерки в стро­гих костю­мах и гал­сту­ках. Теперь и в наших сто­ли­цах встре­ча­ются люди из разных миров: одни — упа­ко­ваны в доро­гие ита­льян­ско-фран­цуз­ские костюмы, другие — почти в том, в чем мать родила.

Сры­ва­ние покро­вов с телес почему-то напом­нило мне быстро насту­пив­шую весну, когда сошед­ший снег обна­жает неуб­ран­ные город­ские помойки, горы мусора вдоль дорог, плы­ву­щие по Фон­танке пла­сти­ко­вые бутылки, поли­эти­ле­но­вые мешки и прочую дрянь.

Но больше всего меня потрясло то, что ого­лен­ные люди в боль­шин­стве своем изу­кра­шены накол­ками. Причем, запе­чат­лены, в основ­ном, на телах моло­дых людей обоего пола сюжеты исклю­чи­тельно сата­нин­ской тема­тики: либо дра­коны и змеи с отвер­стыми пастями, либо насто­я­щие демоны, так ска­зать, в чистом виде, без кокет­ства и попы­ток замас­ки­ро­ваться под восточ­ных гадов — с рогами, ког­тями, с пере­ко­шен­ными от злобы рожами. Чрез­вы­чайно рас­про­стра­нен рису­нок, с пер­вого взгляда похо­жий на цве­точ­ный орна­мент. Но то, что можно при­нять за цветы, ока­зы­ва­ется пере­пле­те­нием шипов, рогов и всяких острых заго­гу­лин. Прак­ти­че­ски все тату­и­ровки черные. Неко­то­рые — с вкрап­ле­нием грязно-синих и крас­ных чернил.

За всю неделю созер­ца­ния обна­жен­ных сограж­дан я так и не увидел ни одной тату­и­ровки лири­че­ского содер­жа­ния из тех, что укра­шали тела урок моей моло­до­сти. Надо при­знаться, что даже урки тогда не ходили по Петер­бургу с обна­жен­ными тор­сами и лодыж­ками. Уви­деть наколки можно было либо в бане, либо на пляже. Это были клят­вен­ные заве­ре­ния, вроде «не забуду мать родную» или над­пись на обеих ногах «они устали». Часто встре­ча­лись имена люби­мых деву­шек. Их можно было про­честь, не дожи­да­ясь бан­ного дня. Имена зазноб обычно выка­лы­вали на руках. Излюб­лен­ным было место между боль­шим и ука­за­тель­ным паль­цами. Имена были прак­ти­че­ски одни и те же, как по лекалу. Валя, Люба, Галя, Рая. Сейчас такими име­нами бары­шень назы­вают редко. Сюже­тов нако­лоч­ных было немного. Хлеб­нув­шие ста­лин­ского лагер­ного сча­стья зэки ухо­дили из зон навек запе­ча­тан­ными про­фи­лем вождя всех времен и наро­дов. Ленин встре­чался гораздо реже, и, как пра­вило, вкупе с про­дол­жа­те­лем его вели­кого дела — один на одной груди, другой — раз­вер­ну­тым про­фи­лем — напро­тив. Наколку Ленина иметь было небез­опасно — могли при­шить поли­тику. «Вечно живой» на груди уго­лов­ника вос­при­ни­мался как злоб­ная анти­со­вет­ская выходка, несмотря на то, что неко­то­рые глупцы пола­гали, что это может сойти за сви­де­тель­ство сугу­бой лояль­но­сти режиму. Излюб­лен­ными темами натель­ной живо­писи были целу­ю­щи­еся голубки, розы с шипами, кра­са­вицы с рас­пу­щен­ными по плечам воло­сами и обна­жен­ная натура — исклю­чи­тельно жен­ская и непре­менно с пыш­ными фор­мами.

Неко­то­рые пер­соны укра­шали себя мос­ков­ским крем­лем, родной избуш­кой, кар­ти­нами рели­ги­оз­ного содер­жа­ния. Выка­лы­вали и кресты, и изоб­ра­же­ния Бого­ма­тери, и Ново­за­вет­ную Троицу. Я видел весьма искус­ные тату­и­ровки с такими сюже­тами. И нано­си­лись они не для бого­хуль­ства, а как вызов системе и людям: «Я не такой, как вы, без­бож­ники, сту­качи и рабы режима».

Но нико­гда я не видел изоб­ра­же­ний врага рода чело­ве­че­ского или рога­тых членов его воин­ства. Даже убийцы в своих худо­же­ствен­ных иска­ниях не дер­зали изоб­ра­жать того, кто вдох­нов­лял их на «подвиги».

Одна­жды я видел, как делали наколку извест­ному на Мещан­ских улицах уго­лов­нику. Он сидел на табу­ретке рядом с дет­ской песоч­ни­цей голый по пояс, с бело­мо­ри­ной в зубах, а «худож­ник» макал в пузы­рек с тушью свя­зан­ные ниткой иголки и вонзал их в бурое пятно на плече. Из него сочи­лась кровь, и несколько струек запек­лось, но их почему-то не выти­рали — оче­видно, для пущего эффекта. Вокруг собра­лась изряд­ная толпа. Сам истя­за­е­мый сидел пьяный, время от вре­мени бросая в толпу корот­кие реплики, обильно сдоб­рен­ные пер­лами табу­и­ро­ван­ного свой­ства. В толпе кто-то подо­бо­страстно хихи­кал. А сам винов­ник тор­же­ства всем своим видом выра­жал пре­зре­ние к боли и окру­жав­шим его друж­кам и сосе­дям.

Мамы и бабушки тороп­ливо обхо­дили эту живо­пис­ную группу сто­ро­ной, уводя своих чад на дет­ские пло­щадки в сосед­ние дворы, при­го­ва­ри­вая: «Не смотри туда».

Так что же про­изо­шло с обще­ством, в кото­ром совсем недавно детям и внукам не поз­во­ляли смот­реть на то, как нано­сят тату­и­ровки?! Это вос­при­ни­ма­лось как край­няя форма непри­стой­но­сти. Теперь, после того как оте­че­ствен­ное теле­ви­де­ние покон­чило с сек­су­аль­ной без­гра­мот­но­стью насе­ле­ния, в это трудно пове­рить.

В обез­бо­жен­ной России все от мала до велика знали, что иметь тату­и­ровку непри­лично, и что это не только при­знак некуль­тур­но­сти, но еще и знак при­над­леж­но­сти к пре­ступ­ному миру, что испо­кон века клей­мили рабов, пре­ступ­ни­ков и про­даж­ных женщин. От этого и выра­же­ние «заклей­мить позо­ром» — поста­вить на чело­веке знак, гово­ря­щий о том, что люд­ское сооб­ще­ство извергло его из своей среды. Доб­ро­воль­ное нане­се­ние на себя клейма могло быть знаком вызова, эпа­тажа. Но чтобы при­бег­нуть к подоб­ной форме эпа­тажа, нужно было иметь дер­зость осо­бого свой­ства.

В уго­лов­ном мире не всякий сюжет был поз­во­ли­те­лен начи­на­ю­щим уркам. По накол­кам судили о сте­пени «кру­то­сти» их хозя­ина. Была иерар­хия сюже­тов. Если кар­ман­ник после пер­вого срока укра­шал себя тем, что поз­во­лено мате­рому реци­ди­ви­сту, то его нака­зы­вали, причем сурово.

Но на сво­боде уго­лов­ники, как пра­вило, стес­ня­лись раз­де­ваться при людях. Теперь и в это трудно пове­рить. Я неод­но­кратно слышал банные при­зна­ния: «Молод был и глуп. Это меня дружок после тре­тьей ходки разу­кра­сил». Многие выжи­гали тату­и­ровки, пред­по­чи­тая шрамы сви­де­тель­ствам соб­ствен­ного жлоб­ства.

Совре­мен­ные же люди жлоб­ства не стес­ня­ются. Им вну­шают мысль о том, что быть рас­пут­ни­ком и хамом — «круто». А самая «кру­тизна» в том, чтобы в любой хам­ской стихии быть первым. Тогда тебе скажут «ты достоин этого» и укра­сят тебя, бедо­лагу, накол­кой с изоб­ра­же­нием чудо­вища с раз­вер­стой пастью, воткнут тебе в нос кольцо, а при­че­сон тебе свар­га­нят под сва­ляв­ши­еся патлы бомжа из Бур­кина-Фасо. А если еще джинсы порвать в ста пяти­де­сяти местах, обна­жив яго­дицы, то кра­соту твою бес­по­доб­ную на любой тусовке вос­поют под бара­бан­ное уханье и зло­ве­щий скре­жет гро­мо­по­доб­ных элек­трон­ных тим­па­нов и там­бу­ри­нов…

Моло­дежь не стес­ня­ется про­яв­лять при­вер­жен­ность злу и урод­ству. А стар­шие поко­ле­ния про­яв­ляют, как теперь при­нято гово­рить, «полит­кор­рект­ность»: «Ничего, пере­бе­сятся. Моло­дость быстро про­хо­дит». И если прежде «пере­бе­сятся» было фигу­рой речи, озна­чав­шей юно­ше­скую энер­гию, неуго­мон­ность, неспо­соб­ную найти разум­ного при­ме­не­ния, а оттого выли­ва­ю­щу­юся в раз­ного рода шало­сти, то теперь «беситься» обрело под­лин­ный смысл — быть одер­жи­мым бесами. Иначе, как бес­но­ва­нием трудно назвать то, что с чьей-то нелег­кой руки названо «моло­деж­ной куль­ту­рой». Откро­вен­ное зло и анти­эс­те­тизм вошло в моло­деж­ную моду как непре­мен­ное усло­вие быть «про­дви­ну­тым» — то есть не быть скуч­ным и неин­те­рес­ным.

А вот как сде­лать так, чтобы кра­сота Божьего мира стала инте­рес­ной и нескуч­ной совре­мен­ным моло­дым людям?!

Как «про­те­реть замы­лен­ный урод­ством глаз» и помочь уви­деть мер­зость и отвра­ти­тель­ность этого урод­ства?

Где найти маль­чика, кото­рый бы крик­нул: «Король-то голый!».

Может быть, сами крик­нем? Но для этого нужно суметь крик­нуть так, чтобы все услы­шали и рас­сме­я­лись. Вряд ли певцы урод­ства согла­сятся долго быть все­об­щим посме­ши­щем. Чем их кумир не шутит — может и полу­чится. Он боль­шой люби­тель позу­бо­ска­лить над дру­гими. Над собой, как известно, он шуток не терпит.

И будем пом­нить: «Ад достоин посме­я­ния».

пуб­ли­ци­сти­че­ский аль­ма­нах «Пар­фе­нон», 2008 г.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки