«Дети и Бог. Мысли о детской вере»

«Дети и Бог. Мысли о детской вере»

(3 голоса5.0 из 5)

 Детская вера – явле­ние, пожа­луй, более зага­доч­ное, чем вера взрос­лого. Как не зага­сить пер­вый ого­не­чек веры и под­дер­жать его роб­кое пламя? В книге «Дети и Бог. Мысли о дет­ской вере» Марина Крав­цова  раз­мыш­ляет о при­роде рели­ги­оз­но­сти наших чад. Книга адре­со­вана роди­те­лям, педа­го­гам, психологам.

Она откры­ва­ется повест­во­ва­нием о Рож­де­стве и дет­стве Хри­сто­вых. Именно с них нача­лось спа­се­ние мира, в кото­ром воца­рился Ребенок:

«Рож­де­ство Хри­стово – это празд­ник свер­ше­ния дет­ского ожи­да­ния чудесного…Рождество – это ожив­шая сказка, Рож­де­ство – это кусо­чек дет­ства, сохра­нив­шийся во взрос­лых серд­цах. Дет­ство… Вот клю­че­вое слово».

Мир дет­ства  про­ни­зан ощу­ще­нием чуда. Оно повсюду – в игре, твор­че­стве, повсе­днев­но­сти, дет­ской поэ­зии, встре­чах с новым  в про­цессе узна­ва­ния мира. И эта живая и неис­тре­би­мая чудес­ность – та бла­го­дат­ная почва, на кото­рой до поры – до вре­мени рас­тет и пре­вра­ща­ется в колос  малое зер­нышко дет­ской веры.

«Нор­маль­ный ребе­нок – все­гда мистик… Ему при­суще то, что мы назы­ваем мифо­ло­ги­че­ским вос­при­я­тием мира. Живое, горя­чее обще­ние с Богом свой­ственно дет­ской душе в силу осо­бой мифо­ло­гич­но­сти созна­ния», – гово­рит автор.

Марина Крав­цова рас­кры­вает раз­лич­ные аспекты выбран­ной темы,  рас­суж­дая о вере, молитве, любви ребенка через призму дет­ского миро­вос­при­я­тия. Она опи­ра­ется на бла­го­дат­ный мате­риал дет­ских «пер­лов» о вере, в кото­ром глав­ное слово дано детям.

Одна из основ­ных мыс­лей автора заклю­ча­ется  в том, что  зача­стую именно мы, взрос­лые, сами нару­шаем хруп­кий внут­рен­ний мир ребенка и при­во­дим в дис­гар­мо­нию его пра­виль­ное и гар­мо­нич­ное раз­ви­тие. И при­чина этого кро­ется в наших страстях.

Кого мы хотели бы вос­пи­тать – целост­ную и пре­крас­ную лич­ность во Хри­сте или «обыч­ного нор­маль­ного чело­века» со страст­ной при­ро­дой?  Пра­во­слав­ная писа­тель­ница ста­вит вопрос реб­ром, и ответ на него нам очевиден.

Книга «Дети и Бог. Мысли о дет­ской вере» вышла в изда­тель­стве «Лепта» в 2010 году и за послед­ние восемь лет не рас­те­ряла попу­ляр­но­сти. На ее обложке стоит вер­ный  и точ­ный  адрес – «В помощь роди­те­лям». Наде­емся, опуб­ли­ко­ван­ный на нашем сайте фраг­мент этой книги най­дет сво­его адресата.

Blagoslovenie detej dlinnyj 300x186 - «Дети и Бог. Мысли о детской вере»

«Дети и Бог. Мысли о детской вере»

(Фрагмент книги)

Рож­де­ство Хри­стово – вели­кий празд­ник, замы­ка­ю­щий граж­дан­ский год по юли­ан­скому кален­дарю, но в то же время новый год открывающий.

Так Гос­подне Рож­де­ство поло­жило конец эпохе Вет­хого Завета и яви­лось нача­лом вре­мени ново­за­вет­ного. Празд­ник новой жизни и обнов­ле­ния – рож­де­ние Мла­денца. Глав­ное дей­ству­ю­щее лицо в нем – Дитя. Созда­тель, Царь и Гос­по­дин, при­шед­ший в жаж­ду­щий спа­се­ния мир не с силой и сла­вой – но малень­ким, дет­ски-немощ­ным, бес­ко­нечно тро­га­тель­ным Ребенком.

Если не ума­ли­тесь и не будете как дети…– ска­зал Гос­подь, Кото­рый Сам пер­вый же и ума­лился – в бук­валь­ном смысле, явив себя во всей про­стоте и сми­ре­нии обыч­ной чело­ве­че­ской жизни, под­чи­нен­ной зем­ным законам.

Свя­ти­тель Нико­лай Серб­ский писал в письме к одному учителю:

«Насколько высоко небо над зем­лей, настолько муд­рость Божия пре­вы­шает разум чело­ве­че­ский. По Про­мыслу Все­выш­него, Хри­сту над­ле­жало явить Себя миру и Мла­ден­цем, и Отро­ком, и зре­лым Чело­ве­ком, чтобы для всех быть доступ­ным и при­влечь к Себе всех.

Если бы не был Он ребен­ком на земле, слово Его: пустите детей при­хо­дить ко Мне, ибо тако­вых есть Цар­ство Небес­ное – оста­лось бы холод­ным и без­жиз­нен­ным; или: Если не обра­ти­тесь и не будете как дети, не вой­дете в Цар­ство Небес­ное.

Вы учите детей, но пред­ставьте себе, какими были бы Ваши отно­ше­ния с детьми, если бы, ска­жем, Вы сами нико­гда не были ребен­ком? Несо­мненно, Хри­стос мог явить Себя так, как бы Вы хотели, но если бы сде­лал так, то не стал бы для рода чело­ве­че­ского Тем, Кем Он желал быть, – Учи­те­лем и Спа­си­те­лем всех, При­ме­ром всем поко­ле­ниям человеческим…»

С Рож­де­ства – этого зна­ме­на­тель­ного собы­тия, про­дол­жает свя­ти­тель Нико­лай, и нача­лось спа­се­ние мира, в кото­ром воца­рился Ребе­нок, своей сла­бо­стью и без­за­щит­но­стью побе­див­ший все силы зла и даже саму смерть.

На откры­тии Х Меж­ду­на­род­ных Рож­де­ствен­ских обра­зо­ва­тель­ных чте­ний наш Свя­тей­ший Пат­ри­арх Мос­ков­ский и всея Руси Алек­сий II ска­зал о том, что Рож­де­ство Гос­пода нашего и Спа­си­теля – это воис­тину празд­ник чистых душ. Неда­ром он так бли­зок, дорог и поня­тен детям.

Этот празд­ник про­буж­дает во вся­ком сердце, даже оже­сто­чен­ном гре­хом, уди­ви­тель­ное чув­ство неж­но­сти и бла­го­го­ве­ния к Все­мо­гу­щему Богу,  бла­го­во­лив­шему явиться в сей мир бес­по­мощ­ным и без­за­щит­ным Младенцем.

Вник­нем в эти слова Свя­тей­шего. Спро­сим вме­сте с про­то­и­е­реем Алек­сан­дром Шме­ма­ном:

«Почему даже у людей, теп­лохлад­ных к вере, даже неве­ру­ю­щих, не пере­стает радостно сжи­маться сердце при созер­ца­нии в эти рож­де­ствен­ские дни един­ствен­ного, несрав­ни­мого виде­ния моло­дой Матери с Ребен­ком на руках, и вокруг них – волх­вов с Востока, пас­ты­рей с ноч­ного поля, живот­ных, неба, звезд? Почему так твердо знаем, и снова узнаем мы, что нет на этой скорб­ной земле нашей ничего пре­крас­нее и радост­ней этого виде­ния, кото­рое века не могли вытра­вить из нашей памяти?»

Как все верно… Даже людей неве­ру­ю­щих не остав­лял и не остав­ляет рав­но­душ­ными празд­ник Рож­де­ства Хри­стова. На ярких поздра­ви­тель­ных открыт­ках – мороз­ная ночь, елка – рож­де­ствен­ская, а не ново­год­няя, горя­щая звезда, искря­щийся снег…

Вроде бы лишь атри­буты, пре­крас­ная, таин­ствен­ная обста­новка, где рож­да­ется Празд­ник, истин­ный смысл кото­рого далеко не всем, увы, необ­хо­дим, и далеко не все­гда про­ис­хо­дит осо­зна­ние свя­то­сти этой ночи во всей ее полноте…

И все-таки люди вол­ну­ются, сердца их раду­ются и зами­рают, словно при­ка­са­ются к чуду. Да, именно к Чуду. Однако для неве­ру­ю­щих людей это Чудо – всего лишь сказка. Но как же хочется, навер­ное, всем в Рож­де­ствен­скую ночь верить в сказки!

А сколько уди­ви­тель­ных исто­рий поро­дил этот празд­ник! Свя­точ­ные рас­сказы стали отдель­ным жан­ром, и даже не осо­бенно веру­ю­щие писа­тели к этому жанру обра­ща­лись с удо­воль­ствием. Почему? Да потому что – Чудо. Порой – самое про­стое чудо в самой обык­но­вен­ной жизни.

Рож­де­ство – это ожив­шая сказка, Рож­де­ство – это кусо­чек дет­ства, сохра­нив­шийся во взрос­лых серд­цах. Дет­ство… Вот клю­че­вое слово. Похоже, что Гос­подь в Рож­де­ствен­скую ночь делает всем, кто хочет и может при­нять, вели­кий пода­рок – Он нена­долго воз­вра­щает чело­ве­че­ское сердце в дет­ство, к глав­ному состо­я­нию ребя­чьей души – жажды чуда и без­услов­ной веры в чудо.

Дет­ская вера в чудо бес­ко­рыстна. Это не наше мучи­тель­ное порой том­ле­ние: «Гос­поди, да сде­лай же нако­нец так, чтобы…» и тем более – не тре­бо­ва­ние рода лука­вого, кото­рый зна­ме­ния ищет. Ребенку чудо нужно не для себя. Оно нужно про­сто так. 

Для этого мира, для его кра­соты, для гар­мо­нич­ного его суще­ство­ва­ния, потому что ребе­нок, как никто иной, знает, что в основу нашей жизни поло­жены все-таки не без­услов­ные и якобы неиз­вестно каким обра­зом уста­но­вив­ши­еся физи­че­ские законы, а – Чудо.

Пусть никто и не объ­яс­нил малышу, что Чудом этим было тво­ре­ние Гос­по­дом нашего мира из ничего и что это для ума нашего непо­сти­жимо, –ребе­нок все равно знает серд­цем, что не про­сто так начал жить и дышать этот мир…

Ответ дет­ской души на Божие Чудо – это не удив­ле­ние, тем более не страх перед непо­сти­жи­мым. Это радость – свя­тая, жиз­не­твор­ная, искря­ща­яся радость. Уче­ники заспо­рили, кто из них больше… А ведь они жили среди уди­ви­тель­ных чудес, кото­рые являл Учи­тель. Но тогда они еще не обра­ти­лись, как при­зы­вал Он их – тогда они были еще слиш­ком взрос­лыми, даже в Его присутствии.

Рож­де­ство Хри­стово – это празд­ник свер­ше­ния дет­ского ожи­да­ния чудес­ного. «Ибо именно в этих сло­вах – Ребе­нок и Бог – самое пора­зи­тель­ное откро­ве­ние рож­де­ствен­ской тайны. В некоем глу­бо­ком смысле тайна эта обра­щена, прежде всего, к ребенку, про­дол­жа­ю­щему под­спудно жить в каж­дом взрослом.

К ребенку, кото­рый про­дол­жает слы­шать то, что взрос­лый уже больше не слы­шит, и отве­чать на это той радо­стью, на кото­рую наш скуч­ный взрос­лый, уста­лый и цинич­ный мир уже больше не способен.

Да, празд­ник Рож­де­ства Хри­стова  есть дет­ский празд­ник не только в том смысле, что для детей зажи­га­ются елки, а и в том, гораздо более глу­бо­ком смысле, что, пожа­луй, только дети не уди­вятся тому, что при­хо­дит на землю к нам Бог» (про­то­и­е­рей Алек­сандр Шме­ман).

Что же все-таки лежит в основе дет­ской веры в чудо? Навер­ное, любовь. Ибо что это, как не любовь – вос­хи­ще­ние, непо­сред­ствен­ная откры­тость сердца кра­соте и добру и готов­ность раз­дать эту радость всем-всем, всему миру, без остатка?

Нака­нуне рож­де­ствен­ских празд­ни­ков учи­тель­ница млад­ших клас­сов под­мос­ков­ной Лыт­ка­рин­ской школы М. А. Вер­гов­ская пред­ло­жила уче­ни­кам пись­менно отве­тить на вопрос: «О чем бы вы хотели попро­сить Бога и Ангелов?»

Вот что напи­сали дети.

«Боженька, сде­лай так, чтобы моя мама была счаст­лива» (Алла, 7 лет).

«Дай Бог, чтобы моя бабушка была здо­рова и чтобы мама нико­гда не пла­кала» (Аня, 8 лет).

«Я хочу, чтобы у моей мамы не болела голова» (Саша, 7 лет).

«Доро­гой Ангел Хра­ни­тель! Я хочу, чтобы у моей мамы все было хорошо на работе» (Вика, 7 лет).

«Боженька, сде­лай так, чтобы папа и мама не руга­лись» (Боря, 7 лет).

«Боженька, сде­лай так, чтобы страш­ных болез­ней больше не было» (Саша, 8 лет).

«Сде­лай так, Гос­поди, чтобы в нашей стране не было ава­рий. И чтобы никто не ругался матом» (Женя, 8 лет).

«Доро­гой, ува­жа­е­мый Анге­ло­чек! Я очень хочу, чтобы никого не оби­жали» (Алина, 7 лет).

«Помоги мне, Боже. Дай, чтоб вся земля была богата. Пусть 2000 год будет счаст­ли­вым» (Денис, 9 лет)

«Пусть папе и маме будут не так тяжело. Пусть мир будет доб­рым и счаст­ли­вым». (Гриша, 8 лет);

«Я хочу, чтоб все-все было хорошо, у всех людей была какая-нибудь радость». (Маша, 7 лет).

«Гос­поди, пусть будет хорошо на душе у всех людей. Пусть у всех бед­ных людей будет еда на столе. Пусть все люди будут друж­ными» (Маша, 8 лет).

«Гос­поди, Спа­си­тель мой, дай мне здо­ро­вья, близ­ким и род­ным и даже вра­гам» (Олеся, 9 лет).

Док­тор пси­хо­ло­ги­че­ских наук Вера Абра­мен­кова, ком­мен­ти­руя эти дет­ские про­ше­ния к Гос­поду и Анге­лам, отме­тила, что в них дети почти ничего не про­сят для себя – их вол­нуют судьбы мира, судьба страны, ее беды, а осо­бенно – здо­ро­вье и бла­го­по­лу­чие не только своих близ­ких, но и всех людей вообще.

«Живое, горя­чее обще­ние с Богом свой­ственно дет­ской душе в силу осо­бой мифо­ло­гич­но­сти созна­ния и дет­ской веры в чудеса. Дети сту­чатся в наши сердца, о чем-то нас пре­ду­пре­ждают, от чего-то осте­ре­гают. Своей чисто­той они очи­щают нас от скверны, своим без­зло­бием учат нас любви».

А учи­тель­ница Марина Вер­гов­ская при­зна­лась, что стала смот­реть на своих ребят по-дру­гому, словно это они пре­по­дали ей урок: «Они – свет­лые, ибо в каж­дом из них есть искра Божья». И ведь это – детишки, не особо близ­кие к Церкви.

Эти доб­рые дет­ские просьбы, по сути, молитвы – пре­крас­ная иллю­стра­ция того, что любовь к миру, к людям, к свету Божьему орга­нично при­суща дет­ской душе, еще не замут­нен­ной поро­ками и житей­скими стра­стями. Не эту ли любовь имел в виду Спа­си­тель, ука­зав уче­ни­кам, чтобы они были как дети? Ведь если ты любишь брата сво­его про­стой, не рас­суж­да­ю­щей, искрен­ней любо­вью, ты не ста­нешь спо­рить с ним о том, «кто больше», да не где-нибудь, а в Цар­ствии Небесном.

Для детей весь мир, и Цар­ство Небес­ное в том числе, – реаль­ная сказка, они живут в ней и уве­рены, что и все вокруг видят мир также, а если нет – то готовы всех при­гла­сить в свою сказку бес­ко­рыстно. Помните, как пла­чут порой дети, когда кто-то слу­чайно раз­да­вит божью коровку, сло­мает цве­ток? А наблю­де­ние за тем, как взрос­лый бьет собаку или кошку, может стать насто­я­щей дра­мой для впе­чат­ли­тель­ного малыша.

И то что, увы, во мно­гих слу­чаях дети сами бес­по­щадно отно­сятся не только к при­роде, но и к окру­жа­ю­щим их людям – вовсе не дока­за­тель­ство того, что в их серд­цах не зата­и­лась та любовь, о кото­рой мы гово­рим. Нет, это, ско­рее, взрос­лые умуд­ри­лись уже повре­дить неокреп­шие души неуме­лым, а порой и вовсе без­об­раз­ным «вос­пи­та­нием».

Но пока чело­век малень­кий – искра Божья в нем ярка, и что-то сло­ман­ное в душе вос­ста­но­вить гораздо проще, чем у взрос­лого, – вос­ста­но­вить тер­пе­нием и любо­вью, обра­щен­ной к глу­бине именно той любви, кото­рая долго не уми­рает в дет­ском сердце…

Любовь – это Сам Гос­подь. Стало быть, наши дети вме­щают в себя  Самого Гос­пода. Пре­красно ото­звался о дет­ской душе про­фес­сор, про­то­и­е­рей Васи­лий Зень­ков­ский:

«Мы знаем, мы глу­боко чув­ствуем, что там, в глу­бине дет­ской души, есть много пре­крас­ных струн, знаем, что в душе дет­ской зву­чат мело­дии – видим следы их на дет­ском лице, как бы вды­хаем в себя бла­го­уха­нье, исхо­дя­щее от дет­ской души, – но стоим перед всем этим с мучи­тель­ным чув­ством закры­той и недо­ступ­ной нам тайны».

Тайна… «Антошка, четыре года, под­хо­дит ко мне в церкви и гово­рит: “Когда я был малень­ким, я был очень боль­шим”. Меня как током про­ши­бает. Дело в том, что, по рас­ска­зам моей мамы, при­мерно в этом же воз­расте я часто повто­рял эту фразу слово в слово. Все сме­я­лись, но никто и по сей день объ­яс­нить, что я имел в виду, не может. Я тоже не могу» (Андрей Долинский).

Да, тайна. Впро­чем, так ли уж часто жаж­дем мы ее раз­гадки? Часто ли спра­ши­ваем себя  –что такое дет­ская душа, чем живет она, как вос­при­ни­мает мир? Вспом­ним, как удив­ляют нас нередко дети непред­ска­зу­е­мо­стью мыш­ле­ния и ярко­стью, точ­но­стью, ори­ги­наль­но­стью созда­ва­е­мых обра­зов – будь то рису­нок или дет­ская сказка.

Даже опи­са­ние извест­ных собы­тий в пере­сказе ребенка при­об­ре­тает какую-то осо­бую све­жесть, непо­сред­ствен­ность; зна­ко­мые и порой скуч­ные вещи, про­ходя через вос­при­я­тие малень­кого чело­века, явля­ются перед нами порой в самом неожи­дан­ном ракурсе.

Мы вспо­ми­наем себя в дет­стве и нередко улы­ба­емся, но порой и гру­стим по чему-то утра­чен­ному, тихо ушед­шему из нашей взрос­лой уже жизни. И какой заме­ча­тель­ной похва­лой зву­чат слова, ска­зан­ные про какого-нибудь хоро­шего чело­века: «Да он про­сто ребе­нок, сущий ребенок!»

«Дети пока дети, до семи лет напри­мер, страшно отстоят от людей: совсем будто дру­гое суще­ство и с дру­гою при­ро­дой», – заме­чает Иван Кара­ма­зов в романе Досто­ев­ского «Бра­тья Кара­ма­зовы», кото­рый весь про­ни­зан по-хри­сти­ан­ски глу­бо­кими рас­суж­де­ни­ями о детях и о том дет­ском, что нередко оста­ется в чело­веке на всю жизнь. «Все – дите», –при­хо­дит в итоге к выводу Митя Карамазов.

Но кажется, что порой именно глу­бины не хва­тает нам, когда мы начи­наем рас­суж­дать о детях, пыта­емся про­ник­нуть в загадку дет­ской души. Не часто ли до непри­ят­но­сти слез­ли­вым уми­ле­нием заме­ня­ются попытки понять ребенка по-настоящему?

Вспом­ним боль­шин­ство доре­во­лю­ци­он­ных дет­ских изда­ний, «нази­да­тель­ное чте­ние», кото­рое кроме нази­да­тель­но­сти содер­жало еще и вот это слад­кое уми­ле­ние – у авто­ров подоб­ного твор­че­ства и сей­час немало наслед­ни­ков. Но в истинно глу­бо­ком отно­ше­нии к детям нет места елею и сюсю­ка­нию так же, как нет места и неуме­рен­ной стро­го­сти и сухости.

Тот, кто вос­при­ни­мает вещи объ­ек­тивно, нико­гда не ста­нет утвер­ждать, что дети цели­ком и пол­но­стью без­грешны, не под­вер­жены стра­стям, что они – сущие ангелы во плоти. Бла­жен­ный Авгу­стин в «Испо­веди» выска­зал свои мысли на этот счет довольно жестко: «Мла­денцы невинны по своей телес­ной сла­бо­сти, а не по душе своей.

Я видел и наблю­дал рев­но­вав­шего малютку: он еще не гово­рил, но, блед­ный, с горе­чью смот­рел на сво­его молоч­ного брата. Кто не знает таких при­ме­ров?.. Все эти явле­ния кротко тер­пят не потому, чтобы они были ничтожны или мало­важны, а потому, что с годами это прой­дет. И ты под­твер­жда­ешь это тем, что-то же самое нельзя спо­койно видеть в воз­расте более старшем».

Конечно, эти слова зву­чат кате­го­рично, но в основу рас­суж­де­ний бла­жен­ного Авгу­стина поло­жена вер­ная мысль – все сущее на этой земле зара­жено пер­во­род­ным гре­хом, все несет на себе его печать.

Малыши бывают капризны, плак­сивы, эго­и­стичны, порой про­сто невы­но­симы в своем упрям­стве и свое­во­лии. Дет­ская жесто­кость нередко пре­вос­хо­дит взрос­лую, дет­ская агрес­сив­ность не знает удержу. Дети в стра­стях своих неуправ­ля­емы: ребе­нок, как более сла­бое суще­ство, слаб и перед страстями.

Но не от нас ли зара­жа­ются они не только послед­стви­ями пер­во­род­ного греха, но и теми поро­ками, зарож­де­ния кото­рых в только начав­шей свое созре­ва­ние душе легко бы можно было предотвратить?

Дети, рож­ден­ные у спо­кой­ных и вни­ма­тель­ных роди­те­лей, не подо­рвав­ших сво­его духов­ного здо­ро­вья гре­хов­ными при­выч­ками, дети, рас­ту­щие в обста­новке любви и вза­им­ного ува­же­ния, дети не бало­ван­ные, но чув­ству­ю­щие роди­тель­скую ласку, –такие дети дей­стви­тельно явля­ются суще­ствами, в кото­рых ангель­ское начало, при­су­щее любому чело­веку, про­яв­ля­ется на удив­ле­ние ярко.

«Ничего нет выше, и силь­нее, и здо­ро­вее, и полез­нее впредь для жизни, как хоро­шее какое-нибудь вос­по­ми­на­ние, и осо­бенно выне­сен­ное еще из дет­ства, из роди­тель­ского дома… Если много набрать таких вос­по­ми­на­ний с собою в жизнь, то спа­сен чело­век на всю жизнь.

И даже если и одно только хоро­шее вос­по­ми­на­ние при нас оста­нется в нашем сердце, то и то может послу­жить когда-нибудь нам во спа­се­ние… Мало того, может быть, именно это вос­по­ми­на­ние… от вели­кого зла удер­жит…» – это опять «Бра­тья Кара­ма­зовы» – так рас­суж­дает млад­ший из бра­тьев, Алеша.

Люби­мому герою Досто­ев­ского вто­рит в романе ста­рец Зосима, говоря не только о заро­нен­ных в дет­скую душу луч­ших впе­чат­ле­ниях, осве­ща­ю­щих ее, но напро­тив – глу­боко ее раня­щих: «Вот ты про­шел мимо малого ребенка, про­шел злоб­ный, со сквер­ным сло­вом, с гнев­ли­вою душой; ты и не при­ме­тил, может, ребенка-то, а он видел тебя, и образ твой, непри­гляд­ный и нече­сти­вый, может, в его без­за­щит­ном сер­дечке остался.

Ты и не знал сего, а может быть, ты уже тем в него семя бро­сил дур­ное, и воз­рас­тет оно, пожа­луй, а все потому, что ты не убе­регся перед дитя­тей, потому что любви осмот­ри­тель­ной, дея­тель­ной не вос­пи­тал в себе». Вспом­ним – в этом романе ни кто иной, как лакей Смер­дя­ков под­би­вает маль­чика поиз­де­ваться над соба­кой Жуч­кой, дав ей кусок кол­басы с игол­кой внутри. Взрос­лый соблаз­няет ребенка на жесто­кий поступок.

А как быстро пере­ни­мают дети что-то дур­ное у стар­ших това­ри­щей, авто­ри­тет кото­рых в опре­де­лен­ном воз­расте начи­нает пре­об­ла­дать над авто­ри­те­том роди­те­лей! Дет­ская душа вос­при­им­чива к добру, но бывает отзыв­чива и на зло.

Дети еще не умеют про­ти­во­сто­ять соблаз­нам, их воля не раз­ви­лась и не окрепла. Только муд­рое вос­пи­та­ние с ран­них лет, доб­рый роди­тель­ский при­мер, целе­на­прав­лен­ное жела­ние взрос­лого зало­жить в дет­скую душу неко­ле­би­мые основы добра помо­гут малень­кому чело­веку избе­жать соблаз­нов в мире, кото­рый во зле лежит.

«Дети – это чистые маг­ни­то­фон­ные кас­сеты. Если на них будет запи­сан Хри­стос, то они будут с Ним все­гда. Если же нет, то детям легче будет укло­ниться ко злу, когда они подрастут.

Если чело­век полу­чил духов­ную помощь в дет­стве, то он снова при­дет в себя, даже сбив­шись потом с пути. Если дерево про­пи­тано оли­фой, оно не гниет. Если немного “про­пи­тать” детей бла­го­го­ве­нием, стра­хом Божиим, то это будет помо­гать им всю жизнь» (ста­рец Паи­сий Свя­то­го­рец).

Дети довер­чивы и непо­сред­ственны. Их непо­сред­ствен­ность – то, что так уми­ляет взрос­лых, а порой и застав­ляет испы­ты­вать что-то вроде смут­ного чув­ства носталь­гии – пер­вое, что при­хо­дит в голову при слове «ребе­нок».

Непо­сред­ствен­ность – это некая без­за­щит­ность перед жиз­нью, перед ее жесто­кой и обман­ной сто­ро­ной, это уме­ние вос­при­ни­мать жизнь напря­мую серд­цем, душой, откры­той всему и всем. Это отсут­ствие лукав­ства и плот­ского муд­ро­ва­ния и та похваль­ная про­стота, к кото­рой при­зы­вал Спа­си­тель, ука­зы­вая на ребенка. Ста­рец Паи­сий, говоря о чистом взгляде ребенка на мир, рас­ска­зал уди­ви­тель­ный случай.

«Одна­жды ко мне в каливу при­шел маль­чик – уче­ник вто­рого класса гим­на­зии (соот­вет­ствует 6_му классу рус­ской сред­ней школы). Он посту­чал желез­ным кле­паль­цем в дверь калитки. Хотя меня ждал целый мешок непро­чи­тан­ных писем, я решил выйти и спро­сить, что он хочет. “Ну, – говорю, – что ска­жешь, молодец?”.

“Это,  –спра­ши­вает, –калива отца Паи­сия? Мне нужен отец Паи­сий”. “Калива-то, – отве­чаю, – его, но самого Паи­сия нет – пошел купить сига­реты”. “Видно, – с доб­рым помыс­лом отве­тил паре­нек, – батюшка пошел за сига­ре­тами, потому что хотел ока­зать кому-то услугу”.

“Для себя, – говорю, – поку­пает. У него кон­чи­лись сига­реты, и он как уго­ре­лый помчался за ними в мага­зин. Меня оста­вил здесь одного, и я даже не знаю, когда он вер­нется. Если увижу, что его долго нет, – тоже уйду”.

В гла­зах у паренька забле­стели слезы, и он – опять с доб­рым помыс­лом – про­из­нес: “Как мы утом­ляем Старца!” “А зачем он тебе, – спра­ши­ваю, – нужен?” “Хочу, – гово­рит,– взять у него бла­го­сло­ве­ние”. – “Какое еще бла­го­сло­ве­ние, дура­чок! Он же в прелести!

Такой бес­пут­ный чело­ве­чишка – я его знаю как облуп­лен­ного. Так что зря не жди. Ведь он, когда вер­нется, будет сильно не в духе. А то еще и пья­ный заявится – он ведь вдо­ба­вок ко всему и за ворот­ник не прочь заложить”.

Однако что бы я ни гово­рил этому пареньку, ко всему он отно­сился с доб­рым помыс­лом. “Ну ладно, – ска­зал я тогда, – я подо­жду Паи­сия еще немного. Скажи, что ты хочешь, и я ему пере­дам”. “У меня, – отве­чает, – есть для Старца письмо, но я дождусь его, чтобы взять у него благословение”.

Видите как! Что бы я ни гово­рил – он все при­ни­мал с доб­рым помыс­лом. Я ему ска­зал: “Этот Паи­сий как уго­ре­лый помчался за сига­ре­тами”, а он, услы­шав это, начал взды­хать, на гла­зах появи­лись слезы. “Кто знает, зачем он за ними пошел? – поду­мал он. – Навер­ное, хотел сде­лать доб­рое дело”.

Дру­гие столько читают [и доб­рых помыс­лов не имеют]. А здесь – уче­ник вто­рого класса гим­на­зии имеет такие доб­рые помыслы. Ты ему пор­тишь помысл, а он масте­рит новый, лучше преж­него, и на осно­ва­нии его при­хо­дит к луч­шему заклю­че­нию. Этот ребе­нок при­вел меня в вос­хи­ще­ние. Такое я уви­дел впервые».

Мы про­из­но­сим: «сохра­нить дет­ский взгляд на мир», «не утра­тить дет­ского вос­при­я­тия жизни». Что стоит за этими сло­вами? Наверно, дет­ский, он же еван­гель­ский, взгляд на ближ­них – это взгляд из любви: взгляд, не мыс­ля­щий зла, не подо­зре­ва­ю­щий зла в ком бы то ни было, всех оправ­ды­ва­ю­щий и всех жалеющий.

И во мно­гом, здесь есть то, о чем мы уже гово­рили, рас­суж­дая о дет­ском отно­ше­нии к чуду. Это спо­соб­ность при­ни­мать в себя жизнь по-юному жадно и светло, душой не устав­шей, не зна­ю­щей тяже­сти, не пора­жен­ной накоп­лен­ными за годы оби­дами  – с жела­нием узна­вать новое, непре­станно откры­вать для себя мир, идти впе­ред, расти и расти.

Диа­кон Андрей Кураев в книге «Школь­ное бого­сло­вие» писал о том, как один фило­соф при­знался, что его сыно­вья шест­на­дцати и сем­на­дцати лет кажутся ему «ужасно ста­рыми, когда они ведут бес­ко­неч­ные раз­го­воры о мото­цик­лах и пла­стин­ках, а он сам заново познал радость моло­до­сти, придя из ЦК ком­пар­тии к вере».

И пояс­нил: «Ведь моло­дость чело­века изме­ря­ется его спо­соб­но­стью оста­вить все позади и начать все сна­чала. И под­лин­ный грех – это отказ стать боль­шим, чем ты есть». А ведь все мы, хри­сти­ане, при­званы быть свя­тыми. Один иеро­мо­нах сред­них лет ска­зал, что с каж­дым годом чув­ствует не при­бли­же­ние ста­ро­сти, а, наобо­рот, моло­дость, словно душа моло­деет. «Обно­вится яко орля юность моя», – вос­клик­нул он радостно.

«А обнов­ля­ется чело­век, юнеет – от бла­го­че­стия, – пишет свт. Игна­тий. – Если срав­нить зем­ную жизнь чело­ве­че­скую с веч­но­стию, то все мы оди­на­ково молоды и оди­на­ково стары. Мне пред­став­ля­ется в цвете и кра­соте юно­сти, истинно живу­щим – только благочестивый.

Он издает из себя духов­ную воню бес­смер­тия; слы­шен живу­щий в нем и ожив­ля­ю­щий его душу Бог. Так для всех ясно ощу­ти­тельна душа в дей­ствиях тела, кото­рое она упо­треб­ляет, как свое ору­дие; ощу­ти­тельно и отсут­ствие души; его все видят в без­дей­ствии, в смраде охла­дев­шего трупа».

Не эту ли необ­хо­ди­мость оста­ваться ребен­ком перед очами Божьими образно про­по­ве­до­вал оптин­ский ста­рец Нек­та­рий, кото­рый дер­жал у себя в келье дет­ские игрушки? Он очень любил их – свою птичку-сви­стульку, вол­чок, в кото­рых застав­лял играть и взрос­лых людей, при­хо­див­ших к нему. Давал им читать и дет­ские книжки.

Чеки­сты, нашед­шие немало игру­шек при обыске кельи, спро­сили старца: «Ты что, ребе­нок?» И полу­чили ответ: «Да, я ребе­нок». Свя­тые не слу­чайно про­во­дят парал­лель между юно­стью и бла­го­че­стием: юность, дет­ство упо­доб­ляют белому листу бумаги, на кото­ром пишут наново, мяг­кой глине, из кото­рой можно выле­пить дико­вин­ные фигуры, ростку, кото­рому пред­стоит стать чудес­ным цвет­ком или пло­до­ви­тым деревом…

Тем не менее, вос­при­ни­мая как важ­ное усло­вие духов­ного ста­нов­ле­ния необ­хо­ди­мость сохра­не­ния или воз­рож­де­ния в себе дет­ской чистоты, радо­сти, неуто­ми­мо­сти и, глав­ное, любви, необ­хо­димо ухо­дить от иску­ше­ния искус­ствен­ного упрощения.

Гос­подь не зря пред­на­зна­чил чело­веку пройти путь от мла­ден­че­ства до ста­ро­сти, непре­станно воз­рас­тая, совер­шен­ству­ясь, при­об­ре­тая опыт и мудрость.

Пройдя по пути жизни, пол­ному иску­ше­ний, паде­ний, горечи и стра­да­ний, чело­век, став ста­ри­ком, вновь воз­вра­ща­ется к тому состо­я­нию, когда его уже не тро­гают больше жиз­нен­ные про­блемы, когда окон­чена борьба за пре­стиж и лич­ное сча­стье, когда люби­мое хобби, напри­мер выши­ва­ние или выре­за­ние игру­шек из дерева, пре­вра­ща­ется в тво­ре­ние малень­кого лич­ного чуда и ста­но­вится чем-то более важ­ным, чем самая серьез­ная работа.

Ста­рик – это ребе­нок, замкнув­ший жиз­нен­ный круг, но это ребе­нок, у кото­рого за пле­чами опыт. Ста­рик – это муд­рый ребе­нок. Взрос­ле­нию нужно учиться. Но нельзя отка­зы­ваться взрослеть.

Апо­стола Павла не уми­ляло слово «мла­де­нец». «Когда я был малень­ким, – пишет он, – то по-мла­ден­че­ски гово­рил, по-мла­ден­че­ски мыс­лил, по-мла­ден­че­ски рас­суж­дал; а когда стал мужем, то оста­вил мла­ден­че­ское» (1 Кор. 13, 11).

«Бра­тия! не будьте дети умом: на злое будьте мла­денцы, а по уму будьте совер­шен­но­летни». (1 Кор. 14, 20). А ведь какое иску­ше­ние – жела­ние оста­вить тяже­лый путь взрос­ле­ния и духов­ного воз­му­жа­ния, отверг­нув все «взрос­лое» как «ненуж­ное», «пута­ное», «лука­вое». Под­ме­нить жизнь сказ­кой, меч­та­ни­ями, ухо­дом в «мир дет­ства», убе­гая от «баналь­но­стей», а на самом деле – от пре­одо­ле­ния реаль­ных проблем.

Все верно, ска­зав про чело­века: «Он сущий ребе­нок!» – мы его похва­лим. Но когда мы видим, что чело­век нетвердо стоит на ногах и истинно – мла­де­нец по уму, то тут уже вспо­ми­на­ется такое слово, как «инфан­тиль­ность». И это отнюдь не похвала.

Инфан­тиль­ного чело­века, сла­бого, с тру­дом при­спо­саб­ли­ва­ю­ще­гося к жизни, вита­ю­щего в обла­ках тогда, когда необ­хо­димо, собрав всю волю, реально взгля­нуть на вещи – и начать дей­ство­вать, можно жалеть, но им нельзя вос­хи­щаться. Так же как нельзя иде­а­ли­зи­ро­вать дет­ство лишь за то, что оно – детство.

Напри­мер, в наше время появи­лось такое явле­ние, как дет­ская ико­но­пись, – детям дове­ряют делать хра­мо­вую рос­пись, про­во­дятся кон­курсы на луч­шую икону… Вик­тор Кут­ко­вой в ста­тье «Икона и дети», ссы­ла­ясь на биб­лей­ских писа­те­лей, рас­суж­дает о том, что ребе­нок – суще­ство, еще не достиг­шее пол­ноты развития.

Одно дело – свя­тые мла­денцы и отроки, дру­гое – те дети, кото­рых мы видим сей­час. Поэтому не стоит уми­ляться дет­ским заня­тиям ико­но­пи­сью. «Не писали на Свя­той Руси дети икон – чис­ли­лись только под­ма­сте­рьями: рас­ти­рали пиг­менты, гото­вили лев­кас, краски, но само­сто­я­тельно ико­но­пи­сью не занимались».

Все это гово­рит о том, что есть вещи, для при­об­ще­ния к кото­рым про­сто необ­хо­димо духов­ное воз­му­жа­ние. Да и никто не ста­нет спо­рить с тем, что как нельзя хорошо вос­пи­тать ребенка, совер­шенно поза­быв, каким был в дет­стве сам, точно так же невоз­можно это сде­лать, оста­ва­ясь «мла­ден­цем по уму», забыв повзрос­леть для роли роди­теля. Носталь­гия по дет­ству, так часто вос­пе­ва­е­мая как нечто без­условно свет­лое и хоро­шее, порой носит болез­нен­ный характер.

В совет­ские вре­мена была такая песенка – «Куда ухо­дит дет­ство?» В ней – прон­зи­тель­ная тоска о своем ребя­че­стве, кото­рая вызы­вает жалость.

Жалость, но не сопе­ре­жи­ва­ние у того, кто живет реаль­ной, а не меч­та­тель­ной жиз­нью, не уходя в про­шлое, не пря­чась в нем от мира «взрос­ло­сти», кото­рый почему-то стал вдруг тяжел непо­сильно. «И зимой, и летом небы­ва­лых ждать чудес будет дет­ство где-то, но не здесь». Но почему же «небы­ва­лых» и почему «не здесь»?

Кто мешает нам не про­сто ждать здесь этих небы­ва­лых чудес, но и тво­рить их по мере сил? Кто мешает сво­ими руками созда­вать Пре­об­ра­же­ние? И если это почему-то не полу­ча­ется, то, навер­ное, не «взрос­лость» свою надо отвер­гать, но пре­одо­ле­вать уста­лость и стре­миться к воз­рож­де­нию. Веру­ю­щая душа читает этот мир как книгу, испол­нен­ную чудес, и порой даже и не удив­ля­ется им, а лишь воз­дает славу их Подателю.

От самого чело­века зави­сит уви­деть ЧУДО – через аскезу, через очи­ще­ние сво­его сердца от стра­стей и при­бли­же­ние к Богу путем испол­не­ния еван­гель­ских запо­ве­дей. Тогда он стя­жает нрав Хри­стов, про­стой, нелу­ка­вый взгляд на мир, дове­рится Богу и ста­нет тем самым дитя­тей, кото­рого есть Цар­ство Небес­ное, неза­ви­симо от того, сколько ему лет –17, 30 или 75. И тогда чело­века не будет сму­щать непо­сти­жи­мость тайны дет­ской души.

О детской вере

 «Из уст мла­ден­цев и груд­ных детей Ты устроил хвалу», – гово­рит Гос­подь (Мф. 21, 15–16). О чем это? Послу­шайте сказку, кото­рая в пере­воде с дет­ского лепета зву­чит так:

«Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй меня, грешника.

На Небе Бог ска­зал Бого­ро­дице: молитва – это силь­ная молитва.

А Бого­ро­дица Ему ска­зала: Алли­луиа, Алли­луиа, Алли­луиа, слава Тебе, Боже! А Бог ска­зал: спасибо!

Батюшка ска­зал прийти всем в Цер­ковь на Празд­ник. Пят­на­дцать… ой!.. шест­на­дцать, сто сорок чело­век при­шли в Цер­ковь. Все помо­ли­лися, они все грехи батюшке ска­зали, а Бог слы­шал и простил.

И все дети, и девочки, и неко­то­рые дедушки, и неко­то­рые дяди, и неко­то­рые бабушки, и неко­то­рые тети пошли на При­ча­стие, потом на запивку, по две просфорки съели. И коло­кольня забила.

А Бог при­шел к тем, кто молился на два­дцать шагов. И был Празд­ник. И Бог радо­вался. И все Ангелы тоже радо­ва­лись, глядя на Него».

Эту «свя­тую сказку» рас­ска­зал пяти­лет­ний маль­чик Никита, и она сильно тро­нула взрос­лых, кото­рым ее пере­ска­зали. Но чего, каза­лось бы, в ней осо­бен­ного? Чело­век опи­сал то, что про­ис­хо­дит в храме на каж­дом бого­слу­же­нии. Однако именно эта дет­ская непо­сред­ствен­ность, раз­го­вор о Боге, о Его Матери и Анге­лах как о истинно живых, лич­ност­ных суще­ствах, кото­рых, кажется, ребе­нок видит сво­ими гла­зами – именно это делает неза­тей­ли­вую сказку малыша тро­га­тель­ной, выра­зи­тель­ной и даже поучительной.

Веру­ю­щие дети не сомне­ва­ются в том, что с Богом обще­ние идет все­гда, и вряд ли у них есть поня­тие «Бог меня не слы­шит». Они не уди­вятся, встре­тив живого Гос­пода, – только бес­ко­нечно обра­ду­ются. Про­ис­хо­дит ли это потому, что дети еще не вме­щают в себя той гран­ди­оз­но­сти, кото­рую мы вкла­ды­ваем в поня­тие Бог? Воз­можно, отча­сти и так. Мы много гово­рили о тайне дет­ской души. Как дети видят Бога? Что Он для них?

Нор­маль­ный ребе­нок – все­гда мистик. Ему при­суще то, что мы назы­ваем мифо­ло­ги­че­ским вос­при­я­тием мира. Никто не удив­ля­ется, что ребе­нок до опре­де­лен­ного воз­раста верит в сказки. Но тут ате­ист может задать резон­ный вопрос –сказки ему рас­ска­зы­ва­ете вы, взрос­лые, рас­ска­зы­ва­ете о том, чего на свете нико­гда не суще­ство­вало; так муд­рено ли, что ребе­нок и в Хри­ста, о Кото­ром рас­ска­зы­ва­ете ему вы же, верит так же наивно, как верит в Деда Мороза?

На это нечего было бы воз­ра­зить, если бы вдруг не ока­за­лось, что дети-то наши и без нас знают о Боге! Об Анге­лах, об ином мире. И вера их вовсе не так уж и наивна, как может пока­заться на пер­вый взгляд. Бог – это не Дед Мороз.

Он  Сам откры­ва­ется чело­ве­че­ской душе, пусть еще мла­ден­че­ской, Он гово­рит с ребен­ком – но как, о чем? Это стран­ное для нас ощу­ще­ние бли­зо­сти иного мира, эта уже непо­нят­ная в зре­лом воз­расте откры­тость сердца Выс­шему, про­сто и напря­мую, и впрямь делают детей, как точно под­ме­тил Досто­ев­ский в «Бра­тьях Кара­ма­зо­вых», как будто иными существами.

Нам необ­хо­дима осо­бая чут­кость, чтобы понять дитя и при­нять его мир, чтобы слу­чайно не зату­шить яркий и тре­пет­ный ого­нек веры в чудо, не убить полет его души, подобно тому, как, резко схва­тив бабочку за лег­кие кры­лышки, мы уби­ваем ее полет.

В семьях, где роди­тели при­дер­жи­ва­ются стро­гого раци­о­на­лизма, может вовсе не при­вет­ство­ваться дет­ская вера в чудес­ное. «Фан­та­зии, глу­по­сти» готовы иско­ре­няться в таких семьях на корню. Но так же порой не в меру стро­гие пра­во­слав­ные роди­тели огра­ни­чи­вают не только дет­скую фан­та­зию, но и ту лег­кость и непо­сред­ствен­ность, с кото­рой дети вдруг начи­нают лепе­тать о Господе.

Роди­те­лям кажется, что надо немед­ленно пре­сечь лег­ко­мыс­лие. Но, быть может, в таких слу­чаях вовсе и не стоит спешить?

Конечно, далеко не каж­дое дет­ское слово и дей­ствие, как порой склонны думать вос­тор­жен­ные взрос­лые, несет в себе сокро­вен­ный смысл, все это и впрямь может ока­заться обыч­ной милой дет­ской глу­по­стью, шало­стью, бес­смыс­ли­цей, но и наобо­рот – не все, что кажется нам глу­по­стью и бес­смыс­ли­цей в дет­ских сло­вах и поступ­ках, тако­вым и является.

И тот мир, о кото­ром мы знаем, при­кос­но­ве­ние кото­рого, быть может, кто-то из нас ощу­тил в таин­ствах и молит­вах, откры­ва­ется детям иначе, чем нам.

«До какой сте­пени дети совер­шенно реально живут поту­сто­рон­ним миром, всем известно, – пишет мит­ро­по­лит Вени­а­мин (Фед­чен­ков) в книге «О вере, неве­рии и сомне­нии». – И если я не помню почти ничего о себе, то запишу кое-что из жизни дру­гих детей.

Один трех­лет­ний ребе­нок – пишет мне его бабушка Ш. –долго муча­ется коклю­шем. Перед сном гово­рит бабушке:

– Бабушка! Если ты во сне уви­дишь Анге­лов, скажи им, чтобы у меня пере­стал кашель: я очень устал!

Дру­гая бабушка, при­е­хавши наве­стить уми­рав­шую от чахотки дочь в Париже, рас­ска­зы­вала мне про внучка Алешеньку:

–Дочь-то моя вышла замуж за комис­сара. Он не велел даже и упо­ми­нать о Боге. А у меня на груди крест висел, Але­шенька-то и увидал.

– Бабушка! Это что такое у тебя?

– Часы, – говорю, – милый мой!

Он послу­шал: не тикают. Не пове­рил. А все же в коло­кол-то по празд­ни­кам зво­нили. Уж не знаю, откуда, но все же он узнал о Боге. И один раз гово­рит мне:

– Бабуся! Понеси меня в цер­ковь; я один раз, только раз посмотрю на Боженьку – и больше не буду…

Граф А‑н, в при­сут­ствии чле­нов Синода, в 1920 г., в Хер­сон­ском мона­стыре рас­ска­зал о своих девоч­ках (Мар­финьке и, кажется, Наденьке) следующее:

«Они уже были в постель­ках (в Ялте). Я, по обы­чаю, вошел к ним в спальню, чтобы на ночь пере­кре­стить их. Двери отво­ря­лись бес­шумно. Слышу их разговор:

– А как ты дума­ешь: они ныне при­дут к нам? – гово­рит одна.

– Я думаю, придут…

О ком это они? О роди­те­лях, что ли? Спрашиваю:

– Кого вы ждете еще? Кто – придут?

– Ангелы, – про­сто отве­тили они.

– Какие ангелы?

– Белень­кие, с крылышками.

– Они к вам ходят?

– Да!

Я больше ни о чем не спра­ши­вал. Молча пере­кре­стил и со сле­зами радо­сти вышел».

Так и что же? – опять спро­сит скеп­тик. Дети, несо­мненно, слы­шали о Боге и Анге­лах, даже тот маль­чик, сын комис­сара, навер­няка мог услы­шать о Нем от кого-то – за всем не усле­дишь. Вот дети и играют в Анге­лов, как играют в волшебников.

Да, верно, детям свой­ственно играть и ощу­щать сказку прав­дой. Но до того, чтобы вжиться в сказку настолько, чтобы верить в чудес­ное исце­ле­ние, дет­скому сердцу нужно полу­чить от этой сказки очень силь­ное впечатление.

Впро­чем, не это глав­ное. Глав­ное то, что дети, говоря о Боге, гово­рят о том, что они ЗНАЮТ, а не о том, что дори­со­вало их живое вооб­ра­же­ние, вос­при­няв рас­сказы взрослых.

И знают о Боге даже самые малень­кие детки, кото­рые еще и гово­рить-то не умеют, и ска­зок ника­ких не пони­мают. «Если над кро­ват­кой малыша пове­сить иконку Ангела Хра­ни­теля, – гово­рит писа­тель­ница Юлия Воз­не­сен­ская, – он будет к нему обра­щаться, раз­го­ва­ри­вать с ним. Повесьте кошечку, ска­зоч­ного чело­вечка – ничего подобного!»

Автору этой книги один ува­жа­е­мый свя­щен­ник рас­ска­зы­вал, как его двух­лет­ней дочери пода­рили игру­шеч­ного Ангела. «Она: “А‑а-х!” – и при­жала его к себе. Прежде ни на одну игрушку девочка так не реа­ги­ро­вала. Она уви­дела сво­его зна­ко­мого. Мла­денцы, малень­кие дети непо­сти­жимо для взрос­лых обща­ются с неви­ди­мым ангель­ским миром…»

Отец рас­ска­зы­вает про дочку, кото­рая умеет про­из­но­сить только отдель­ные слова: «Над кро­ва­тью у Настеньки весит боль­шая икона Тро­ицы. Ребе­нок про­сы­па­ется, пока­зы­вает на икону и гово­рит: «Бог», потом на крас­ный угол – и тоже: «Бог».

Днем ходит по дому играет, вне­запно начи­нает под­хо­дить ко всем и, пока­зы­вая на иконы, гово­рить: «Бог», так всех обой­дет и опять играет. А про Анге­лов, кото­рых дети видят, как неко­то­рые гово­рят, могу рас­ска­зать сле­ду­ю­щее. Много раз так было. Настенька ни с того ни с сего вдруг заулы­ба­ется, рас­сме­ется и, пока­зы­вая куда-то под пото­лок (мимо всех людей), гово­рит: «Бог» (Зорин Петр).

Наша совре­мен­ница утвер­ждает, что в дет­стве все­гда точно ЗНАЛА, что за обла­ками суще­ствуют «города Анге­лов»… Никто не гово­рил ей об этом. Во снах (она хорошо пом­нит себя с двух лет) видела дру­гой мир, «более реаль­ный, а этот ино­гда казался при­зрач­ным». И вопрос о суще­ство­ва­нии иного мира был решен.

Некре­ще­ная девочка, живу­щая в неве­ру­ю­щей семье, «при­стает» к родителям:

– Когда мы пой­дем к Боженьке? Почему мы не ходим в цер­ковь?

Что это? Откуда у ребенка такая потребность?

Бабушка, назвав­шая себя в письме к свя­щен­нику рабой Божией Вален­ти­ной, жалу­ется на про­блему в семье: «Бла­го­сло­вите, батюшка! Моя дочь кре­ще­ная, но не воцер­ко­в­лен­ная, заму­жем (брак невен­чан­ный) за некре­ще­ным чело­ве­ком, про­те­сту­ю­щим про­тив Бога, кото­рый стал так активно воз­ра­жать только после женитьбы. Я за них молюсь.

У меня есть внук, ему почти два года. Я при­ез­жаю к ним регу­лярно, раз в неделю. Ребята ухо­дят, я оста­юсь с вну­ком. Перед сном в обед, укла­ды­вая его спать, я даю ему икону, и он целует ее много-много раз, и про­сит сам, и пла­чет, если не даю, а говорю, что хва­тит. Мажу мас­лом со свя­тых мощей, что он также очень любит и просит.

Про­сит, чтобы я пела ему пра­во­слав­ные песни, когда укла­ды­ваю. Он их слу­шает и засы­пает. Так вот, когда меня нет, он про­сит мою дочь и зятя дать ему икону, а они раз­дра­жа­ются от этого. Полу­ча­ется, что из-за меня у них раз­доры в семье. И что делать, я не знаю. Посо­ве­туйте, пожалуйста».

Довольно жестоко со сто­роны роди­те­лей лишать ребенка того, к чему тянется его душа. Потому что, как мы видим, свя­щен­ные пред­меты явно что-то зна­чат для малыша, еще не уме­ю­щего тол­ком мыс­лить, и вовсе не потому, что они ему про­сто «понра­ви­лись».

Ребе­нок выде­ляет их из всего осталь­ного, похоже, чув­ствует исхо­дя­щую от них свя­тую силу – и вос­при­ни­мает это, воз­можно, на каком-то ином уровне, чем взрос­лые. Соб­ственно, чув­ство бла­го­го­ве­ния перед свя­ты­ней, пусть даже смут­ное, при­суще и неве­ру­ю­щим – неда­ром мы смот­рим на кощун­ни­ков как на людей, уже пол­но­стью поте­ряв­ших совесть.

Понятно, что для ребенка, в силу откры­то­сти его души выш­нему миру, это чув­ство может быть так же есте­ственно, как воз­мож­ность слы­шать и обонять.

«Кла­вочка (около полу­тора лет)  гуляет по ком­нате стар­ших бра­тьев, под­хо­дит к полке с кни­гами. Там много всего кра­си­вого и яркого, есте­ственно… и Рас­пя­тие лежит. Она его цап – и целует. Раз, дру­гой… Чест­ное слово, я ее к этому никак не побуждала!

Про­хо­дит пара часов, Кла­вочка (уже в дру­гой ком­нате) падает и уши­ба­ется. Есте­ственно, ревет. Беру ее на руки, пыта­юсь как-то уте­шить, – не полу­ча­ется, слиш­ком сильно стукнулась.

Вспом­нив давеш­нее про­ис­ше­ствие с кре­стом, выни­маю из-за ворота свой натель­ный, – про­сто выни­маю, опять же, не про­тя­ги­ваю ей, ничего с ним не делаю. Берет, начи­нает цело­вать, и довольно быстро слезы прекращаются.

Когда при­шли роди­тели, и я пере­ска­зала им эту сцену, они отве­тили, что да, было уже неод­но­кратно, что они уже и удив­ляться пере­стали… хотя на самом деле никто и нико­гда девочку такому не учил» (Анна Лейцина).

Анна Лей­цина же рас­ска­зала исто­рию про пяти­лет­него Кузю.

«Кузя, в озна­ме­но­ва­ние уста­нав­ли­ва­ю­щейся вза­им­ной любви и дове­рия, пока­зы­вает мне свои сокро­вища, ста­ра­тельно при­пря­тан­ные в раз­ных сек­рет­ных местах в доме. Вроде все обыч­ное, как у любого маль­чика, – про­во­лочки, вин­тики, жетоны от какой-то игры… И вдруг достает меда­льон с обра­зом Пре­свя­той Богородицы:

–А вот это Божия Матерь. Ее зовут Мария, ты зна­ешь? А хочешь Ее поцеловать?»

Тут вроде бы и гово­рить не о чем. Но на самом деле – есть о чем. Ребе­нок поме­стил свя­щен­ный пред­мет – изоб­ра­же­ние Бого­ма­тери – в свой малень­кий мирок. Кто-то из черес­чур уж стро­гих взрос­лых, быть может, даже и нахмурится.

В ребенке надо с ран­них лет вос­пи­ты­вать бла­го­го­вей­ное отно­ше­ние к свя­тыне, меда­льон с икон­кой дол­жен лежать с ико­нами, в крас­ном уголке, а не среди вин­ти­ков и шуруп­чи­ков. Это, конечно, край­ность, ско­рее всего – взрос­лые про­сто не обра­тят вни­ма­ния. А мне, напри­мер, подоб­ное отно­ше­ние к свя­щен­ному образку пред­став­ля­ется чудесным.

Что такое мир дет­ских «сокро­вищ», ста­ра­тельно соби­ра­е­мых, запря­тан­ных по тай­ни­кам, бережно хра­ни­мых? Пусть каж­дый вспом­нит себя в дет­стве. В дет­стве ведь все имеет совсем иную цен­ность. Ни один ребе­нок не обра­ду­ется, если на день рож­де­ния ему пода­рят что-то доро­гое, прак­тич­ное – но скучное.

Однако будет в вос­торге от любого подарка, кото­рый можно вклю­чить в мир ребя­чьих игр – в мир дет­ского пре­об­ра­же­ния окру­жа­ю­щей действительности.

В мир, где золо­тую монету можно спо­койно обме­нять на кра­си­вую пуго­вицу, счи­тая обмен рав­ным, где демон­стра­ция зары­того в песок «сек­ре­тика» являет собой под­твер­жде­ние истин­ного дру­же­ского дове­рия. И если в этом мирке нахо­дится место для Гос­пода – это гово­рит о том, что вера, своя, от сердца, не вну­шен­ная роди­те­лями едва ли не насильно, дей­стви­тельно живет в юной душе, вера горя­чая и живая.

Для веру­ю­щего ребенка Бог близко, Он рядом, Его не надо долго звать. Мы Его не видим? Так и что же? Ребенку, для того чтобы знать и чув­ство­вать, не обя­за­тельно видеть.

Гос­подь при­сут­ствует в жизни про­сто и есте­ственно, и когда, напри­мер, взрос­лые делятся друг с дру­гом мне­ни­ями, за кого сле­дует голо­со­вать на бли­жай­ших выбо­рах, двух­лет­ний малыш вдруг спо­койно отве­чает: «А я голо­сую за Боженьку» – и одной этой фра­зой вво­дит взрос­лых в свой мир, где все иначе оце­ни­ва­ется, где все видится по-другому.

Еще одна реак­ция на про­ис­хо­дя­щие в обще­стве события.

«Недав­ний “Норд-Ост”.

Шести­лет­ний пле­мян­ник ходит по квар­тире (как все­гда, на носоч­ках) и ругается:

– Не люблю тер­ро­ри­стов!.. Не люблю тер­ро­ри­стов!.. Я – антитеррорист!..

Его спра­ши­вают, чтобы сбить с “заез­жен­ной пластинки”:

– А кого ты любишь?

Никита, под­няв ука­за­тель­ный палец вверх:

– Я Бога люблю!» (Р.Б. Иоанн).

И это на самом деле любовь. И ответ свыше на нее – на любовь созда­ния и впрямь иного, чем взрос­лые, –тоже дается иной, не тот, кото­рый могли бы полу­чить мы, ведь нередко глав­ная наша про­блема – теплохладность…

«Сон Антошки.

“Я был в подъ­езде на лест­нице. Сна­чала я спу­стился в самый низ, потом стал под­ни­маться и никак не знал, где наша квар­тира. Я ходил уже два дня и очень хотел есть. А потом я вдруг встре­тил батюшку. Нет, я его не знаю.

Он был одет как в церкви, очень кра­сиво, во все такое сия­ю­щее и белое. Он мне ска­зал: “Разве ты не зна­ешь, что сна­чала нужно все­гда помо­литься Богу и попро­сить у него помощи”. Потом он дал мне хлеб, и я поел. Потом мы с ним вме­сте помо­ли­лись, он взял меня за руку и отвел домой. Я ска­зал, что наша кнопка звонка ниж­няя, он позво­нил, и нам открыли. И я так радовался!”

–  Сын, как ты дума­ешь, зачем Бог тебе пока­зал этот сон? Давай поду­маем. Во-пер­вых, когда тебе трудно, все­гда надо молиться и про­сить у Бога помощи. А когда вы с батюш­кой моли­лись, ты молился искренне или как сего­дня ско­ро­го­вор­кой, гло­тая слова?

– Нет!

– Зна­чит, Бог тебе пока­зал, какой искрен­ней должна быть твоя молитва, чтобы Он тебя услы­шал. Так?

– Да!

– Ну и тре­тье, запомни: помощь при­хо­дит, когда ты – член Церкви, когда ты часто при­ча­ща­ешься, когда батюшка тебя благословляет.

Смот­рит удив­ленно – разве можно жить иначе?» (Люся).

Яркий при­мер, хотя, есте­ственно, он не сви­де­тель­ствует о том, что все дети пого­ловно вос­при­ни­мают Бога именно так, как этот четы­рех­лет­ний (на момент рас­сказа) маль­чик Антоша. В край­них же слу­чаях про­ис­хо­дит то, что сами роди­тели уга­шают живую искру веры в дет­ской душе, под­ходя к рели­ги­оз­ному вос­пи­та­нию сухо и формально.

Но все-таки даже уга­са­ние дет­ской веры или же вообще отсут­ствие каких-либо при­зна­ков ее живого горе­ния в душе ребенка не отме­няют того, что воз­мож­ность при­нять в себя духов­ный мир – про­сто и есте­ственно, горячо и без усло­вий  – детям при­суща все­гда, при­суща изначально.

Жур­на­лист Ната­лья Гри­щенко в ста­тье «Не пре­пят­ствуйте детям при­хо­дить ко Мне…» рас­ска­зы­вает о том, как ребята-пра­во­на­ру­ши­тели, «труд­ные дети», состо­я­щие на учете, были при­гла­шены в один из мос­ков­ских храмов.

Автор-оче­ви­дец тепло опи­сы­вает посе­ще­ние храма детиш­ками, кото­рые все­гда были более чем далеки от Церкви: как заво­ро­жено раз­гля­ды­вали они иконы, под­свеч­ники и позо­лоту Цар­ских врат, наряд­ные рож­де­ствен­ские елки… А один маль­чишка спро­сил: «Тетенька, а где здесь Хри­стос?» Дети зача­ро­ванно слу­шали свя­щен­ника, неумело кре­сти­лись перед образами.

Еще в этой же ста­тье рас­ска­зы­ва­ется о том, как под­ростка, про­зван­ного участ­ко­вым инспек­то­ром «Горе мое», при­вели в цер­ковь, раз­ре­шили позво­нить в коло­кол… Маль­чик остался очень дово­лен, он стал каж­дый день посе­щать храм, где начал про­во­дить все свое сво­бод­ное время. Пове­де­ние его испра­ви­лось, и, в конце кон­цов, этот под­ро­сток стал иконописцем.

Так стоит ли бояться при­ве­сти ребенка в храм? Даже если сами роди­тели неве­ру­ю­щие  – почему бы не раз­ре­шить ребенку про­явить себя в своей есте­ствен­ной рели­ги­оз­но­сти, почему бы не поз­во­лить юной вере рас­пра­вить кры­лья? Вам не нужен Бог? Но детям Он нужен!

Могу опи­сать слу­чай из соб­ствен­ного опыта, когда мне нежданно-нега­данно дове­лось высту­пить в роли про­по­вед­ника перед довольно «тяже­лым» пятым клас­сом. Это было в пост­со­вет­ской школе, где я, сама едва окон­чив школу, рабо­тала лаборанткой.

Нака­нуне Пасхи пожи­лая учи­тель­ница попро­сила меня рас­ска­зать детям о сути празд­ника – сама она это сде­лать не могла, так как была неве­ру­ю­щая и про­сто не имела доста­точ­ных зна­ний по теме. В то время мне, в общем-то, почти еще тоже ребенку, роль ора­тора была непри­вычна, «урок» я про­вела не очень ровно, гово­рила негромко, но чем дольше вре­мени про­хо­дило – тем силь­нее воз­рас­тало мое удивление.

В той школе я под­ра­ба­ты­вала еще уро­ками рисо­ва­ния и пре­красно знала этот невы­но­симо-неуго­мон­ный пятый класс, с кото­рым сла­дить было очень трудно. Но все, даже самые хули­га­ни­стые, сидели словно набрав в рот воды – и слу­шали меня. Поскольку, повто­рюсь, моей лич­ной заслуги в этом не было, я объ­яс­нила это инте­ре­сом к самой теме. И не ошиблась.

Уже про­зве­нел зво­нок на пере­мену, а дети все еще слу­шали мой рас­сказ о стра­да­ниях и вос­кре­се­нии Хри­ста, а потом, по окон­ча­нии, окру­жили меня и стали зада­вать вопросы  – да, да, о Боге! И суть всех сво­ди­лась к одному: какой Бог?

Ско­рее всего, взрос­лые люди, кото­рые сами не зада­ются подоб­ным вопро­сом, про­сто не могут пред­ста­вить себе, что он вполне может инте­ре­со­вать детей. А он их очень инте­ре­сует! Так что пора, дав­ным-давно пора забыть кле­вету о том, «что хри­сти­ан­ство –вера сла­ба­ков», что оно при­зы­вает «сми­риться со злом», что оно «про­ти­во­ре­чит науке и искусству».

Все это совсем не так. И именно в ребенке вера про­буж­дает все самое дет­ское, самое яркое – живость, ясность вос­при­я­тия, твор­че­ский взгляд на мир, хоро­шее любо­пыт­ство, жела­ние укра­сить, преобразить…

Почти комич­ный слу­чай. Малень­кие сест­рички, побы­вав с мамой на Тро­ицу в церкви, очень вдох­но­ви­лись служ­бой в зеле­ном храме, напол­нен­ном таким чудес­ным тра­вя­ным запа­хом. Но, вер­нув­шись домой, огор­чи­лись, видя, что их деревня имеет уны­лый, не празд­нич­ный вид.

Недолго думая, девочки поза­им­ство­вали сено у соседа и при­ня­лись укра­шать им дорогу – «чтобы у всех был празд­ник». За сено, конечно, от мамы доста­лось, но вот ведь – истинно дет­ское стрем­ле­ние! Если празд­ник – так уж пусть празд­ник для всех, и пусть род­ная деревня тоже раду­ется в Тро­и­цын день.

Бог и ребе­нок – это такой союз, бла­го­даря кото­рому в душе ребенка про­из­рас­тает именно кра­сота, радость, свет, тепло, сила и воля. Да-да, хри­сти­ан­ство вос­пи­ты­вает именно волю, силу духа, чув­ство ответственности. 

А еще – стрем­ле­ние к кра­соте и гар­мо­нии. Ребе­нок, влюб­лен­ный в храм, в цер­ков­ные службы, в иконы в домаш­нем крас­ном углу, при­ка­са­ется чистой душой к Выс­шей Кра­соте. Он ста­но­вится малень­ким поэтом. Ребе­нок, в душе кото­рого – наи­боль­шая откры­тость Небу…

В одной из своих книг я рас­ска­зы­вала, как впер­вые встре­чала Пасху Хри­стову в храме, за ноч­ным бого­слу­же­нием. Так сло­жи­лись непро­стые обсто­я­тель­ства, что душу грызла тре­вога, обида чуть ли не на весь белый свет.

Пошла в цер­ковь, решила: «Все оставлю за поро­гом. Уж если такая служба не помо­жет, то, что же тогда?..» Вхожу в при­твор. Тихо, мало­людно. Ярко горит мно­же­ство свеч, золо­тятся ризы, укра­ше­ния ико­но­стаса… И встре­чает меня ангел. Моя зна­ко­мая малень­кая девочка. Под­бе­гает ко мне:

– Здрав­ствуйте! Давно вас не видела!

Боль­шие тем­ные глаза бле­стят огонь­ками. На живом хоро­шень­ком личике – радость. И эта радость вдруг охва­тила и мою душу. Не выдер­жав, я обняла ребенка.

– Здрав­ствуй, солнышко!

Вот и оста­лись горе­сти за поро­гом – хотя бы на пас­халь­ную ночь.

В храме встре­чаю маму девочки, здороваемся.

– Решили взять ее с собой в этот раз?

– Ой, на про­шлую Пасху мы оста­вили ее дома. Зачем, поду­мали, тащить  – только изму­чаем ребенка. Воз­вра­ща­емся и узнаем, что она только перед нашим при­хо­дом заснула, а всю ночь не спала, была воз­буж­ден­ной, никак не могла уго­мо­ниться. И как же мы тогда с мужем пожа­лели, что в храм ее не взяли…

Этой ночью в храме были еще детишки. И, каза­лось, за всю дол­гую службу они ни капельки не устали. Погляжу – как пташки пере­пар­хи­вают от под­свеч­ника к под­свеч­нику, поправ­ляют свечи. Заняты…

Празд­нич­ная служба под­хо­дила к концу, я пошла было к дру­зьям, сидев­шим поодаль, когда передо мной вновь появи­лась эта девочка и сказала:

– Хри­стос Воскресе!

Что-то дрог­нуло внутри. Как же могла я забыть, что теперь уже можно весь свет при­вет­ство­вать этими чудес­ными сло­вами: «Хри­стос Вос­кресе»! И снова пер­вым это сде­лал ребе­нок. И с нею пер­вой я похри­сто­со­ва­лась. Думаю, вра­зум­лял Гос­подь. Зли­лась на людей, а Он опять послал мне дитя, словно при­зы­вал: будь такой же…

– Я люблю в хоре петь, – дели­лась уже в дру­гой раз со мной эта же шуст­рая малышка. Теперь – уже школь­ница. Про­шло немало вре­мени после той памят­ной Пас­халь­ной ночи.

– Думаю, Ангелы раду­ются, когда мы поем…

Затем раз­го­вор как-то пере­хо­дит на выяс­не­ния: похожа ли она на маму или на папу, на кого похо­дит ее млад­шая сестренка…

– Зна­ешь, – спра­ши­вает, – на кого похожа ты?

– На кого?

– На этот храм! – заки­ды­вает голову, устрем­ляя взгляд на яркую рос­пись на потолке.

Удив­ля­юсь:

– Почему? – Потому что ты неж­ная – как этот храм. Мама тоже очень неж­ная. Все неж­ные жен­щины похожи на храм…

Если это не поэ­зия в луч­шем ее про­яв­ле­нии – то что?

В самом непо­сред­ствен­ном обще­нии детей с Богом есть нечто сродни выс­шему твор­че­ству. Конечно, дети не умеют состав­лять ака­фи­сты, но их молитвы – про­стой раз­го­вор с Богом – это именно твор­че­ство души. Это раз­го­вор с Живым Богом – напрямую.

«Веро­ника, четыре года, молится утром:

– Гос­поди, спа­сибо Тебе за все: за папу, за маму, за бра­тика, за сол­нышко… (в этот момент гре­мит гром; Ника обо­ра­чи­ва­ется к окну и видит, что небо чер­ное и на улице ливень) …за дож­дик тоже спа­сибо!» (Анна Лейцина).

«Дедушка моего пле­мян­ника имеет при­вычку после еды, осе­няя себя крест­ным зна­ме­нием, при­го­ва­ри­вать: “Слава Тебе, Гос­поди, за хлеб-соль!”

Четы­рёх­лет­ний маль­чик, заме­чая это, одна­жды промолвил:

–Слава Тебе, Гос­поди, за хлеб, за соль и за моро­же­ное!» (Андрей Истоков).

Дети очень кон­кретны. Абстрак­ций они до опре­де­лен­ного воз­раста не вос­при­ни­мают. Если за все Богу спа­сибо – так уж за все! Без пред­ва­ри­тель­ных настав­ле­ний и про­по­ве­дей. Молитва для ребенка – это именно живое обще­ние с Гос­по­дом. Свя­щен­ник гово­рит малень­кому сыну: «Иди кушать и не забудь помо­литься перед едой». Маль­чик отры­ва­ется от куби­ков, встает и гово­рит: «Гос­поди, я пошел кушать».

И это вовсе не сло­вес­ная игра.

Самое же уди­ви­тель­ное в дет­ской вере то, что дети пони­мают непо­сти­жи­мое и знают то, что объ­яс­нить сло­вами невоз­можно – можно только ощу­тить это душой и при­нять в сердце: бес­смер­тье души и осо­зна­ние того, что там и нач­нется насто­я­щая жизнь.

Автору этой книги (как, наверно, и мно­гим) в дет­стве тоже отча­сти было зна­комо это ощу­ще­ние, я была довольно убеж­ден­ной пио­нер­кой – и, стало быть, ате­ист­кой, но почему-то во мне все­гда жило ощу­ще­ние, что я не умру.

То есть умру… но не до конца. Что есть во мне нечто – бес­смерт­ное. И это было именно на уровне внут­рен­него зна­ния, не под­креп­лен­ного ника­кими абстракт­ными рас­суж­де­ни­ями. Не думаю, что это ощу­ще­ние сохра­ни­лось бы, если бы я оста­ва­лась неве­ру­ю­щей в более зре­лом возрасте.

Для веру­ю­щих же детей суще­ство­ва­ние рая – несо­мненно, и они еще сами рас­ска­жут о нем родителям.

«Полине пять лет. Она бес­по­ко­ится о голубе, кото­рый ходит по рель­сам. Спра­ши­вает: “Мама, а если его поезд собьет, он в рай попа­дет?” Мама рас­се­янно отве­чает: “Ну да, навер­ное, в какой-нибудь голу­би­ный рай…” Полина воз­му­ща­ется: “Мама, ты что?! Рай же – один на всех!”» (Инна Кобозева).

Обра­тимся вновь к книге мит­ро­по­лита Вени­а­мина (Фед­чен­кова) «О вере, неве­рии и сомнении».

«7‑летняя девочка Сонечка. Мать ее забо­лела. Гово­рят о смерти. Но дочка совсем спо­койна. Когда же мать (К.) осо­бенно жало­ва­лась на боли и боя­лась смерти, то Сонечка подо­шла к ней спрашивает:

– Мамочка, почему ты боишься смерти? Ведь ты же гово­ришь мне, что в раю очень хорошо у Боженьки. А ты не хочешь туда идти?

…Не знаю, что отве­тила мать.

Сонечку очень часто при­ча­щали, и она любила это…

В Сим­фе­ро­поле в семье Р‑х уми­рал 3‑летний люби­мец. Роди­тели пла­чут. А он гово­рит им: “Домой, домой ухожу”.

Об Анге­лах еще при­по­ми­наю рас­сказ еп. Тихона (тогда еще архи­манд­рита) (Тищенко), быв­шего насто­я­те­лем в Бер­лин­ской Рус­ской Церкви. В 1923 году я был при­гла­шен читать лек­цию на съезде хри­сти­ан­ской моло­дежи в городке Фаль­кен­берге, неда­леко от Берлина.

Был и о. архим. Тихон. Он был очень обра­зо­ван­ным бого­сло­вом, инспек­то­ром в Киев­ской Духов­ной Ака­де­мии, маги­стром. Про­ис­хо­дил из кре­стьян­ской семьи, из г. Белой Церкви. У них была боль­шая семья; чело­век 7 детей. Послед­ний ребе­но­чек – Мария опасно забо­лела. После несколь­ких бес­сон­ных ночей мать их, поло­живши дитя возле себя на кро­вать, заснула. А маль­чик – тогда еще Тимо­фей – сидел у окна.

– Мне было лет 7. Вдруг я уви­дел Ангела с Мань­кой на руках и закри­чал: “Мамо! Мамо! Маньку взяли, Маньку взяли!” Мать просну­лась: “Что ты кри­чишь?” –“Да Маньку взяли!” –“Кто взял?” – бро­си­лась она смот­реть дитя боль­ное. “Ангел взял. Я видел”. Мать взяла Марию, но она уже была мертва».

Можно снова воз­ра­зить, что в те вре­мена, да и в годы после­ре­во­лю­ци­он­ные уклад мно­гих семей был рели­ги­о­зен, вот дети и про­ни­ка­лись подоб­ными чув­ствами, верили в то, что слышали.

Но вот совре­мен­ный при­мер. После про­смотра какого-то фильма дочка, три года, под­хо­дит к маме. Семья ате­и­стов. Раз­го­во­ров о Боге, смерти и подоб­ном не было.

– Мама, а почему когда кто-то уми­рает, все плачут?

– Ну… а ты что думаешь?

– Я думаю, они пла­чут потому, что им теперь скучно будет.

– А как же те, кто умирает?

– А что им пла­кать? Им теперь хорошо и интересно.

И убе­жала по делам». (Сооб­ще­ние с «Форума Нашего города»).

Еще при­мер, кото­рый, кажется, не тре­бует комментариев.

«Пле­мян­нику Никите пять лет. Ино­гда любит рас­суж­дать на раз­лич­ные бого­слов­ские темы. Одна из послед­них – о встрече с Богом.

– Мама, когда же мы встре­тимся с Богом?

Ответ, по-види­мому, не удо­вле­тво­рил («Бога не видел никто нико­гда»). Пораз­мыш­ляв само­сто­я­тельно, выдает:

– Да, мама, тебе оста­лось только ста­рость пере­жить, а мне еще долго до встречи. Маме  – трид­цать» (Анна З.).

Анно­та­ция Вален­тины Киденко

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки