Хочу или надо. Свобода быть собой – Рогозянский А.

Хочу или надо. Свобода быть собой – Рогозянский А.

(5 голосов4.4 из 5)

Всего важ­ней в наши дни подробно рас­смот­реть вопрос о сво­боде ребенка. В обще­стве много спо­рят об этом, но, увы, одно­знач­ного и точ­ного ответа или хотя бы отдель­ных про­зре­ний ни в про­фес­си­о­наль­ных дис­кус­сиях педа­го­гов, ни среди “любителей”-родителей почти нельзя встретить.

От автора

Всего важ­ней в наши дни подробно рас­смот­реть вопрос о сво­боде ребенка. В обще­стве много спо­рят об этом, но, увы, одно­знач­ного и точ­ного ответа или хотя бы отдель­ных про­зре­ний ни в про­фес­си­о­наль­ных дис­кус­сиях педа­го­гов, ни среди “любителей”-родителей почти нельзя встретить.

Книга эта не пре­тен­дует на новизну. То, о чем она гово­рит, знали у раз­ных наро­дов уже очень давно, с того вре­мени, от кото­рого у нас обычно отсчи­ты­вают “нашу эру ” и кото­рую будет вер­нее назвать вре­ме­нем “от Рож­де­ства Хри­стова “. Но только теперь, в нашем насквозь про­ни­зан­ном радио­вол­нами, теле­ком­му­ни­ка­ци­ями и транс­порт­ными “арте­ри­ями” мире, где быто­вые удоб­ства берут на себя нашу работу и делают нас сво­бод­ными для обще­ния и досуга, где пресса в счи­тан­ные часы раз­но­сит новые вести об уди­ви­тель­ных дости­же­ниях обще­ства и науки, – мы загля­ды­ваем в лицо нашим детям и вме­сто света и радо­сти видим там… отчуж­де­ние и пустоту. И только теперь, в наши дни, папам и мамам может прийти на ум купить где-нибудь на лотке и читать пси­хо­ло­ги­че­ские посо­бия под назва­нием “Что вы можете узнать о своем ребенке?” Раньше, еще недавно, это бы пока­за­лось абсур­дом или насмеш­кой: кому лучше роди­те­лей знать своих сына и дочь, своих нена­гляд­ных “кро­ви­но­чек “?

Навер­ное, тот мир буду­щего, куда дви­жется совре­мен­ность, очень кра­сив и удо­бен. Навер­ное, в нем еще меньше забот и еще больше ком­форт­ного, захва­ты­ва­ю­щего, инте­рес­ного. Но если в нем нет дет­ских довер­чи­вых глаз, если совсем не оста­нется в этом глян­це­вом буду­щем бла­го­го­вей­ного почи­та­ния роди­тель­ских стен и послед­него искрен­него, со сле­зами раз­луки и бла­го­дар­но­сти, цело­ва­ния в лоб ото­шед­шего в иной мир роди­теля – в таком мире, об этом можно ска­зать с совер­шен­ной уве­рен­но­стью, чело­век ощу­тит себя только еще сирот­ли­вее и бесприютнее.

Вопрос о сво­боде и дис­ци­плине реша­ется педа­го­ги­кой вот уже несколько сто­ле­тий под­ряд, с Комен­ского и “Эмиля ” Руссо. Но, увы, ни сво­бод­ней, ни дис­ци­пли­ни­ро­ван­ней от этого чело­ве­че­ство так и не стало. Одни, стро­ясь в колонны тота­ли­тар­ных мар­шей, тво­рят про­из­вол, грабя, наси­луя, руша храмы, рас­прав­ля­ясь в застен­ках с мил­ли­о­нами своих же сограж­дан, бомбя города, истреб­ляя народы… Дру­гие, полу­чив неза­ви­си­мость от всех и вся в этом мире – роди­те­лей, супруга, детей, Церкви, обще­ства, госу­дар­ства – встре­чают бес­смыс­лицу и несво­боду внутри себя и вме­сте с Аль­бе­ром Камю, с суи­ци­даль­ным отча­я­нием, бро­сают в про­стран­ство кому-то (Кому?) свою мут­ную злобу: “А стоит ли жизнь того, чтобы жить?.. ”

А может, не все то золото, что ново и про­грес­сивно? Что, если хотя бы в кругу своих близ­ких, обща­ясь с детьми, отме­нить рево­лю­ции и пере­стройки, опер­шись на арха­ич­ные “вер­ность “, “уча­стие “, “честь “, “совесть “, “про­ще­ние “, о кото­рых мы как-то неча­янно поза­были, но кото­рые ничу­точки не стали более прес­ными. Они (в этом можно и нужно самим убе­диться) только креп­чают и добав­ляют в цене с тече­нием лет.

Эта книга, пер­вые стра­ницы кото­рой Вы, мой чита­тель, пере­лист­нули, немного наивна, я отдаю себе отчет в этом. Нельзя повер­нуть время вспять, нельзя пере­де­лы­вать мир, кото­рый, в общем-то, не испы­ты­вает жела­ния ни взыс­ки­вать, ни про­щать, а только хочет иметь, по воз­мож­но­сти, меньше хло­пот со взрос­ле­ю­щими детьми. Немыс­лимо вот так, сразу, вну­шить что-либо, пусть даже пра­виль­ное и полез­ное, самым близ­ким и доро­гим людям. Но стоит, чест­ное слово, стоит – самому изо всех сил барах­таться, удер­жи­ва­ясь на плаву и не остав­ляя надежды спа­сти “себя насто­я­щего ” в пучине неве­рия и без­раз­ли­чия, дур­ных вку­сов и пустых инте­ре­сов, бес­поч­вен­ных мне­ний и пере­мен настро­е­ний. И так, верою сохра­ня­ясь посреди апо­ка­лип­ти­че­ски вос­став­ших сти­хий мира, Бог даст, полу­чим силы и разу­ме­ние помочь нашим детям, по слову свя­того саров­ского старца Сера­фима, кото­рый ска­зал, что помо­гут своим ближ­ним те, в ком пре­бу­дет “дух мирен “, – бла­го­дать Божия в душе.

С ува­же­нием и поже­ла­нием полез­ного чте­ния, Андрей Рогозянский

Глава 1. Свобода быть собой

Позна­ете истину, и истина
сде­лает вас свободными.

(Еван­ге­лие от Иоанна, глава 8, стих 32.)

Чего мы хотим от дисциплины и наказаний?

Ясно, что вос­пи­та­ние не бывает совсем без запре­тов. Может слу­читься, что ребе­нок нане­сет себе вред или даже под­верг­нет свою жизнь опас­но­сти. Однако, взрос­лея, ребенку нужно как-то зна­ко­миться с жиз­нью, учиться само­сто­я­тель­но­сти, для чего нельзя обой­тись без свободы.

Это види­мое про­ти­во­ре­чие часто заво­дит в тупик. Совре­мен­ные посо­бия по вос­пи­та­нию и пси­хо­ло­гии пест­рят на сей счет самыми раз­ными дово­дами и рас­суж­де­ни­ями. Одни пола­гают, что роди­тель­ская стро­гость, осо­бенно для нашего труд­ного вре­мени, – это един­ствен­ный выход удер­жать детей от дур­ных склон­но­стей. Дру­гие им воз­ра­жают: при­нуж­де­ние и нака­за­ния отчуж­дают детей от роди­те­лей, застав­ляют ребенка таиться, жить в страхе и лице­ме­рии. Одни вспо­ми­нают о дет­стве: “В этот день (день реши­тель­ной порки – А.Р.) отец поте­рял для меня вся­кий авто­ри­тет!” Дру­гие предъ­яв­ляют роди­те­лям про­ти­во­по­лож­ные счеты: “Воз­мож­ность хоро­шень­кой взбучки, конечно, заста­вила бы меня крепко поду­мать. Но стар­шие, как обычно, были цели­ком погру­жены в соб­ствен­ные заботы, и меня все силь­ней под­мы­вало на вся­кого рода “герой­ства”…”

В общем, сплош­ная раз­но­го­ло­сица. Может казаться даже, что вопрос о сво­боде и при­нуж­де­нии – рито­ри­че­ский, из раз­ряда “веч­ных вопро­сов”, о кото­рых только и спо­рят. Тем не менее, ответ на него есть и давно уже, как гово­рится, “про­ве­рен на прак­тике”. Сек­рет, как соеди­нить между собой такие, на пер­вый взгляд, непо­хо­жие вещи, как само­сто­я­тель­ность и внеш­ний регла­мент, рас­кры­вает нам педа­го­гика христианства.

Вообще, если вни­ма­тельно взгля­нуть на уче­ние Церкви о чело­веке, ста­но­вится оче­вид­ным, что про­блемы, в какой мере остав­лять ребенку сво­боду, не суще­ствует как тако­вой. Сво­бода есть Божий дар, она есте­ственно при­суща душе вся­кого чело­века, в том числе и дет­ской душе. И сколько бы ни ста­раться извне “закру­чи­вать гайки”, в конеч­ном итоге душа, будучи неве­ще­ствен­ной, бес­смерт­ной, непо­вто­ри­мой, бого­по­доб­ной, все равно не теряет этого дара.

Мы знаем, как даже в самых край­них при­ме­рах, в крайне стес­нен­ных усло­виях – в раб­стве, в застенке, в конц­ла­гере – люди могли оста­ваться сво­бод­ными внут­ренне, сохра­няя свои убеж­де­ния, не теряя при­сут­ствия духа, укреп­ляя тех, кто рядом. Но, с дру­гой сто­роны, нельзя не заме­тить, что внеш­ний дик­тат сильно вли­яет на лич­ность. Чело­ве­че­ская душа и осо­бенно душа ребенка очень чутка. В каж­дом сопри­кос­но­ве­нии, в любой новой встрече она словно бы вытя­ги­ва­ется на цыпочки, наде­ясь отыс­кать для себя под­держку и пони­ма­ние в ближ­нем. И когда вме­сто этого она встре­чает наси­лие, черст­вость, то словно сни­кает разом, разо­ча­ро­вы­ва­ясь в своих ожиданиях.

Чуж­дая воля, дей­ствуя вопреки, угне­тает и подав­ляет душу, лишает энер­гии и пара­ли­зует инте­рес к жизни, со вре­ме­нем как бы “обес­цве­чи­вая” чело­века или даже ломая лич­ность. Чтобы дис­ци­плина слу­жила во благо (а в важ­ном зна­че­нии рас­по­рядка и пра­вил при вос­пи­та­нии и, вообще, в жизни людей не при­хо­дится сомне­ваться), чтобы она не подав­ляла, но сама созда­вала бы дет­ству наи­луч­шие усло­вия ко взрос­ле­нию и раз­ви­тию, она доб­ро­вольно должна при­ни­маться душою ребенка, стать для нее есте­ствен­ным пра­ви­лом жизни.

Вме­сто вопроса: “Давать или не давать детям сво­боду?” – взрос­лым лучше спро­сить об ином: “Почему нашим детям часто хочется не того, что и нам?” И ответа здесь два:

1. Мы сами не очень-то любим рас­по­ря­док и пра­вила, соблю­дая их раз от разу;

2. Детей мы желаем рас­тить такими, как нам этого хочется, по тем пра­ви­лам, кото­рые удоб­ней и проще для нас, про­тив их лич­ного склада и нужд.

Сиг­нал детям укло­няться от дис­ци­плины, про­ти­виться тре­бо­ва­ниям стар­ших явно или неосо­знанно исхо­дит от нас же самих, их роди­те­лей и настав­ни­ков. Никому и в голову не при­дет под­верг­нуть сомне­нию, напри­мер, физи­че­ские законы или пра­вила улич­ного дви­же­ния. Для всех это нор­маль­ное поло­же­ние вещей: “бро­шен­ный пред­мет падает”, “при дви­же­нии дер­жи­тесь пра­вой сто­роны” – здесь нет и речи об ущем­ле­нии прав и сво­бод. Так же и ребе­нок, даже мла­де­нец еще, очень быстро при­вы­кает к тому, что “огонь жжется”, “упасть больно”, “ночью темно”, “чашка может раз­биться” и пр. Ему и в голову не при­дет оспо­рить или укло­ниться от этих есте­ствен­ных и все­об­щих зако­нов! Если же дис­ци­пли­нар­ные пра­вила и тра­ди­ции по какой-то при­чине вызы­вают в ребенке сомне­ния, – повод к этому только один: наша неряш­ли­вость в жизни и самоуправство.

Не наро­чи­тая стро­гость и настой­чи­вость стар­шего, а твер­дые пра­вила в нем самом, лучше всего удер­жи­вают вос­пи­тан­ника от непо­слу­ша­ния. Однако дело не в том, чтобы “стре­но­жить” юную душу, добиться от нее только пас­сив­ного под­чи­не­ния пра­ви­лам. В дет­ские годы осо­бенно заметна тема раз­ви­тия, роста, и ребенку необ­хо­димо идти дальше, рас­кры­вать пол­ноту своих сил и воз­мож­но­стей. Запре­том и нака­за­нием можно оста­но­вить, но нельзя сде­лать лучше. Открыть перед ребен­ком поло­жи­тель­ную пер­спек­тиву можно только его сво­бод­ным реше­нием – дав вос­пи­та­тель­ный ори­ен­тир, идеал, к кото­рому она есте­ствен­ным обра­зом, соб­ствен­ным чув­ством и волей, захо­чет стремиться.

Итак, под­ве­дем итог ска­зан­ному: пока мы дис­ци­пли­ни­руем ребенка по своей при­хоти, это неоправ­данно и неэф­фек­тивно, а только лишь давит на лич­ность, угне­тает раз­ви­тие и взрос­ле­ние. Рас­по­ря­док и пра­вила должны быть непри­ду­ман­ными, есте­ственно согла­со­вы­ваться с тем, что видит ребе­нок в жизни стар­ших. Тогда, будучи при­няты доб­ро­вольно, они ни в чем не утес­нят его сво­боды, оста­вят воз­мож­ность к раз­ви­тию и инициативе.

Свобода быть собой

Каж­дому ясна идея телес­ного раз­ви­тия и здо­ро­вья. Каж­дый так или иначе уде­ляет вни­ма­ние этому ~ бегает по утрам, делает зарядку, сажает себя на диету или лечится, нако­нец. Дис­ци­плина тела, соот­вет­ствие своей опти­маль­ной физи­че­ской форме выгля­дит вещью само собой разу­ме­ю­щейся. Когда чело­век “не в форме”, он теряет в воз­мож­но­стях. Ожи­рев, полу­чив одышку, забо­лев язвой желудка, мы, в прин­ципе, оста­емся сво­бод­ными – но только в гра­ни­цах своих сил и здо­ро­вья. Равно можно судить и об “умствен­ной”, “эти­че­ской”, “твор­че­ской”, “духов­ной” форме каж­дого чело­века. Стать сво­бод­ным – это войти в лад с собою, быть таким, каким ты спо­со­бен стать, каким ты заду­ман Богом. Не раз­вив вовремя внут­рен­них сил, схло­по­тав с юных лет “умствен­ное ожи­ре­ние”, “язву нрав­ствен­но­сти” или “духов­ную сле­поту”, трудно ожи­дать широ­кой сво­боды воз­мож­но­стей или пол­ноты ощу­ще­ния жизни. И при­хо­дится много искать и тру­диться, чтобы плот­нее при­бли­зить ребенка к его опти­маль­ной “лич­ност­ной форме”, к самому себе во всех отно­ше­ниях: телес­ном, умствен­ном, нрав­ствен­ном, твор­че­ском и духовном.

Самый про­стой рост телес­ный: обес­печьте нуж­ный объем кало­рий в пита­нии и предо­ставьте мини­маль­ные сани­тарно-гиги­е­ни­че­ские усло­вия (тепло, чистоту), и доб­рый моло­дец иль красна девица вырас­тут сами собой, как на дрож­жах. Немного слож­нее с раз­ви­тием умствен­ным, но, в конеч­ном итоге, успехи и неуспехи уче­ника все­гда можно видеть по днев­ни­ко­вым отмет­кам, а с помо­щью кон­троля домаш­них зада­ний, кур­сов и репе­ти­то­ров – “под­тя­нуть” отста­ю­щее чадо до общего уровня. Рас­крыть твор­че­ские спо­соб­но­сти – с этим непро­сто: пер­вые несколько клас­сов ребе­нок еще послушно сидит за фор­те­пи­ано и учит мазурки и вальсы, а после идет слу­шать “тяже­лый рок” или “рэйв” и выпля­сы­вает (увы, не мазурку и вальс) под вспо­лохи дискотеки.

Труд­нее всего поста­вить дитя на ноги в нрав­ствен­ном и духов­ном смыс­лах. Но именно совесть и вера пол­нее всего опре­де­ляют лицо чело­века, его “опти­маль­ную форму”. Насколько удачно вос­поль­зу­ются люди в своей взрос­лой жизни умствен­ными, физи­че­скими и твор­че­скими спо­соб­но­стями, зави­сит от их убеж­де­ний. Можно рас­тра­тить весь ум на раз­га­ды­ва­ние супер­к­росс­вор­дов и игры с ком­пью­те­ром. Можно мускулы и быст­роту реак­ций спортс­мена при­ме­нить для “раз­бо­рок” и вымо­га­тельств. Можно, став зна­ме­ни­тым худож­ни­ком, ска­титься на дно вин­ной бутылки. Можно ско­пить целое состо­я­ние и при этом тер­заться бес­цель­но­стью жизни. Ничто не при­но­сит чело­веку дей­стви­тель­ной радо­сти, когда он, по слову Еван­ге­лия, при­об­рел весь мир, а душе своей повре­дил (см. Мф. 16, 26).

Вос­пи­тать совесть в ребенке ой как непро­сто. С этим навер­няка согла­сится каж­дый роди­тель. Тем более сложно зажечь в душе рели­ги­оз­ное чув­ство. Никто, ника­кой педа­гог, тре­нер или репе­ти­тор не ста­нет “под­тя­ги­вать” зависть, не при­ду­мает тре­на­жера на чест­ность, не поста­вит, пре­ду­пре­ждая роди­те­лей, “двойки” за невни­ма­тель­ную молитву. Все это отно­сится к внут­рен­ней, неви­ди­мой жизни души и меньше всего под­да­ется кон­тролю извне.

Хри­стос гово­рит в Еван­ге­лии: без Меня помо­жете делать ничего (Ин. 15, 5), и как бы для боль­шей убе­ди­тель­но­сти еще при­бав­ляет хри­сти­ан­ским роди­те­лям и вос­пи­та­те­лям: никто не может придти ко Мне, если не при­вле­чет его Отец, послав­ший Меня (Ин. 6, 44). Тому, как появ­ля­ется и рас­тет нрав­ствен­ность и вера в детях, нельзя найти пол­ного объ­яс­не­ния. В этом деле можно соучаст­во­вать, но его нельзя пред­ре­шить. “Речь идет только о “наи­бо­лее бла­го­при­ят­ных” усло­виях, одно­знач­ной при­чин­но­сти здесь нет: душа дет­ская может ока­заться без­молв­ной и закры­той, хотя бы с нашей сто­роны было сде­лано “все”, чтобы вызвать рели­ги­оз­ный подъем” (1, 124).

Очень мно­гое, если не все, в вос­пи­та­нии зави­сит оттого, сумеют ли вос­пи­та­тели – роди­тели и педа­гоги – рас­крыть веру, насто­я­щее хри­сти­ан­ское чув­ство в самих себе. Как писал о. Алек­сандр Ель­ча­ни­нов: “Для вос­пи­та­ния детей – самое важ­ное, чтобы они видели своих роди­те­лей живу­щими боль­шой внут­рен­ней жиз­нью”. Все наши труд­но­сти вос­пи­тать детей в вере объ­яс­ня­ются только одним: сла­бо­стью нашей соб­ствен­ной веры, ску­до­стью “тока бла­го­дати в душе” (свт. Гри­го­рий Нис­ский).

Свобода быть в руках Бога

Хри­стос пре­ду­пре­ждает в Еван­ге­лии (см. Мф. 18, 10): смот­рите, не пре­воз­но­си­тесь над детьми, потому что их души, как и ваши, оди­на­ково дра­го­ценны для Бога. Из того, что ребе­нок пона­чалу довер­чив и подат­лив, как глина, нельзя делать вывод о нашем пре­вос­ход­стве над ним и праве вли­ять на него, как нам того захо­чется. Из-за этой подат­ли­во­сти с дет­ской сво­бо­дой, напро­тив, сле­дует обхо­диться еще осто­рож­ней. “Запом­ните, – мудро ска­зал кто-то, давая общий завет вос­пи­та­ния роди­те­лям и педа­го­гам, – у Бога нет вну­ков, у Бога все дети”. Лич­ность, по сло­вам св. Ири­нея Лион­ского, лепится руками Боже­ствен­ного Отца, и задача людей – пас­тыря, роди­теля, педа­гога – высту­пить в этой работе вер­ным Его ору­дием, инструментом.

Когда мы гово­рим, что Отцом и Вос­пи­та­те­лем хри­сти­ан­ской души явля­ется Бог, тем самым мы отнюдь не пре­умень­шаем зна­че­ния наших уси­лий. Духом Свя­тым, как гово­рит Писа­ние, каж­дый чело­век живет и дви­жется и суще­ствует (Деян. 17, 28), все из Него, Им и к Нему (Рим. 11, 36). Эти слова озна­чают, что всех насто­я­щих, духов­ных и нрав­ствен­ных целей при вос­пи­та­нии детей можно достичь только Божией бла­го­да­тью, дей­ству­ю­щей через роди­те­лей и педа­го­гов. Чело­век есть как бы про­вод­ник бла­го­дати из мира гор­него в наш, доль­ний мир. Вовсе не пра­вила и мето­дики вос­пи­та­ния, а сама душа вос­пи­та­теля, напол­нен­ная дей­ству­ю­щей в ней Боже­ствен­ной силой, высту­пает в педа­го­гике хри­сти­ан­ства на перед­ний план, ста­но­вясь нагляд­ным ори­ен­ти­ром для дет­ской души и в бук­валь­ном смысле этого слова питая ее через себя, как по некой таин­ствен­ной пупо­вине, Боже­ствен­ной бла­го­да­тью. Неда­ром цер­ков­ная муд­рость гла­сит, что чело­век обра­ща­ется к Богу, когда видит на лице одного из живу­щих “отблеск Цар­ствия Божия” – зри­мое отра­же­ние Вечности.

В этом же суть самих слов “вос­пи­та­ние” и “вос­пи­ты­вать”: вос-пита­ние – это как будто “вос­пол­нен­ное” (или “вос­пол­ня­ю­щее”) пита­ние, вос-питы­ва­ние ребенка всеми видами пищи: телес­ной, умствен­ной и духов­ной. В преж­ние вре­мена у нас на Руси так и судили: “взять на вос­пи­та­ние” озна­чало при­нять ребенка на пол­ное попе­че­ние и ответ­ствен­ность – кор­мить, оде­вать, учить, настав­лять в вере и нрав­ствен­ной жизни.

Дух дышит, где хочет, а чело­век волен в том, чтобы Духу внутри него “дыша­лось” как можно про­стор­ней. Пер­спек­тива эта открыта перед каж­дым из хри­стиан. В душах свя­тых угод­ни­ков Божиих для Духа не оста­ется пре­град, и дей­ствие Его по этой при­чине совер­ша­ется с пол­ной сво­бо­дой и силой. Чем больше открыта душа дыха­нию бла­го­дати, тем более явно и дей­ственно ее вос­пи­ту­ю­щее вли­я­ние на ближ­них, тем сво­бод­ней и непри­нуж­ден­ней она помо­гает дру­гим людям.

Вели­кими педа­го­гами были наши свя­тые. Никто же, – гово­рится в бого­слу­жеб­ных текстах, – от них тощ и неуте­шен отыде. Они не созда­вали тео­рий, не писали трак­та­тов, но умели воочию и совер­шенно сво­бодно убеж­дать вся­кого в реаль­но­сти жизни по благодати:

Это было в чет­вер­ток. День был пас­мур­ный, – начи­нает рас­сказ о посе­ще­нии прп. Сера­фима Саров­ского Н. А. Мото­ви­лов, [1] – снегу было на чет­верть на земле, а сверху поро­шила довольно густая снеж­ная крупа, когда батюшка о. Сера­фим начал беседу со мной на бли­жай­шей паж­нинке своей возле той же ближ­ней пустыньки про­тив речки Саровки, у горы, под­хо­дя­щей близко к бере­гам ее. Поме­стил он меня на пне только что им сруб­лен­ного дерева, а сам стал про­тив меня на корточках.

– Гос­подь открыл мне, – ска­зал вели­кий ста­рец, – что в ребя­че­стве вашем вы усердно желали знать, в чем состоит цель жизни нашей хри­сти­ан­ской, и у мно­гих духов­ных особ вы о том неод­но­кратно спра­ши­вали. Но никто, – про­дол­жал о. Сера­фим, – не ска­зал вам о том опре­де­ленно… Истин­ная же цель жизни нашей хри­сти­ан­ской состоит в стя­жа­нии Духа Свя­того Божьего. Пост же, и бде­ние, и молитва, и мило­стыня, и вся­кое Хри­ста ради делан­ное доб­рое дело – суть сред­ства для стя­жа­ния Свя­того Духа Божьего.

– Как это стя­жа­ние? – спро­сил я батюшку Сера­фима, – я что-то этого не понимаю?

– Стя­жа­ние – все равно, что при­об­ре­те­ние, – отве­чал мне он, – ведь вы разу­ме­ете, что зна­чит стя­жа­ние денег… Стя­жа­ние Духа Божия есть тоже капи­тал, но только бла­го­дат­ный и вечный.…

– Каким же обра­зом, – спро­сил я батюшку о. Сера­фима, – узнать мне, что я нахо­жусь в бла­го­дати Духа Святого?

Тогда о. Сера­фим взял меня крепко за плечи и ска­зал мне:

– Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божьем с тобою. Что же ты не смот­ришь на меня? Я отвечал:

– Не могу, батюшка, смот­реть, потому что из глаз ваших мол­нии сып­лются. Лицо ваше сде­ла­лось свет­лее солнца и у меня глаза ломит от боли.

О. Сера­фим сказал:

– Не устра­шай­тесь, ваше бла­го­ро­дие, и вы теперь сами также светлы стали, как и я сам. Вы теперь в пол­ноте Духа Божьего, иначе нельзя было бы и меня таким видеть.

Я взгля­нул после этих слов в лицо его и напал на меня еще боль­ший бла­го­го­вей­ный ужас. Пред­ставьте себе, в сере­дине солнца, в самой бли­ста­тель­ной ярко­сти его полу­ден­ных лучей, лицо чело­века с вами разговаривающего…

– Что же чув­ству­ете вы теперь? ‑Опро­сил меня о. Серафим.

Я отве­чал:

– Чув­ствую я такую тишину и мир в душе моей, что ника­кими сло­вами выра­зить не могу.

– Это ваше Бого­лю­бие, – ска­зал батюшка о. Сера­фим, – тот мир, про кото­рый Гос­подь ска­зал уче­ни­кам своим: Мир Мой даю вам, мир; не так мир даст, Я даю вам (Ин. 14, 27).

– Что же чув­ству­ете вы? – спро­сил меня батюшка.

– Необык­но­вен­ную сла­дость, – отве­чал я. И он продолжал:

– От этой-то сла­до­сти наши сердца как будто тают, и мы оба испол­нены такого бла­жен­ства, какое ника­ким язы­ком выра­жено быть не может… Что же вы еще чувствуете? ’

– Необык­но­вен­ная радость во всем моем сердце. И батюшка о. Сера­фим продолжал:

– Это та самая радость, про кото­рую Гос­подь гово­рит в Еван­ге­лии Своем: …жен­щина, когда рож­дает, тер­пит скорбь, потому что при­шел час ее, но когда родит мла­денца, уже не пом­нит скорбь от радо­сти, потому что родился чело­век в мир. Так и теперь име­ете печаль; но я вижу вас опять и воз­ра­ду­ется сердце ваше, и радо­сти вашей никто не отни­мет у вас (Ин. 16, 21–22).

– Что же вы еще чув­ству­ете, ваше Бого­лю­бие? Я отвечал:

– Теп­лоту необыкновенную.

– Как, батюшка, теп­лоту? Да ведь мы в лесу сидим. Теперь зима на дворе и под ногами снег… Я отвечал:

– А такая, какая бывает в бане, когда под­да­дут на каменку и из нее стол­бом пар валит…

– И запах, – спро­сил он меня, – такой же, как из бани?

– Нет, -– отве­чал я, – на земле нет ничего подоб­ного этому благоуханию.

И батюшка о. Сера­фим, при­ятно улыб­нув­шись, сказал:

– Заметьте же, Ваше Бого­лю­бие, ведь вы ска­зали мне, что кру­гом нас тепло, как в бане, а посмот­рите-ка, ведь, ни на вас, ни на мне снег не тает и под нами также. Стало быть, теп­лота эта не в воз­духе, а в нас самих. Она-то и есть та самая теп­лота, про кото­рую Дух Свя­тый сло­вами молитвы застав­ляет нас вопить ко Гос­поду: “Теп­ло­тою Духа Свя­того согрей меня!..”

Гос­подь ска­зал: Цар­ствие Божие внутри вас (Лк. 17, 21). Под цар­ствием же Божиим Гос­подь разу­меет бла­го­дать Духа Свя­того (2, 43–71).

И как отли­ча­ется эта сверхъ­есте­ствен­ная педа­го­гика от наших нетер­пе­ли­вых нота­ций, бес­по­мощ­ных попы­ток раз­ре­шить все про­блемы запре­том, гнев­ным окри­ком и раз­дра­жен­ным шлеп­ком! К целям духов­ным мы пыта­емся дви­гаться соб­ствен­ной, немощ­ной силой. Стоя у источ­ника бла­го­дати и свя­то­сти, под­став­ляем ладони под ред­кие капли дождя, наде­ясь тем уто­лить неуем­ную жажду.

Дей­ствие Духа все­со­вер­шенно: Он один знает, что нужно тому или иному чело­веку для обра­ще­ния и воз­рас­та­ния в вере, Он Сам изби­рает и создает к этому нуж­ные обсто­я­тель­ства. Если нам, роди­те­лям и педа­го­гам, не уда­ется дей­ство­вать с убе­ди­тель­но­стью и про­сто­той, это гово­рит только, что в нас очень мало от свя­то­сти. Пре­по­доб­ный Сера­фим пре­дельно понятно и про­сто выра­зил эту зави­си­мость: “Стяжи Дух мирен, и вокруг тебя спа­сутся тысячи”.

Писа­ние гово­рит, что в пра­вед­ном сердце бла­го­дать Духа пре­и­зоби­лует (см. Рим. 5, 20; 2 Кор. 7, 4; 2 Кор. 8, 2), т.е. изли­ва­ется через край, и для обра­ще­ния к вере вообще не нужны спе­ци­аль­ные педа­го­ги­че­ские мето­дики и меро­при­я­тия. Так об апо­сто­лах после Пяти­де­сят­ницы повест­ву­ется, что не они сами искали и созы­вали после­до­ва­те­лей, но Гос­подь Бог умно­жал Цер­ковь, соби­рая все новые души вокруг люб­ве­обиль­ных и испол­нен­ных бла­го­дати учеников:

И каж­дый день еди­но­душно пре­бы­вали в храме и, пре­лом­ляя по домам хлеб, при­ни­мали пищу в весе­лии и про­стоте сердца, хваля Бога и нахо­дясь в любви у всего народа. Гос­подь же еже­дневно при­ла­гал спа­са­е­мых к Церкви (Деян. 2, 46–47).

В хри­сти­ан­стве, как гово­рил И. Кире­ев­ский, истина не дока­зу­ется, а пока­зу­ется. Хри­стос пре­об­ра­жает мир тем, что являет ему Себя, свя­тые про­по­ве­дуют тем, что являют собою Хри­ста. Дар духов­ного вос­пи­та­ния, таким обра­зом, заклю­чен вовсе не в опыте или уме­нии с осо­бен­ной силой вли­ять на детей. Уче­ние Пра­во­сла­вия пора­зи­тельно тем, что не содер­жит в себе ника­ких вос­пи­та­тель­ных “мето­дов” или “рецеп­тов”. Оно эти рецепты реши­тельно при­ме­няет, при­чем в первую оче­редь – к самому вос­пи­та­телю. Оно упраж­няет и “ста­вит” сперва душу настав­ника, чтобы тот потом смог любо­вью и верой про­ник­нуть в жизнь своих под­опеч­ных и уви­деть для каж­дого самые вер­ные, самые есте­ствен­ные педа­го­ги­че­ские решения.

Вот крат­кая схема и идеал педа­го­гики Пра­во­сла­вия: не рас­суд­ком искать вос­пи­та­тель­ных пра­вил и алго­рит­мов, но самому ста­но­виться доб­рым вос­пи­тан­ни­ком Бога Отца и уче­ни­ком Хри­сто­вым и так пол­нее и пра­виль­нее совер­шать все дове­рен­ное от Бога.

Свобода для чуда

Цель всей хри­сти­ан­ской жизни можно уви­деть в том, чтобы неви­ди­мая духов­ная реаль­ность в ходе ее ста­но­ви­лась бы види­мой, пере­ста­вала быть пота­ен­ной и скры­той, но пре­об­ра­зо­ва­лась в веще­ствен­ную досто­вер­ность, пре­вос­ходя, затме­вая собой блага и цен­но­сти окру­жа­ю­щего нас мате­ри­аль­ного мира. Этот момент обна­ру­же­ния Тайны, явля­ется осо­бенно зна­чи­мым для детей, кото­рые еще не имеют воз­мож­но­сти верить раци­о­нально или из опыта, но все­гда опи­ра­ются, с одной сто­роны, на при­мер окру­жа­ю­щей жизни, пока­за­ния чувств, а с дру­гой – на мифо­ло­ги­че­ский, ска­зочно-сим­во­ли­че­ский образ мира.

Чув­ство несо­мнен­ной бли­зо­сти и вза­и­мо­про­ник­но­ве­ния двух миров: мате­ри­аль­ного и духов­ного, словно бы спа­и­вает между собой обе сферы, сла­гая в созна­нии цель­ную и непро­ти­во­ре­чи­вую кар­тину мира и ложась в осно­ва­ние веры. Не слу­чайно мно­гие, как наи­бо­лее яркое, пом­нят рели­ги­оз­ное пере­жи­ва­ние дет­ства – при­кос­но­ве­ние к свя­тыне, встречу с Божиим чело­ве­ком или созер­ца­ние вели­чия при­роды, – кото­рое запе­чат­ле­лось в памяти на всю жизнь и дало тол­чок для духов­ного чувства.

Гриша-юро­ди­вый про­был у нас целый день и, когда вече­ром ухо­дил спать в отве­ден­ную ему ком­нату, ска­зал, что зав­тра утром пой­дет дальше. Как только он стал про­щаться, я под­миг­нул брату Володе и вышел в дверь.

– Что?

– Если хотите посмот­реть на Гри­шины вериги, то пой­демте сей­час. Гриша будет спать во вто­рой ком­нате, а в сосед­нем чулане пре­красно можно сидеть, и мы оттуда все увидим.

– Отлично, – ска­зал я, – Подо­жди здесь; я позову сестер.

Девочки тот­час выбе­жали, и мы отпра­ви­лись в тем­ный чулан, где стали ждать при­хода юро­ди­вого. Почти вслед за нами в свою ком­нату тихими шагами вошел Гриша. Он с молит­вою поста­вил свой посох и, осмот­рев постель, стал раздеваться.

Остав­шись в одном белье, он тихо опу­стился на кро­вать, окре­стил ее со всех сто­рон и, как видно было, с уси­лием попра­вил под рубаш­кой вериги. Поси­дев немного, он встал, с молит­вою под­нял свечу на уро­вень кивота, пере­кре­стился и повер­нул свечу огнем вниз. Свеча с трес­ком потухла.

В окна, обра­щен­ные на лес, уда­ряла почти пол­ная луна. Длин­ная белая фигура юро­ди­вого с одной сто­роны была осве­щена блед­ными сереб­ри­стыми лучами месяца, с дру­гой – чер­ной тенью; вме­сте с тенями от рам она падала на пол и стены и доста­вала до потолка.

Сло­жив свои огром­ные руки на груди, опу­стив голову и бес­пре­станно тяжело взды­хая, Гриша молча стоял перед ико­нами, потом с тру­дом опу­стился на колени и стал молиться.

Сна­чала он тихо гово­рил извест­ные молитвы, уда­ряя только на неко­то­рые слова, потом повто­рял их, но громче и с боль­шим оду­шев­ле­нием… Он молился о всех бла­го­де­те­лях своих, в том числе о нашей матушке, о нас; молясь о себе, Гриша про­сил, чтобы Бог про­стил ему его тяж­кие грехи, и твер­дил: “Боже, про­сти вра­гам моим!” Под­ни­мался и снова повто­рял еще и еще те же слова; при­па­дал к земле и опять под­ни­мался, несмотря на тяжесть вериг, кото­рые изда­вали сухой рез­кий стук, уда­ря­ясь о землю…

Долго еще Гриша читал молитвы. То твер­дил он несколько раз сряду: “Гос­поди, поми­луй”, но каж­дый раз с новой силой и выра­же­нием, то гово­рил: “Поми­луй мя, Гос­поди, научи мя, что тво­рить!…” и с таким выра­же­нием, как будто ожи­дал сей­час же ответа на свои слова; то слышны были одни его жалоб­ные рыда­нья… Потом он при­под­нялся на колени, сло­жил руки на груди и замолк…

– Да будет воля Твоя! – вскри­чал он вне­запно с непе­ре­да­ва­е­мым чув­ством, упал лбом на землю и зары­дал, как ребенок…

Много воды утекло с тех пор, мно­гие вос­по­ми­на­ния о былом поте­ряли для меня зна­че­ние и стали смут­ными меч­тами. Даже и Хри­ста ради юро­ди­вый Гриша давно закон­чил свое зем­ное суще­ство­ва­ние, но рели­ги­оз­ное чув­ство, кото­рое он воз­бу­дил ко мне, нико­гда не умрет в моей памяти (3, 101–103).

Вообще педа­го­гику хри­сти­ан­ства можно опре­де­лить как педа­го­гику чуда. Это не озна­чает, конечно, что вос­пи­та­тели должны жаж­дать каких-либо сверхъ­есте­ствен­ных спо­соб­но­стей или зна­ме­ний с неба. Чудом явля­ется вся­кая бла­го­дат­ная пере­мена в душе или в отно­ше­ниях с ближ­ними. И уча­стие в Таин­ствах, и искрен­нее пока­я­ние, и отвер­же­ние себя ради дру­гого – все это насто­я­щие чудеса, ибо совер­ша­ются про­тив пра­вил мира сего и жела­ния плоти. Жизнь хри­сти­ан­ского дома, кото­рый и посреди черм­ного моря соблаз­нов сохра­няет в себе любовь и един­ство – тем более сверхъ­есте­ственна и чудесна, осо­бенно в усло­виях нашего века.

Пус­кай по мас­шта­бам бла­гие пере­мены неве­лики, но сердце соби­рает и бережно сохра­няет в себе запас этих сви­де­тельств не от мира сего, а бла­го­дать Духа отво­е­вы­вает и рас­ши­ряет в душе новый плац­дарм – тер­ри­то­рию града Божия, гото­вит реши­тель­ное пре­об­ра­же­ние, кото­рому неко­гда пред­стоит совершиться.

Мир спорит о дисциплине и наказаниях

Почему миру так сложно решить вопрос о сво­боде и при­нуж­де­нии? Неяс­ным оста­ется само назна­че­ние дис­ци­плины. На совре­мен­ный либе­раль­ный взгляд она поло­вин­чата и про­ти­во­ре­чива: пре­сечь зло – но только в самых неудоб­ных, край­них его про­яв­ле­ниях; дать воз­мож­но­сти для раз­ви­тия – но так, чтобы это не обре­ме­няло излиш­ней забо­той, не застав­ляло черес­чур много отда­вать детям от “своей” жизни.

Вслед за Руссо в детях заме­чают одну только тягу к само­сто­я­тель­но­сти (“Дай, я сам!”) и неза­ви­си­мым реше­ниям (“А я хочу, чтобы…”). Но почему-то все совре­мен­ные авторы ста­ра­тельно зату­ше­вы­вают, обхо­дят сто­ро­ной про­ти­во­по­лож­ное жела­ние детей быть рядом со стар­шими, под забо­той и руко­вод­ством роди­те­лей и настав­ни­ков. Все, в сущ­но­сти, про­сто: когда взрос­лые черес­чур много гово­рят о сво­боде детей, нужно пони­мать, что и здесь папы и мамы, учи­теля и настав­ники ищут для себя оче­ред­ных побла­жек и выгод. Чтобы хоть как-то оправ­дать свое без­раз­ли­чие к детям, совре­мен­ность как бы уба­ю­ки­вает себя: “Да какие же это дети?! Они – взрос­лые, только малень­кие еще! Такие же сво­бод­ные, рав­но­прав­ные, как и все мы…”

И что, это “гуман­ность”? Откро­вен­ней­шее наси­лие и про­из­вол! Дети таких “прав и сво­бод” не тре­буют и не при­ем­лют. Они очень дол­гое время тянутся к взрос­лым, им нра­вится делать общие со всеми дела, под­ра­жать в пове­де­нии стар­шим. Но совре­мен­ные мамы и папы их через силу от себя отстра­няют, тем самым как бы говоря: “Нет уж, ты будь лучше сво­бод­ным и рав­но­прав­ным, иначе ты мне ника­кой жизни не дашь!”

Вме­сте с кис­лым запа­хом пеле­нок и прон­зи­тель­ным кри­ком ново­рож­ден­ного забря­цала цепь супру­же­ской неволи.

Тяжело, когда нельзя дого­во­риться и надо доду­мы­вать и дога­ды­ваться. Но мы ждем, быть может, даже и терпеливо.

А когда он нако­нец нач­нет ходить и гово­рить, – пута­ется под ногами, все хва­тает, лезет во все щели, осно­ва­тельно-таки мешает и вно­сит непо­ря­док – малень­кий неряха и дес­пот. При­чи­няет ущерб, про­ти­во­по­став­ляет себя нашей разум­ной воле. Тре­бует и пони­мает лишь то, что его душеньке угодно.

Обида на детей скла­ды­ва­ется и из ран­него вста­ва­ния, и смя­той газеты, пятен на пла­тьях и обоях, обмо­чен­ного ковра, раз­би­тых очков и суве­нир­ной вазочки, про­ли­того молока и платы врачу.

Спит не тогда, когда нам жела­тельно, ест не так, как нам хочется; мы-то думали – засме­ется, а он испу­гался и пла­чет. А хру­пок как! Любой недо­смотр гро­зит болез­нью, суля новые трудности.

Как редко ребе­нок бывает таким, как нам хочется, как часто рост его сопро­вож­да­ется чув­ством разочарования.

Дети живые, шум­ные, инте­ре­су­ю­щи­еся жиз­нью и ее загад­ками нас утом­ляют; их вопросы и удив­ле­ние, откры­тие и попытки – часто с неудач­ным резуль­та­том – тер­зают. Вина ребенка – это все, что метит в наш покой, в само­лю­бие и удоб­ство, вос­ста­нав­ли­вает про­тив себя и сер­дит, бьет по при­выч­кам, погло­щает время и мысли (4, 33).

Можно с уве­рен­но­стью ска­зать: если дети обрели само­сто­я­тель­ность и вкус к ней до срока, они попро­сту устали ждать, окон­ча­тельно разу­ве­ри­лись полу­чить когда-либо вни­ма­ние и заботу близ­ких. С самого ран­него дет­ства они при­выкли видеть вокруг себя не согла­сие и един­ство, но холод­ность и борьбу за “само­ре­а­ли­за­цию”, т.е. за извле­че­ние лич­ных выгод и защиту соб­ствен­ных мне­ний. То, что каж­дый из взрос­лых живет сво­ими жела­ни­ями и инте­ре­сами, – в этом, по суще­ству, глав­ный урок дет­ских лет, так что опыт отста­и­ва­ния вслед за роди­те­лями сво­его авто­ном­ного status quo отпе­чат­ле­ва­ется на ребенке силь­нее всего.

Нет общей жизни с детьми, нет настро­е­ния ими все­рьез зани­маться, нет по-насто­я­щему близ­ких отно­ше­ний. Даже когда взрос­лый при­ла­гает ста­ра­ния к вос­пи­та­нию и обра­зо­ва­нию, – он хочет ско­рей избе­жать осуж­де­ния от сосе­дей, боится, что его сын или дочь могут про­слыть нар­ко­ма­нами или сесть в тюрьму. Нако­нец, успехи детей тешат роди­тель­ское тще­сла­вие. А насто­я­щей любви к детям – той, кото­рая не постоит за ценой и кото­рой при­ят­ней всего нахо­диться вме­сте с детьми – такой любви нет, и в ребенке она не воспитывается.

Каж­дый суще­ствует сам по себе. Мама и папа целый день на работе, дети в школе или “на воле”. Не оста­ется иных цен­но­стей и смыс­лов, кроме инди­ви­ду­аль­ных, эго­и­сти­че­ских, и дети рано, с самых пеле­нок, усва­и­вают обособ­лен­ность и свое­во­лие. Они, по суще­ству, при­выкли обхо­диться без любви и сами не знают, что такое любить. Они научи­лись тихо, “под шумок”, исполь­зо­вать свою сво­боду так, чтобы не навле­кать на себя лиш­ний раз недовольство.

И, в прин­ципе, подоб­ное поло­же­ние дел вполне отве­чает нынеш­ней реаль­но­сти: чтобы сего­дня “быть как все”, ника­кого вос­пи­та­ния вовсе не тре­бу­ется. Эго­изм вырас­тет сам по себе, а именно эта эго­и­сти­че­ская пози­ция пони­ма­ется под “уме­нием жить”. Поэтому педа­го­гика в совре­мен­ном обще­стве фак­ти­че­ски уми­рает – уже не только как область духов­ной куль­туры, но и как сфера эле­мен­тар­ной ответственности.

Так что же, дер­жать под­ростка вза­перти? Реши­тельно брать в руки ремень? Проще всего пере­тол­ко­вать всю ответ­ствен­ность в дис­ци­пли­нарно-кара­тель­ном смысле. Но, избе­жав одной край­но­сти, можно легко укло­ниться в про­ти­во­по­лож­ную: вме­сто либе­раль­ной пози­ции встать на авторитарную.

Педа­го­ги­че­ская дис­ци­плина чаще всего имеет репрес­сив­ный харак­тер. Как это выгля­дит? Взрос­лые, живя соб­ствен­ной жиз­нью, отдель­ной от жизни детей, зна­ко­мят послед­них с пра­ви­лами и нор­мами, кото­рые нельзя нару­шать, а затем время от вре­мени кон­тро­ли­руют их пове­де­ние. Если запрет все же нару­шен, при­ме­ня­ется нака­за­ние, име­ю­щее целью вер­нуть ребенка в русло пред­пи­сан­ного ему порядка. Когда же ребе­нок упор­ствует, нака­за­ние повто­ря­ется и уси­ли­ва­ется, пока не пода­вит его своеволие.

При этой системе слова и облик настав­ника все­гда должны быть суро­выми, даже угро­жа­ю­щими, и он обя­зан избе­гать какой-либо бли­зо­сти с под­опеч­ными. Чтобы при­дать боль­ший вес сво­ему авто­ри­тету, вос­пи­та­тель дол­жен лишь изредка встре­чаться со сво­ими под­опеч­ными, в основ­ном, тогда, когда он угро­жает или нака­зы­вает кого-либо. Это про­стая, необре­ме­ни­тель­ная система; она в осо­бен­но­сти хороша в армии и вообще со взрос­лыми, бла­го­ра­зум­ными людьми, кото­рые и сами должны знать и пом­нить, какая линия пове­де­ния соот­вет­ствует закону и дру­гим пред­пи­са­ниям (5, 4).

Нельзя не заме­тить и дру­гих недо­стат­ков этой системы: во-пер­вых, роди­тель­ская воля сама может быть не вполне совер­шенна. Во-вто­рых, пра­во­вые запреты и репрес­сии огра­ни­чи­вают только сво­боду внеш­нюю, тогда как внут­ренне ребе­нок может совсем не рас­ка­и­ваться, а по-преж­нему упор­ство­вать в своем мне­нии; в‑третьих, посто­ян­ный “дис­ци­пли­нар­ный пресс” дефор­ми­рует лич­ность и не дает ей воз­мож­но­сти пра­вильно и есте­ственно развиваться.

При­меры из нашей недав­ней исто­рии, когда через репрес­сии и идео­ло­ги­че­ское дав­ле­ние из поко­ле­ния в поко­ле­ние насаж­да­лись неве­рие, лесть, ложь, “двой­ной стан­дарт” морали и пове­де­ния, – эти при­меры наглядно сви­де­тель­ствуют одно­вре­менно о силе и о сла­бо­сти дис­ци­пли­нар­ного вос­пи­та­ния. О силе – поскольку огром­ный народ, утра­чи­вая послед­ние остатки хри­сти­ан­ских иде­а­лов в душе, в корот­кие сроки, всего в несколько деся­ти­ле­тий, почти цели ком ока­зался отторг­ну­тым от Церкви и преж­них основ своей жизни. О сла­бо­сти – поскольку без хри­сти­ан­ства ника­кого “нового”, а тем более “луч­шего” чело­века вырас­тить так и не полу­чи­лось. Авто­ри­тар­ная идео­ло­гия не только не зака­лила, но обес­си­лила народ­ную душу, так что это по ее вине боль­шин­ство наших сограж­дан, сбро­сив с себя узы “совет­ской морали”, оста­лись без вся­кого нрав­ствен­ного и духов­ного стержня, доб­ро­вольно отдав себя в раб­ство еще более при­ми­тив­ных иде­а­лов и ценностей.

Репрес­сив­ное вос­пи­та­ние может дать нам, во-пер­вых, тип убеж­ден­ного рево­лю­ци­о­нера, кото­рый поло­жит всю свою жизнь на то, чтобы раз­ру­шить основы нена­вист­ного для него роди­тель­ского уклада, а во-вто­рых – подат­ли­вого до аморф­но­сти, пас­сивно при­ни­ма­ю­щего все, что решает и пред­ла­гает ему стар­ший, моло­дого ленивца, чело­века без внут­рен­него стержня, энер­гии, инте­реса к окру­жа­ю­щей жизни. Можно еще раз согла­ситься с про­ни­ца­тель­ным Кор­ча­ком, когда он гово­рит: “Веж­лив, послу­шен, хорош, удо­бен, а и мысли нет о том, что будет внут­ренне без­во­лен и жиз­ненно немо­щен” (4, 46).

Мне как-то рас­ска­зы­вали об одной школь­ной учи­тель­нице, кото­рая любила повто­рять классу: “Сидите так, как будто вас нет”. И это ее рас­хо­жее: “как будто вас нет… ” – достойно занять место общего эпи­графа к авто­ри­тар­ному вос­пи­та­нию, ибо опре­де­ляет весьма и весьма мно­гое в таком под­ходе. Взрос­лый попро­сту ищет, чтобы дети не вме­ши­ва­лись в “его” жизнь, не отни­мали его “лич­ного вре­мени” прось­бами, раз­го­во­рами и вопро­сами. Он согла­сен потра­тить пол­часа в день на нота­ции, чтобы оста­ток вре­мени жить с детьми, “будто их нет” рядом.

Уди­ви­тельно, но и либе­раль­ный, и авто­ри­тар­ный тип вос­пи­та­ния, в конце кон­цов, схо­дятся между собою. Оба под­хода, в прин­ципе, слу­жат одному и тому же: обе­ре­гают “право” взрос­лого на суще­ство­ва­ние, сво­бод­ное от ребенка. Вспо­ми­на­ется эпи­зод, рас­ска­зан­ный о своей жизни одним из педа­го­ги­че­ских куми­ров XX в. аме­ри­кан­цем Бен­джа­ми­ном Спо­ком: “Моя пад­че­рица Вир­джи­ния любит гром­кую музыку. Я не выношу како­фо­нии, но я не стану запре­щать Вир­джи-нии слу­шать музыку на пол­ную катушку. Поэтому мы Устро­или в ее ком­нате зву­ко­изо­ля­цию” (6, 32).

Пол­ная изо­ля­ция, звуко– и чув­ство-непро­ни­ца­е­мость взрос­лого и дет­ского миров – вот идеал либе­раль­ного инди­ви­ду­а­лизма. Там, где авто­крат подав­ляет: “А ну-ка, выключи быстро свою дре­бе­день!” – либе­рал попро­сту при­би­вает на стену зву­ко­изо­ля­ци­он­ные панели. И ни одному гению педа­го­ги­че­ской мысли не при­дет в голову, что сча­стье и пол­нота его жизни и жизни его семьи лежат у закры­тых две­рей дет­ской, за кото­рыми – в лавине гро­хо­чу­щего рока или, наобо­рот, в сле­зах от непо­ни­ма­ния и нота­ций – оста­лись его сын или дочь, уте­ряв­шие надежду на роди­тель­ские теп­лоту и участие.

Но разой­тись всем по раз­ным ком­на­там, пусть даже это будут апар­та­менты про­стор­ного аме­ри­кан­ского кот­те­джа, – вре­мен­ный и услов­ный спо­соб решить вопрос с вос­пи­та­нием. В сущ­но­сти, либе­раль­ная педа­го­гика не имеет ясного пред­став­ле­ния, куда ведет дет­ство, и еще менее отве­чает, чем весь этот экс­пе­ри­мент с “ребен­ком на воле”, в конце кон­цов, обер­нется. Взрос­лея, под­ро­сток неиз­бежно пере­сту­пит через порог своей дет­ской. Он властно заявит о своих пра­вах или, напро­тив, уйдет из дому к еще более авто­ном­ному суще­ство­ва­нию. И в послед­нем слу­чае, вме­сто дочери или сына, в дом к матери и отцу, ско­рее всего, ста­нут все чаще наве­ды­ваться пред­ста­ви­тели пра­во­су­дия, обви­ни­тели с исками и сотруд­ники соци­аль­ных служб.

Чело­ве­че­ство, несмотря на про­гресс обще­ства и кро­пот­ли­вую работу юри­стов, пра­во­ве­дов, пси­хо­ло­гов и социо­ло­гов, так и не при­ду­мало ничего нового, что помогло бы уре­гу­ли­ро­вать отно­ше­ния и права людей, каж­дый из кото­рых обра­щен не к дру­гому, а к сво­ему соб­ствен­ному “я”, то есть, говоря совре­мен­ными тер­ми­нами, “само­ре­а­ли­зу­ется”. Само­ре­а­ли­за­ция и само­ува­же­ние постав­лены и во главу угла совре­мен­ного вос­пи­та­ния. Запад­ные авторы не нахо­дят ничего стран­ного, напри­мер, в сле­ду­ю­щих рас­суж­де­ниях (это о ран­нем пре­лю­бо­дей­стве под­рост­ков): “Бере­мен­ность – лишь одно из воз­мож­ных послед­ствий. Дру­гим частым резуль­та­том бывает сни­же­ние само­ува­же­ния ребенка. Такой про­цесс может иска­зить пред­став­ле­ние ребенка о себе самом на всю жизнь” (7, 87). И это напи­сано чело­ве­ком веру­ю­щим, извест­ным про­те­стант­ским пси­хо­ло­гом и педа­го­гом! Что же гово­рить о педа­го­гике свет­ской, кото­рая во все­услы­ша­ние дис­ку­ти­рует и решает, при каких изви­ня­ю­щих обсто­я­тель­ствах допу­стим abuse – сек­су­аль­ная связь роди­те­лей и детей!

Мир сдви­нулся со своих при­выч­ных основ и закры­вать глаза, делая вид, будто ничего осо­бен­ного не про­ис­хо­дит, будто “про­блема отцов и детей” суще­ство­вала все­гда, озна­чало бы отри­цать оче­вид­ное. Взгля­ните: весь Запад и, в осо­бен­но­сти, Аме­рика с ее бла­го­по­лу­чием были постро­ены самыми отча­ян­ными тру­до­го­ли­ками! Постро­ены на иде­але очень кро­пот­ли­вого труда, кото­рый начи­на­ется чуть ли не с трех­лет­него возраста!

Еще два-три поко­ле­ния назад абсо­лют­ными бест­сел­ле­рами у аме­ри­кан­цев были посо­бия по карьере под заго­лов­ком “Тру­до­лю­бие как 99 % таланта” или авто­био­гра­фии “Как я нако­пил мил­лион”, в кото­рых автор подробно делился опы­том того, как уже в три года начал поли­вать грядки вме­сте со своим отцом-фер­ме­ром, потом его заин­те­ре­со­вали меха­низмы и он стал помо­гать соседу в трак­тор­ной мастер­ской, потом он стал ком­па­ньо­ном в этой мастер­ской и т.д. Сыно­вья рабо­чих и фер­ме­ров, само­сто­я­тельно про­бив­ши­еся в люди, ста­но­ви­лись едва ли не наци­о­наль­ными геро­ями. Вполне оче­вид­ным для обще­ства был и смысл вос­пи­та­тель­ной прак­тики: вос­пи­тать покла­ди­стых и рачи­тель­ных юно­шей и деву­шек. Высо­кий мате­ри­аль­ный доста­ток, кото­рого достиг Запад, не слу­чаен: это плод кро­пот­ли­вого и по-сво­ему само­от­вер­жен­ного труда поколений.

Что ныне? “Бери от жизни все!” – этот рас­хо­жий реклам­ный девиз, по сути, опре­де­ляет модель совре­мен­ной куль­туры. Никто не спра­ши­вает, откуда это пре­сло­ву­тое “все” в жизни берется. Про­гресс, улуч­ше­ние усло­вий жизни кажутся вещами само­оче­вид­ными, как бы запро­грам­ми­ро­ван­ными на буду­щее неза­ви­симо от наших ста­ра­ний. Дет­ство и юность высту­пают поэтому как время бес­пре­це­дент­ного ижди­вен­че­ства и инфантилизма.

Даже в школь­ной учебе, кото­рую, как един­ствен-) ный труд ребенка, как “все­об­щую обра­зо­ва­тель­ную; повин­ность”, взрос­лое обще­ство неко­гда вме­нило в| обя­зан­ность моло­дым, ори­ен­тиры и цен­но­сти пере­ме­ни­лись на про­ти­во­по­лож­ные: как можно меньше уси­лий и как можно больше при­ят­ного. Сильно постра­дав­шие в 70–80‑х от неоправ­дан­ных либе­раль­ных реформ и ново­вве­де­ний (уче­ни­че­ская “демо­кра­тия”, сво­бод­ное посе­ще­ние уро­ков, курсы сек­су­аль­ного про­све­ще­ния), школы Европы и США пред­став­ляют собой стран­ное зре­лище: нечто сред­нее между клу­бом по инте­ре­сам, груп­по­вым пси­хо­тре­нин­гом, спор­тив­ной пло­щад­кой и пик­ни­ком. В иссле­до­ва­ниях и отче­тах спе­ци­а­ли­стов отме­ча­ется неуклонно пада­ю­щее каче­ство обра­зо­ва­тель­ной под­го­товки: зна­чи­тель­ное коли­че­ство аме­ри­кан­ских школь­ни­ков по резуль­та­там одного из опро­сов конца 90‑х затруд­ня­ются ука­зать свое госу­дар­ство на карте мира, не знают того, с кем и на какой сто­роне вое­вали Соеди­нен­ные Штаты в период Вто­рой Миро­вой, демон­стри­руют почти нечи­та­е­мый почерк, чрез­вы­чайно бед­ную речь и сло­вар­ный запас, не нахо­дят нор­ма­тив­ных язы­ко­вых замен вуль­га­риз­мам, не пом­нят таб­лиц умно­же­ния, не могут выпол­нить эле­мен­тар­ных мате­ма­ти­че­ских дей­ствий! (8)

А вот итоги иссле­до­ва­ния, про­ве­ден­ного в шко­лах аме­ри­кан­ского города Фул­лер­тона – срав­не­ние “Семи основ­ных про­блем”, кото­рые наи­бо­лее сильно тре­во­жили учи­те­лей в шко­лах в 1940 и 1988 гг. (19, 12–13):

Основ­ные про­блемы в 1940 г.:

– Уче­ники разговаривают
– Жуют жвачку
– Бегают по коридорам
– Шумят
– Не соблю­дают очередей
– Оде­ва­ются не по правилам
– Сорят в классах

Основ­ные про­блемы в 1988 г.

– Упо­треб­ле­ние наркотиков
– Упо­треб­ле­ние алкоголя
– Беременности
– Самоубийства
– Изнасилования
– Ограбления
– Избиения

Теперь за этим “про­грес­сом” пыта­ется изо всех сил поспеть и рос­сий­ская школа. Про­ци­ти­руем здесь письмо-испо­ведь стар­ше­класс­ницы Яны из г. Омска, при­шед­шее в редак­цию одного из журналов:

Я учусь в 10‑м классе экс­пе­ри­мен­таль­ной школы. Экс­пе­ри­мент заклю­ча­ется в том, что школу мы посе­щаем в своей одежде, для стар­ше­класс­ни­ков объ­яв­лено сво­бод­ное посе­ще­ние неко­то­рых уро­ков, и, нако­нец, суще­ствует пол­ная “демо­кра­тия, глас­ность и сво­бода слова”. То, что демо­кра­тию и глас­ность мы пони­маем, как сино­нимы слова “анар­хия”, – это обще­из­вестно. Про одежду я вообще молчу: самые пест­рые цвета тка­ней, мини-юбки или макси раз­ных фасо­нов и умо­по­мра­чи­тель­ные про­све­чи­ва­ю­щие сви­тера – в общем, не школа, а бордель.

Со сво­бод­ным посе­ще­нием уро­ков тоже сложно. Из 17-ти уче­ни­ков класса при­сут­ствуют в сред­нем 8–10. Ax, какой это урок! Пред­ставьте огром­ный каби­нет на 42 уче­ника, там сидят с деся­ток чело­век: два в одном ряду, три в дру­гом, пять в тре­тьем, все враз­брос, кто где. У доски, на кафедре, рас­пи­на­ется учи­тель. Леня на зад­ней парте слу­шает плейер, Саша с Ваней режутся под пар­той в “сто одно”. Ира и Юля наво­дят мара­фет. Аня пишет письмо. Аленка с Димой хохо­чут, играя в “да и нет”. Юра? Ну, Юра учится. А я рисую дру­же­ские шаржи на учи­те­лей и один за дру­гим отправ­ляю по классу. Все сме­ются, кроме Юры. Исто­ричка выго­няет меня из кабинета.

Нисколько не огор­ча­ясь, я иду по эта­жам, кото­рые кишмя кишат “отпуск­ни­ками”. Навстречу попа­да­ется извест­ный школь­ный фар­цов­щик из 11 “А”. Поку­паю у него румяна и фото­гра­фию Мадонны в рас­срочку. Встре­чаю быв­шего “жениха” – идем с ним в сосед­ний видеобар в счет сво­бод­ного посе­ще­ния био­ло­гии и гео­гра­фии. Потом воз­вра­ща­емся в школу.

Посреди кори­дора “во всю ива­нов­скую” руга­ются дирек­триса и фран­цу­женка: не поде­лили ключи от каби­нета. Фран­цу­женка – совсем дев­чонка, дирек­триса виз­жит: “Пере­стань хамить, нахалка!” – и швы­ряет ей ключи. Фран­цу­женка пла­чет. Весь 10 “Б” стоит у под­окон­ни­ков, увле­чен­ный зре­ли­щем. Я в состо­я­нии про­стра­ции под­ни­маю ключи (люблю фран­цу­женку) и кладу их дирек­трисе на голову. “Жених” назы­вает меня дурой, а дирек­триса тащит на экс­трен­ный пед­со­вет. Там меня про­ра­ба­ты­вают, обзы­вают и отпус­кают на геометрию.

Я ничего не при­ду­мала – это опи­са­ние одного обыч­ного школь­ного дня. Вот такие у нас в школе реформы. Соби­ра­юсь посту­пать в уни­вер­си­тет на юрфак. Правда, с тру­дом пред­став­ляю, как это будет выгля­деть. Разве ста­нем мы умнее в декольте и “пира­ми­дах” (фасон брюк)? Не туда вы смот­рите, взрос­лые! Не с того начи­на­ете! Я согласна ходить даже в фар­туке и посе­щать все уроки. Я хочу знать и уметь. Нашу систему обра­зо­ва­ния надо пере­во­ра­чи­вать с самого осно­ва­ния и начи­нать не с одежды. (10)

Нет, совре­мен­ность реши­тельно заплу­тала в трех сос­нах либе­раль­ной сво­боды. Может быть, поэтому в обще­стве “прав и сво­бод” отно­ше­ния между людьми теперь все чаще пыта­ются регла­мен­ти­ро­вать на вовсе нели­бе­раль­ных нача­лах: при­бе­гая к оккульт­ным прак­ти­кам, гип­нозу, коди­ро­ва­нию. Вдо­воль нахле­бав­шись сво­боды и неза­ви­си­мо­сти, совре­мен­ный обы­ва­тель страстно желает всех и вся кон­тро­ли­ро­вать, если не по вза­им­ному согла­сию, то, по край­ней мере, испод­тишка управ­лять ситу­а­цией. Одно из новых пси­хо­ло­ги­че­ских направ­ле­ний, в част­но­сти, учит, как созда­вать семью и управ­лять ею при помощи нейро-линг­ви­сти­че­ского про­грам­ми­ро­ва­ния (NLP). Пред­ставьте: мамаша при­хо­дит с работы и, вме­сто уюта и радо­сти вно­сит с собою в дом деру­щий по коже пси­хо­ана­ли­ти­че­ский холо­док. Без про­мед­ле­ния она “счи­ты­вает” с ребенка всю инфор­ма­цию о минув­шем дне и перед тем, как отпра­вить его в кро­вать, задает нуж­ные коды на день зав­траш­ний. И что кош­мар­ней подоб­ного “вос­пи­та­ния” можно еще себе вообразить?

Все про­чее, что спо­собны пред­ло­жить обще­ству педа­го­ги­че­ские умы, – это какие-нибудь ком­про­мисс­ные, про­ме­жу­точ­ные вари­анты “уме­рен­ной стро­го­сти” или “подо­ба­ю­щей любви”, кото­рые гово­рят: нака­зы­вайте, но только немного; любите, но так, чтобы не все спус­кать с рук. Утра­чен сам смысл любви, кото­рая не ищет сво­его, но пользы дру­гого (1 Кор. 10, 24), и готова в любой момент, если потре­бу­ется, для пользы дет­ской души, а не из обиды и раз­дра­же­ния, при­ме­нить или стро­гость или, напро­тив, войти в поло­же­ние, без над­рыва и сето­ва­ния пожерт­во­вав своим вре­ме­нем, делами, жела­ни­ями, планами…

Росс Кем­п­белл пишет: “Огром­ное коли­че­ство про­блем воз­ни­кает потому, что роди­тели не имеют общей сба­лан­си­ро­ван­ной пер­спек­тивы по вопросу, как стро­ить отно­ше­ния с ребен­ком. Боль­шин­ство роди­те­лей хотя и вла­деют основ­ной инфор­ма­цией, но про­ис­хо­дит пута­ница в вопро­сах, когда, как, какой прин­цип и при каких обсто­я­тель­ствах при­ме­нять. Эта пута­ница понятна. Мно­гие учат роди­те­лей, что делать, а не когда и как делать” (7, 7; кур­сив авт.).

На фоне этого вопи­ю­щего фор­ма­лизма, в чах­лой атмо­сфере раци­о­наль­ной бес­чув­ствен­но­сти, как откро­ве­ние, как гло­ток све­жего воз­духа, как манна небес­ная, зву­чат про­стые и уте­ши­тель­ные слова св. Тихона Задон­ского: “Любовь сыщет слова, нуж­ные для настав­ле­ния”. Или дру­гие строчки, при­над­ле­жа­щие св. Иоанну Зла­то­усту: “Ничто не бывает столь поучи­тельно, как сие: любить и быть любимым”.

Есть ли свобода у нас в жизни?

Наблю­дая за ростом детей, легко заме­тить, что они рас­тут и умнеют не только бла­го­даря тем уро­кам, кото­рые мы им наме­ренно пре­по­даем, а и сами собою – наблю­дая окру­жа­ю­щий мир и беря само­сто­я­тель­ные уроки из встреч и событий.

Взрос­ле­ние, его смысл и ори­ен­тиры, нами вос­при­ни­ма­ется часто по внеш­ним веш­кам: не дотя­ги­вался до выклю­ча­теля, а теперь вырос и вклю­чает свет сам; не было пас­порта, а теперь полу­чил… А между тем для ребенка этот период вре­мени сплошь напол­нен чем-то, что можно опре­де­лить как запе­чат­ле­ние жизни вокруг во всех ее осо­знан­ных и неосо­зна­ва­е­мых (не хочу упо­треб­лять слово “бес­со­зна­тель­ных”, сильно испор­чен­ного фрей­дов­ской пси­хо­тео­рией) каче­ствах и подробностях.

Извест­ный педа­гог совет­ского вре­мени А. С. Мака­ренко, вос­пи­та­тель­ный талант и опыт кото­рого в дан­ном при­мере под­вер­гать сомне­нию мы не ста­нем, так отзы­вался о роли среды, где рас­тет и взрос­леет ребенок:

Вос­пи­ты­вает все: люди, вещи, явле­ния, но прежде всего и больше всего – люди. Со всем слож­ней­шим миром окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти ребе­нок вхо­дит в бес­ко­неч­ное число отно­ше­ний, каж­дое из кото­рых неиз­менно раз­ви­ва­ется, пере­пле­та­ется с дру­гими отно­ше­ни­ями, услож­ня­ется физи­че­ским и нрав­ствен­ным ростом самого ребенка. Весь этот “хаос” не под­да­ется как будто ника­кому учету, тем не менее, он создает в каж­дый момент опре­де­лен­ные изме­не­ния в лич­но­сти ребенка. Напра­вить это раз­ви­тие и руко­во­дить им – вот задача вос­пи­та­ния (11, 4).

Осо­бенно важно что и каким обра­зом устро­ено или слу­ча­ется в доме – поря­док вещей, при­вычки и вза­и­мо­от­но­ше­ния стар­ших, вкусы, манера гово­рить, выра­жать чув­ства, делать дела, слу­шать, инте­ре­со­ваться чем-либо, сме­яться… И именно этот поток све­де­ний, ощу­ще­ний и опыта при­ни­ма­ется юной душой сво­бод­ней и легче всего, убеж­дая без слов, сам по себе. Не испы­ты­вая ника­кого сопро­тив­ле­ния со сто­роны воли ребенка, он глубже всего про­ни­кает внутрь его лич­но­сти, ста­но­вясь базой для взрос­лой жизни. Можно ска­зать даже, что глав­ный итог вос­пи­та­ния, вся его суть – в “отпе­чатке” на душу вос­пи­тан­ника, в сви­де­тель­стве вос­пи­та­теля о себе, своем внут­рен­нем мире и ценностях.

Сво­бод­ное, нена­ро­чи­тое, не пре­кра­ща­ю­ще­еся ни на минуту запе­чат­ле­ние детьми окру­жа­ю­щей жизни делает вос­пи­та­тель­ный труд и про­стым, и, вме­сте с тем, слож­ным. Мно­гое здесь совер­ша­ется само по себе, без допол­ни­тель­ных уси­лий роди­те­лей и педа­го­гов, а только сов­мест­ной жиз­нью с ребен­ком (и поэтому, будучи верно, духовно устро­ен­ной, такая сов­мест­ная жизнь сама высту­пает как глав­ный педа­го­ги­че­ский инстру­мент). Но то же обсто­я­тель­ство, осо­бенно в совре­мен­ных усло­виях, ста­вит детей в весьма и весьма силь­ную, можно даже ска­зать, раб­скую зави­си­мость от стра­стей и дур­ных при­вы­чек взрос­лого мира. Вме­сте с уме­нием читать и писать, молиться и помо­гать ближ­ним, юная душа по какой-то само­убий­ствен­ной, исступ­лен­ной про­грамме начи­нает желать курить, сквер­но­сло­вить, опья­нять себя алко­го­лем, раз­вле­кать себя деше­вень­кими удооль­стви­ями, имеч­ч­ших выгод.

Дети настро­ены “на волну” взрос­лых, они жаж­дут при­об­щиться ко всему, чему только мы отдаем свою душу. Если в семей­ном быту или в школе тече­ние жизни по-насто­я­щему упо­ря­до­чено, раз­ме­рено, дело­вито, – это орга­ни­зует и исправ­ляет детей (даже детей сильно упу­щен­ных, что мы можем видеть по школе Рачин­ского, общи­нам сале­зи­ан­цев – после­до­ва­те­лей Джо­ванни Боско, “тру­до­вым ком­му­нам” Мака­ренко или по дет­скому дому Кор­чака). Тра­ди­ции и рас­по­ря­док здесь вос­при­ни­ма­ются всеми без воз­ра­же­ний и скуки, как само собой разу­ме­ю­ще­еся. Но если только уклад дома или среда в школе небла­го­при­ятна, дозваться ребенка из этой его реаль­но­сти, досту­чаться к его чув­ствам, воле и разуму, а тем более заста­вить идти напе­ре­кор общему небла­го­по­лу­чию, ста­но­вится почти невоз­можно, по край­ней мере, разо­выми “сеан­сами” нрав­ствен­но­сти и бла­го­че­сти­вых манер, к при­меру, в вос­крес­ной школе, на беседе с при­е­хав­шим в школу свя­щен­ни­ком, в гостях у веру­ю­щей бабушки или в дет­ской ком­нате милиции.

В послед­нее время на этот отрыв “в дру­гой мир” про­во­ци­рует юные души и еще один фак­тор – вли­я­ние т. н. моло­деж­ной куль­туры, кото­рую лучше опре­де­лить уже как отдель­ную под­рост­ко­вую циви­ли­за­цию. Не мать и отец, не семей­ные стены, соби­ра­ю­щие в себе “мал мала меньше” бра­ти­ков и сестер, а именно одно­воз­раст­ная среда теперь фор­ми­рует ребенка.

Раньше, еще совер­шенно недавно, никто не сомне­вался в том, что дет­ство по самому сво­ему смыслу обра­щено ко взрос­ле­нию. Даже оста­ва­ясь по мало­сти лет отде­лен­ным от взрос­лых задач, ребе­нок мог созна­вать отно­си­тель­ность и вре­мен­ность такой своей “жизни в кре­дит”. Ныне, напро­тив, моло­деж­ные цен­но­сти высту­пают как само­сто­я­тель­ные, само­до­ста­точ­ные и даже более того – про­ти­во­по­став­лен­ные цен­но­стям стар­ших. Взрос­леть не нужно торо­питься, во взрос­лом состо­я­нии нет ничего инте­рес­ного. Идеал моло­деж­ного само­со­зна­ния – это быть вечно моло­дым и совре­мен­ным, смот­реть на жизнь вне праг­ма­ти­че­ских рамок. Так взрос­лый и под­рост­ко­вый миры, по сути, утра­чи­вают вся­кую связь друг с дру­гом. Как две парал­лель­ные плос­ко­сти не обра­зуют общих точек пере­се­че­ния (по край­ней мере, в клас­си­че­ской гео­мет­рии), также и дети с отцами бро­дят в своих парал­лель­ных мирах, не имея почти ника­ких шан­сов на своих путях встре­титься и найти какое-нибудь еди­ное” дело или пере­се­ка­ю­щи­еся цели, ради кото­рых сто­ило бы поис­кать общий язык.

Есть только две вещи, кото­рые нужны под­рост­кам и моло­дежи от взрос­лых: в 16 лет полу­чить пас­порт, в 18 – води­тель­ские права и право управ­лять соб­ствен­но­стью. [2] Все осталь­ное – самое захва­ты­ва­ю­щее, весе­ля­щее, глян­це­вое – лежит в плос­ко­сти моло­деж­ных “тусо­вок”. Поэтому, когда ребе­нок имеет сво­бод­ный доступ к теле­ви­зору или ком­пью­теру, если его обще­ние со сверст­ни­ками во дворе зани­мает замет­ный объем вре­мени, можно вообще гово­рить, что любые попытки педа­го­ги­че­ского руко­вод­ства бес­пер­спек­тивны, так как созна­ние вос­пи­тан­ника цели­ком сме­щено в иную смыс­ло­вую реаль­ность, сильно отлич­ную от реаль­но­сти взрослых.

Это и теперь плохо осо­зна­ется. Внешне взрос­лые и дети про­дол­жают жить в общих рам­ках про­стран­ства и вре­мени. Но раз­ницу двух парал­лель­ных миров может со всей оче­вид­но­стью пере­жить каж­дый, кто решит дли­тельно про­на­блю­дать совре­мен­ных под­рост­ков в сво­бод­ном обще­нии их между собой.

Откуда все это? Может быть, сето­вать на теле­про­граммы и рок-музы­кан­тов, сво­дя­щих с ума и вле­ку­щих неве­домо куда за собою целые толпы мало­лет­них поклон­ни­ков? Оста­но­вимся здесь и созна­емся, дадим нако­нец твер­дый отчет в том, что уста­новка на без­за­бот­ную и кра­си­вую жизнь – не про­сто на потре­би­тель­ство, а на “потре­би­тель­ство в квад­рате”, – в его чистом виде, за чужой счет, не омра­ча­е­мое необ­хо­ди­мо­стью добы­вать хлеб насущ­ный, чему– и кому-либо слу­жить и что-либо про­из­во­дить – исхо­дит именно со сто­роны взрос­лого мира. Более того: по некой весьма и весьма стран­ной, насто­ра­жи­ва­ю­щей и вывер­ну­той наизнанку логике именно взрос­лые в наше время раз­ви­вают и ста­вят на серьез­ную, про­фес­си­о­наль­ную основу поп– и шоу-куль­туру, инду­стрию раз­вле­че­ний для моло­дежи! Вос­пи­та­ние в стиле “пепси” не спо­собно под­нять под­рост­ков даже на то, чтобы самим себе орга­ни­зо­вать раз­вле­че­ния. Любой сози­да­тель­ный труд свя­зан, прежде всего, с напря­же­нием сил, собран­но­стью, дис­ци­пли­ной. Но либе­ра­лизм при­зем­лен. Он не знает иной роман­тики, кроме рас­слаб­ля­ю­щего удо­воль­ствия от инди­ви­ду­аль­ного потреб­ле­ния. Тогда вдело вклю­ча­ются стар­шие, чтобы соб­ствен­ными руками кре­пить, увы, сепа­ра­тизм в детях и моло­дежи, еще и еще раз под­сте­ги­вать их агрес­сив­ные и про­тестные настроения.

И это – про­тест про­тив основы основ мира, самой при­чинно-след­ствен­ной логики бытия: “сего­дня потру­дишься, и только зав­тра полу­чишь плод”. Либе­ра­лизм, напро­тив, при­зы­вает брать от жизни “все и сразу”, как об этом гово­рится в одном из песен­ных тек­стов: “Нет, нет, нет, нет, мы хотим сего­дня! Нет, нет нет, нет, мы хотим сей­час!” Понятно, что либе­раль­ная идео­ло­гия, как тако­вая, нежиз­не­спо­собна и даже абсурдна. Жизнь не может устра­и­ваться и дви­гаться ею. Будучи воз­ве­дена в прин­цип, эта идео­ло­гия тот­час дез­ор­га­ни­зует чело­века и обще­ство, так что все дер­жится на труде стар­ших и духовно-эти­че­ских цен­но­стях, иду­щих от христианства.

Тем не менее, новое обык­но­ве­ние “брать от жизни все, что ни встре­тится в папи­ном кошельке” не только не схо­дит на нет, как вет­ре­ное настро­е­ние, как досад­ная оплош­ность взрос­лого мира, как логи­че­ское про­ти­во­ре­чие и пол­ный тупик мысли, – оно захва­ты­вает собой все больше моло­дых умов во всех стра­нах и на всех кон­ти­нен­тах. Когда какая-нибудь оче­ред­ная “группа мошен­ни­ков” высту­пает по теле­ви­де­нию с новым песен­ным мани­фе­стом: “Наши вре­мена настали! Мы слиш­ком долго ждали!” [3], – честно говоря, от этой поис­тине дья­воль­ской затеи мороз по коже дерет… Боже пра­вый, да что это мы?! О чем мы все думаем? Куда дви­жемся? Что най­дем в буду­щем и будем ли чем-то уте­шены, когда через два-три десятка лет уже “поко­ле­ние пепси” без вся­ких Октябрь­ских пере­во­ро­тов и “пере­строек”, а совер­шенно мир­ным и неиз­беж­ным путем, полу­чит всю власть над госу­дар­ством и обще­ством? Хоть бы не съели нас, ста­ри­ков и пен­си­о­не­ров того вре­мени, с потро­хами, не отпра­вили на тот свет, про­та­щив через Думы, суды и Кон­грессы законы о мас­со­вой эвта­на­зии! [4]

Как близки эти тре­воги с наблю­де­ни­ями и выво­дами, сде­лан­ными еще в 60‑е годы XIX ст. свя­ти­те­лем Фео­фа­ном Затвор­ни­ком!

Встре­чаю людей, чис­ля­щихся пра­во­слав­ными, кои по духу воль­те­рьяне, нату­ра­ли­сты, люте­ране и вся­кого рода воль­но­думцы. Они про­шли все науки в наших учеб­ных заве­де­ниях. И не глупы и не злы, но отно­си­тельно к вере и Церкви никуда негожи. Каковы будут их соб­ствен­ные дети? И что тех будет дер­жать в долж­ных пре­де­лах?.. (12, 55)

Беда педа­го­гики нашего вре­мени в том и состоит, что обще­ство цели­ком и без­дарно рас­тра­тило то, что можно назвать педа­го­ги­че­ским потен­ци­а­лом или, иначе, педа­го­ги­че­ским само­со­зна­нием. Каж­дое обще­ство, любая куль­тура обя­за­тельно порож­дает и под­дер­жи­вает внутри себя педа­го­ги­че­скую среду и педа­го­ги­че­скую тра­ди­цию, т.к. инту­и­тивно осо­знает, что лишь обес­пе­чив себе пре­ем­ствен­ность, иден­тич­ность во вре­мени, может рас­счи­ты­вать на поло­жи­тель­ную пер­спек­тиву. И эта вос­пи­та­тель­ная ответ­ствен­ность, будучи глу­боко есте­ственна для чело­века, инту­и­тивно при­суща каж­дому из нас, явля­ясь как бы пря­мым про­дол­же­нием инстинкта само­со­хра­не­ния, только уже не в лич­ном, инди­ви­ду­аль­ном аспекте, а в аспекте общественном.

Это ведь очень про­стая и есте­ствен­ная, но в то же время серьез­ная вещь: ощу­щать себя роди­те­лем и настав­ни­ком! От этого зави­сит, кем ты себя видишь в жизни (речь, конечно, не об уси­ленно про­па­ган­ди­ру­е­мом теперь “чув­стве соб­ствен­ного досто­ин­ства”, но о более есте­ствен­ном ана­логе-про­то­типе его, ука­зу­ю­щем на жиз­нен­ный ста­тус и опыт той или иной лич­но­сти и опре­де­ля­ю­щем ее задачи и сферы ответ­ствен­но­сти). Кем чело­век мыс­лит себя: семья­ни­ном или холо­стя­ком, рабо­тя­гой или интел­лек­ту­а­лом, бед­ным или бога­тым, испол­нен­ным бод­ро­сти или напрочь боль­ным, – во мно­гом опре­де­ляет, как он гово­рит, как посту­пает в делах, как отно­сится к ближ­ним, как, нако­нец, про­сто ведет себя на улице.

И вот, если такой чело­век мыс­лит себя педа­го­ги­че­ски, если он при­вык видеть себя в роли отца или матери, он будет ста­раться, чтобы даже чужой ребе­нок слу­чайно не полу­чил от него отри­ца­тель­ного при­мера. Он не ста­нет во все­услы­ша­ние мате­риться, рас­пи­вать, как ни в чем ни бывало, пиво на пере­крестке или демон­стра­тивно цело­ваться на эска­ла­то­рах, он оста­но­вит детей, кото­рые раз­ма­ле­вы­вают стены домов или пор­тят теле­фон-авто­мат… И все это – не за похвалу или идей­ное убеж­де­ние, а про­сто потому, что того тре­бует здра­вый смысл, о том вопиет роди­тель­ское чув­ство в его душе! Но в нынеш­нем мире, – увы, это при­хо­дится с горе­чью кон­ста­ти­ро­вать, – обще­ственно-педа­го­ги­че­ские инстинкты, мате­рин­ское и отцов­ское, настав­ни­че­ское чутье отхо­дят в про­шлое, почти уже отошли.

И не нужно воз­ра­жать, что “без­об­ра­зий и раньше хва­тало”. Чтобы понять, где правда, необя­за­тельно при­во­дить как при­мер порядки пат­ри­ар­халь­ного вре­мени, когда ста­рый дед на печи, едва выхо­дя­щий из этого сво­его укры­тия похле­бать щей, все еще оста­вался гла­вой и авто­ри­те­том, управ­лял делами своих сыно­вей, кото­рые давно уже сами стали отцами моло­дой поросли, и при необ­хо­ди­мо­сти мог любому напом­нить, “кто в доме хозяин”, отве­сив затре­щину. Доста­точно, чтобы чита­тель сам вспом­нил, как еще два, а тем более три-четыре деся­ти­ле­тия тому назад, вос­пи­та­нию команды маль­чи­шек у нас в горо­дах доб­ро­вольно асси­сти­ро­вал почти целый двор, а в обще­ствен­ном транс­порте или любом дру­гом месте, где рядом нахо­дятся стар­шие, раз­го­ва­ри­вать между собой (разу­ме­ется, безо вся­ких руга­тельств) детям и моло­дежи пола­га­лось только вполголоса.

Извест­ная каж­дому “про­блема отцов и детей”, и в самом деле, тре­во­жила людей в раз­ные вре­мена. Иосиф Фла­вий, древ­ний иудей­ский исто­рик, сетует на моло­дых людей своей совре­мен­но­сти: “Моло­дежь отно­сится к нам свы­сока и не желает вни­мать настав­ле­ниям нашим”. Заме­тим, что это ска­зано о тех вре­ме­нах, когда детей могли под­верг­нуть пуб­лич­ному истя­за­нию или поса­дить в тюрьму за непо­слу­ша­ние родителям!

Но то была все же про­блема отцов и детей. Отцы усмат­ри­вали про­блему в том, как рас­тет и каким ста­но­вится новое поко­ле­ние. И уже одно это бес­по­кой­ство несло в себе некий про­дук­тив­ный выход из ситу­а­ции: когда взрос­лые сопе­ре­жи­вают дет­ской судьбе, это мно­гого стоит и в свое время оце­ни­ва­ется детьми. Теперь “про­блема отцов и детей”, похоже, совсем исче­зает. Не потому, что отцы и их дети стали меж собой лучше ладить, а потому что и те, и дру­гие совсем отка­за­лись от своих соци­аль­ных ролей. Не стало семей­ного уклада, в кото­ром взрос­лые и дети могли бы реа­ли­зо­ваться в этих своих ролях. Есть не семья, а только собра­ние отдель­ных людей, как на вок­зале, – то, что наш фило­соф И. Ильин метко назвал “рядом-житель­ством”. Роди­тели и настав­ники пере­стают быть роди­те­лями и настав­ни­ками, а дети, за всем тем, что ярко и “клево”, совсем забы­вают, что кому-то при­хо­дятся сыно­вьями и дочерьми…

Можно воочию наблю­дать, как полюса обще­ствен­ного при­тя­же­ния дрей­фуют, пере­ме­ня­ются. Бывает весьма горько и странно видеть изо всех сил моло­дя­щихся, посе­ща­ю­щих кон­церты поп-див, чита­ю­щих аван­гард­ную прессу, пап и мам, а то даже и бабу­шек, кото­рым по воз­расту и ста­тусу в жизни давно пора уже стать серьез­ными или даже почтен­ными суда­рями и суда­ры­нями. По сво­ему внут­рен­нему само­чув­ствию – это какие-то веч­ные шар­нирно-пру­жин­ные арле­кины, рас­цве­чен­ные всеми оттен­ками радуги Маль­вины, мелан­хо­лич­ные, с при­спу­щен­ными угол­ками губ и бро­вями, Пьеро. Они то взды­хают украд­кой, а то по ночам льют в подушку целые ручьи слез, кляня все несбыв­ши­еся мечты и надежды, поте­рян­ность среди город­ских джун­глей, непо­ня­тость и ненуж­ность на этом свете никому-никому… Но уже зав­тра наутро все эти участ­ники общественн9Й буф­фо­нады наде­вают костюмы и маски, чтоб быть снова гото­выми в любую минуту к любому чуда­че­ству – новому браку или кругу обще­ния, пере­мене про­фес­сии и цвета волос, рис­ко­ван­ной аван­тюре с биле­тами “МММ” и отъ­езду на посто­ян­ное житель­ство за гра­ницу – ну, к чему-нибудь, в общем, только чтобы раз­ве­ять тоску, пре­рвать череду серых будней!

Один запад­ный автор пишет: “Наши дети – не про­сто поте­рян­ное поко­ле­ние, они рож­дены от поте­рян­ного поко­ле­ния”. Улу­чить хотя бы еще малый кра­е­шек моло­дой бес­ша­баш­но­сти, отойти отдел, кото­рые тре­буют зре­лой ответ­ствен­но­сти, кро­пот­ли­вой работы, поня­тий о сове­сти – этот мотив застав­ляет сего­дня боль­шин­ство обще­ства снова и снова про­ситься (у своих же детей!) про­ка­тить их, роди­те­лей, на своем “моло­деж­ном экс­прессе” (ну, возь­мите же, ^ть на закор­ках вагона, нам не впер­вой!) – до стан­ции, где их, как прон­зи­тель­ный свист локо­мо­тива, как неумо­ли­мый при­го­вор к рас­пя­тию на элек­три­че­ском стуле, встре­чает конеч­ный диа­гноз: “болезни, ста­рость и одиночество”.

Либе­ра­лизм, будто эфир­ные пары, чем дальше, тем дей­ствен­нее, тихо рас­слаб­ляет и усып­ляет совре­мен­ное обще­ство, пара­ли­зуя его волю и силы уже не к тому только, чтобы усердно и целе­устрем­ленно рабо­тать “на благо про­гресса”, но даже чтоб попро­сту ото­дви­нуть от себя дур­ма­ня­щую маску эфе­мер­ных сво­бод, кото­рую крепко удер­жи­вает на дыха­нии неузна­ва­е­мый уже никем, по-Мефи­сто­фе­лев­ски хохо­чу­щий мрач­ный ане­сте­зио­лог. Нынеш­ний обы­ва­тель может быть раз­до­са­до­ван ростом пре­ступ­но­сти в своем городе, раз­бро­сан­ными повсюду шпри­цами, нра­вами моло­дежи, соб­ствен­ной доче­рью, кото­рая в оче­ред­ной раз не яви­лась домой ноче­вать, но все это ни за что не заста­вит его реши­тельно встать и выдер­нуть вилку сво­его теле­ви­зора, откуда пото­ком льется раз­врат, ему не при­дет в голову отка­заться от “поло­жен­ной” дозы вечер­него алко­голя и пачки сига­рет в день, он с удо­воль­ствием послу­шает и пере­ска­жет какой-нибудь пош­лень­кий анек­дот и при­уда­рит за выра­зи­тель­ной жен­ской фигур­кой на улице, обла­да­тель­ница кото­рой, как это выяс­нится после, ока­жется воз­рас­том не старше его соб­ствен­ной дочери…

Это насто­я­щие путы и плен, похуже, чем кан­далы и колодка в любом из чахо­точ­ных под­зе­ме­лий, ибо сильно сма­хи­вают на внут­рен­нее кру­же­ние навяз­чи­вых обра­зов и идей в созна­нии пара­но­ика – без конца и без края, без при­чин и без след­ствий… Стар­шие, млад­шие, роди­тели, дети, настав­ники, уче­ники – все одним ско­пом вовле­чены в этот общий поток дви­же­ния с неяс­ными целями и пер­спек­ти­вами. Кажется, что если тех­ника совер­шен­ству­ется, а спортс­мены на Олим­пи­а­дах поби­вают рекорды, рас­ши­ряя воз­мож­но­сти своих муску­лов, то про­гресс налицо и все осталь­ные вопросы излишни. Правда, нас часто стра­щают – эко­логи, социо­логи, поли­то­логи, эко­но­ми­сты – то загряз­не­нием окру­жа­ю­щей среды, то пере­на­се­ле­нием, то паде­нием асте­ро­ида, то осты­ва­нием солнца, то потеп­ле­нием, то воз­мож­но­стью ядер­ного кон­фликта… Однако вопрос № 1 о буду­щем вовсе не в этом, а в том, кто уна­сле­дует это буду­щее, какими новыми суще­ствами ока­жется засе­лена пла­нета Земля уже совсем скоро, через одно-два поко­ле­ния? Кто ста­нет исполь­зо­вать все эти хит­ро­ум­ные тех­ни­че­ские нов­ше­ства, науч­ные зна­ния, фонды искусств и соци­аль­ные дости­же­ния? Как рас­по­ря­дятся наши потомки име­ю­щимся интел­лек­ту­аль­ным, куль­тур­ным и духов­ным потен­ци­а­лом? Да, наши дедушки и бабушки, матери и отцы, и отча­сти мы сами еще напря­женно тру­ди­лись, чтобы было, что пере­дать детям. Но за этим оста­лось неясно, кому соби­ра­емся мы пере­да­вать это все? Людям широ­ких инте­ре­сов, боль­шой души и глу­бо­кой куль­туры или циви­ли­за­ции дикарей?

Не так давно в Лон­доне откры­вали музей совре­мен­ного искус­ства – гро­мад­ных раз­ме­ров и доро­го­визны выста­воч­ный ком­плекс. По этому поводу про­шли шум­ные тор­же­ства, в кото­рых при­няла уча­стие коро­лев­ская фами­лия; все было обстав­лено с огром­ной пом­пез­но­стью… Но в одном ком­мен­та­рии гово­ри­лось: ком­плекс построен впу­стую, он уста­рел, еще не родив­шись; ему нужно было бы появиться на свет лет эдак 25–30 назад, когда жив еще был инте­рес к живо­пис­ным шедев­рам и на боль­шие выставки съез­жа­лись люди со всей Вели­ко­бри­та­нии. А за послед­ние деся­ти­ле­тия эпоха пере­ме­ни­лась! Теперь каж­дый “сам себе Рем­брандт” и само­вы­ра­жа­ется, как поже­лает, через соб­ствен­ную интер­нет-гале­рею. Есть вообще силь­ное подо­зре­ние (доба­вим уже от себя), что любое дви­же­ние, любой поиск и намек на созна­тель­ность и духов­ность могут совсем пре­кра­титься, исчез­нуть из мира, когда каж­дый отдель­ный инди­вид без вся­ких уси­лий ста­нет полу­чать у себя на дому пол­ную сумму “жиз­нен­ных благ”. Как у обе­зьян в экс­пе­ри­менте: кла­виши с обо­зна­че­ни­ями “еда”, “питье” и “сек­су­аль­ное насла­жде­ние”. Точка зами­ра­ния жизни, кру­ше­ния вся­кого про­гресса, тор­мо­же­ния личности…

Именно педа­го­гика в наши дни ста­но­вится в центр про­блем совре­мен­но­сти и высту­пает как глав­ный укор. О моло­дом поко­ле­нии на Западе мно­гие гово­рят как о каче­ственно новом явле­нии – “Я‑поколении”, а поло­же­ние в обще­стве опре­де­ляют в таких экс­прес­сив­ных поня­тиях, как “граж­дан­ская война цен­но­стей”, “эро­зия куль­туры” и т. п. Поли­тики могут еще между собой празд­но­вать “тор­же­ство демо­кра­тии”, бан­киры и фир­мачи могут под­счи­ты­вать про­центы при­ро­ста про­из­вод­ства и при­были, но в нед­рах обще­ства педа­гоги и дет­ские пси­хо­логи, роди­тели и цер­ков­ные дея­тели гово­рят о неми­ну­е­мой ката­строфе – сломе иден­тич­но­сти чело­ве­че­ства через раз­мы­ва­ние свя­зей между поколениями:

Нас заса­сы­вает тря­сина сме­щен­ных нрав­ствен­ных цен­но­стей! Мы думаем о раз­воде как о гото­вой аль­тер­на­тиве браку, а об аборте как о вопросе лич­ной сво­боды, а не жизни и смерти.

Наше обще­ство обес­це­нило жизнь, а это при­вело к обес­це­ни­ва­нию семьи. Мы уби­ваем нерож­ден­ных детей, отдаем малы­шей теле­няньке, а пре­ста­ре­лых, о кото­рых трудно забо­титься, отдаем на попе­че­ние госу­дар­ства. Мы совсем близко подо­шли к уза­ко­ни­вайте доб­ро­воль­ной лег­кой смерти, и на пол­ном серьезе обсуж­да­ется вопрос, должны ли пожи­лые люди желать совер­шить само­убий­ство, когда уже не при­но­сят пользы, чтобы на них не тра­ти­лись зем­ные ресурсы.

Сред­ний аме­ри­кан­ский отец про­во­дит менее 30 секунд в день в осмыс­лен­ной беседе со своим детьми. За год наби­ра­ется около трех часов (13, 14–16).

Когда мы при­знаем, что обще­ствен­ная педа­го­ги­че­ская тра­ди­ция обры­ва­ется, мы должны твердо понять: той оси, на кото­рой чело­ве­че­ство до сих пор балан­си­ро­вало, удер­жи­ва­ясь в гра­ни­цах хотя бы отно­си­тель­ного бла­го­по­лу­чия, теперь нет; исто­рия пошла “враз­нос”, и чем это обер­нется в бли­жай­шее время, Бог знает.

И, коль речь зашла о ката­стро­фи­че­ских ожи­да­ниях, свя­зан­ных с буду­щим, ска­жем еще о зави­си­мо­сти между судь­бами мира и состо­я­нием дет­ской души – о, так ска­зать, педа­го­ги­че­ской про­ек­ции все­мир­ного апокалипсиса.

Из собы­тий послед­них вре­мен, как они изло­жены в Биб­лии и пояс­ня­ются учи­те­лями Церкви, явно выри­со­вы­ва­ется важ­ное, таин­ствен­ное зна­че­ние для мира вза­и­мо­от­но­ше­ний между поко­ле­ни­ями. Сперва в книге про­рока Мала­хии, а затем и в Еван­ге­лии от Луки повто­ря­ется мысль о том, что пред наступ­ле­нием дня Гос­подня, вели­кого и страш­ного Гос­подь пошлет на землю Илию про­рока, чтобы тот обра­тил сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их… (Мал. 4, 5–6; Лк. 1,17) Можно также и зага­доч­ные слова апо­стола Павла о тайне без­за­ко­ния и удер­жи­ва­ю­щем из 1‑го его Посла­ния Фес­са­ло­ни­кий­цам (2, 7) рас­смот­реть в их при­ме­не­нии к отно­ше­ниям отцов и детей: до тех пор, пока их сердца хотя бы отча­сти удер­жи­ва­ются Богом вме­сте, тайне без­за­ко­ния не суж­дено совер­шиться в пол­ном объ­еме. Но в конце кон­цов, пред­ре­кает Гос­подь в Еван­ге­лии, соблаз­нятся мно­гие, и друг друга будут пре­да­вать, и воз­не­на­ви­дят друг друга; и, по при­чине умно­же­ния без­за­ко­ния, во мно­гих охла­деет любовь (Мф. 24, 10, 12). Тогда, про­дол­жает апо­стол Павел, насту­пят вре­мена тяж­кие; ибо люди будут само­лю­бивы, среб­ро­лю­бивы, горды, над­менны, зло­ре­чивы, роди­те­лям непо­корны, небла­го­дарны, нече­стивы, недру­же­любны… (2 Тим. 3, 1–2). Напрасно тогда будут ждать спо­кой­ных и бла­го­ден­ствен­ных лет, ибо, когда, поза­быв о любви, будут гово­рить: “мир и без­опас­ность”, (и как тут не вспом­нить о нынеш­ней поли­ти­че­ской дема­го­гии!) тогда, – сви­де­тель­ствует Писа­ние, – вне­запно постиг­нет пагуба (1 Феc. 5, 3).

Кли­мент Алек­сан­дрий­ский, пер­вый, кто в хри­сти­ан­ское время обра­тил вни­ма­ние на стерж­не­вое, мисти­че­ское зна­че­ние педа­го­гики для чело­ве­че­ства, утвер­ждал, что вос­пи­та­ние детей имеет ввиду “целость все­лен­ной”. Равно по сло­вам св. Иоанна Зла­то­уста нера­де­ние о детях “рас­стра­и­вает всю все­лен­ную”, а послед­ние судьбы мира зави­сят именно от педа­го­гики: “Если вы вос­пи­та­ете своих сыно­вей, то они в свою оче­редь вос­пи­тают своих, а эти опять научат своих; про­дол­жа­ясь таким обра­зом до При­ше­ствия Хри­стова, дело это доста­вит всю награду тому, кто послу­жил кор­нем”. (14, 30, 32) Что же каса­ется при­мет и зна­ме­ний послед­него вре­мени, то свя­той отшель­ник с Афон­ской горы Нил Миро­то­чи­вый в XVI веке про­ро­че­ство­вал, что перед кон­цом света “дети пре­взой­дут своей раз­вра­щен­но­стью и поро­ками взрос­лых”. А ста­рец Паи­сий Афон­ский, утвер­ждал, что “един­ствен­ная цен­ность жизни – это семья. Как только погиб­нет семья, погиб­нет и мир” (15,46).

Как видим, все это – о нашей тепе­реш­ней жизни. По край­ней мере, чита­тель может сам рас­смот­реть те явле­ния, кото­рые нас захва­тили в послед­ние 10 лет, и уви­деть, что у мира, судя по тому, как он меня­ется и к чему устрем­лен, едва ли есть шанс сохра­нить свой поря­док в про­дол­же­ние смены хотя бы двух поко­ле­ний (это что-то порядка 40–50 лет, а при нынеш­них тем­пах, воз­можно, и меньше). Перед нами стоит вопрос уже не о боль­шем бла­го­по­лу­чии и спо­кой­ствии жизни, но о сохра­не­нии лич­но­сти и, в конеч­ном итоге, о выжи­ва­нии в канун новых миро­вых потрясений.

Вот почему мно­гие цер­ков­ные авторы гово­рят о необ­хо­ди­мо­сти созда­вать “ост­ровки хри­сти­ан­ской куль­туры и жизни”, “уси­ленно коно­па­тить педа­го­ги­че­ское про­стран­ство” для того, чтобы огра­дить себя и своих ближ­них от гни­лост­ной обще­ствен­ной атмо­сферы, о кото­рой св. Фео­фан Затвор­ник, будучи очень чуток к новым миро­вым вея­ниям, еще пол­тора века назад гово­рил: “воз­дух теперь дур­ной и весьма предурной”.

Один совре­мен­ный роди­тель так гово­рит о своем опыте:
Доста­точно иметь одного сосед­ского маль­чишку, а не какую-то там среду бан­ди­тов, нар­ко­ма­нов – и этого доста­точно, чтобы все ваше вос­пи­та­ние пошло насмарку. Малень­кая дырочка – и все уте­чет в нее. Поэтому надо уметь дырочки коно­па­тить и устра­и­вать закры­тое педа­го­ги­че­ское пространство.

Зень­ков­ский пишет о том же: “бес­со­зна­тель­ное, слу­чай­ное воз­дей­ствие обще­ства па детей, [ста­ра­ни­ями стар­ших должно стать] созна­тель­ным и пла­но­мер­ным”. Но это, повто­римся, не озна­чает авто­ри­тар­ного управ­ле­ния дет­ской душой – нельзя все ула­дить, запре­тив детям общаться с кем-либо помимо роди­те­лей или уехав подальше от мира, куда-нибудь в глухую деревню. “Коно­па­тить дыры” – это зна­чит для взрос­лых после­до­ва­тельно устра­нять все свои про­белы и неуме­ния, кото­рые мешают открыть для ребенка воз­мож­но­сти и сво­боду в пра­виль­ном направ­ле­нии раз­вить свои инте­ресы, вкусы, взгляды, навыки. Это зна­чит в семей­ном кругу, внутри школь­ного кол­лек­тива, в цер­ков­ной общине соби­рать и тща­тельно сбе­ре­гать силы к тому, чтобы не совре­мен­ность или без­ли­кое “обще­ство”, но мы сами по боль­шей части фор­ми­ро­вали юную душу во всех отно­ше­ниях: куль­тур­ном, про­фес­си­о­наль­ном, граж­дан­ском, тру­до­вом, нрав­ствен­ном и духов­ном – и делали это ничуть не хуже, а лучше, чем мир­ские кружки, сек­ции, сту­дии, школы, лицеи, кол­ле­джи и пр.

Послу­шаем еще раз­мыш­ле­ния того же родителя:
Но ребе­нок не дол­жен чув­ство­вать себя, будто в тюрьме. Не про­сто так: “Нельзя! сиди здесь!” Нужно давать обя­за­тельно какую-то альтернативу.

Моя дочка во дворе гуляла меньше, чем 5 раз за всю жизнь. При­чем она пере­стала ходить туда ссша, потому что ей дети, кото­рые там играли, и их игры были совер­шенно не инте­ресны. Ей гораздо инте­рес­нее с мамой, и с папой, и с бра­ти­ком дво­ю­род­ным, и с дру­гими маль­чи­ками и девоч­ками, кото­рые ходили в цер­ковь, с кото­рыми она учи­лась в школе. При­хо­ди­лось посто­янно думать о том, чтобы у детей и без теле­ви­зора, без под­во­ротни жизнь была широ­кой и инте­рес­ной. Тогда они и не захо­тят в эту улич­ную атмо­сферу устрем­ляться. Почему они туда устрем­ля­ются? Потому что дома с мамой скучно. А с папой и мамой скучно быть не должно.

Важно опре­де­лить, откуда идет основ­ная угроза, кто в нынеш­нем мире глав­ный про­тив­ник и раз­ру­ши­тель всего пози­тив­ного, сози­да­тель­ного, под­линно сво­бод­ного, совест­ного? Наси­лие это направ­лено острием, прежде всего, на связи между людьми. Мы живем в такой исто­ри­че­ский отре­зок вре­мени, когда все кол­лек­тив­ные, над­лич­ност­ные формы – семья, госу­дар­ство, община, рабо­чий кол­лек­тив – под­вер­жены чудо­вищ­ному дав­ле­нию и рас­па­да­ются на отдель­ных инди­ви­дов со сво­ими эго­и­сти­че­скими инте­ре­сами. Оску­де­вает эмо­ци­о­наль­ная, душев­ная и духов­ная под­кладка вза­и­мо­от­но­ше­ний. Чело­век вос­при­ни­мает идею сво­боды только как пол­ную авто­ном­ность, неза­ви­си­мость от дру­гих. Он не видит прак­ти­че­ской цен­но­сти или смысла в идее сво­боды друг в друге, жизни ради сво­боды дру­гого. Он замы­ка­ется, обосаб­ли­ва­ется от детей, род­ных, зна­ко­мых, своей страны, своей исто­рии, от окру­жа­ю­щей при­роды, от Бога.

О рас­ту­щем инди­ви­ду­а­лизме, как о глав­ной при­чине всех част­ных и обще­ствен­ных неудач и про­ти­во­ре­чий, уже с 20–30‑х годов заго­во­рили мыс­ли­тели не только у нас, но и на Западе. П. Тейяр де Шар­ден в “Фено­мене чело­века” писал:

Един­ствен­ная ошибка, кото­рая с самого начала уво­дит чело­века-инди­вида с пра­виль­ного пути, состоит в сме­ше­нии инди­ви­ду­аль­но­сти и лич­но­сти. Чтобы быть пол­но­стью самим собой, нам надо идти в обрат­ном направ­ле­нии – в направ­ле­нии кон­вер­ген­ции (объ­еди­не­ния – А.Р.) со всем осталь­ным, к дру­гому. Вер­шина же нас самих, венец нашей ори­ги­наль­но­сти – не наша инди­ви­ду­аль­ность, а наша лич­ность, а эту послед­нюю мы можем найти…, лишь объ­еди­ня­ясь между собой (15, 207).

Эту мысль легко понять и согла­ситься с ее право­той: немыс­лимо зате­вать про­гресс, идти к иде­алу луч­шего мира для себя лично. Инди­ви­ду­аль­ные инте­ресы все­гда кратки и направ­лены к одному – быст­рее и проще стя­жать для себя лич­ные блага. Авто­ном­ным цен­но­стям не под силу создать и удер­жи­вать на себе ту слож­ную кон­струк­цию циви­ли­за­ции, кото­рую мы наблю­даем теперь на земле, а тем более, при­дать ей раз­ви­тие или убе­речь от угроз.

Итак, выжить в усло­виях совре­мен­но­сти, сохра­ниться в сво­боде и сохра­нить своих ближ­них – это, прежде всего, пере­стать вос­ку­рять фимиам сво­ему “я”, но выйти за его пре­делы в поис­ках дру­гих душ, кото­рые также живут ожи­да­нием встречи и ищут сози­да­ния и спа­се­ния вме­сте. Именно труд и твор­че­ство, целе­на­прав­ленно совер­ша­е­мые вме­сте, должны высту­пить глав­ными. Ибо если каж­дый из нас по отдель­но­сти еще может наде­яться пре­успеть в каком-нибудь част­ном вопросе, то сфор­ми­ро­вать в целом куль­тур­ную среду и обес­пе­чить детям раз­но­сто­рон­нее педа­го­ги­че­ское уча­стие и раз­ви­тие спо­собны лишь креп­кие кол­лек­тивы, сооб­ще­ства еди­но­мыш­лен­ни­ков. Как спра­вед­ливо заме­чал тот же Тейяр де Шарден:

Мысль может экс­тра­по­ли­ро­ваться (здесь, раз­ви­ваться – А.Р.) лишь в направ­ле­нии сверх­мыш­ле­ния, сверх­пер­со­на­ли­за­ции (т.е. выхода за пре­делы эго­и­сти­че­ских цен­но­стей – А.Р.). Иначе, как она смо­жет нако­пить наши дости­же­ния, кото­рые лежат в обла­сти мысли? … нам необ­хо­димо выявить, уло­вить и раз­вить прежде всего “меж­цен­тро­вые” (меж­лич­ност­ные) по своей при­роде силы… И тем самым мы при­шли к про­блеме любви (15, 204, 298).

Есть ли свобода в Церкви?

Чело­ве­че­ство, живу­щее в совер­шен­ном обще­стве. осно­ван­ном на любви и сво­боде, – таков посто­ян­ный мотив мно­же­ства соци­аль­ных про­ек­тов, за кото­рыми исто­ри­че­ски закре­пи­лось имя “уто­пий”. Одну из таких уто­пий – “ком­му­низм” или “соци­а­лизм” – во всем ее вели­чии и паде­нии мы могли воочию видеть в своей недав­ней исто­рии. Дру­гая, – уто­пи­че­ские меч­та­ния об обще­стве про­цве­та­ния и либе­раль­ных сво­бод, этом все­мир­ном союзе и брат­стве людей, еди­ных в своей отчуж­ден­но­сти, – прочно вла­деет чело­ве­че­скими умами теперь. Но если о том, как жить порознь, отста­и­вая свой соб­ствен­ный инте­рес, сего­дня вещают тысячи книг и десятки наук: пси­хо­ло­гия, эко­но­мика, поли­то­ло­гия, кон­флик­то­ло­гия и еще много дру­гих “…логий”, – то как жить вме­сте, делать общее дело и не опа­саться при этом за “соб­ствен­ное досто­ин­ство” – эту задачу не возь­мутся решить ни обще­ствен­ные дея­тели, ни пра­во­за­щит­ники, ни пси­хо­логи-кон­суль­танты. Ибо соеди­няет людей любо­вью один только Бог.

Чело­ве­че­ство, сво­бодно соеди­нен­ное вме­сте и с Богом в любви, – это уже образ Церкви, как видит его хри­сти­ан­ство. Если при­смот­реться вни­ма­тельно, ока­жется, что никто и ничто, кроме хри­сти­ан­ства, не гово­рит нам о том, что есть семья и вос­пи­та­ние детей в их иде­але или хотя бы в их норме.

В пред­став­ле­нии хри­сти­ан­ства весь мир по сво­ему замыслу и устрой­ству семеен. Чело­ве­че­ство – это дети Бога Отца и бра­тья Иисуса Хри­ста. Духов­ной семьей явля­ется зем­ная Цер­ковь: епи­скопы и свя­щен­ство в ней – это “отцы духов­ные”, а веру­ю­щие – “цер­ков­ные чада”. Госу­дар­ство, как оно видится в своем иде­але, тоже осно­вано на семей­ном типе вза­и­мо­свя­зей и отно­ше­ний: пра­ви­тели по-оте­че­ски ответ­ственно и забот­ливо управ­ляют сво­ими под­дан­ными, наро­дом. На семей­ствен­ность опи­ра­ется и семей­ствен­но­стью про­ни­зана школь­ная жизнь – доста­точно вспом­нить, как в дет­ском саду или в млад­ших клас­сах дети накрепко при­ки­пают душой к своей “класс­ной маме” и вос­пи­та­тель­нице, или о тех вос­пи­та­тель­ных учре­жде­ниях Рачин­ского, Мака­ренко, Кор­чака, кото­рые мы уже упо­ми­нали и кото­рые цели­ком дер­жа­лись тес­ными, отцов­ско-сынов­него типа вза­и­мо­свя­зями между настав­ни­ком и детьми.

“Семья” – это не только “малая группа, осно­ван­ная на браке и кров­ном род­стве, члены кото­рой свя­заны общ­но­стью быта…”, как опре­де­ляют ее тол­ко­вые сло­вари и энцик­ло­пе­дии. (16) Можно ска­зать, что семья – это вообще спо­соб и путь для людей жить сво­бодно друг с дру­гом и с Богом.

В семье чело­век рас­ши­ряет свое бытие и смот­рит на мир уже lie только сво­ими гла­зами, но и гла­зами сво­его супруга, своей семьи. К его инте­ре­сам при­бав­ля­ются инте­ресы супруги, а к радо­стям – ее радо­сти. В народе нашем хорошо гово­рили, что раз­де­лен­ная радость – это двой­ная радость, а раз­де­лен­ное горе – это полгоря.

Так что семья – тот корабль, кото­рый помо­гает чело­веку спа­стись в бушу­ю­щем море житей­ском (17, 21).

Именно отсюда идет уче­ние Церкви о том, что семья – это “малая Цер­ковь”. Цер­ков­ность по своей сути семей­ственна, так же как семей­ность в своей глу­бин­ной основе цер­ковна. Нельзя до конца понять Цер­ковь и жизнь в ней, не став на семей­ную точку зре­ния, не уви­дев себя и дру­гих сыно­вьями Боже­ствен­ного Отца и собра­тьями во Хри­сте. Равно как невоз­можно жить пол­но­кров­ной семей­ной жиз­нью, не заме­чая в глу­бине ее огонька цер­ков­ного таинства.

Идеал этот далеко не все сумели вопло­тить в своей жизни, но его нельзя назвать нере­аль­ным, меч­та­тель­ным, уто­пи­че­ским. Он реально при­сут­ство­вал и про­сле­жи­ва­ется в куль­туре и жизни хри­сти­ан­ских наро­дов. “Царь-батюшка” и “царица-матушка”, “барин-батюшка” и “барыня-матушка”, вое­на­чаль­ник – “слуга царю, отец сол­да­там”, мона­стыр­ский “отец духов­ный” и при­ход­ской “батюшка”, кото­рые вме­сте со своей бра­тией, при­хо­жа­нами обра­зуют “семью пока­яль­ную”… Все это не лубоч­ные кар­тинки из про­шлого, не кем-то изоб­ре­тен­ные и про­воз­гла­шен­ные идео­ло­ги­че­ские штампы и лозунги, но живой след в народ­ной душе вели­кого хри­сти­ан­ского иде­ала духов­ной семей­ствен­но­сти, даро­ван­ной Богом и раз­ли­той от края до края Вселенной.

Конечно, это не зна­чит, что в цер­ков­ной ограде жизнь избав­лена от недо­стат­ков, все­гда дружна, ровна, мирна и без пре­ткно­ве­ний течет по своим неот­мир­ным зако­нам и пра­ви­лам. Будь так, доста­точно было, как в дет­ской игре: “Чик-чирик, я в “домике”!” – пере­сту­пить порог храма, чтобы сразу же выйти из-под слож­но­стей и иску­ше­ний окру­жа­ю­щей жизни. Но нет, цен­тро­беж­ные силы, раз­об­ща­ю­щие, раз­бра­сы­ва­ю­щие людей в раз­ные сто­роны, и здесь дают о себе знать мно­же­ством при­ход­ских, семей­ных и мона­стыр­ских неурядиц.

Про­ти­во­ре­чия мира взрос­лых, пожа­луй, силь­нее всего выра­жа­ются и обли­чают нас в детях, в тех отно­ше­ниях, кото­рые скла­ды­ва­ются в школь­ных и дет­са­дов­ских кол­лек­ти­вах. Не исклю­че­ние здесь, увы, и пра­во­слав­ные школы и садики, где, по заме­ча­ниям пас­ты­рей и учи­те­лей, рас­суж­де­ния о духов­ных пред­ме­тах могут сосед­ство­вать с пора­зи­тель­ной черст­во­стью и эго­из­мом. Дети не умеют объ­еди­ниться для общего дела и даже, более того, для сов­мест­ной игры. Они не сора­ду­ются друг другу, не знают, как выра­зить эле­мен­тар­ные чув­ства, чтобы, к при­меру, поздра­вить сво­его одно­класс­ника с име­ни­нами. Они, напро­тив, хихи­кают и зло­рад­ствуют по поводу неудач и долго, со вку­сом роются в недо­стат­ках соседа.

Как притча, как алле­го­рия всего нашего хри­сти­ан­ского (увы, по назва­нию лишь!) вос­пи­та­ния зву­чит рас­сказ одного учи­теля о том, как одна­жды девочка в классе вос­крес­ной школы затруд­ни­лась при­пом­нить и пере­чис­лить еван­гель­ские запо­веди бла­женств, и сверст­ники с жесто­ко­стью осме­яли ее, запла­кав­шую и подав­лен­ную, не вспом­нив о духе, кото­рый несут в себе эти строки: “бла­женны нищие духом…”, “пла­чу­щие…”, “мило­сти­вые…”

И, несмотря ни на что, – на этом при­хо­дится еще и еще раз наста­и­вать – не суще­ствует дру­гих под­линно общих для чело­ве­че­ства цен­но­стей, кроме цен­но­стей хри­сти­ан­ских. Нет иной атмо­сферы и почвы, помимо цер­ков­ных, где бы под жест­ким уль­тра­фи­о­ле­том мир­ского сепа­ра­тизма спо­собны были про­биться и выжить ростки при­ми­ре­ния и един­ства. Цер­ковь одна в этом мире бла­го­вест­во­вала и бла­го­вест­вует мир и сво­боду в согла­сии. В ней одной можно прак­ти­че­ски встре­тить тот идеал орга­ни­че­ского един­ства лич­но­стей, кото­рый мы пони­маем под сло­вами “собор­ность”, “собор­ный”. Как опи­сы­вает это апо­стол Павел: сердца, соеди­нен­ные в любви для совер­шен­ного разу­ме­ния, для позна­ния тайны Бога и Отца и Хри­ста (Кол. 2, 2). И даже в тепе­реш­них наших ошиб­ках и заблуж­де­ниях – мучи­тель­ном выборе для Рос­сии образа новой госу­дар­ствен­но­сти, авто­ри­тар­ных соблаз­нах в цер­ков­ной жизни – видятся отго­лоски глу­бин­ного, поис­тине веч­ного зова пра­во­слав­ной души быть вме­сте с дру­гими, жить общей семьей.

Входя в Цер­ковь, мы, разу­ме­ется, не пре­об­ра­жа­емся и не пере­во­пло­ща­емся, в том смысле, в каком “пре­об­ра­жают” или “пере­во­пло­щают” людей и пред­меты в своих трю­ках цир­ко­вые иллю­зи­о­ни­сты. Мы оста­емся такими же, как и прежде, но неожи­данно чув­ствуем, как наряду с мир­ским цен­тро­беж­ным вле­че­нием неве­рия ни во что, скуки, отста­и­ва­ния прав и досто­инств сво­его “я”, в нашу жизнь вдруг вли­ва­ется некая новая струя, новый позыв, новый и очень дина­мич­ный, суще­ствен­ный век­тор – век­тор цен­тро­стре­ми­тель­ного, вопреки эго­и­сти­че­скому плену, радост­ного и сво­бод­ного при­бли­же­ния к Богу и людям.

Все осталь­ное зави­сит уже от нас: дви­немся ли в свою оче­редь навстречу этому новому устрем­ле­нию, впу­стим ли в свою жизнь инте­ресы, заботы и чая­ния кого-то еще, или по-преж­нему будем леле­ять и холить свою авто­ном­ную самость, даже и в Церкви ища одних только выгод и пре­иму­ществ для себя самого.

Итак, сами мы неспо­собны рож­дать или мно­жить любовь. Любовь, – гово­рится в Писа­нии, – от Бога и Бог есть любовь (1 Ин. 4, 7, 16). Она появ­ля­ется, как улов­лен­ное на “антенну веры” излу­че­ние бла­го­дати от Бога Отца, и оста­ется сверх­ин­ди­ви­ду­аль­ным, собор­ным, семей­ным досто­я­нием Церкви. Поэтому Пра­во­сла­вие и наста­и­вает на том, что жить хри­сти­ан­ской жиз­нью озна­чает ни что иное, как воцер­ков­ляться, т.е. врас­тать в собор­ное целое, делаться ближе к Богу и бра­тьям по вере, отно­ситься ко вся­кому, “как к самому себе”. Также и вос­пи­та­ние дет­ской души нельзя пони­мать как част­ное дело какой-либо отдель­ной семьи или учи­теля. Сами мы неспо­собны спа­сти себя и, тем более, своих ближ­них. Вос­пи­ты­вает и спа­сает чело­века Гос­подь, давая всей Церкви, как еди­ному целому, дар, харизму апо­столь­ской мис­сии идти по миру и про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие при Гос­под­нем содей­ствии (Мк. 16, 20), в том числе и после­ду­ю­щим моло­дым поколениям.

Недо­ста­ток сил, опыта, зна­ний, спо­соб­но­стей кон­крет­ного роди­теля и педа­гога вос­пол­ня­ется в хри­сти­ан­стве собор­ным нача­лом. Цер­ковь живет муд­рым сло­вом свя­тых учи­те­лей, про­ро­ков и стар­цев. В ней тру­дятся мно­гие истин­ные слу­жи­тели Божий, спо­соб­ные дать при­мер детям. Мать и отец сами могут не быть уме­лыми вос­пи­та­те­лями, однако смяг­чают сла­бо­сти сво­его руко­вод­ства, сове­ту­ясь со свя­щен­ни­ком, зна­ко­мясь с тво­ре­ни­ями и настав­ле­ни­ями духовно опыт­ных людей, настой­чиво и молит­венно ища для ребенка хоро­шего духов­ника. Вся Цер­ковь с Гла­вою Хри­стом при­частна и помо­гает этому таин­ствен­ному про­цессу вос­пи­та­ния в Духе: Кто изне­мо­гает, с кем бы и я не изне­мо­гал? Кто соблаз­ня­ется, за кого бы я не вос­пла­ме­нялся? – гово­рит апо­стол Павел. А в дру­гом месте, как будто спе­ци­ально для нас, хри­стиан после­ду­ю­щих поко­ле­ний, напо­ми­нает: хотя я и отсут­ствую телом, но духом нахо­жусь с вами (Кол. 2, 5). И обе­ща­ние это сохра­няет свою силу, сколько бы сто­ле­тий ни минуло со вре­мени напи­са­ния упо­мя­ну­тых строк.

Собор­ность несво­дима к одному только раци­о­наль­ному, чисто логи­че­скому аспекту: одна голова хо-РОШО, а две лучше. Лич­ность хри­сти­а­нина по-насто­я­щему только и может во всей пол­ноте рас­кры­ваться в общем цер­ков­ном целом. Это можно срав­нить с элек­три­че­ской цепью: про­вод, лам­почка, розетка и аба­жур име­ются и по отдель­но­сти, но насто­я­щий свой смысл они обре­тают, когда состав­ляют еди­ное целое, в общей цепи, под­клю­чен­ной к источ­нику тока. Равно и в Церкви, мы все “хороши” не сами по себе только, в своей отлич­ной от дру­гих “син­гу­ляр­но­сти”, но, прежде всего, как зве­нья еди­ной цепи, а вер­ней, кле­точки и составы еди­ного орга­низма, кото­рые, будучи в связи между собою и с Богом, любо­вью пере­дают и пере­ни­мают бла­го­дать Духа Святого.

Но где же сво­бода? Можно засо­мне­ваться: не про­ис­хо­дит ли здесь под­мены и утери сво­боды, когда чело­век лиша­ется сво­его лица, отка­зы­ва­ясь от всего “лич­ного” и как бы рас­тво­ря­ясь в общем обез­ли­чен­ном “целом”? Однако же сами мы в том окру­же­нии, где уве­рены в доб­ром рас­по­ло­же­нии к себе, дей­ствуем гораздо сво­бод­ней и спо­кой­ней – бываем более похожи на “себя насто­я­щих”, нежели в тех ситу­а­циях, когда нам что-нибудь угро­жает. В собор­ной среде чело­веку не при­хо­дится отста­и­вать соб­ствен­ные инте­ресы, ухо­дить внутрь. Он не боится, что его кто-либо оби­дит, исполь­зует его откры­тость про­тив него самого. Тем более такая среда бла­го­при­ятна для роста детей, кото­рые раз­ви­ва­ются как бы “в ответ” на отно­ше­ние к ним окру­жа­ю­щих, отча­сти вос­про­из­водя при­мер взрос­лых, а отча­сти обре­тая допол­ня­ю­щие черты к их харак­теру. Для раз­ви­тия дет­ской души атмо­сфера собор­но­сти куда более пло­до­творна, чем та модель, кото­рую пред­ла­гает нам совре­мен­ность, – вза­и­мо­от­но­ше­ния отдель­ных инди­ви­ду­у­мов, каж­дый из кото­рых стре­мится через дру­гих утвер­дить себя самого. Можно ска­зать, что время и бла­го­дать сами вос­пи­ты­вают ребенка, дают его душе вер­ное направ­ле­ние и раз­ви­тие – сохрани мы един­ство с этой цер­ков­ной семей­ствен­но­стью, не отпади от ее бла­го­дат­ной поддержки.

В прин­ципе, чело­век, кото­рый вырос в семье веру­ю­щих, дол­жен иметь даже больше воз­мож­но­стей и сво­боды про­явить себя в жизни, нежели его неве­ру­ю­щие “одно­пла­не­тяне”. Во-пер­вых, потому что в его семье не было этой рас­хля­бан­но­сти, неуправ­ля­е­мо­сти, все­доз­во­лен­но­сти, скуки, какие столь харак­терны для нынеш­ней либе­раль­ной педа­го­гики. Во-вто­рых, пра­во­слав­ный чело­век (если только его вос­пи­та­ние было устро­ено пра­вильно) зна­ком не. только с “хочу”, но и с “нельзя”, “надо”, т.е. умеет управ­лять собой. Далее, он знает гла­вен­ство над собой стар­ших, духов­ного руко­во­ди­теля, цер­ков­ного уче­ния и Устава, что дает навык вообще во всех ситу­а­циях – на работе, в обще­ствен­ной жизни и пр. – при­ни­мать власть над собою началь­ника и, в свою оче­редь, пра­вильно, без амби­ций руко­во­дить дру­гими людьми. Нако­нец, он не зары­ва­ется, не пре­воз­но­сится над дру­гими, не при­пи­сы­вает успехи себе самому и потому спо­со­бен идти дальше, учиться, совер­шен­ство­ваться, чего нико­гда не сде­лает чело­век с “чув­ством высо­кого соб­ствен­ного досто­ин­ства”, кото­рый, едва только ока­жется заме­чен или зай­мет какое-нибудь поло­же­ние, тот­час зади­рает нос и не заме­чает ничего, кроме “себя любимого”.

Мало при­учить чело­века к мысли о само­опре­де­ле­нии. Как спра­вед­ливо заме­чает о. Евге­ний Шестун, “важ­нее всего создать усло­вия для сво­боды этого само­опре­де­ле­ния”. В конце кон­цов, это совер­шенно есте­ственно и НОРМАЛЬНО для пра­во­слав­ного юноши или девушки – окон­чить с меда­лью хоро­шую школу, став при этом при­зе­ром пред­мет­ных олим­пиад или круж­ко­вых сорев­но­ва­ний (здесь-то какие “блаты” и “правды-неправды” нам тре­бу­ются?), затем выбрать себе по склон­но­стям и жела­нию факуль­тет в луч­шем уни­вер­си­тете, окон­чить его с отли­чием и так идти в жизнь дальше. Потому что этого моло­дого чело­века по-насто­я­щему ВОСПИТЫВАЛИ, т.е. питали всей нуж­ной пищей – и умствен­ной, и эсте­ти­че­ской, и духов­ной, и опытно-прак­ти­че­ской – тогда как осталь­ные без роди­тель­ского вни­ма­ния и пра­виль­ного пони­ма­ния стар­шими жиз­нен­ных целей кое-как пере­би­ва­лись “с хлеба на квас”. И если веру­ю­щий чело­век оста­вит нако­нец иллю­зии “как-нибудь пере­ма­яться” до конца жизни, остаться “чистень­ким” не потому, что дей­стви­тельно чист, а потому что с малых лет бело­ручка, тогда все у него навер­няка полу­чится, и обще­ство заме­тит пра­во­слав­ных и ска­жет: да, дей­стви­тельно, Цер­ковь сумела сде­лать то, чего не смогло сде­лать ни ком­му­ни­сти­че­ское вос­пи­та­ние, ни демо­кра­ти­че­ские “обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти” и “пра­во­вые нормы” – вос­пи­тать такого чело­века, с кото­рым можно иметь дело, кото­рый дове­дет это нача­тое дело до конца, кото­рый выру­чит и под­дер­жит дру­гого, если что-то случится.

Не даром о цер­ков­но­сти гово­рят как о “дис­ци­плине любви”, кото­рая учит любить не абстракт­ным чув­ством, не сло­вом или язы­ком, но делом и исти­ною (1 Ин. 3, 18), делает хри­сти­а­нина гото­вым на вся­кое доб­рое дело (Тит. 3, 1). В про­ти­во­по­лож­ность авто­ри­тар­ному праву, она вме­няет силь­ным сно­сить немощи бес­силь­ных и не себе уго­ждать (Рим. 15, 1). “Дис­ци­плину любви” поэтому можно уви­деть как пра­вила и усло­вия для под­дер­жа­ния един­ства между людьми. Такого рода “регла­мент согла­сия” в Церкви пред­стает, во-пер­вых, в форме Устава цер­ков­ных пра­вил и бого­слу­же­ния, а во-вто­рых, – в тех аске­ти­че­ских прин­ци­пах, кото­рыми упо­ря­до­чи­ва­ется и согла­су­ется внут­рен­няя работа хри­стиан над собой.

На этом-то осно­ва­нии мы постимся, молимся, ходим в храмы все вме­сте, а не каж­дый по соб­ствен­ному порыву. Важ­нее всего, ключ ко вхож­де­нию в Боже­ствен­ную семью, – это не инди­ви­ду­аль­ное уси­лие, но это именно уме­ние еди­но­душно, еди­ными устами сла­вить Бога и Отца Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста (Рим. 15, 6). Устав Церкви на то и направ­лен, чтоб ритмы нашей част­ной рели­ги­оз­ной жизни сов­па­дали с цер­ков­ными – при­чем не только теку­щего, но и обще­ис­то­ри­че­ского мас­штаба. Встре­чали, к при­меру, у врат Иеру­са­лима дети Спа­си­теля с паль­мо­выми вет­вями в руках – и нас при­гла­шают на Верб­ное вос­кре­се­нье прийти в храмы с вет­вями верб. Известно из Апо­ка­лип­сиса, что все ангель­ские силы поют песнь: “Свят, свят, свят, Гос­подь…” и покло­ня­ются пре­столу Все­выш­него, – и мы на Литур­гии, во время Евха­ри­сти­че­ской жертвы, поем эту песнь и покло­ня­емся пре­столу Божию в храме. [5]

Важны не табу: “этого не ешь, туда не смотри и к тому не при­ка­сайся”, не клят­вен­ные обе­ща­ния себе: “что бы ни слу­чи­лось, отстою службу”, и не спор­тив­ный азарт: “выдержу пост или не выдержу? смогу месяц читать ака­фи­сты или не смогу?” Суть духов­ной жизни хри­сти­а­нина в един­стве его с обще­цер­ков­ной, обще­кос­ми­че­ской жиз­нью тво­ре­ния в Боге, близ­кое и радост­ное пере­жи­ва­ние того факта, что вся все­лен­ская Цер­ковь в один и тот же момент слу­жит литур­гию пред Богом, празд­нует празд­ник, дер­жит пост, при­но­сит пока­я­ние, при­ча­ща­ется, свя­тых вели­чает… В Церкви идет напря­жен­ная жизнь, и в каж­дую минуту хри­сти­а­нин словно решает вопрос о себе: в Теле Хри­сто­вом ли я или отпал от него и оста­юсь веру­ю­щим по одной только наруж­но­сти? И как страшно отпасть, остав­шись совсем одному, вне тор­же­ству­ю­щего, состра­да­ю­щего, моля­ще­гося и тру­дя­ще­гося во славу Божию круга, лишив­шись сво­боды и радо­сти сопри­сут­ствия в Боге!

Пере­жи­ва­нием этой тонко тре­пет­ной, гото­вой в любое мгно­ве­ние обо­рваться от неосто­рож­ного помысла, дела и слова, ниточки-связи с цер­ков­ным телом, прежде всего и отли­ча­ется хри­сти­а­нин в мире. Свет мира, о кото­ром упо­ми­на­ется в Еван­ге­лии (Мф. 5, 14) как об исхо­дя­щем от уче­ни­ков и после­до­ва­те­лей Хри­сто­вых есть резуль­тат, плод рав­но­ве­сия, уко­ре­нен­но­сти в Церкви и Боге, тес­ной связи их со всем чело­ве­че­ством. Для нашей пра­во­слав­ной цер­ков­ной тра­ди­ции осо­бенно харак­терно чув­ство все­лен­ского семей­ствен­ного род­ства. Даже в житиях высо­ких подвиж­ни­ков, кото­рые совер­шали свой подвиг в оди­но­че­стве, вдали от людей, можно наблю­дать тот же “уни­вер­са­лизм”, ту же таин­ствен­ную сочле­нен­ность души с чело­ве­че­ством. Вспом­ним хотя бы о старце Силу­ане Афон­ском, кото­рый со сле­зами молился за мир, или о Сера­фиме Саров­ском, кото­рый оста­вил затвор, чтобы слу­жить людям.

“От ближ­него – и спа­се­ние, и поги­бель моя”, – любили повто­рять свя­тые отцы. Вот, напри­мер, что пишет о любви к бра­тьям пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, один из высо­чай­ших пра­во­слав­ных мисти­ков, созер­ца­тель Небес­ных тайн, автор зна­ме­ни­тых “Боже­ствен­ных гим­нов”, кото­рый, каза­лось бы, далеко и давно отре­шился ото всего земного:

Бра­тие, я зна­вал чело­века, кото­рый в любви своей при­ла­гал тысячи раз­ных ста­ра­ний и ухищ­ре­ний, чтобы отвра­тить людей близ­ких от их дур­ных дел и мыс­лей, одного поко­ряя сло­вом, дру­гого – каким-либо бла­го­де­я­нием, тре­тьего – с помо­щью какого-нибудь пред­ста­вив­ше­гося слу­чая… Видел я сего чело­века столь пла­чу­щим над этим или сте­на­ю­щим над тем, что он в каком-то смысле обле­кался в них, вме­няя себе пре­ступ­ле­ния, совер­шен­ные ими…

Зна­вал я и чело­века, кото­рый столь радо­вался бра-ням и побе­дам бра­тьев своих и ста­но­вился столь счаст­лив, видя про­дви­же­ние их по пути доб­ро­де­тели, что ему бы, пожа­луй, раньше, чем им, подо­бало полу­чить награду за эти труды и добродетели.

Нако­нец, зна­вал я и чело­века, столь пла­менно желав­шего спа­се­ния бра­тьев своих, что часто с горя­чими сле­зами про­сил Бога от всего сердца и в пре­из­бытке рев­но­сти, достой­ной Мои­сея, чтобы бра­тья его были спа­сены с ним вме­сте или чтобы вме­сте с ними он был осуж­ден. Слово 54(18, 213).

Итак, наша задача в тепе­реш­нем мире ни в чем ином не выра­жа­ется так ясно, как в уме­нии посреди бес­по­ря­доч­ного обще­ствен­ного дви­же­ния и столк­но­ве­ний являть будто бы ост­ровки спо­кой­ствия, теп­лоты, тру­до­лю­бия, ответ­ствен­но­сти, сопе­ре­жи­ва­ния, широ­кой куль­туры, посто­ян­ства во взгля­дах, наме­ре­ниях и отно­ше­ниях, так чтобы явиться для обще­ства сво­его рода “цен­трами кри­стал­ли­за­ции”, от кото­рых к бли­жай­шим людям посте­пенно про­тя­ги­ва­ются и нарас­тают в своей кре­по­сти раз­лич­ные связи: про­фес­си­о­наль­ные, обще­ствен­ные, быто­вые, при­я­тель­ские, сосед­ские, род­ствен­ные, духов­ные. Или, согласно срав­не­нию св. Гри­го­рия Бого­слова, кото­рое в суще­стве своем про­дол­жает Еван­гель­ский образ “закваски”, – ока­заться как бы среди тех неболь­ших комоч­ков, с кото­рых мало-помалу начи­нает огу­сте­вать сме­тана, так что со вре­ме­нем сква­ши­ва­ется вся целиком.

Именно в этом уста­нов­ле­нии вокруг себя “зоны мира и нена­си­лия” “зоны, сво­бод­ной от раз­об­ще­ния и эго­и­сти­че­ской кон­ку­рен­ции”, в посте­пен­ном рас­ши­ре­нии дальше ее тер­ри­то­рии и гра­ниц заклю­чен, по суще­ству, весь подвиг и смысл как нашей хри­сти­ан­ской жизни, так и вос­пи­та­ния наших детей – а в конеч­ном итоге, и судеб всего нашего мира.

Мы живем в очень труд­ное в духов­ном смысле время – ибо парал­лельно с раз­ло­же­нием семьи идет силь­ней­шее раз­дво­е­ние и раз­ло­же­ние во всей системе хри­сти­ан­ской куль­туры, …кажется, нет дру­гого пути для раз­ре­ше­ния про­блемы рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния, как смы­ка­ние зре­лых людей в рели­ги­оз­ные общины и постро­е­ние всей жизни в хри­сти­ан­ских тонах. Надо при­знать, что сна­чала надо создать в нашей куль­туре ост­ровки хри­сти­ан­ски устро­я­е­мой жизни и только тогда воз­можно пло­до­твор­ное хри­сти­ан­ское вос­пи­та­ние (1, 141).

Чело­век стре­мится не только к раз­ви­тию (внеш­нему – А.Р.), но и к духов­ному совер­шен­ство­ва­нию. Он пред­чув­ствует, что истин­ное чело­ве­че­ское бытие – именно на пере­се­че­нии гори­зон­таль­ной и вер­ти­каль­ной состав­ля­ю­щих его жизни. Точка объ­еди­не­ния – крест – есть место реаль­ной жизни чело­века. В момент пере­се­че­ния линий раз­ви­тия и духов­ного ста­нов­ле­ния чело­век совер­шает поступки. Соеди­нить в себе лич­ное и народ­ное, плот­ское и духов­ное и есть крест­ная ноша каж­дого чело­века, при­зван­ного в мир (19, 25).

Глава 2. Дисциплина любви

Любовь познали мы в том,
что Он поло­жил за нас душу Свою:
и мы должны пола­гать души свои за братьев.

(1 Посла­ние Иоанна, глава 3, стих 16.)

Что может “дисциплина любви”?

Дис­ци­плина любви… Не странно ли это? Не то же ли это, что холод­ное пламя или слад­кая горечь? От чего может огра­дить и чему научит нынеш­него ребенка подоб­ная “мяг­кая твердость”?

Вот он берется за то, что ему не по воз­расту: вер­тит в руках спички. Есте­ственно обра­тить вни­ма­ние и под­черк­нуть раз­ницу в силах и опыте между ним и роди­те­лями, нало­жив до поры запрет тро­гать спички и зажи­гать их. Но этим вопрос будет решен только отча­сти. Ребе­нок все равно видит спички в руках взрос­лых, он пони­мает, что спички, кото­рых ему пока не дают, нужны в жизни, раз ими все поль­зу­ются. Навер­няка так ока­жется, что инте­рес к зажи­га­нию спи­чек от этого только уси­лится, и ребе­нок ста­нет с осо­бен­ным удо­воль­ствием жечь спички, когда взрос­лых нет дома. “Спи­чеч­ное табу” спо­собно при­ве­сти даже к прямо обрат­ному резуль­тату, если малыш обо­жжет себе руку или, тем более, устроит в доме пожар. Как видим, запре­ти­тель­ный метод не дает одно­знач­ного поло­жи­тель­ного раз­ре­ше­ния вопроса. Я слы­шал о маль­чике, кото­рый забрался зажи­гать спички в пла­тя­ной шкаф, подальше с роди­тель­ских глаз!

Так что же, сде­лать коробку со спич­ками посто­ян­ной игруш­кой ребенка? Спо­койно смот­реть, как тот играет с огнем, уте­шая себя той мыс­лью, что детям нужна сво­бода? Да, нака­за­ние и запрет – не пана­цея, а сама внеш­няя дис­ци­плина “рабо­тает”, пока ребе­нок нахо­дится в поле зре­ния стар­шего. Но стоит ли, исходя из этого, отме­нять вся­кие нормы и тре­бо­ва­ния к детям? Одной ли сво­боды не достает детям или тре­бу­ется еще нечто, некое более близ­кое и вни­ма­тель­ное уча­стие, чтобы душа ребенка могла раз­ви­ваться дина­мично и правильно?

Ответ оче­ви­ден. Для того, чтобы играть, суще­ствуют игрушки. И если мы ино­гда выра­жаем свое недо­воль­ство сло­ман­ным коле­сом машины, ото­рван­ной рукой куклы или разо­бран­ным меха­низ­мом игру­шеч­ного теле­фона, внут­ренне мы хорошо пони­маем, что они к этому и пред­на­зна­чены. Но окру­жа­ю­щий мир – не игру­шеч­ный, он не может стать объ­ек­том и аре­ной посто­ян­ных забав и шало­стей, для­щихся все дет­ские годы. К миру взрос­лых, “насто­я­щих” вещей ребенку нужно под­хо­дить не с тем вер­хо­гляд­ным азар­том и любо­пыт­ством, когда глаза раз­бе­га­ются от изоби­лия новых вещей, каж­дую из кото­рых при жела­нии можно запо­лу­чить в свое поль­зо­ва­ние, но с бла­го­го­ве­нием, вдум­чи­вым инте­ре­сом и готов­но­стью потру­диться, чтобы овла­деть ее назна­че­нием и пра­виль­ным пользованием.

И здесь, кроме запрета брать спички без спросу, задача роди­те­лей – пред­ста­вить “легаль­ные” спо­собы и воз­мож­но­сти обре­сти нуж­ный навык. Ребе­нок может сна­чала пода­вать спички матери, после в при­сут­ствии ее под­не­сти зажжен­ную ею спичку к горелке или свече, со вре­ме­нем, нако­нец, научиться зажи­гать спичку сам – но при этом строго соблю­дая усло­вие: при­ме­нять спички по делу, а не для баловства!

Для такого обу­че­ния жиз­нен­ным навы­кам (и это отно­сится, разу­ме­ется, не только к слу­чаю со спич­ками) необ­хо­димо уже нечто боль­шее, чем разо­вые дидак­ти­че­ские вну­ше­ния: “Не тро­гай!”, “Нельзя!” Нужно при­от­крыть детям дверку соб­ствен­ной жизни, впу­стив их внутрь своих дел, инте­ре­сов, собы­тий. Нужно, по суще­ству, сде­лать это общее дело с ребен­ком, любое собы­тие, в кото­ром тот может при­нять уча­стие, своим основ­ным инте­ре­сом. А “откры­тие двери души” навстречу дру­гому, – и есть наша к нему любовь. Здесь мало что общего с теми, хотя и бла­го­че­сти­выми, но разо­выми и наро­чи­тыми акци­ями, к кото­рым мы иной раз при­бе­гаем в надежде раз­ре­шить “вос­пи­та­тель­ные про­блемы”. В педа­го­гике все опре­де­ляет совсем не порыв, но непре­рыв­ность уси­лий. Будучи рядом с детьми, невоз­можно оста­но­виться и пере­дох­нуть, хотя бы на мину­точку пере­стать быть роди­те­лем или наставником.

На место дилеммы: “при­нуж­дать или не при­нуж­дать”, нераз­ре­ши­мой для совре­мен­ного мира, при­хо­дит иной вопрос: как отра­зить в вос­пи­та­нии сквоз­ную, про­хо­дя­щую на всем про­тя­же­нии дет­ства, тему о воз­рас­та­ю­щей само­сто­я­тель­но­сти детей? Взя­тые в таком ракурсе, сво­бода и само­сто­я­тель­ность – это уже отнюдь не “про­блема”, как судят об этом теперь, но задача и смысл всего дет­ства, кото­рые тре­буют сво­его поло­жи­тель­ного рас­кры­тия, ибо оче­видно, с одной сто­роны, что зре­ло­сти нельзя достичь иначе, как соби­рая свой опыт и про­буя спо­соб­но­сти в жизни, а с дру­гой, – что ребенку нужно еще помочь стать по-насто­я­щему самостоятельным.

Само­сто­я­тель­ность все­гда сораз­мерна внут­рен­ней зре­ло­сти, а если не так, – неми­ну­емо обо­ра­чи­ва­ется про­из­во­лом. Но помо­гать ребенку стать само­сто­я­тель­ным – это уже вовсе не то, что удер­жи­вать его от сво­боды. Удер­жи­вать детей нужно от свое­во­лия, кото­рое нынеш­ним либе­раль­ным созна­нием при­ни­ма­ется за дан­ность и усва­и­ва­ется дет­ской душе как ее неотъ­ем­ле­мое и нор­маль­ное устрем­ле­ние. “Вме­сто того, чтобы навя­зы­вать ребенку нрав­ствен­ные пра­вила, мы будем ста­раться раз­вя­зать его самого от пре­пят­ствий, часто нала­га­е­мых на него самым орга­низ­мом его, и раз­ви­вать из него самого те ростки, кото­рые поло­жены в него рукой Твор­че­ской…”, – заме­чает цер­ков­ный вос­пи­та­тель и иссле­до­ва­тель педа­го­гики И. База­ров (1, 185).

Как уже гово­ри­лось, ребе­нок весьма долго сам ищет при­бег­нуть к руко­вод­ству и авто­ри­тету стар­ших. В дет­ские годы можно наблю­дать необы­чай­ную любовь к порядку и испол­не­нию пра­вил. Если эти стрем­ле­ния будут под­дер­жаны стар­шими и направ­лены в вер­ное русло, со вре­ме­нем дис­ци­пли­нар­ные и мораль­ные нормы ста­нут при­выч­ными и ни в чем не огра­ни­чат сво­боды дет­ской души. Недо­ра­зу­ме­ния с дет­ской сво­бо­дой воз­ни­кают потому только, что мы сами не лишены свое­во­лия: роди­тель или учи­тель упорно желает сде­лать ребенка таким, каким ему хочется.

Любовь экс­та­тична – любя­щий чело­век уже не нахо­дится сам в себе, он устрем­лен к объ­екту сво­его чув­ства, при­ни­мает его внутрь сво­его бытия. В дет­ские годы это свой­ство любви осо­бенно оче­видно: ребе­нок осо­знает роди­теля и педа­гога как неотъ­ем­ле­мую часть своей жизни, и испы­ты­вает пере­жи­ва­ния, когда не нахо­дит рядом с собою взрос­лого, как опоры. В таком тес­ном кон­такте ста­нов­ле­ние дет­ской лич­но­сти про­ис­хо­дит как бы само собой, без отдель­ных уси­лий, через сво­бод­ное и откры­тое сооб­ще­ние с лич­но­стями стар­ших. Блж. Авгу­стин об этом писал: “…любовь рож­дает в муках одних, болеет с дру­гими; одних ста­ра­ется поста­вить на ноги; тре­пе­щет оби­деть дру­гих; к одним скло­ня­ется, к дру­гим непре­клонна; к одним лас­ко­вая, к дру­гим суро­вая, никому не враж­деб­ная, она всем мать” (2, 166).

Это можно срав­нить с эффек­том сооб­ща­ю­щихся сосу­дов – если роди­тель­ский резер­вуар полон, а доступ из сосуда в сосуд сво­бо­ден, в про­стран­стве дет­ской души, каким бы узким оно ни каза­лось, уста­но­вится тот же уро­вень напол­нен­но­сти. Нет и намека на “про­блему отцов и детей”, потому как нет корня про­блемы – раз­об­ще­ния душ и недо­статка любви и вни­ма­ния, отчего так легко искрив­ля­ется и замут­ня­ется тече­ние дет­ства. Все, что только может потре­бо­ваться для роста и ста­нов­ле­ния лич­но­сти, ребе­нок без вся­кой задержки или недо­статка чер­пает отсюда, при­чем сам собою, есте­ствен­ным обра­зом, без спе­ци­аль­ных педа­го­ги­че­ских меро­при­я­тий. Он видит, как мать и отец живут в Боге, и сам при­вы­кает к тому же. Он непри­нуж­денно, сво­бодно, с жела­нием вно­сит свою соб­ствен­ную лепту труда, заботы, ответ­ствен­но­сти, дове­рия в общую копилку семей­ных цен­но­стей и задач.

Именно такое состо­я­ние внут­рен­него един­ства, отсут­ствия каких бы то ни было инди­ви­ду­аль­ных барье­ров и раз­гра­ни­че­нии между “твоей“ ‘ и “моей” жиз­нью имеет ввиду апо­стол, когда говорит:

Любовь дол­го­тер­пит, мило­серд­ствует, любовь нс зави­дует, любовь не пре­воз­но­сится, не гор­дится, не бес­чин­ствует (т.е. не забы­вает чинов, не пани­брат­ствует – А.Р.), не ищет сво­его, не раз­дра­жа­ется, не мыс­лит зла, не раду­ется неправде, а сора­ду­ется истине; все покры­вает, всему верит, всего наде­ется, все пере­но­сит. Любовь нико­гда не пере­стает (1 Кор. 13, 4–8).

Здесь нет места стрем­ле­нию к отста­и­ва­нию соб­ствен­ных инте­ре­сов. Две души ощу­щают себя покойно, когда сохра­няют един­ство. От одного чело­века к дру­гому про­тя­ги­ва­ются как бы незри­мые нити, так что и в раз­луке оба чув­ствуют настро­е­ние и мысли друг друга.

Вспо­ми­на­ется слу­чай – про­стой, однако из тех при­ме­ров вели­кого “малого доб­ро­де­ла­ния”, “геро­изма посреди буд­ней”, кото­рые так важно бывает уви­деть рядом с собою. Жили-были где-то в бли­жай­шем Под­мос­ко­вье папа и сын. Мама маль­чика умерла, когда тот был совсем еще кро­хой. Папа и сын были людьми пра­во­слав­ными и при этом боль­шими дру­зьями между собой. Выход­ные и вечера про­во­дили вме­сте, и даже в ребя­чьих заба­вах: прят­ках, спор­тив­ных играх, пус­ка­нии змеев и починке вело­си­пе­дов, – папа, к вос­торгу дво­ро­вых ребя­ти­шек, при­ни­мал самое дея­тель­ное и живое уча­стие. Путь в школу и на работу был у них один, и отец с сыном ста­ра­лись пла­ни­ро­вать время так, чтобы почаще ходить из дому и домой вме­сте. Мино­вали, однако, школь­ные годы, и перед юно­шей встал вопрос о поступ­ле­нии в ВУЗ. Выбора не было – надо ехать в сто­лицу. Каза­лось, бли­зится рас­ста­ва­ние. Но сын решил выбрать про­фес­сию сво­его отца и отка­зался от мос­ков­ского обще­жи­тия, а отец поста­рался устро­иться науч­ным сотруд­ни­ком на одной из кафедр его инсти­тута, и нераз­луч­ное семей­ство по-преж­нему коро­тало друг с дру­гом часы в элек­тричке, выход­ные и вечера…

Итак, дело не в том, чтобы со стро­го­стью взыс­ки­вать за про­ступки или, во избе­жа­ние оных, огра­ни­чить само­сто­я­тель­ные дви­же­ния дет­ства. Вос­пи­та­ние устро­ено верно, когда сам ребе­нок не желает быть свое­воль­ным и совер­шать грех. Любовь без отдель­ных уси­лий дис­ци­пли­ни­рует дет­ство – ведь в тысячу раз при­ят­ней и проще устра­нить поводы для раз­молвки, нежели пере­жи­вать раз­де­ле­ние с доро­гой душой по каким-то, в сущ­но­сти, вздор­ным и мелоч­ным пово­дам. Доста­точно тени роди­тель­ского нерас­по­ло­же­ния, чтобы дитя уже само искало испра­виться, избыть вину роди­тель­ской мило­стью и вновь вос­ста­но­вить при­выч­ное душев­ное равновесие.

Поэтому и гово­рится, что все суще­ство дис­ци­плины, ее 9/10, – это любовь и дове­рие, кото­рые сам ребе­нок имеет ко взрослому.

Дисциплинируя, будьте свободны и дисциплинированны

“Мы часто путаем, – гово­рит один совре­мен­ный пас­тырь и педа­гог, – счи­тая, что вос­пи­ты­вать – это вли­ять. А вос­пи­ты­вать – это питать и душу, и плоть, и дух” (3, 11).

Как взрос­лому при вос­пи­та­нии удер­жаться от свое­во­лия? Кажется, вся логика вос­пи­та­ния при­зы­вает, чтобы взрос­лый наста­и­вал, запре­щал, утвер­ждая таким обра­зом пре­вос­ход­ство сво­его авто­ри­тета… По и эта про­блема лишь с виду непре­одо­лима. Чем больше у взрос­лого любви к детям и чем меньше стрем­ле­ния к “своей” жизни, тем свет­лее и проще течет время дет­ства. Любовь – это ком­пас всей педа­го­гики, помо­га­ю­щий отыс­кать пра­виль­ные вос­пи­та­тель­ные решения.

Сво­бод­ный харак­тер хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния остав­ляет про­стор­ное поле для дей­ствий. Люди раз­лич­ного склада по-раз­ному ведут вос­пи­та­ние, так что можно гово­рить об “инди­ви­ду­аль­ном педа­го­ги­че­ском почерке” каж­дого. Одному лучше дается обще­ние “один на один”, дру­гой вооду­шев­ля­ется, орга­ни­зо­вы­вая заня­тия или игру группы детей; иной кро­пот­ливо пле­тет цепочки педа­го­ги­че­ских дей­ствий, а иной более поры­вист и осно­вы­вает свое вос­пи­та­ние на силь­ных дви­же­ниях и поступ­ках. Каж­дая из таких вос­пи­та­тель­ных линий имеет право на жизнь. Более того, вся­кий роди­тель и педа­гог при­зван искать и рас­кры­вать в себе именно ту тональ­ность, кото­рая зву­чит для детей всего убе­ди­тель­ней и лучше всего соче­та­ется с основ­ным обра­зом его мыс­лей и действий.

В конце кон­цов, воз­дей­ствует на детей не столько сам факт­дис­ци­пли­ни­ро­ва­ния, как тако­вой, сколько его есте­ствен­ность, нена­ду­ман­ность, соот­вет­ствие общему настрою жизни семьи или школы. Ибо не суще­ствует какого-то луч­шего спо­соба вос­пи­та­ния “вообще”, кото­рый бы мы смогли при­ме­нить без­от­но­си­тельно к своим мыс­лям и чув­ствам. Сооб­щить веру ребенку невоз­можно иначе, кроме как жить ею, вос­пи­ты­вать к свя­то­сти свою душу. Нельзя никому пода­рить то, чего сам не име­ешь. Врач! исцели себя самого (Лк. 4, 23), вынь прежде бревно из тво­его глаза и тогда уви­дишь, как вынуть сучок из глаза брата тво­его (Мф. 7, 5; Лк. 6, 42).

Конечно, когда ребе­нок рас­тет, неко­гда ждать, чтобы мать и отец сами сперва достигли высоты хри­сти­ан­ского совер­шен­ства, а затем уже пода­вали при­мер. Взрос­лым поне­воле при­хо­дится дей­ство­вать и учить о вещах, пре­вы­ша­ю­щих соб­ствен­ный опыт и силы. Но не сле­дует этим сму­щаться. “Глав­ное – это невоз­мож­ность уте­шиться дан­ным. Необ­хо­димо, чтобы в ребенке все­гда было стрем­ле­ние идти впе­ред к совер­шен­ству, а все осталь­ное при­дет посте­пенно” (о. В. Зень­ков­ский). Хри­сти­а­нин при­зван, пишет ап. Павел, забы­вая зад­нее, про­сти­раться впе­ред, к цели, к поче­сти выш­него зва­ния Божия во Хри­сте Иисусе (Флп. 3, 14). Поэтому бла­гое вос­пи­та­тель­ное дей­ствие могут иметь не только образы пра­вед­но­сти, но даже при­меры борьбы стар­ших со сво­ими стра­стями и немощами.

Один хри­сти­а­нин, будучи уже взрос­лым, так, напри­мер, вспо­ми­нал об отцов­ской при­вычке к курению:

У папы было сла­бое сердце, и врачи насто­я­тельно сове­то­вали бро­сить курить. Он несколько раз пытался и, в конце кон­цов, сумел-таки спра­виться с этой болез­нен­ной стра­стью. Но вся­кая такая попытка дава­лась ему неве­ро­ят­ным уси­лием. Жизнь на дол­гие месяцы пре­вра­ща­лась в насто­я­щую муку. Мы с мамой очень пере­жи­вали тогда за него, а папа все­гда с сокру­ше­нием качал голо­вой, говоря: “Вот они, наши ошибки моло­до­сти!” Потом, когда я уже вырос, мне часто пред­ла­гали отве­дать “за ком­па­нию” сига­ретку, но отцов­ский при­мер тут же вста­вал пред гла­зами, и я твердо решал: нет уж, табак – это не про меня!

Еще рас­сказ пастыря:

Знал я одну мать, у кото­рой было целых семь детей, и она их вос­пи­ты­вала в оди­ночку. Уди­ви­тель­ное дело: все выросли хоро­шими людьми – веру­ю­щими, рабо­тя­щими, с креп­кими семьями. Спра­ши­ваю как-то: “Как тебе уда­лось таких детей вос­пи­тать, да еще и без мужа? Она была жен­щина про­стая, и отве­чает мне про­сто: “Сле­зами”. “Что это зна­чит?”, – недо­уме­ваю. “А вот как нач­нут они что-нибудь не то делать, я – вслух молиться. Слез не удер­жать: “Гос­поди Боже, да что же это такое?! Как мне дальше-то быть с ними?” Дети постоят-постоят в сто­ронке, и ко мне бро­са­ются; “Мамочка, не плачь, мы больше не будем!” Пла­чем все вме­сте и молимся, про­ще­ния про­сим. Так и вымо­лила перед Богом всех моих ребятишек”.

(Прот. Димит­рий Смир­нов. Текст одного из выступ­ле­ний 2000 г.).

При­мер пока­я­ния и глу­бо­ких дви­же­ний души к Богу – это то, что каж­дый отец или мать спо­собны пере­дать детям. Важно, чтобы взрос­лые не гово­рили ребенку о Боге и свя­то­сти схо­ла­сти­че­ски, без­участно, но настав­ляли бы в том, чего сами по-насто­я­щему ищут и чают.

Наи­боль­шая помощь и наи­луч­шее насле­дие, кото­рое только могут предо­ста­вить роди­тели своим детям, – сде­лать их при­ем­ни­ками своей доб­роты, и для этого не нужно осо­бого ста­ра­ния, ибо если малыш видит, что роди­тели имеют любовь между собой, бла­го­родно раз­го­ва­ри­вают, разумны, радостны, сми­ренно молятся и т. п., то тогда, как “копирка”, он отпе­ча­ты­вает это в своей душе (4, 41).

Вос­пи­та­ние любо­вью (или, иначе, вос­пи­та­ние в любви) не озна­чает, однако, мяг­ко­те­ло­сти или сен­ти­мен­таль­ной вос­тор­жен­но­сти. Слу­ча­ется, что роди­тели при­кла­ды­вают боль­шие ста­ра­ния к детям, но только затем, чтобы после самим вос­тор­гаться своей жерт­вен­но­стью и полу­чать в ответ от ребенка его бла­го­дар­ные чувства.

Бла­го­дарна ли земля сол­нышку, что ей све­тит? Дерево зерну, что из него выросло? Поет ли соло­вушка матери, что выгрела его грудью?

Отда­ешь ли ребенку то, что взяла у роди­те­лей, или лишь одал­жи­ва­ешь, чтобы полу­чить обратно, тща­тельно запи­сы­вая и высчи­ты­вая про­центы? Заслуга ли любовь, что тре­бу­ешь плату? (5, 43)

Вос­пи­та­ние любо­вью далеко и от неуме­рен­ной чув­стви­тель­но­сти и неуем­ных вос­тор­гов. Сен­ти­мен­таль­ная любовь обычно бывает эго­и­стич­ной. Она тем и отли­ча­ется от насто­я­щей любви, что все вни­ма­ние ее сосре­до­то­чено не на ближ­нем, а на соб­ствен­ных чув­ствах: “мне так обидно за нее…” или “я думала, что не пере­живу его непри­ят­но­стей”. Взрос­лый как будто рас­тво­ря­ется в потоке этих своих эмо­ций и уже не в силах ока­зать серьез­ное и после­до­ва­тель­ное фор­ми­ру­ю­щее вли­я­ние на души детей.

Неужели мы столь некри­тичны, что ласки, кото­рыми мы пре­сле­дуем детей, выра­жают у нас рас­по­ло­же­ние? Обни­маю, потому что мне грустно. Поце­луй, тогда дам.

Эго­изм, а не рас­по­ло­же­ние (5, 28–29).

Неуди­ви­тельно, если у роди­теля, неуме­ренно и чув­ственно при­вя­зан­ного к ребенку, дети также вырас­тут черст­выми эго­и­стами, кото­рые то и дело ста­нут помы­кать без­воль­ным отцом или матерью.

Вос­пи­ту­ю­щая любовь спо­собна при­бег­нуть и к стро­го­сти. Более того, для фор­ми­ро­ва­ния харак­тера ребенка крайне важно, чтобы отец или мать все­гда чет­ким обра­зом выра­жали свою пози­цию, твер­дые взгляды на вещи. Любовь не исклю­чает и нака­за­ний – хри­сти­ан­ство, в отли­чие от свет­ского обще­ства, вни­ма­тельно ко всем мело­чам в дет­ской душе и непри­ми­римо ко злу как тако­вому. Оно не знает фор­маль­ной, пра­во­вой меры про­ступка (взял деньги из кошелька матери – это про­сти­тельно; раз­бил и огра­бил вит­рину мага­зина, угнал мото­цикл – за это уже при­вле­ка­ешься к судеб­ной ответ­ствен­но­сти). С духов­ных пози­ций зло в чело­веке – это все­гда зло, и если край­ние его про­яв­ле­ния непри­ят­ней всего и заме­ча­ются чаще, то про­ис­хо­дят они, в свою оче­редь, из стра­стей более мел­ких, кото­рые вовремя не были поправ­лены старшими.

Но взгляд хри­сти­ан­ства в то же время опти­ми­сти­чен: грех не явля­ется свой­ством души, не клей­мит чело­века на всю его жизнь, как при­вык счи­тать мир. “Душа по при­роде своей хри­сти­анка” (Тер­тул­лиан), – и эти слова гово­рят, что зло чуже­родно и только пара­зи­ти­рует в чело­веке. Поэтому вос­пи­та­тель, при­бе­гая к вну­ше­ниям и дис­ци­плине, при­зван дей­ство­вать как бы от имени и в инте­ре­сах дет­ской души, кото­рая сама не имеет доста­точ­ных сил осво­бо­диться от бремени.

“Мы не с ребен­ком должны бороться, а с гре­хом в ребенке и помо­гать ему, когда он не может пре­одо­леть этот грех. Нака­за­ние должно быть помо­щью ребенку в пре­одо­ле­нии страст­ных наклон­но­стей, удер­жа­нием его от греха” (3, 140). Как Бог, будучи непри­ми­рим ко греху, не пере­стает любить и мило­вать греш­ника, так и вос­пи­та­тель-хри­сти­а­нин отде­ляет про­сту­пок от пре­сту­пив­шего и имеет любовь, кото­рая под­ска­зы­вает ему, что лучше для его подопечного.

Иначе пред­став­ля­ется и сам меха­низм стро­гих мер. Хри­сти­ан­ство вообще выво­дит сво­боду не из ее запре­ти­тель­ного анти­пода, но из поло­жи­тель­ного: сво­бода все то, что есть истина (см. Ин. 8, 32); сво­бода там, где Бог (2 Кор. 3, 17). Суще­ствует, конечно, еще и поня­тие сво­боды от греха, от уго­жде­ния плоти (Гал. 5, 13) со всеми выте­ка­ю­щими отсюда спо­со­бами и пра­ви­лами укло­не­ния от греха, но это в хри­сти­ан­стве вто­рично, инстру­мен­тально. Брань про­тив плоти и крови, как пишет об этом ап. Павел (см. Еф. 6, 12), – это только лишь спо­соб изба­виться от духа злобы и тьмы. Конеч­ная же цель чело­века – его еди­не­ние с Богом. Вспом­ним, с какой лег­ко­стью Хри­стос про­щает грехи тем, кто при­хо­дит к Нему с искрен­ним чув­ством: Дер­зай, дщерь! Вера твоя спасла тебя/Или о блуд­нице: про­ща­ются грехи ее мно­гие за то, что она воз­лю­била много… (Лк. 7, 47) “Люби и делай, что хочешь”, – эти слова св. Амвро­сия Медио­лан­ского, учи­теля бла­жен­ного Авгу­стина, ярче всего отра­зили в себе ново­за­вет­ное пред­став­ле­ние о сво­боде. Люби – зна­чит имей насто­я­щую, посто­ян­ную любовь к Богу и ближ­нему, и Бог осво­бо­дит тебя от раб­ства страстям.

Изучайте ребенка и вопрошайте Бога о нем

Апо­стол гово­рит: Мы, силь­ные, должны сно­сить немощи бес­силь­ных и не себе уго­ждать (Рим. 15, 1). Это зна­чит, что педа­го­ги­че­ски мыс­лит тот, для кого на пер­вом месте стоят дети. Педа­го­ги­че­ские отно­ше­ния нельзя пони­мать так, будто взрос­лый в них – посто­ян­ная вели­чина, а дети – все­гда пере­мен­ная. Взрос­лые должны тонко чув­ство­вать душу ребенка, учи­ты­вать его харак­тер­ные черты, пони­мать дина­мику воз­раст­ных пере­мен, Про­мы­сел о нем Бога. Логика пути у раз­ных людей бывает различна.

В пути чело­века обна­ру­жи­ва­ется своя – для каж­дого чело­века осо­бая – зако­но­мер­ность, кото­рую зовут судь­бой, кото­рая в хри­сти­ан­стве име­ну­ется кре­стом. В глу­бине лич­но­сти скрыта при­чина свое­об­ра­зия, непо­вто­ри­мо­сти ее, скрыт, однако, и ее крест, кото­рый, говоря фор­мально, есть не что иное, как логика духов­ного раз­ви­тия дан­ного чело­века. Каж­дый чело­век при­но­сит с собой в мир свои задачи, кото­рые он дол­жен решить в своей жизни; и эти задачи, свя­зан­ные с духов­ными осо­бен­но­стями чело­века, оста­ются одними и теми же, неза­ви­симо от усло­вий, в кото­рых чело­век живет, – иначе говоря, они могут и должны быть решены в любых усло­виях жизни.

Крест наш не меня­ется в своем основ­ном содер­жа­нии, ста­нем ли мы богаты или обед­неем, будем ли жить в боль­шом или малом городе, женимся или оста­емся оди­ноки и т.д. Через все эти внеш­ние собы­тия перед нами встает все та же задача, все тот же крест. В био­гра­фии каж­дого чело­века – и это имеет суще­ствен­ней­шее зна­че­ние для педа­го­ги­че­ской мысли – надо уметь видеть сквозь внеш­нюю цепь собы­тий в жизни чело­века ту послед­нюю глу­бину, в кото­рой рас­кры­ва­ется крест чело­века, – его духов­ные задачи, логика его духов­ного пути. Труд­ность кре­ста лежит как раз во внут­рен­ней неустро­ен­но­сти чело­века, иду­щей и через наслед­ствен­ность и через непра­виль­ную физи­че­скую, соци­аль­ную, духов­ную жизнь, через обре­ме­не­ние души раз­ными кон­флик­тами. Все это обни­ма­ется поня­тием греха, охва­ты­ва­ю­щего чело­века и его духов­ный мир.

Связ­ность и внут­рен­няя логич­ность нашей жизни обычно откры­ва­ются нам лишь в зре­лом воз­расте, когда мы неожи­данно видим, как через всю нашу жизнь, при всем раз­ли­чии внеш­них усло­вий, пси­хо­фи­зи­че­ских про­цес­сов в нас, идет одна и та же тема жизни, те же труд­но­сти, те же сту­пени возрастания.

Все это зна­чит, что духов­ная жизнь не есть про­сто при­об­ще­ние к миру цен­но­стей, не есть даже рели­ги­оз­ная жизнь вообще, а имеет в каж­дом свою инди­ви­ду­аль­ную задачу, свою имма­нент­ную логику, т.е. вклю­чает в себя крест. Эта внут­рен­няя связ­ность и имма­нент­ная [6] логич­ность в жизни чело­века суще­ственно свя­заны с обра­зом Божиим в нас. Рас­кры­тие образа Божия есть задача, осо­бая у каж­дого. Мы при­званы к твор­че­ству, к раз­ре­ше­нию этой задачи, к несе­нию сво­его креста.

Когда мы всту­паем в непо­сред­ствен­ное обще­ние с людьми, мы нико­гда не при­ни­маем во вни­ма­ние только то, что дано в их эмпи­ри­че­ской лич­но­сти, но все­гда чув­ствуем, что в “глу­бине” ее живут те или иные силы, как бы дрем­лют те или иные осо­бен­но­сти, кото­рые могут про­бу­диться. Но если по извест­ному выра­же­нию “чужая душа – потемки”, то во сколько раз зага­доч­нее дет­ская душа с ее несло­жив­шимся харак­те­ром, с отсут­ствием в ней внут­рен­него един­ства, с типич­ной для дет­ства пест­ро­той и раз­бро­сан­но­стью интересов.

Основ­ная наша ошибка в отно­ше­нии детей заклю­ча­ется в том, что мы счи­таем дет­скую душу во всем схо­жей с нашей, исхо­дим из мысли, что в дет­ской душе имеют место те же дви­же­ния, что и у нас, – только еще недо­раз­ви­тые, сла­бые. Дет­ская душа, с этой точки зре­ния – это душа взрос­лых в мини­а­тюре, это ран­няя ста­дия в ее раз­ви­тии. Как часто и горько мы обма­ны­ва­емся в этом, и как много от этого стра­дают наши дети!

(По рабо­там прот. В. Зень­ков­ского “Пси­хо­ло­гия дет­ства” и “Про­блемы вос­пи­та­ния в свете хри­сти­ан­ской антропологии”).

Не с кич­ли­вым: “Я из тебя сде­лаю чело­века!”, а с пыт­ли­вым: “Каким ты можешь быть, чело­век?”, – под­хо­дит к ребенку по-насто­я­щему любя­щий и талант­ли­вый вос­пи­та­тель. Ребе­нок, конечно, не имеет еще целост­ной кар­тины миро­бы­тия и опыта, он сам стре­мится под руко­вод­ство и попе­че­ние стар­ших. Но это еще не дает повода нам под­ме­нять, подав­лять своим опы­том и авто­ри­те­том лич­ную ини­ци­а­тиву ребенка. Вос­пи­та­тель при­зван асси­сти­ро­вать, посто­янно идти рядом, под­дер­жи­вая вос­пи­тан­ника со сто­роны и содей­ствуя боль­шему его успеху. О. Васи­лий Зень­ков­ский при­зы­вает даже: “Дайте воз­мож­ность детям пере­жить нор­мально свое дет­ство!”, т.е. учи­ты­вайте, к чему направ­ляют Бог и при­рода, ищите, что нор­мально для вашего сына и дочери.

В дет­ские годы закла­ды­ва­ются основы буду­щей лич­но­сти. И все мастер­ство педа­го­гики состоит в том, чтобы вовремя уга­дать в харак­тер­ных чер­тах ребенка не только дан­ность (дей­ству­ю­щую основу его бытия в мире), но и его задан­ность, т.е. инди­ви­ду­аль­ное зада­ние напе­ред, лич­ную при­зван­ность, кото­рую нужно рас­крыть, по воз­мож­но­сти, более полно. Уло­вить тему буду­щей жизни ребенка, сде­лать ее стерж­не­вой, глав­ной при вос­пи­та­нии – вот что зна­чит “вос­пи­ты­вать пра­вильно”. И не только пра­вильно, но и легче всего, ибо ребе­нок вос­при­ни­мает все лично, и вне лич­ного склада слабо вос­при­им­чив к нашим словам.

Конечно, более пол­ного рас­кры­тия инди­ви­ду­аль­ность дости­гает лишь в зре­лом воз­расте, но опыт­ный взгляд может уже у ребенка под­ме­тить фор­ми­ру­ю­щи­еся черты. Обойти же лич­ность, как-то без­лично при­вить ей что-либо зна­чит по суще­ству умерщ­влять и уби­вать начало лич­но­сти. Должно пом­нить, что люди не идут в своем раз­ви­тии одним и тем же путем, что лич­ность не при­ни­мает у всех одной и той же формы, но вся­кая лич­ность должна найти свой путь, свою иде­аль­ную форму. Важно “уга­дать” даро­ва­ние ребенка, почув­ство­вать его тип, сгла­дить дур­ную наслед­ствен­ность, укре­пить сла­бые сто­роны, огра­ни­чить резкие…

(По рабо­там прот. В. Зень­ков­ского “Пси­хо­ло­гия дет­ства” и “Про­блемы вос­пи­та­ния в свете хри­сти­ан­ской антропологии”).

Здесь нельзя встре­тить “абсо­лют­ных” или “все­об­щих” педа­го­ги­че­ских ходов и реше­ний. Полезно ли для души, напри­мер, посе­щать вос­крес­ную школу? На пер­вый взгляд, куда как полез­ней и бла­го­че­сти­вей, чем, ска­жем, зани­маться на сек­ции вело­к­росса и пла­ва­ния или масте­рить само­леты. Но неко­то­рые дети в цер­ков­ных пред­ме­тах безы­ни­ци­а­тивны и вялы, тогда как в свет­ских круж­ках и сек­циях зани­ма­ются с явным усер­дием и успе­хом. Часы, про­ве­ден­ные “из-под палки” в вос­крес­ной школе, лишь рас­слаб­ляют ребенка и тяго­тят отно­ше­ния в доме, а люби­мое увле­че­ние соби­рает силы и волю, делает живым и целеустремленным.

Важно не про­сто рас­суж­дать: “это более, а то менее бла­го­че­стиво”, но видеть путь, кото­рый наи­бо­лее орга­ни­чен. “Рели­ги­оз­ное вдох­но­ве­ние не свя­зано непре­менно с рели­ги­оз­ным содер­жа­нием. Оно может зажечь души своим свя­щен­ным огнем, когда мы заняты интел­лек­ту­аль­ной рабо­той, эсте­ти­че­ским твор­че­ством, соци­аль­ным дела­нием, про­стым физи­че­ским тру­дом” (6, 144). Чело­век, кото­рый с дет­ства знал тех­нику, най­дет себе дело и в цер­ков­ном хозяй­стве, а заня­тия спор­том в юно­ше­ские годы помо­гут сфор­ми­ро­вать вынос­ли­вость и дис­ци­плину, необ­хо­ди­мые для воина-защит­ника Родины. Глав­ное, чтобы раз­ви­тие и вос­пи­та­ние имели какое-нибудь одно основ­ное тече­ние или русло, и выби­рать его сле­дует, обра­щая вни­ма­ние на отклик дет­ской души. Боль­шие беды гро­зят вос­пи­та­нию там, где между детьми не заме­чают раз­ли­чий. “Корни мно­гих непри­ят­ных сюр­при­зов в том, что одному дают десять высе­чен­ных на камне запо­ве­дей, когда он хочет сам выжечь их жаром сво­его сердца в своей груди, а дру­гого нево­лят искать истины, кото­рые он дол­жен полу­чать гото­выми” (5, 79).

Вообще, иссле­до­ва­тели заме­чают, что рели­ги­оз­ность, как и про­чие сто­роны лич­но­сти, имеет раз­лич­ные типы. Раз­ли­ча­ются у детей интел­лект, тем­пе­ра­мент, чув­стви­тель­ность, твор­че­ские даро­ва­ния, мера здо­ро­вья. Неоди­на­ково про­яв­ля­ются и рели­ги­оз­ные чув­ства. Зень­ков­ский счи­тал, что лишь 25% детей имеет более-менее тон­кое духов­ное устро­е­ние. Для осталь­ных воз­можны подъ­емы и срывы, чере­до­ва­ние инте­реса к рели­ги­оз­ной тема­тике с пери­о­дами безразличия.

Зача­стую взрос­лые отдают глав­ные свои сим­па­тии и вни­ма­ние тем дет­ским харак­те­рам, кото­рые выгля­дят наи­бо­лее ода­рен­ными и живыми, при­ят­ными в обще­нии. В тени оста­ются при этом внешне невы­ра­жен­ные, тихие, слабо вос­при­им­чи­вые к обу­че­нию дети. Но, как заме­чает архи­епи­скоп Фад­дей (Успен­ский) в “Запис­ках по дидак­тике”: “Ни один тем­пе­ра­мент нельзя назвать луч­шим или худ­шим дру­гого: каж­дый имеет досто­ин­ства и недо­статки. Тем­пе­ра­мент есть только при­род­ное рас­по­ло­же­ние души и тела; раз­ви­тие сво­боды и само­сто­я­тель­ного харак­тера в детях посте­пенно может сгла­дить или, по край­ней мере, осла­бить дур­ные сто­роны тем­пе­ра­мента”. Да и склон­ность к духов­ному не так-то легко понять и пра­вильно оце­нить в детях.

Нечут­кие натуры не реа­ги­руют много раз на самые яркие и глу­бо­кие про­яв­ле­ния рели­ги­оз­но­сти, но в доб­рой, любя­щей атмо­сфере семьи, при­хо­дит и для них свой час рас­цвета и про­буж­де­ния рели­ги­оз­ных сил. Этот час может прийти поздно, душа может долго не отзы­ваться на рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния, но час про­буж­де­ния наступит.

Раньше в школе учи­теля обык­но­венно высоко ценили тех, кто обла­дал так назы­ва­е­мой непо­сред­ствен­ной памя­тью, что дает кар­тину быст­рого и точ­ного запо­ми­на­ния. Теперь мы хорошо знаем, что такой тип запо­ми­на­ния обык­но­венно свя­зан с быст­рым забы­ва­нием, знаем и то, что за “неточ­но­стью” запо­ми­на­ния сплошь и рядом стоит пло­до­твор­ней­шая и чрез­вы­чайно цен­ная пере­ра­ботка мате­ри­а­лов вос­при­я­тия и что мед­лен­ность запо­ми­на­ния объ­яс­ня­ется не отно­си­тель­ной сла­бо­стью работы памяти, а более слож­ным и потому тре­бу­ю­щим больше вре­мени типом работы памяти.

Это наблю­де­ние может быть рас­про­стра­нено и на духов­ную вос­при­им­чи­вость. Кто из нас не знает, напри­мер, того факта, что более глу­бо­кие натуры рели­ги­озно более цело­муд­ренны и стыд­ливы, забот­ливо пря­чут от всех свой внут­рен­ний мир? Более поверх­ност­ные натуры легко и про­сто вби­рают в себя рели­ги­оз­ные вли­я­ния стар­ших, могут даже вызы­вать впе­чат­ле­ние рели­ги­оз­ной ода­рен­но­сти, хотя их рели­ги­оз­ная жизнь может быть очень поверх­ност­ной и сла­бой, а натуры более глу­бо­кие и застен­чи­вые, закры­тые могут остав­лять впе­чат­ле­ние неот­зыв­чи­во­сти именно тогда, когда их душа объ­ята рели­ги­оз­ным волнением.

Это и обна­ру­жи­ва­ется тогда, когда мы, отбро­сив шаб­лон­ные точки зре­ния, с лас­ко­вой непредубеж­ден­но­стью, вдум­чиво и с любо­вью при­гля­ды­ва­емся к так назы­ва­е­мым бес­цвет­ным нату­рам. Сплошь и рядом в них откры­ва­ется своя осо­бая жизнь, и их инди­ви­ду­аль­ность высту­пает как живая, твор­че­ская сила.

(По рабо­там прот. В Зень­ков­ского “О рели­ги­оз­ном вос­пи­та­нии в семье” и “Прин­цип инди­ви­ду­аль­но­сти в педа­го­гике и психологии”).

Бывает и так, что наш взгляд на ребенка как будто засты­вает, а отно­ше­ние к нему, оценка его спо­соб­но­стей уже не отра­жает дей­стви­тель­ного поло­же­ния вещей, ста­но­вится про­сто рас­хо­жим мне­нием. Ска­жут: “Из нее не вый­дет хоро­шей хозяйки”, “Он замкнут” или “Этот совер­шенно неспо­со­бен к молитве”, – и тем выне­сут окон­ча­тель­ный, как кажется, при­го­вор. Но время при­но­сит с собой новые изме­не­ния и нужно не про­гля­деть их в под­рас­та­ю­щих детях. Наклеив ярлык на дет­скую душу, невзна­чай можно пода­вить, затоп­тать в ней неж­ные и хруп­кие ростки рас­кры­ва­ю­щихся новых спо­соб­но­стей, отбить у ребенка охоту к твор­че­ской ини­ци­а­тиве. Нужно вник­нуть в ребенка с любо­вью, осве­тить и рас­теп­лить вни­ма­нием и забо­той его душу, и только таким обра­зом можно рас­по­знать свое­об­ра­зие его лич­но­сти, кото­рая только сна­ружи, холод­ному взгляду кажется недо­ста­точно яркой.

В итоге этого лас­ково-вни­ма­тель­ного погру­же­ния в такую натуру мы неожи­данно откры­ваем в ней бога­тое содер­жа­ние. Таких слу­чаев жизнь дает очень много, и объ­яс­ня­ется это тем, что обыч­ное вос­при­я­тие ори­ги­наль­но­сти опре­де­ля­ется гос­под­ству­ю­щими вку­сами, стрем­ле­ни­ями, иде­а­лами. Эти­че­ский уни­вер­са­лизм, при­зна­ю­щий отвле­чен­ный, обще­обя­за­тель­ный, для всех еди­ный идеал, мешает нам чув­ство­вать цен­ность тех натур, кото­рые не под­хо­дят под этот идеал. Между тем то, что мы при­знаем иде­а­лом чело­века, есть лишь одна из форм его.

Подой­дите к ребенку с любо­вью, и вы пой­мете, что жизнь души есть тайна, пой­мете мисти­че­ский харак­тер педа­го­ги­че­ского воз­дей­ствия. Каж­дая душа, как новый центр пси­хи­че­ского бытия, таит в себе воз­мож­ность раз­вер­нуться в свое­об­раз­ную, внут­ренне закон­чен­ную индивидуальность.

(По рабо­там прот. В Зень­ков­ского “О рели­ги­оз­ном вос­пи­та­нии в семье” и “Прин­цип инди­ви­ду­аль­но­сти в педа­го­гике и психологии”).

Но если исхо­дить из лич­ных осо­бен­но­стей, как тогда быть с гре­хами и неустро­ен­но­стью при­роды ребенка? Лич­ность раз­дроб­лена и про­ти­во­ре­чива. Зача­стую внутри обна­ру­жи­ва­ется сразу несколько раз­ных, несо­еди­нимо враж­ду­ю­щих, посто­янно меня­ю­щихся “я”. Св. Гри­го­рий Бого­слов, иссле­дуя чело­века, гово­рит так:

Я‑не что-либо непре­мен­ное, но ток мут­ной реки, кото­рая непре­станно при­те­кает и ни на минуту не стоит на месте. Чем из этого назо­вешь меня? Что наи­бо­лее, по-тво­ему, состав­ляет мое “я”? Объ­ясни мне это, но смотри, чтобы теперь этот самый “я”, кото­рый сей­час стою перед тобою, не ушел от тебя (7, 149).

Но и здесь под­ход хри­сти­ан­ства неожи­данно опти­ми­сти­чен: лич­ность рас­смат­ри­ва­ется в ее уже чистом, свя­том составе, тогда как все нанос­ное и вред­ное есть “нерод­ное”, “нена­сто­я­щее” для нее. Раз­ли­чить грех от греш­ника – одна из фун­да­мен­таль­ных основ вос­пи­та­ния. “Иное ска­зать: “он раз­гне­вался”, и иное ска­зать: “он гнев­лив”, и про­из­не­сти при­го­вор о всей его жизни”, – так учит об этом пре­по­доб­ный авва Доро­фей. Только раз­ли­чив в ком-либо образ Божий, над кото­рым грех совер­шает наси­лие, можно по-насто­я­щему состра­дать и желать помочь ближнему.

Эта­лон, ори­ен­тир педа­го­гики Нового Завета резко отли­ча­ется от педа­го­гики свет­ской. Он выхо­дит за гра­ницы мате­ри­аль­ного мира, свя­зы­вая между собой жизнь вре­мен­ную с веч­ной. Этот эта­лон мало свя­зан с праг­ма­ти­че­ской целе­со­об­раз­но­стью или при­ня­тыми в обще­стве при­ли­чи­ями. Хри­сти­а­нин при­зван ни к чему иному, как к свя­то­сти, и именно свя­тость есть его истинно лич­ное каче­ство, про­яв­лен­ное наи­бо­лее полно и ярко. “Бог ведет вос­пи­та­ние к нашей пользе, не с тем, чтобы полу­чить от нас что-нибудь, – пишет Фео­фи­лакт Бол­гар­ский, – но чтобы еще более при­об­щить нас к Его свя­то­сти, т.е. к чистоте Его. Итак, вос­пи­та­ние есть при­об­ще­ние к свя­то­сти” (8, 664).

Лич­ный харак­тер хри­сти­ан­ской свя­то­сти теперь пони­ма­ется, увы, слиш­ком мало. Однако именно при­бли­же­ние к этому иде­алу углуб­ляет, дает новый рас­цвет инди­ви­ду­аль­ным чер­там. Про­яв­ля­ются новые спо­соб­но­сти, позади оста­ются недо­статки и сла­бо­сти есте­ства. Апо­столы, уче­ники Хри­стовы – вче­раш­ние рыбаки и зем­ле­пашцы – обра­щают к вере целые страны, изъ­яс­няют глу­бины Писа­ния и бого­сло­вия; про­ник­но­вен­ное слово св. Иоанна Зла­то­уста, побуж­да­е­мое рели­ги­оз­ным вооду­шев­ле­нием, дохо­дит до самых вер­шин ора­тор­ского искус­ства; отрок Вар­фо­ло­мей, “отста­ю­щий” или “неуспе­ва­ю­щий”, как выра­зи­лись бы теперь, уче­ник школы, вырас­тает в пре­по­доб­ного Сер­гия, все­рос­сий­ского игу­мена и настав­ника. Каж­дого из свя­тых мы оттого и вос­по­ми­наем отдельно, по имени, что явственно ощу­щаем раз­ли­чие в их обра­зах и харак­те­рах, их раз­ные даро­ва­ния и наклон­но­сти. Пре­по­доб­ный батюшка Сера­фим – теп­лый и свет­лый, пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский – вели­ко­душ­ный и вели­ча­вый, свя­ти­тель Нико­лай – спо­кой­ный и стро­гий, веч­ный стран­ник среди скор­бя­щих и обез­до­лен­ных, кня­гиня Ольга – стро­гая, целе­устрем­лен­ная, испол­нен­ная осо­бой и ред­кост­ной, жен­ской дер­жав­ной муд­ро­сти. Уни­вер­саль­ное, общее у всех угод­ни­ков Божиих только одно – это устрем­ле­ние к Богу и сво­бода от гре­хов­ных влечений.

По суще­ству, в свя­то­сти наша лич­ность только и про­сту­пает со всей своей силой и ясно­стью. Отцы гово­рят: мы нынеш­ние – это только начатки новых существ. Тай­но­ви­дец св. Иоанн Бого­слов сви­де­тель­ствует о том же: Воз­люб­лен­ные! мы теперь дети Божий; но еще не откры­лось, что будем. Знаем только, что, когда откро­ется, будем подобны Ему, потому что уви­дим Его, как Он есть (1 Ин. 3, 2). И дело не в том, разу­ме­ется, чтобы фан­та­зи­ро­вать о необы­чайно высо­ких спо­соб­но­стях и доб­ро­де­те­лях своих чад, кото­рых пока еще нет и может не про­явиться. Нужно, бла­го­го­вея пред тай­ной их душ, молит­венно и тер­пе­ливо при­бли­жать каж­дого ребенка к нему самому, тому – насто­я­щему в Боге, а не дей­ство­вать по какой-нибудь меха­ни­че­ской, искус­ственно при­ду­ман­ной, често­лю­би­вой или удоб­ной для стар­ших программе.

Мы при­выкли обра­щать вни­ма­ние детей на то, что они плохо делают. Но ведь глав­ная-то беда не в том, что пло­хое делают, а в том, что не ста­ра­ются делать хоро­шее. Его ругают, и чело­век понял, что он – пло­хой. Но глав­ная гре­хов­ность – несо­от­вет­ствие иде­алу, свя­то­сти. Что такое пока­я­ние? Это изме­не­ние в сто­рону иде­ала, свя­то­сти. Если у меня есть только виде­ние откло­не­ния, а не дви­же­ние к иде­алу – это самое пло­хое. Самые наши грехи – не в дела­ние, а в неде­ла­нии. Когда взрос­лый чело­век при­хо­дит и гово­рит, что гре­хов у него осо­бых нет, это сви­де­тель­ство непо­ни­ма­ния им цели своей жизни (3, 126).

Почему мы почи­таем свя­тых? Они усо­вер­ши­лись, при­шли в пол­ноту, стали в пря­мом смысле насто­я­щими людьми. Почему мы счи­таем себя недо­стой­ными их? Они достигли того, что для нас есть желан­ная, но, увы, часто остав­ля­е­мая цель жизни.

Можно ска­зать даже, что для хри­сти­ан­ства наи­бо­лее реальна именно мета­фи­зи­че­ская, пре­об­ра­жен­ная сто­рона бытия, тогда как види­мый, мате­ри­аль­ный поря­док вещей по мере обнов­ле­ния Духом ста­но­вится все более незна­чи­тель­ным, эфе­мер­ным. Мисти­че­ский реа­лизм, рав­не­ние по бого­че­ло­ве­че­ской свя­то­сти есть исклю­чи­тель­ная пози­ция хри­сти­ан­ства. Именно эту высо­кую пер­спек­тиву при­зы­вает учи­ты­вать апо­стол Петр, когда напо­ми­нает, что хри­сти­ане – род избран­ный, цар­ствен­ное свя­щен­ство, народ свя­той, люди, взя­тые в удел… (I Пет. 2, 9).

В Еван­ге­лии посто­янно скво­зят нотки, кото­рые застав­ляют сла­до­страст­ную и бояз­ли­вую душу неуютно поежи­ваться: Никто, воз­ло­жив­ший руку свою на плуг и ози­ра­ю­щийся назад, не бла­го­на­де­жен для Цар­ствия Божия (Лк. 9, 62). Отверг­нись себя, и возьми крест свой, и сле­дуй за Мною; ибо кто хочет душу свою сбе­речь, тот поте­ряет ее, а кто поте­ряет душу свою ради Меня, тот обре­тет ее (Мф. 16, 24–25). Ищите же прежде Цар­ства Божия и правды Его, и это все при­ло­жится вам (Мф. 6, 33). И через апо­столь­ские посла­ния также про­хо­дит настой­чи­вое предо­сте­ре­же­ние веру­ю­щим: Не сооб­ра­зуй­тесь с веком сим, но пре­об­ра­зуй­тесь обнов­ле­нием ума вашего! Про­хо­дит образ мира сего! Дружба с миром есть вражда про­тив Бога! (Рим. 12, 2; 1 Кор. 7, 31; Иак. 4, 4).

И в этой посто­ян­ной оглядке на свя­тость заклю­чен весь сек­рет педа­го­ги­че­ского сми­ре­ния. Как известно, в осно­ва­ние вся­кого духов­ного дела­ния хри­сти­а­нина должно лечь сми­рен­ное, сокру­шен­ное, даже уни­чи­жи­тель­ное мне­ние о себе и своих спо­соб­но­стях. В отно­ше­нии педа­го­гики это как будто не вполне ясно: как это можно – при­сту­пать к воспитанию:

учить, настав­лять, тре­бо­вать и нака­зы­вать – не дове­ряя себе самому? Но, как гово­рит свт. Тихон Задон­ский, сми­ре­ние “не смот­рит на то, что имеет, но рас­суж­дает и ищет, чего не имеет”. Это зна­чит, что вос­пи­ты­вать ребенка нужно, отсчи­ты­вая не столько шаги впе­ред (чего ребе­нок не знал, а теперь знает; каких пра­вил не соблю­дал, а теперь соблю­дает), сколько ори­ен­ти­ру­ясь на недо­ста­ю­щее до совершенства.

Свя­тость есть не только непри­част­ность греху, но и при­част­ность свя­то­сти Божией (см.: Лев. 11, 44), Его правды, добра, любви, мило­сер­дия, состра­да­ния, твор­че­ского, дея­тель­ного изли­я­ния мило­сти, света и бла­жен­ства на все окру­жа­ю­щее, на вся­кое живое созда­ние, , самое незна­чи­тель­ное, вышед­шее из рук Божиих. Этой свя­то­стью Божией про­ник­нута, живет и дышит ею Хри­стова Цер­ковь, освя­ща­е­мая живу­щим и пре­бы­ва­ю­щим в ней Свя­тым Духом. Цер­ковь явля­ется источ­ни­ком свя­то­сти для при­над­ле­жа­щих к Ней веру­ю­щих. Стать при­част­ни­ком свя­то­сти Божией – в этом и состоит цель хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния и всей жизни (9, 2–3).

Иска­ние воли Божией о детях не должно, разу­ме­ется, похо­дить на сует­ли­вое, экзаль­ти­ро­ван­ное любо­пыт­ство, начер­та­ние каких-нибудь гран­ди­оз­ных про­ек­тов и пла­нов на буду­щее или холод­ный ана­лиз в духе нынеш­ней психологии.

В вос­пи­та­нии детей ни зна­ние дет­ской пси­хо­ло­гии, ни даже тон­кая инту­и­ция в отно­ше­нии соб­ствен­ных детей сами по себе не при­ве­дут к Веч­ной Жизни, к Богу, если мы не будем также при­зы­вать Боже­ствен­ную бла­го­дать своей молит­вой. Нам необ­хо­димо молиться – утром, вече­ром, во вся­кий момент, когда мы нуж­да­емся в том, чтобы узнать волю Божию и научиться рас­по­зна­вать вну­ше­ния Божий (10, 15).

Дей­ствие Про­мысла в судь­бах таин­ственно. Дух долго ведет “изви­ли­стыми путями”, по слову Иисуса сына Сира­хова, долго “мучит” чело­века своим води­тель­ством. Порой на пути ко взрос­ле­нию воз­можны самые стран­ные, не зави­ся­щие от види­мых внеш­них при­чин зиг­заги и петли, замед­ле­ния и уско­ре­ния. Смысл их изве­стен лишь Богу да еще любя­щему, чут­кому сердцу. Только сердце под­ска­жет, где грань между невин­ной шало­стью и про­ступ­ком, слу­чай­ной оплош­но­стью и опас­ной тен­ден­цией, отдель­ной неуда­чей и бес­та­лан­но­стью, слу­чай­ным, вре­мен­ным инте­ре­сом и посто­ян­ным, серьез­ным увле­че­нием. Нужно уметь сгла­жи­вать част­но­сти, выде­ляя из них глав­ную суть, не заост­рять излишне вни­ма­ние на том, что слу­чайно и пре­хо­дяще, тер­петь и пере­жи­дать, когда обсто­я­тель­ства не зави­сят от нас, беречь дове­рие и щадить силы ребенка. Учесть и преду­смот­реть все это “от ума” невоз­можно – годится лишь соб­ствен­ный опыт духов­ной жизни. Опыт любви и сми­ре­ния, кото­рый посте­пенно при­от­кры­ва­ется тому, кто живет в Церкви и чает при­бли­зиться к святости.

В преж­ние вре­мена матери и отцы затем и везли детей к опыт­ным стар­цам, чтобы чистыми устами близ­кого к свя­то­сти чело­века воз­ве­щена была воля Гос­подня о наи­бо­лее важ­ных вещах: отда­вать ли в уче­ние, бла­го­слов­лять ли на брак, отпус­кать ли в дру­гое место житель­ства? Зна­че­ние бла­го­сло­ве­ния Церкви и в наши дни не умень­ши­лось, но про­зор­ли­вых настав­ни­ков мало, почти уже нет, так что роди­те­лям оста­ется самим искренне вопро­шать Бога о судьбе своих чад, сми­ренно и тер­пе­ливо ожи­дая Гос­под­ней мило­сти. Все напря­же­ние, весь дра­ма­тизм нашей педа­го­гики объ­яс­ня­ется именно этим: не до конца еще созна­вая себя и логику сво­его жиз­нен­ного кре­ста, взрос­лый при­зван руко­во­дить ребен­ком. Хри­сти­ан­ская жизнь цели­ком есть позна­ние чело­ве­ком воли Божией о себе и испол­не­ние ее. В вос­пи­та­нии эта слож­ность удва­и­ва­ется: взрос­лый одно­вре­менно вопро­шает Бога не только о себе самом, но и о ребенке. И все-таки каж­дый из хри­стиан, даже едва только пере­сту­пив­ший порог храма, начи­нает в себе обре­тать это виде­ние воз­мож­ных путей и спо­со­бов при­зы­ва­ния бла­го­дати, накап­ли­вает свой соб­ствен­ный фонд сви­де­тельств о Про­мысле Божием.

Немыс­лимо пред­ло­жить гото­вые реше­ния про­блем, кото­рые могут воз­ник­нуть в любой момент в тече­ние мно­гих лет, или гото­вые советы для ситу­а­ции, кото­рые могут еже­часно изме­няться; ибо говоря о вос­пи­та­нии детей, мы гово­рим о чело­ве­че­ских отно­ше­ниях и лич­ной сво­боде. Для роди­те­лей-хри­стиан может быть только еди­ное “пра­вило”: спра­ши­вать Бога в горя­чей молитве.

Тем, кто имеет дело с детьми, хорошо по утрам так молиться: ”Гос­поди Боже, Ты один зна­ешь это чадо Твое, его сердце, его нужды, его буду­щее. Помоги мне не оши­биться в моем обще­нии с ним сего­дня!” Под обще­нием мы пони­маем все наши дела, слова и поступки – не только наши раз­го­воры о Боге. Мы должны носить в себе убеж­де­ние, что Бог готов кос­нуться сердца каж­дого человека.

Но в то же время наша молитва за люби­мых детей при­чи­няет нам непре­стан­ную внут­рен­нюю боль. Легче гово­рить, чем молиться. Необ­хо­димо пону­дить себя на молитву, потому что только такие попытки доста­вят нам опыт­ность. Таково уче­ние свя­тых (10, 23).

Согласно кате­хи­зису мит­ро­по­лита Мос­ков­ского Фила­рета (Дроз­дова), Про­мы­сел Божий есть непре­стан­ное дей­ствие Все­мо­гу­ще­ства, Пре­муд­ро­сти и Бла­го­сти Божией, кото­рым Бог сохра­няет бытие и силы всего сотво­рен­ного, направ­ляет их к бла­гим целям, вся­кому добру вспо­мо­ще­ствует, воз­ни­ка­ю­щее через уда­ле­ние от добра зло пре­се­кает или поправ­ляет и обра­щает к доб­рым послед­ствиям, (11, 104; кур­сив везде А.Р.) – а это и есть вос­пи­та­ние в его хри­сти­ан­ском значении.

Может ли быть ремень надежным педагогическим средством?

Любовь совер­шенно меняет смысл педа­го­ги­че­ской дис­ци­плины: не запре­тить про­сту­пок, а про­бу­дить в дет­ской душе ощу­ще­ние насто­я­щей, духов­ной сво­боды. Если эта цель дости­га­ется, то даже во время стро­гого нака­за­ния ребе­нок заме­чает, что его любят, что к стро­го­сти стар­шего побуж­дает не раз­дра­же­ние (я пре­ду­пре­ждал, а он за свое!), не жела­ние сбыть с рук и про­дол­жать жить соб­ствен­ной жиз­нью (если к вечеру не при­го­то­вишь уроки, полу­чишь еще!), но забота о его под­лин­ном благе, некая выс­шая целесообразность.

Про­блемы телес­ных нака­за­ний при вос­пи­та­нии любо­вью, как пра­вило, про­сто не суще­ствует. До телес­ных нака­за­ний дело редко дохо­дит – это, пожа­луй, самый мало­эф­фек­тив­ный и непред­ска­зу­е­мый по послед­ствиям тип вос­пи­та­ния, осо­бенно если меры физи­че­ского воз­дей­ствия при­ме­нять к детям часто.

Св. Иоанн Зла­то­уст, каса­ясь мер нака­за­ния детей, гово­рит, что роди­те­лям больше подо­бает нака­зы­вать своих чад стро­гим тоном голоса и пре­ду­пре­жде­нием, нежели мерами физи­че­ского воз­дей­ствия. Гне­ва­ясь, не согре­шайте (Еф. 4, 26). Если гнев необ­хо­дим, после того как крот­кие упреки не подей­ство­вали, это дол­жен быть гнев любви, про­ис­хо­дя­щий не из жела­ния пре­об­ла­дать, а из жела­ния научить, что хорошо, а что плохо. Гнев – это не выход наших стра­стей, а педа­го­ги­че­ское ору­дие. Св. Иоанн Зла­то­уст гово­рит: “Как только заме­тишь, что страх (тво­его выго­вора) дей­ствует на ребенка, попрч­дер­жись, ибо при­рода наша нуж­да­ется в послаблении”.

Св. Иоанн Зла­то­уст сове­тует отцу, собрав­ше­муся отго­ва­ри­вать сына от посе­ще­ния непри­стой­ного зре­лища, гово­рить с ним так; “Сын мой, эти спек­такли, на кото­рых можно уви­деть (…), не достойны сво­бод­ного чело­века. Если ты можешь пору­читься, что ты не услы­шишь и не уви­дишь ничего непри­стой­ного, то можешь пойти. Но невоз­можно там не услы­шать непри­стой­но­стей. А тако­вые вещи не достойны тво­его взора”. Он добав­ляет: “И говоря так, нежно поце­луй его, заключи его в твои объ­я­тия, пока­зы­вая ему любовь свою. И так успо­кой его”.

Если отно­ше­ния ребенка к роди­те­лям уже уста­но­ви­лись и еспи ребе­нок дове­ряет им и ува­жает их, то ино­гда про­сто стро­гого или печаль­ного выра­же­ния лица доста­точно, чтобы ребе­нок осо­знал, что он совер­шил про­сту­пок (10, 26).

Кли­мент Алек­сан­дрий­ский, автор трак­тата “Педа­гог” (П‑П1 вв.), ясно опре­де­ляет роль и воз­мож­ное место взыс­ка­ний при вос­пи­та­нии: “Метод стро­гий для пра­виль­но­сти в вос­пи­та­нии детей полезен;

он имеет зна­че­ние необ­хо­ди­мого при вос­пи­та­нии вспо­мо­га­тель­ного сред­ства” (2, 33; здесь и далее кур­сив А.Р.). Дис­ци­плина и нака­за­ния явля­ются, как видим, неза­ме­ни­мыми под­дер­жи­ва­ю­щими, слу­жеб­ными сред­ствами. Основ­ная же цель вос­пи­та­ния, по мне­нию автора, состоит “в усмот­ре­нии истины по пря­мому направ­ле­нию к Богу, в неустан­ном отпе­чат­ле­нии на себе дел вечно-цен­ных” (2, 33). Обра­тим вни­ма­ние: не вос­пи­та­тель, но сам вос­пи­ту­е­мый усмат­ри­вает истину и “отпе­чат­ле­вает на себе дела вечно-цен­ные”. Этим под­чер­ки­ва­ется актив­ная, а не пас­сив­ная роль ребенка, его сво­бод­ная воля как глав­ный при вос­пи­та­нии фак­тор. Важно не то, что ребе­нок по насто­я­нию стар­ших выпол­нил или от чего удер­жался. Глав­ное, что ока­за­лось напе­чат­лено в его сердце и памяти сво­бод­ным его про­из­во­ле­нием. Роль же роди­те­лей и настав­ни­ков в том, чтобы напра­вить ребенка на само­сто­я­тель­ный труд, создать луч­шие усло­вия к этому.

Автор трак­тата “Педа­гог” усмат­ри­вает в вос­пи­та­нии пря­мую ана­ло­гию с лекар­ским делом. Он ста­вит страсть в срав­не­ние с “гной­ным наро­стом” души и видит два спо­соба спра­виться с нею: через пори­ца­ние (стро­гие меры, кото­рыми, как скаль­пе­лем, вскры­ва­ются и очи­ща­ются внут­рен­ние язвы) и уве­ща­ние (т.е. любя­щий, раз­мяг­ча­ю­щий дет­скую душу под­ход). Послед­нее можно срав­нить с дие­ти­че­ским пра­ви­лом, кото­рое, как и в слу­чае болезни телес­ной, “сове­тует [немощ­ной душе], что ей должно в себя при­ни­мать, и запре­щает, чем не должна она питаться” (2, 33).

Дру­гими сло­вами, смотря по складу ребенка и обсто­я­тель­ствам, сле­дует раз­ли­чать, как и к кому при­ме­нять стро­гость и мяг­кость. К каж­дому слу­чаю нужно уметь подо­брать вер­ный рецепт или спо­соб лече­ния: к одним будьте мило­стивы, с рас­смот­ре­нием, а дру­гих стра­хом спа­сайте, истор­гая из огня… (Иуд. 1, 22–23). Этот апо­столь­ский завет озна­чает, что необ­хо­димо хорошо чув­ство­вать душу ребенка: на одни натуры нака­за­ние дей­ствует отри­ца­тельно – душа замы­ка­ется, ухо­дит вглубь, рож­дает упрям­ство, а дру­гих отрезв­ляет и при­во­дит к сми­ре­нию. Цель уве­ща­ния, – пишет апо­стол Павел, – есть любовь от чистого сердца и доб­рой сове­сти и нели­це­мер­ной веры (1 Тим. 1, 5).

Тот про­стой факт, что разум и чув­ства наши стоят в тес­ной связи с телом, хорошо изве­стен по аске­ти­че­ской прак­тике. Прп. авва Доро­фей гово­рит, что “душа по пре­ступ­ле­нию запо­веди неко­то­рым обра­зом стала как бы нечто еди­ное с телом, и вся сде­ла­лась пло­тью, как бы сост­раж­дет телу и сочув­ствует во всем, что дела­ется с телом” (12, 48). Поэтому у отцов и учи­те­лей Церкви нельзя нигде встре­тить кате­го­ри­че­ского запрета нака­за­ний. Инте­ре­сен, к при­меру, такой эпи­зод из “Откро­вен­ных рас­ска­зов странника…”:

Слу­жив­ший мне маль­чик был с быст­рыми спо­соб­но­стями и все дела мои домаш­ние исправ­лял: уби­рал ком­нату, топил печь, варил мне кашицу, грел само­вар. Но при всем этом он был чрез­вы­чайно резв и неумол­ка­е­мый шалун, бес­пре­станно бегал, сту­чал, кри­чал, рез­вился… Ника­кие угрозы и нака­за­ния не воз­дер­жи­вали его от шало­стей. Вот я и при­ду­мал такое сред­ство: стал сажать его у себя в ком­нате на ска­ме­ечку, при­ка­зы­вая, чтобы он гово­рил Иису­сову молитву. Это сна­чала ему чрез­вы­чайно не понра­ви­лось, и он вся­че­ски от сего укло­нялся и поча­сту умолкал.

Я, чтобы заста­вить его испол­нять мое при­ка­за­ние, клал возле себя розгу. Когда он гово­рил молитву, я спо­койно читал книгу, или слу­шал, как он про­из­но­сит. Но лишь только он замол­чит, я пока­зы­ваю ему розгу, и он, испу­гав­шись, опять при­ни­мался за молитву. По неко­то­ром вре­мени я заме­тил, что уже розги не нужно, маль­чик стал охот­нее и усерд­нее испол­нять мое при­ка­за­ние; далее я усмот­рел совер­шен­ную пере­мену в его рез­вом харак­тере, он стал тих и мол­ча­лив, и домаш­ние работы отправ­лял успеш­нее. Это меня пора­до­вало, и я начал более давать ему сво­боды. Нако­нец, что вышло? Он так при­вык к молитве, что почти все­гда и при вся­ком деле тво­рил ее без вся­кого моего понуж­де­ния. Когда я спра­ши­вал его об этом, он отве­чал, что непре­одо­лимо ему хочется все­гда тво­рить молитву. Что же ты при сем чув­ству­ешь? Ничего, только я чув­ствую, что мне бывает хорошо, когда я говорю молитву. Да как же, хорошо? Не знаю, как ска­зать. Весело, что ли? Да, весело (13, 115–116).

Невоз­можно, конечно, рас­смат­ри­вать этот при­мер как уни­вер­саль­ное пра­вило или методу, осо­бенно в обу­че­нии детей духов­ным пред­ме­там и навы­кам. Однако отча­сти можно при­знать, что в вос­пи­та­нии неко­то­рых типов натур телес­ные уроки дают луч­шие резуль­таты в срав­не­нии с самыми тща­тель­ными сло­вес­ными уве­ща­ни­ями или мяг­ко­стью обхож­де­ния. В этих слу­чаях можно видеть, как после реши­тель­ного взыс­ка­ния дети тут же “при­хо­дят в себя”, словно очнув­шись и сбро­сив с души только что тяго­тив­шие их свое­во­лие и исте­рич­ность. На прак­тике убеж­да­ешься в спра­вед­ли­во­сти слов св. Гри­го­рия Паламы: “Когда мы увле­ка­емся гре­хов­ным рас­по­ло­же­нием, то мы осво­бож­да­емся не только от вла­сти Бога, но также и от при­су­щей нам при­род­ной сдер­жан­но­сти” (8, 363).

Бывает, за нака­за­нием почти сразу при­хо­дят рас­ка­я­ние, слезы, ребе­нок неожи­данно тянется к взрос­лому, говоря ему самые неж­ные, самые про­ник­но­вен­ные слова, кото­рые всего несколько минут назад, в капризе или при­падке упрям­ства, каза­лись невоз­мож­ными. Все это сви­де­тель­ствует, что время и форма нака­за­ния были выбраны роди­те­лем пра­вильно, а отно­ше­ния между ним и ребен­ком не только не постра­дали от стро­го­сти, но стали еще более тесны и здравы. В конце кон­цов, в повсе­днев­ной педа­го­ги­че­ской прак­тике можно часто встре­тить такие при­меры, когда ребе­нок словно бы играет со взрос­лым, нарочно вызы­вая того на реши­тель­ные и быст­рые ответ­ные меры. Про­эк­за­ме­но­вав этим гра­ницы роди­тель­ской или учи­тель­ской стро­го­сти и полу­чив долж­ный отпор, он опытно удо­сто­ве­ря­ется, что двери педа­го­ги­че­ского про­стран­ства на надеж­ных запо­рах и тот­час же успо­ка­и­ва­ется, далее уже посту­пая с пол­ным дове­рием и послу­ша­нием к старшему.

Нужно только не упус­кать из виду, что совре­мен­ность рано вну­шает, как норму, идею непри­кос­но­вен­но­сти, так что вос­пи­та­ние одной только стро­го­стью в наши дни тре­бует еще более осто­рож­ного при­ме­не­ния, чем когда-либо ранее. При­зыв апо­стола Павла к отцам не раз­дра­жать детей, дабы они не уны­вали (Кол. 3, 21), – лучше всего отра­жает суще­ство хри­сти­ан­ского взгляда на дис­ци­плину: как только дети начи­нают раз­дра­жаться и уны­вать от запре­тов и нака­за­ний, стро­гость ста­но­вится не только педа­го­ги­че­ски неоправ­данна, но и вредна.

Какое уди­ви­тель­ное вни­ма­ние обна­ру­жи­вает в этих сло­вах апо­стол к дет­ской душе! Дети, дей­стви­тельно, легко уны­вают от холод­ного, гру­бого слова, а уны­ние есть самый страш­ный враг души, осо­бенно дет­ской, обре­ка­ю­щий ее на духов­ное бес­пло­дие, на духов­ную смерть. Не раз­дра­жайте, не выво­дите детей из духов­ного рав­но­ве­сия, из состо­я­ния внут­рен­него мира, кото­рое есть необ­хо­ди­мое усло­вие пра­виль­ного духов­ного роста и счаст­ли­вой жизни, не озлоб­ляйте детей соб­ствен­ной раздражительностью.

Все настав­ле­ния апо­стола, дава­е­мые им супру­гам, роди­те­лям и детям, направ­лены к одной цели – свя­зать их всех между собой внут­рен­ним сою­зом любви во имя Гос­подне и тем пре­вра­тить их в семей­ный союз, в домаш­нюю цер­ковь (Флм. 1, 2 и др.).

(Прот. Сер­гий Чет­ве­ри­ков. “О хри­сти­ан­ской семье”) (14, 267).

При этом нельзя думать, что только телес­ными нака­за­ни­ями мы можем перейти грань недо­пу­сти­мого наси­лия над ребен­ком. Педа­го­ги­че­ский прес­синг бывает не все­гда жест­ким по форме. Наи­бо­лее тягостна и болез­ненна, как о том пишет В. Зень­ков-ский, именно мяг­кая, обле­чен­ная в формы бес­край­ней заботы и неж­но­сти, мелоч­ная опека:

Роди­тели нико­гда не при­нуж­дают, а только упра­ши­вают, – поэтому дитя не может реа­ги­ро­вать грубо или озлоб­ленно на то, что ему не дают сво­боды. Все обле­чено в неж­ные формы любви, оно живет как бы под стек­лян­ным кол­па­ком, в душ­ной атмо­сфере оран­же­реи. Оно не знает све­жего воз­духа, оно не делает оши­бок, ибо все обду­мано, все пре­ду­пре­ждено любя­щими роди­те­лями. Ребенку не нужно думать, не нужно решать ника­ких вопро­сов – все готово, все обду­мано зара­нее – и ребенку оста­ется только слу­шать роди­те­лей и выпол­нять их советы. Для чувств ребенка, для его жела­ний нет про­стора: соци­ально-пси­хи­че­ское стес­не­ние здесь очень сильно, ибо все то, в чем дети выхо­дят за пре­делы желан­ного для роди­те­лей, роди­тели оста­нав­ли­вают – и делают это так нежно, так лас­ково, что ребе­нок даже и не заме­чает, что жела­ния его подавлены.

Чтобы сде­лать неза­мет­ным дав­ле­ние, роди­тели его обле­кают в неж­ные формы, сопро­вож­дают какими-либо неожи­дан­ными удо­воль­стви­ями. А то, что роди­тели счи­тают допу­сти­мым, то уже все зара­нее обду­мано и при­го­тов­лено. Ини­ци­а­тиве ребенка не на чем про­явиться: это – заби­тое, обез­ли­чен­ное дитя, теря­ю­щее спо­соб­ность иметь свои жела­ния. Яркие, силь­ные чув­ства уже не рас­цве­тают в душе, и на всей лич­но­сти лежит печать бес­фор­мен­но­сти, недо­раз­ви­тия (15, 128–129).

Пси­хо­логи и педа­гоги при­во­дят много при­ме­ров, когда именно роди­тели, неумело и неуме­ренно опе­ка­ю­щие ребенка, ста­но­вятся глав­ной при­чи­ной неудач его взрос­лой жизни. “Плохо ломать ребенка, – гово­рят опыт­ные педа­гоги, – но еще опас­ней его посто­янно гнуть”. Дав­ле­ние осо­бенно отра­жа­ется на рели­ги­оз­ном чув­стве. По ана­ло­гии с мате­рью и отцом, дети вос­при­ни­мают Бога не любя­щим и забот­ли­вым Небес­ным Роди­те­лем, но авто­ри­тар­ным и само­управ­ным вла­ды­кой, и сердце их закры­ва­ется для благодати.

Не сле­дует ни пол­но­стью отсе­кать волю у юноши, ни поз­во­лять про­яв­ляться ей во всех слу­чаях, но будем вос­пи­ты­вать их с ран­него воз­раста в том, чтобы, когда сами они под­вер­га­ются неспра­вед­ли­во­сти, пере­но­сить это, если же уви­дят кого-либо оби­жа­е­мым, то храбро высту­пить на помощь и долж­ным обра­зом защи­тить истя­за­е­мого (16, 223).

Наша педа­го­ги­че­ская задача совсем не в том, чтобы сло­мить волю ребенка или уни­что­жить ее (как при выездке моло­дой лошади), пол­но­стью под­чи­няя его лич­ность своей. Если мы сокру­шим волю ребенка, мы лишим его того, что состав­ляет обя­за­тель­ную при­над­леж­ность сво­бод­ной чело­ве­че­ской лич­но­сти и необ­хо­ди­мое ору­жие в борьбе хри­сти­а­нина за выжи­ва­ние. Чело­веку нужна его воля, чтобы совер­шить свой путь в этом мире, чтобы не остаться в пол­ной зави­си­мо­сти от домаш­ней обста­новки, – а эта чрез­мер­ная зави­си­мость обычно дает о себе знать, когда он остав­ляет дом, сде­лав­шись взрос­лым (11, 41).

Наши безмолвные стражи

Внеш­ний регла­мент – дис­ци­плина, тра­ди­ции, пра­вила – слу­жит не только тому, чтобы пре­се­кать зло, но и чтобы обра­щать добро в навык, в при­вычку. Об этой поло­жи­тель­ной, сози­да­ю­щей роли тра­ди­ций и дис­ци­плины гово­рится зна­чи­тельно реже, а между тем зна­че­ние их для вос­пи­та­ния зна­чи­тельно выше мер порицания.

Чрез­вы­чайно важно зна­че­ние хоро­ших при­вы­чек в жизни детей и под­рост­ков; осо­бенно много при­вы­чек раз­ви­ва­ется в семье. Очень важно, напри­мер, раз­вить в детях при­вычку каж­дое нача­тое дело дово­дить до конца. Этой при­выч­кой созда­ется чув­ство боль­шей ответ­ствен­но­сти за каж­дое пред­при­ни­ма­е­мое дело, боль­шая углуб­лен­ность жела­ний и при­об­ре­та­ется опыт пре­тво­ре­ния жела­ний в дело. Конечно, семей­ная вос­пи­та­тель­ная среда осо­бенно бла­го­при­ятна для того, чтобы укре­пить эту при­вычку без подав­ле­ния ребенка. При раз­ви­тии при­вы­чек у ребенка не нужно про­яв­лять, однако, неснос­ной для детей настой­чи­во­сти, иначе при­вычка будет под­дер­жи­ваться только рам­кой семьи, и по уда­ле­нии послед­ней при­вычка будет с радо­стью отбра­сы­ваться как про­тив­ное бес­по­ко­я­щее иго. Уме­лое созда­ние разум­ных при­вы­чек (как физи­че­ского, так и соци­ально-пси­хи­че­ского харак­тера) сохра­няет их на всю жизнь (15, 301).

Любой чело­век, а в осо­бен­но­сти сооб­ще­ство людей, создают или пере­ни­мают извне при­выч­ные, сте­рео­тип­ные при­емы и прин­ципы пове­де­ния – харак­тер­ную манеру обще­ния, мимику, жесты, пред­по­чте­ния, вкусы, обык­но­ве­ние каким-то опре­де­лен­ным, услов­лен­ным обра­зом совер­шать про­стые и повто­ря­ю­щи­еся дей­ствия. Тра­ди­ции и при­вычки гос­под­ствуют в обще­стве. Только через них люди спо­собны пони­мать друг друга и выпол­нять общие дей­ствия. Даже язык – основ­ное ком­му­ни­ка­тив­ное сред­ство – можно рас­смат­ри­вать как тра­ди­цию и при­вычку вер­бально выра­жать мысли, поня­тия и образы. [7]

Корни куль­тур­ных, исто­рико-наци­о­наль­ных, духов­ных тра­ди­ций ухо­дят далеко вглубь веков и дви­же­ний души. Харак­тер или, как чаще гово­рится сего­дня, мен­та­ли­тет народа, уклад дома, цер­ков­ные риту­алы – все это сово­куп­но­сти при­вы­чек и пра­вил. Как мате­рин­ская утроба телесно гото­вит ребенка к выходу в мир, так лоно семьи и куль­туры вына­ши­вает и вскарм­ли­вает чело­века в умствен­ном, эмо­ци­о­наль­ном, твор­че­ском, нрав­ствен­ном и духов­ном аспек­тах. Среди мно­же­ства раз­ных обы­чаев и при­вы­чек чело­век появ­ля­ется на свет и взрос­леет, дышит их атмо­сфе­рой, впи­ты­вает их каж­дой кле­точ­кой сво­его суще­ства. Поэтому отпе­ча­ток обы­чаев и уклада очень устой­чив. Даже если, к при­меру, под­ро­сток вос­стает про­тив роди­тель­ских прин­ци­пов жизни, то после, взрос­лея, он неожи­данно откры­вает в себе те же склон­но­сти и обык­но­ве­ния, что и у отца с матерью.

Правда, тра­ди­ции могут все же меняться: один народ, сопри­ка­са­ясь с дру­гим, берет нечто от взгля­дов и нра­вов сосе­дей; неболь­шая группа людей в чужом окру­же­нии почти неиз­бежно рас­тво­ря­ется, асси­ми­ли­ру­ется. Ребе­нок с дет­ства при­вы­кает к укладу роди­тель­ского дома, тем не менее его соб­ствен­ная семья соеди­няет в себе семей­ные тра­ди­ции уже двух родов сразу – при­шед­шие от обоих супру­гов. При­вычка, обы­чай явля­ются свой­ствами бла­го­при­об­ре­тен­ными, т.е. резуль­та­том вза­и­мо­дей­ствия лич­но­сти и окру­же­ния. Они фор­ми­руют как бы костяк жизни, учат людей выра­жать мысли и чув­ства так, как это удобно и при­нято. А авто­ма­тизм, с каким мы совер­шаем боль­шин­ство повсе­днев­ных дел, раз­гру­жает наше созна­ние от наи­бо­лее моно­тон­ной части работы, помо­гает избег­нуть чрез­мер­ного напря­же­ния, эко­но­мит, бере­жет вни­ма­ние и силы для дел, кото­рые тре­буют боль­шей сосредоточенности.

Между тем, эти полу­осо­знанно вызы­ва­е­мые по при­выч­ному алго­ритму поступки и чув­ства, крайне важны не только для повсе­днев­ной, быто­вой прак­тики жизни, но и в своем духов­ном и нрав­ствен­ном зна­че­нии для души. В част­но­сти, ими во мно­гом опре­де­ля­ется нрав чело­века – общий тон нашей жизни и обще­ния с миром. Задача фор­ми­ро­ва­ния доб­рого нрава и соблю­де­ния его в чистоте явля­ется одной из важ­ней­ших для хри­сти­а­нина. Доста­точно ука­зать, что все еван­гель­ские “запо­веди бла­женств”: бла­женны нищие духом… пла­чу­щие… крот­кие… алчу­щие и жаж­ду­щие правды… мило­сти­вые… чистые серд­цем… и т.д. (см. Мф. 5, 3–11), – опи­сы­вают хри­сти­ан­скую душу не в свой­ствах ее силь­ных поступ­ков, спо­соб­но­стей или свойств харак­тера, но в чер­тах ее нрава.

Именно доб­ро­нра­вие или бла­го­нра­вие как общий настрой и корен­ное свой­ство души, цели­ком, даже, может быть, до конца не ощу­ща­е­мое и не рефлек­си­ру­е­мое ею (у свя­тых отцов это рас­кры­ва­ется поня­ти­ями “цело­муд­рие ” или “про­стая душа”), а не бла­го­че­сти­вое внеш­нее пове­де­ние или силь­ный поло­жи­тель­ный склад ума и харак­тера, рас­смат­ри­ва­ется Пра­во­сла­вием как глав­ный ори­ен­тир для духов­ной работы христианина.

Неко­гда авва Зосима гово­рил о сми­ре­нии, а какой-то софист (уче­ник фило­соф­ской школы – А.Р.), тут нахо­див­шийся, слыша, что он гово­рил и желая понять это в точ­но­сти, спро­сил его: “Скажи мне, как ты счи­та­ешь себя греш­ным, разве ты не зна­ешь, что ты свят? Разве не зна­ешь, что име­ешь доб­ро­де­тели? Ведь ты видишь, как испол­ня­ешь запо­веди: как же ты, посту­пая так, счи­та­ешь себя греш­ным?” Ста­рец же не нахо­дился, какой дать ему ответ, а только гово­рил: “Не знаю, что ска­зать тебе, но счи­таю себя греш­ным”. Софист же наста­и­вал на своем, желая узнать, как это может быть. Тогда ста­рец, не находя, как это объ­яс­нить, начал гово­рить ему со своей свя­той про­сто­той: “Не сму­щай меня, я под­линно счи­таю себя таким”.

Видя, что ста­рец недо­уме­вает, как отве­чать софи­сту, я ска­зал софи­сту: “Не то же ли самое бывает и в софи­сти­че­ском, и вра­чеб­ном искус­ствах? Когда кто хорошо обу­чится искус­ству и зани­ма­ется им, то по мере упраж­не­ния в оном врач или софист при­об­ре­тает неко­то­рый навык, а ска­зать не может и не умеет объ­яс­нить, как он стал опы­тен в деле: душа при­об­рела навык, как я уже ска­зал, посте­пенно и нечув­стви­тельно, чрез упраж­не­ние в искус­стве. Так и в сми­ре­нии: от испол­не­ния запо­ве­дей бывает неко­то­рая при­вычка к сми­ре­нию, и нельзя выра­зить это словом”.

Когда авва Зосима услы­шал это, он обра­до­вался, тот­час обнял меня и ска­зал: “Ты постиг дело, оно точно так бывает, как ты ска­зал”. И софист, услы­шав эти слова, остался дово­лен и согла­сен с ними. (12, 46)

Меха­низм вос­пи­та­ния может быть понят из этого как пере­дача от вос­пи­та­теля дет­ской душе поло­жи­тель­ных навы­ков – но не одного только внеш­него пове­де­ния, поступ­ков или образа рас­суж­де­ний, а навыка самой жизни во всей сово­куп­но­сти соот­вет­ству­ю­щих про­яв­ле­ний. “Именно от того, как мы при­ка­са­емся к детям, как застав­ляем учить уроки и укла­ды­ваем спать, как сме­емся в их при­сут­ствии и рас­ска­зы­ваем о себе – от всего этого зави­сит ста­нов­ле­ние дет­ской души…” (17, 22). Тем более для вос­пи­та­ния рели­ги­оз­ного, име­ю­щего своей зада­чей соеди­нять дет­скую душу с неви­ди­мой духов­ной реаль­но­стью, пер­во­сте­пен­ное зна­че­ние полу­чает навык роди­теля или учи­теля жить в бла­го­нра­вии как един­ственно воз­мож­ное для этого мира веще­ствен­ное сви­де­тель­ство правоты еван­гель­ских истин.

Подоб­ного рода уроки без вся­ких слов, без нароч­ного нази­да­ния пере­да­ются ребенку и прочно усва­и­ва­ются им на буду­щее. Тра­ди­ции и при­вычки поэтому можно назвать без­молв­ными дис­ци­пли­нар­ными стра­жами всей нашей жизни, кото­рым мы под­чи­ня­емся с тем боль­шей про­сто­той и жела­нием, чем меньше их заме­чаем, счи­тая само собой разумеющимися.

В какой семье традиции будут крепки?

Пока­за­тельно, что наи­бо­лее креп­кой пре­ем­ствен­но­стью отли­ча­ются не те семьи, где много рас­суж­дают о луч­шем рас­по­рядке и дис­ци­плине, где спе­ци­ально куль­ти­ви­руют мно­го­чис­лен­ные нормы вза­и­мо­от­но­ше­ний и пове­де­ния. Пра­виль­ная уклад­ность уста­нав­ли­ва­ется сама по себе там, где люди живут пол­но­той общих инте­ре­сов и чувств. Домаш­няя дис­ци­плина спо­собна дер­жаться и на авто­ри­тар­ном реше­нии (и, нужно заме­тить, что ино­гда, во избе­жа­ние боль­шей беды, такой “домо­стро­ев­ский” метод себя отча­сти оправ­ды­вает). Однако по-насто­я­щему устой­чи­вая и пре­ем­ствен­ная уклад­ность воз­ни­кает как русло для наи­бо­лее есте­ствен­ного выра­же­ния пол­ноты отно­ше­ний и чувств в доме. И, что важ­нее всего, именно такой рас­по­ря­док обла­дает пре­иму­ще­ством не про­сто удер­жи­вать детей от их дур­ных наме­ре­ний, но созда­вать про­стую, нена­ду­ман­ную, урав­но­ве­шен­ную, уют­ную, доб­ро­же­ла­тель­ную атмо­сферу вза­им­но­сти и спо­кой­ной уве­рен­но­сти друг в друге, столь необ­хо­ди­мую и пита­тель­ную для юной души.

Будьте бра­то­лю­бивы друг к другу с неж­но­стью; в почти­тель­но­сти друг друга пре­ду­пре­ждайте, – пишет апо­стол Павел, и это, по суще­ству, есть един­ствен­ное уни­вер­саль­ное пра­вило хри­сти­ан­ского “Домо­строя” (Рим. 12, 10). Нам радостно бывает видеть супру­гов – чаще почтен­ные, пожи­лого воз­раста пары, в лицах кото­рых явственно отра­жа­ется дол­гий путь вме­сте. “Сердца бьются в такт”, – такой поэ­ти­че­ский образ при­хо­дит при взгляде на них, пол­ных бла­го­дар­но­сти и зна­ния смысла прой­ден­ных рука об руку лет. Супру­же­ство унесли с собой Адам и Ева из рая, и, несмотря на паде­ние, бла­го­сло­ве­ние Божие семье оста­ва­лось с людьми: “Супру­же­ский союз, – читаем в Треб­нике, [8] – ни пра­ро­ди­тель­ским гре­хом, ниже пото­пом Ное­вым разо­рися”. Неда­ром о друж­ной семье гово­рят: “живут (или жили) по-Божьему”. И это про­стое “по-Божьему” стоит мно­гого, так как инту­и­тивно вме­щает в себя очень важ­ное: живут по образу и подо­бию Бога. Это зна­чит, что сердца тех людей, кто не стал оста­нав­ли­ваться на своем “я”, но дове­рием и любо­вью открылся навстречу дру­гому, – эти сердца как бы настра­и­ва­ются на рай­скую, перво-чело­ве­че­скую “волну”, при­вле­кая к себе бла­го­дать Божию, и та почи­вает на доме, делая его малым подо­бием Едем­ского сада [9].

Дети в еди­ных и пол­ных семьях рас­тут тоже спо­койно и рав­но­мерно. Душа ребенка нахо­дит всю пол­ноту пита­ния (физи­че­ского, умствен­ного, эмо­ци­о­наль­ного, нрав­ствен­ного и духов­ного) в среде род­ного дома, и раз­во­ра­чи­ва­ется широко, остав­ляя в сто­роне все мелоч­ное и част­ное. Домаш­ний уклад и поря­док ребенка не тяго­тят – в них по суще­ству нет ничего искус­ствен­ного, тягост­ного. Дети не торо­пятся убе­жать из дому, менее зави­симы от обще­ствен­ного вли­я­ния. “Един­ство в глав­ном, сво­бода в подроб­но­стях, и над всем этим – любовь”, – так выра­зил блж. Авгу­стин уни­вер­саль­ный прин­цип вся­кого хри­сти­ан­ского обще­жи­тия, и это же есть наи­луч­ший ответ на постав­лен­ный нами вопрос о соот­но­ше­нии сво­боды и при­нуж­де­ния в рам­ках семьи.

Из креп­кой, еди­ной семьи дети выно­сят при­мер разумно и здраво устро­ен­ной жизни, но глав­ное, сами прин­ципы и побуж­де­ния, из кото­рых подоб­ный поря­док исхо­дит. Тра­ди­ция для них – это, конечно же, мно­же­ство милых для сердца подроб­но­стей и атри­бу­тов роди­тель­ского оби­хода, но над всем этим стоит образ цель­ной и сообща согла­со­ван­ной жизни, и именно такую жизнь дети ста­нут нала­жи­вать, когда созда­дут уже соб­ствен­ные семьи.

Любое из пра­вил здесь ценно не само по себе, но тем, какие нужды и чув­ства оно регу­ли­рует или выра­жает. И, если пона­до­бится, легче посту­питься какой-нибудь част­ной своей при­выч­кой или удоб­ством, чтобы сохра­нить и укре­пить глав­ное – общ­ность всех, кто нахо­дится у домаш­него очага.

Иначе обстоят дела в тех семьях, кото­рые охва­чены про­ти­во­сто­я­нием [10]. Не все­гда это самые худ­шие семьи: часто в них есть место вза­им­ным чув­ствам, искрен­ней при­вя­зан­но­сти друг к другу. Супруги нередко желают един­ства и по сердцу имеют его, дороги и близки друг для друга, однако же в целом не могут отыс­кать еди­ную точку сми­ре­ния и рав­но­ве­сия. Не при­ходя к общим при­выч­кам и взгля­дам, они посто­янно колеб­лются из сто­роны в сто­рону – от при­вы­чек и взгля­дов жены к мне­ниям и обык­но­ве­ниям мужа. Дети остро пере­жи­вают это, чув­ствуя раз­ность, нерав­но­мер­ность роди­тель­ских тре­бо­ва­ний. Они рано обре­тают опыт отста­и­ва­ния соб­ствен­ной пози­ции, учатся лави­ро­вать меж двух огней и, конечно, не дове­ряют в душе спра­вед­ли­во­сти дис­ци­пли­нар­ных взыс­ка­ний и правил.

Именно в таких семьях про­блема порядка, регла­мента встает наи­бо­лее остро. Чаще воз­ни­кает и дет­ское непо­ви­но­ве­ние – тихое или явное. Роди­тели то и дело зате­вают стро­гие дис­ци­пли­нар­ные кам­па­нии: берутся за кон­троль домаш­них зада­ний или не отпус­кают ребенка на улицу. Однако вре­мени и сил на это хва­тает недолго, и все воз­вра­ща­ется на круги своя, еще раз под­твер­ждая убеж­де­ние ребенка, что все пра­вила жизни – только пустая, при­ду­ман­ная нарочно для вос­пи­та­ния, при­хоть взрос­лого мира.

Кон­фликт раз­рас­та­ется в под­рост­ко­вые и юно­ше­ские годы, когда моло­дая душа овла­де­вает все боль­шей сво­бо­дой. И часто слу­ча­ется, что даже во взрос­лой, само­сто­я­тель­ной жизни дети упорно ста­ра­ются отстра­ниться от матери и отца, чтобы ничто не напо­ми­нало те роди­тель­ские каче­ства и черты пове­де­ния, кото­рые осо­бенно доса­ждали им в дет­ские годы.

Понятно, что о надеж­ной пре­ем­ствен­но­сти семей­ных тра­ди­ций здесь гово­рить не при­хо­дится. Пра­вила пове­де­ния рас­смат­ри­ва­ются чисто внешне – как догма, как рецепт меха­ни­че­ского пре­одо­ле­ния слож­но­стей. Роди­тели пола­гают, что если удастся между собой “обо всем дого­во­риться”, уло­жить свой быт и вос­пи­та­ние в рамки раци­о­наль­ных и бла­го­че­сти­вых обы­чаев и при­вы­чек по при­меру кого-нибудь из зна­ко­мых или по реко­мен­да­циям пси­хо­лога, то удастся избе­жать, по край­ней мере, самых отча­ян­ных кон­флик­тов и бед­ствий. Отча­сти эти надежды оправ­ды­ва­ются и жизнь течет в боль­шем порядке, но про­блема оста­ется нераз­ре­шен­ной по сути – когда не хва­тает вза­им­ного дове­рия и есте­ствен­но­сти, фор­мально вос­при­ня­тые пра­вила будто “высу­ши­вают” жизнь дома, делая ее, пус­кай более ров­ной, но очень без­вкус­ной и оттого обессиливающей.

Даже когда супруги, при­ходя к вере, пыта­ются пере­ме­нить направ­ле­ние жизни, отго­лоски про­шлого неустрой­ства еще долго дают о себе знать. Тре­бу­ется сугу­бая молитва, сугу­бое пока­я­ние, сугу­бая собран­ность и чистота жизни, чтобы спу­стя дол­гие годы сообща избыть преж­ние про­махи, чтобы исце­ля­ю­щая бла­го­дать Божия покрыла и увра­че­вала заста­ре­лые раны.

Нако­нец, нужно ска­зать и о тре­тьем тине семей, за кото­рыми наш извест­ный фило­соф Иван Ильин закреп­ляет опре­де­ле­ние: рядом-житель­ство. В отли­чие от вме­сте-житель­ства, здесь нет осо­бого инте­реса друг к другу, а зна­чит нет ника­кого устой­чи­вого и посто­ян­ного уклада. Дети сирот­ствуют внут­ренне с пер­вых лет жизни, а вме­ша­тель­ство в их жизнь рядом-житель­ству­ю­щих роди­те­лей бес­си­стемно и нере­гу­лярно. Взрос­лые берутся за вос­пи­та­ние очень неча­сто – под порыв вос­тор­жен­ного настро­е­ния, либо когда ребе­нок черес­чур рас­по­я­сался и досаждает.

С дру­гой сто­роны, общий ход жизни в такой семье может быть более спо­кой­ным и ров­ным, чем в преды­ду­щем при­мере. Никто из чле­нов семьи не обре­ме­няет друг друга, не ищет уча­стия и под­держки, и детям равно при­вольно, как дома, так и на улице. Нельзя вообще гово­рить здесь о фор­ми­ру­ю­щей роли роди­тель­ского вос­пи­та­ния. Общее пра­вило жизни – это отсут­ствие пра­вил, и, повзрос­лев, дети из отчуж­ден­ной семьи ста­нут искать только одного: жить в том един­ствен­ном ритме и русле, кото­рый им дик­туют их соб­ствен­ные жела­ния и удобства.

Дисциплина внутренняя и внешняя

Мы уже выяс­нили, что дис­ци­плина тогда пло­до­творна, когда ее тре­бо­ва­ния при­ни­ма­ются дет­ской душой есте­ствен­ным обра­зом, доб­ро­вольно. Но ясно, что дети не должны внешне только, меха­ни­че­ским обра­зом повто­рять заучен­ные дей­ствия и слова. Такое испол­не­ние пра­вил цер­ков­ного пове­де­ния и нрав­ствен­ных норм, хотя бы и доб­ро­воль­ное, без пону­ка­ний от стар­ших, не может быть целью рели­ги­оз­ного воспитания.

Есть много при­чин и моти­вов, по кото­рым чело­век желает наружно казаться рели­ги­оз­ным, “фари­сей­ствует” в вере. Бывает, что таким обра­зом стре­мятся к высо­кому мне­нию о себе, к одоб­ре­нию и под­держке окру­жа­ю­щих. Можно оста­ваться при храме с целью найти там работу, войти в клир, вообще полу­чить какие-либо жиз­нен­ные пре­иму­ще­ства и удоб­ства. Насто­я­щие вера и хри­сти­ан­ская жизнь все­гда про­ис­хо­дят от сердца и именно там, в тайне “сер­деч­ной клети”, совер­ша­ется все самое важ­ное из отно­ше­ний души с Богом.

Иметь зре­лую рели­ги­оз­ность зна­чит не про­сто много знать о вере и Церкви, быть в храме “своим” и не оши­баться в сло­вах молитв. Таким обра­зом чело­век только ими­ти­рует хри­сти­ан­ство, под­ра­жает рели­ги­оз­ной жизни, а не живет ею по-насто­я­щему. Это напо­ми­нает то, как дети, играя во взрос­лых, изоб­ра­жают на лицах роди­тель­ский гнев и вол­не­ние, вос­про­из­водя харак­тер­ные для взрос­лых мими­че­ские черты, однако совсем не пере­жи­вают в этот момент насто­я­щего чувства.

Пер­во­на­чально мы, разу­ме­ется, при­ни­маем на веру боль­шин­ство из цер­ков­ных пра­вил. Однако со вре­ме­нем их смысл и зна­че­ние в жизни мы должны уже сами понять и про­чув­ство­вать. Именно в обла­сти рели­ги­оз­ных поня­тий, кото­рые нельзя раз­гля­деть и пощу­пать, оце­нить и про­ве­рить логи­че­ски, пас­сив­ное под­чи­не­ние дис­ци­плине опас­ней всего. За фор­мой легко уте­рять содер­жа­ние, и наша духов­ность не ста­нет ничем раз­ли­чаться от наив­ной ими­та­ции при­вы­чек и чувств в дет­ской игре или, что того хуже, от дерз­кой само­уве­рен­но­сти под­ростка, кото­рый стре­мится “добрать в солид­но­сти” чисто внеш­ними гри­ма­сами и ужимками.

Цер­ков­ная дис­ци­плина под­дер­жи­вает общее бла­го­че­сти­вое направ­ле­ние жизни, но сама по себе не решает вопроса: откуда взять силы для испол­не­ния пра­вил? Она в свою оче­редь ищет того, чтоб самой напи­таться от более общих и глу­бо­ких дви­же­ний души: страха Божия, памяти смерт­ной, сокру­ше­ния о гре­хах, состра­да­ния к ближним.

Смысл дис­ци­плины не в вер­но­сти мораль­ным нача­лам, а в регу­ля­ции духов­ной жизни. Дис­ци­плина не имеет ни само­до­вле­ю­щей цен­но­сти, ни зна­че­ния охра­не­ния отвле­чен­ных прин­ци­пов: она не должна подав­лять духов­ную жизнь, если послед­няя при­ни­мает арит­ми­че­ский харак­тер, ибо нет ника­кой цен­но­сти в том, чтобы тор­же­ство­вала отвле­чен­ная мораль как тако­вая. Важно не пове­де­ние, а внут­рен­няя жизнь, не вер­ность отвле­чен­ному прин­ципу, а правда в кон­крет­ной жизни. Нельзя мораль­ные начала абсо­лю­ти­зи­ро­вать и вер­ность им пре­вра­щать в сино­ним правды.

“Бла­го­че­стие” прежде всего озна­чает серьез­ное отно­ше­ние к обря­до­вой сто­роне, но это только началь­ная сто­рона в нем, еще не пред­опре­де­ля­ю­щая того, куда напра­вится духов­ный про­цесс. В доб­ро­де­тели, если она изнутри не оза­ря­ется горя­чим, оду­шев­лен­ным чув­ством Бога, исче­зает воз­мож­ность основ­ного усло­вия духов­ного воз­рас­та­ния – сми­ре­ния перед Богом. Педа­го­гика дис­ци­плины осо­бенно должна пом­нить инстру­мен­таль­ный смысл дис­ци­плины, функ­цию ее как фак­тора про­буж­де­ния к духов­ной глу­бине и обра­ще­ния к добру, к Богу (6, 126).

Цель вос­пи­та­ния – не внеш­нее закреп­ле­ние зна­ний и навы­ков. Нужно свя­зать их с внут­рен­ним содер­жа­нием дет­ской души, с дви­же­нием сердца ребенка. Не без­упреч­ность внеш­него пове­де­ния и не интел­лек­ту­аль­ная муд­рость закон­ни­ков, но чистота и искрен­ность внут­рен­них помыш­ле­ний и чувств слу­жат пред­ме­том про­по­веди Иисуса Хри­ста и апо­сто­лов. Бога зрят те, кто чист серд­цем (см. Мф. 5, 8), – сердце же есть вме­сти­лище чувств. Совер­шен­ство, как его пони­мает апо­стол Павел, – это когда чув­ства навы­ком при­учены к раз­ли­че­нию добра и зла (Ев. 5, 14).

По этой при­чине Зень­ков­ский вообще скло­нен опре­де­лять основ­ной метод педа­го­гики хри­сти­ан­ства как педа­го­ги­че­ский эмо­ци­о­на­лизм. Такой тер­мин не выгля­дит особо удач­ным и точ­ным, ибо хри­сти­ан­ство вос­пи­ты­вает целого чело­века во всей сово­куп­но­сти его сил: чувств, интел­лекта, воли, духа и тела. Ново­за­вет­ный под­ход ско­рее можно назвать инте­граль­ным или онто­ло­ги­че­ским, [11] однако, как более удоб­ное и про­стое, здесь мы удер­жим все же поня­тие “педа­го­ги­че­ского эмоционализма”.

Эмо­ци­о­на­лизм стре­мится не к раз­ви­тию чувств как тако­вых, но к раз­ви­тию того, симп­то­мом чего явля­ются чув­ства, к раз­ви­тию инди­ви­ду­аль­но­сти в ее твор­че­ской глу­бине. Есть страш­ная опас­ность пре­вра­ще­ния самых глу­бо­ких и вер­ных “сове­тов” и “ука­за­ний” в отвле­чен­ную рито­рику, ни в малей­шей сте­пени не затра­ги­ва­ю­щую нашего сердца, не рас­ши­ря­ю­щую зре­ние сердца. Необ­хо­ди­мые для мораль­ного твор­че­ства мотивы мы най­дем лишь в рели­ги­оз­ном вдох­но­ве­нии. Не в орга­ни­за­ции внеш­него пове­де­ния (чем, конечно, не отвер­га­ется зна­че­ние пове­де­ния), не в устро­е­нии и раз­ви­тии мораль­ного разума, а только в рели­ги­оз­ных вдох­но­ве­ниях сердца должны мы искать глав­ный фак­тор духов­ного созре­ва­ния. Вдох­но­ве­ние как сво­бод­ный акт не под­ле­жит регу­ля­ции – и в этом вся мука, все частое бес­си­лие “вос­пи­та­ния”.

Соот­но­ше­ние пси­хи­че­ских сил у ребенка иное, чем у взрос­лых. Ребе­нок мед­ленно, шаг за шагом овла­де­вает своим телом, при­об­ре­тая тем воле­вой опыт. Столь же мед­ленно овла­де­вает и дет­ский интел­лект своей темой, накоп­ляя мате­риал для позна­ния. Это мед­лен­ное созре­ва­ние воли и интел­лекта уже само собой создает для эмо­ци­о­наль­ной сферы усло­вия боль­шего раз­ви­тия и дей­ствия, чем у взрос­лых (6, 145).

Память, а осо­бенно память дет­ства, чаще всего несет в себе отпе­чатки каких-то ярких эмо­ци­о­наль­ных или мисти­че­ских пере­жи­ва­ний, и это наглядно пока­зы­вает, в какой незна­чи­тель­ной мере при­ход к вере бывает обу­слов­лен спе­ци­аль­ными, орга­ни­зо­ван­ными вос­пи­та­тель­ными действиями.

Кто-то, к при­меру, ощу­тил в себе при­зыв к вере, когда, уже будучи взрос­лым, пере­сту­пил порог храма и вновь уло­вил какую-то трудно пере­да­ва­е­мую, но с дет­ства зна­ко­мую игру чувств: соче­та­ние тишины, полу­мрака и тон­кого запаха ладана – осо­бых, цер­ков­ных, вме­ща­ю­щих при­сут­ствие чего-то выс­шего, Боже­ствен­ного. Дру­гой утвер­ждает, что его “крепко-накрепко взяло за живое” един­ствен­ное, быв­шее когда-то давно, зна­ком­ство со стар­цем-свя­щен­ни­ком и та необык­но­вен­ная, будто бы сол­неч­ная, любов­ная теп­лота, кото­рая исхо­дила от батюшки. Тре­тий пом­нит из дет­ства ого­нек лам­пады в дере­вен­ской избе и бабушку, тихонько моля­щу­юся перед иконами.

Вдох­но­ве­ние не обя­за­тельно воз­ни­кает от прямо рели­ги­оз­ных моти­вов и обра­зов вос­пи­та­ния – раз­го­во­ров на пред­меты веры и Церкви, пре­по­да­ва­ния рели­ги­оз­ных дис­ци­плин. “Вдох­но­ве­ние, – еще раз повто­рим эту мысль о. Васи­лия, – может зажечь души своим свя­щен­ным огнем, когда мы заняты интел­лек­ту­аль­ной рабо­той, эсте­ти­че­ским твор­че­ством, соци­аль­ным дела­нием, про­стым физи­че­ским трудом”.

Опыт пока­зы­вает, что сози­да­тель­ной силой вос­пи­та­ние обла­дает лишь тогда, когда оно может зажечь сердца. Общая задача вос­пи­та­ния может быть сфор­му­ли­ро­вана как содей­ствие раз­ви­тию актив­но­сти в чело­веке. Зре­лый чело­век дол­жен быть прежде всего актив­ным, дол­жен быть дея­тель­ным. Но раз­ви­тие актив­но­сти отнюдь не сле­дует пони­мать, как раз­ви­тие воли. Актив­ность может быть как воле­вой, так и эмо­ци­о­наль­ной. Воле­вая актив­ность тре­бует от нас “уси­лия”, наобо­рот, эмо­ци­о­наль­ная актив­ность под­дер­жи­ва­ется пото­ком чув­ства. При высо­ком вооду­шев­ле­нии, при энту­зи­азме мы не заме­чаем уста­ло­сти и можем рабо­тать почти без оста­но­вок (6, 147).

Вот какой рас­сказ, напри­мер, сохра­нился в исто­рии об одном юноше, жив­шем когда-то дав­ным-давно, в V в., в эпоху Визан­тий­ской империи:

Когда я обу­чался свет­ским нау­кам, мне каза­лось это сна­чала весьма тягост­ным, и когда я при­хо­дил взять книгу, я был в таком же поло­же­нии, как чело­век иду­щий при­кос­нуться к зверю; когда же я про­дол­жал понуж­дать себя, Бог помог мне, и при­ле­жа­ние мое обра­ти­лось мне в такой навык, что от усер­дия к чте­нию я не заме­чал, что я ел, или что пил, или как спал. И нико­гда я не поз­во­лил завлечь себя на обед с кем-нибудь из дру­зей моих, и даже не всту­пал с ними в беседу во время чте­ния, хотя бы и был общи­те­лен и любил своих това­ри­щей. Когда же учи­тель отпус­кал нас, я омы­вался водою, ибо иссы­хал от без­мер­ного чте­ния, и имел нужду каж­дый день осве­жаться водою; при­ходя же домой, я не знал, что буду есть, ибо не мог найти сво­бод­ного вре­мени для рас­по­ря­же­ний каса­тельно самой пищи моей, но у меня был вер­ный чело­век, кото­рый гото­вил мне, что он хотел. А я ел, что нахо­дил при­го­тов­лен­ным, имея книгу подле себя на постели, и часто углуб­лялся в нее. Также и во время сна она была подле меня на столе моем, и уснув немного, я тот­час вска­ки­вал для того, чтобы про­дол­жать чте­ние. Опять вече­ром, когда я воз­вра­щался домой после вечерни, я зажи­гал све­тиль­ник и про­дол­жал чте­ние до полу­ночи, и вообще был в таком состо­я­нии, что от чте­ния вовсе не знал сла­до­сти покоя.

Итак, когда я всту­пил в мона­стырь, то гово­рил сам в себе: “если при обу­че­нии внеш­нему любо­муд­рию роди­лось во мне такое жела­ние и такая горяч­ность от того, что я упраж­нялся в чте­нии, и оно обра­ти­лось мне в навык, то тем более будет так при обу­че­нии доб­ро­де­тели”, и из этого при­мера я почер­пал много силы и усер­дия (12, 115–116).

Доба­вим, что юноша этот вырос впо­след­ствии в свя­того игу­мена, авву Доро­фея, автора зна­ме­ни­тых “Душе­по­лез­ных поуче­ний”, кото­рые вот уже пол­торы тысячи лет с бла­го­дар­но­стью пере­чи­ты­вают мно­гие поко­ле­ния христиан.

То, что во главе хри­сти­ан­ского вос­пи­та­ния стоит вооду­шев­ле­ние детей верой, пере­дача их душам рели­ги­оз­ного огня, не гово­рит про­тив пра­вил и норм дис­ци­плины, в част­но­сти, дис­ци­плины цер­ков­ной. Искрен­ность чувств отнюдь не стра­дает и не подав­ля­ется внеш­ними тре­бо­ва­ни­ями. Не мешают же, к при­меру, рамки семьи супру­гам сохра­нять вер­ность и любить всей душою друг друга! Напро­тив, сов­мест­ная жизнь, закреп­лен­ная бра­ком, предо­став­ляет самое удоб­ное поле и спо­соб про­явить глу­бину своих чувств [12]. То же и с обря­дом, тра­ди­цией: никто не думает, будто в цен­тре всей сва­дьбы стоят обру­чаль­ные кольца как укра­ше­ние и обновка. Вся­кий согла­сен, что обряд – это знак, сим­вол, внеш­ность про­ис­хо­дя­щего. Он обо­зна­чает собой то, что про­ис­хо­дит внутри двух душ, всту­па­ю­щих вме­сте в некое новое каче­ство – состо­я­ние семей­ной, брач­ной любви.

То же и в сфере рели­ги­оз­ной. Тра­ди­ции и дис­ци­плина непре­менно сопро­вож­дают духов­ность. Именно сопро­вож­дают, т. е. явля­ются спут­ни­ками ее, про­ис­хо­дят от жизни в Духе. Живое рели­ги­оз­ное чув­ство само при­бе­гает к тому, чтобы наи­бо­лее посто­янно и часто повто­ря­ю­щи­еся дей­ствия – бого­слу­же­ния, молитвы и пр. – отлить в формы уста­но­вив­шихся, обще­при­ня­тых и обще­по­нят­ных риту­а­лов и пра­вил. Это упо­ря­до­чи­вает жизнь хри­сти­а­нина и Церкви в целом, создает общий бла­го­че­сти­вый жиз­нен­ный фон и настрой, поз­во­ляя душе с боль­шим удоб­ством дви­гаться дальше.

Так что было бы крайне нера­зумно ума­лять роль тра­ди­ций и пра­вил и пре­не­бре­гать в вос­пи­та­нии ими. Сто­рон­ники “нефор­маль­ной”, “без­нор­ма­тив­ной” духов­но­сти, сами не заме­чая, ста­вят себя в очень нелов­кое поло­же­ние, ибо педа­го­гика вся постро­ена на пере­даче опыта от стар­шего к млад­шему по прин­ципу “делай, как я” или, в более общем выра­же­нии, “учись на при­ме­рах дру­гих”, “посту­пай, как при­нято между людьми”. Ума­ляя зна­че­ние тра­ди­ций и пра­вил, взрос­лые сеют тем самым в ребенке недо­ве­рие и к соб­ствен­ному при­меру и настав­ле­ниям. Вовсе не искрен­ность и глу­бина чувств, но дух пре­вос­ход­ства и про­ти­во­ре­чия посе­ля­ется в детях, кото­рые сыз­мала были настро­ены не дове­рять “чело­ве­че­ским обы­чаям и уста­нов­ле­ниям”, но искать “лич­ной веры” и сво­его соб­ствен­ного пути к Богу.

К тому же, для хри­сти­ан­ства вовсе не еди­нич­ное уси­лие воли или герой­ский посту­пок, но настой­чи­вость, тер­пе­ние и кро­пот­ли­вый еже­днев­ный труд над собой, ока­зы­ва­ются цен­нее всего. Бле­стя­щий, быстро заго­ра­ю­щийся энту­зи­аст столь же скоро осты­вает и в резуль­тате при­но­сит меньше плода, чем сми­рен­ный и скром­ный тру­же­ник, неза­метно и настой­чиво дела­ю­щий свое дело. Хри­сти­ан­ская жизнь рас­тет посте­пенно и потому тре­бует навыка к посто­ян­ным, непре­рыв­ным и дли­тель­ным уси­лиям, тер­пе­ния и “пожда­ния” (прп. Амвро­сий Оптин­ский). При­веду здесь невы­ду­ман­ную исто­рию – запи­сан­ный мною рас­сказ одного моло­дого чело­века, ныне алтар­ника храма под Санкт-Петер­бур­гом, о его пути к вере:

Когда рядом постро­или храм, я видел одних и тех же людей, кото­рые при­хо­дили на все службы, и думал: как они застав­ляют себя так долго сто­ять? Не скажу, чтобы меня удив­ляла их выдержка – сам я тре­ни­ро­вался, зани­мался серьезно спор­том – но я никак не мог взять в толк; зачем? какой в этом сто­я­нии смысл?

Меня это задело. И вот, я ска­зал себе: отсто­ишь десять служб, от начала и до конца. Если ничего не почув­ству­ешь, зна­чит все это – пустые выдумки. Разок схо­дил, дру­гой… Кра­сиво поют, свя­щен­ник кади­лом машет, все кре­стятся-кла­ня­ются, кре­стятся-кла­ня­ются. Ничего не понятно, но я стою. Как гово­рят, из спор­тив­ного инте­реса. На пятую, навер­ное, службу наме­тился кри­зис. Но пере­си­лил, и что-то откры­лось, появился инте­рес и жела­ние. Так и стал ходить в храм.

Помогла при­вычка к тре­ни­ров­кам. Внутри была твер­дая уве­рен­ность, что ника­кая боль­шая задача не дается сама собой, без уси­лия и тер­пе­ния. А об обе­ща­нии отсто­ять десять служб вспом­нил уже позже. Улыб­нулся: надо же, какой труд­ной пока­за­лась сна­чала эта задача!

Итак, пра­вила в Пра­во­сла­вии не явля­ются само­це­лью, а лишь “опти­маль­ным режи­мом” духов­ной жизни. Однако, с дру­гой сто­роны, собран­ность, навык к труду, тер­пе­ние и усер­дие, при­ви­ва­е­мые ребенку через тре­бо­ва­ния дис­ци­плины, тоже важны. Не меньше, чем чисто духов­ные каче­ства и побуж­де­ния, они опре­де­ляют успех вос­пи­та­ния и хри­сти­ан­ской жизни.

Аске­тика, это очень страшно?

Достичь вооду­шев­ле­ния, рев­но­сти в хри­сти­ан­ской жизни – это еще не конец вос­пи­та­тель­ного пути. Нужно еще суметь напра­вить этот душев­ный подъем в вер­ное русло.

Заго­ра­ясь огнем хри­сти­ан­ского вооду­шев­ле­ния, душа попа­дает не про­сто в про­стран­ство духов­ных поня­тий, но и на арену борьбы, про­ти­во­сто­я­ния двух сил: Боже­ствен­ной бла­го­дати и тем­ных, демо­ни­че­ских вли­я­ний. По этой при­чине в рели­ги­оз­ных чув­ствах важен поря­док, над­ле­жа­щая дисциплина.

В нашей душе бро­дят, при­хо­дят и ухо­дят, слу­чай­ные мысли, пред­став­ле­ния, настро­е­ния. Вос­по­ми­на­ния, навяз­чи­вые идеи и слова, умные, глу­пые, злые, смеш­ные, гряз­ные, тще­слав­ные и т. д. С этим надо реши­тельно бороться. Душа наша, по выра­же­нию епи­скопа Фео­фана Затвор­ника, не должна быть “про­ход­ным дво­ром”, “откры­тыми воро­тами”. Мы мало забо­тимся об этом. Душу надо содер­жать в чистоте н опрят­но­сти, не пач­кать ее ни бес­по­ря­доч­ными мыс­лями, ни бес­по­ря­доч­ными впе­чат­ле­ни­ями. Это и есть цело­муд­рие (18, 23).

Дви­же­ния сердца должны удер­жи­ваться в долж­ных гра­ни­цах, не пере­ходя, с одной сто­роны, за черту экзаль­та­ции, оши­бочно при­ни­ма­е­мую ино­гда за дей­ствие бла­го­дати, а с дру­гой, не ввер­гая в уны­ние от неспо­соб­но­сти тот­час же одо­леть высоту хри­сти­ан­ского идеала.

Зада­чам орга­ни­за­ции состо­я­ний и чувств сердца соот­вет­ствует в хри­сти­ан­стве начало аске­тики. Часто аске­ти­че­скую тео­рию и прак­тику по ошибке счи­тают уде­лом немно­гих высо­ких подвиж­ни­ков, отва­жив­шихся нести осо­бые подвиги – отшель­ни­че­ства, затвора и пр. И вправду, в самых выра­жен­ных своих про­яв­ле­ниях аскеза ведет хри­сти­ан­скую душу к поис­тине пора­зи­тель­ным, чрез­вы­чай­ным спо­соб­но­стям и состо­я­ниям. В Писа­нии и житий­ных повест­во­ва­ниях неод­но­кратно упо­ми­на­ется, как свя­тые ходили по водам, оста­ва­лись невре­димы в огне, видели собы­тия, про­ис­хо­див­шие на зна­чи­тель­ном рас­сто­я­нии от них, про­зре­вали буду­щее, сооб­ща­лись с анге­лами, воз­но­си­лись душой к миру неви­ди­мому, умели жить в край­ней ску­до­сти пищи, в холоде, обхо­диться без сна…

Тем не менее, аске­тику нельзя счи­тать нау­кой для избран­ных. Она имеет самое непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние к каж­дому хри­сти­а­нину – любой подвиг зиждется на сми­ре­нии, пока­я­нии, и аске­тику в наи­бо­лее общем ее зна­че­нии сле­дует пони­мать как куль­туру пока­ян­ной и трез­вой хри­сти­ан­ской рели­ги­оз­но­сти. Зна­ко­миться с ее прин­ци­пами и осно­ва­ни­ями – про­стей­шими пра­ви­лами молитвы, хра­не­ния чувств и воз­дер­жа­ния (посты, реко­мен­да­ции о рас­по­рядке дня, Устав годо­вого бого­слу­же­ния) – начи­нает вся­кий хри­сти­а­нин с пер­вых же шагов в Церкви.

В восточно-хри­сти­ан­ской, пра­во­слав­ной духов­но­сти аскеза не явля­ется чем-то “доба­воч­ным” к жизни мирян, но стоит в самом цен­тре тра­ди­ции и цер­ков­ного опыта. Свя­тые отцы и учи­тели Церкви обна­ру­жи­вают глу­бо­чай­шее зна­ние тон­ко­стей пси­хо­фи­зи­че­ских и духов­ных пере­жи­ва­ний чело­века, иду­щего ко спа­се­нию. Они ука­зы­вают на тес­ную вза­и­мо­связь состо­я­ний души и врож­ден­ных наклон­но­стей, образа жизни, пита­ния, окру­жа­ю­щих обсто­я­тельств и про­чих внеш­них и внут­рен­них фак­то­ров (доста­точно упо­мя­нуть подроб­ней­шую клас­си­фи­ка­цию стра­стей, раз­ра­бо­тан­ную прп. Иса­а­ком Сири­ным, или обсто­я­тель­ный обзор аске­ти­че­ской физио­ло­гии, пред­ло­жен­ный еп. Вар­на­вой (Беля­е­вым) в “Осно­вах искус­ства свя­то­сти”). Помимо внут­рен­ней жизни души, аске­тика осве­щает вопросы хри­сти­ан­ского обще­жи­тия. Неза­ме­ни­мым посо­бием по аске­ти­че­ской куль­туре вза­и­мо­от­но­ше­ний и собор­ным нача­лам сле­дует счи­тать “Душе­по­лез­ные поуче­ния прп. аввы Доро­фея” и труды свт. Фео­фана Затвор­ника. Нако­нец, аске­тика забо­тится об упо­ря­до­че­нии мисти­че­ского аспекта рели­ги­оз­но­сти – той сто­роны жизни хри­сти­а­нина, где он впря­мую сопри­ка­са­ется с миром неви­ди­мым и где воз­можны самые ковар­ные и непред­ви­ден­ные соблазны. Ров­ное, бес­страст­ное чте­ние тек­стов молитв, кате­го­ри­че­ское запре­ще­ние при­ни­мать при­хо­дя­щие образы – все эти аске­ти­че­ские ука­за­ния обе­ре­гают хри­сти­а­нина от иску­ше­ний тем­ной духов­но­сти и постав­ляют его на вер­ный путь роста. Этот аспект опыт­ного бого­об­ще­ния и бого­по­зна­ния пол­нее всего рас­смот­рен в “Доб­ро­то­лю­бии”, рабо­тах прп. Иоанна Лествич­ника и свт. Игна­тия Брян­ча­ни­нова.

Про­мы­сел Божий о душах раз­ли­чен. Вме­сте с тем, людей объ­еди­няют сход­ства еди­ной при­роды, и потому есть воз­мож­ность изу­чать и опи­сы­вать общие усло­вия и свой­ства жизни души в Боге. Аске­ти­че­ская тео­рия и прак­тика на про­тя­же­нии мно­гих сто­ле­тий явля­лась для Пра­во­сла­вия глав­ным направ­ле­нием духов­ной работы. Она охва­ты­вает собой все сферы рели­ги­оз­ного опыта, обес­пе­чи­вая их пра­виль­ную и эффек­тив­ную регу­ля­цию. Ни воцер­ко­в­ле­ние, ни хри­сти­ан­ская жизнь вообще – неот­де­лимы от аске­ти­че­ского начала и нуж­да­ются в его руко­вод­стве. Даже вос­при­я­тие Таинств, этих сверхъ­есте­ствен­ных даров Божиих людям, стоит в тес­ной связи с аске­ти­че­скими нача­лами. Прежде, чем при­сту­пать к Испо­веди и При­ча­ще­нию, Цер­ковь реко­мен­дует веру­ю­щим извест­ную сово­куп­ность усло­вий: воз­дер­жа­ние в пище и удо­воль­ствиях, уси­лен­ную молитву, обя­за­тель­ное уча­стие в бого­слу­же­нии нака­нуне. А к самым зна­чи­тель­ным празд­ни­кам – Рож­де­ству и Пасхе Хри­сто­вым, Успе­нию Божией Матери – пра­во­слав­ные хри­сти­ане идут путем дли­тель­ного поста, пери­ода очи­ще­ния мыс­лей и чувств, осво­бож­де­ния души из-под вла­сти телес­ных вле­че­ний, утон­че­ния вос­при­им­чи­во­сти к духов­ному. П. Евдо­ки­мов очень верно под­ме­чает это фун­да­мен­таль­ное зна­че­ние аске­тизма, утвер­ждая, что аске­ти­че­ская жизнь по своей сути – это “все более и более пол­ное осо­зна­ние жизни в Таин­ствах”. Он пишет: “аскеза есть оду­хо­тво­ря­ю­щее про­ник­но­ве­ние духа в чело­века во всей его цело­сти, про­зрач­ность тела и души для духов­ного” (19, 42). Без этого, без тща­тель­ной и целе­на­прав­лен­ной духов­ной работы, как заме­чает дру­гой совре­мен­ный автор, прот. Вла­ди­мир Воро­бьев в книге “Пока­я­ние, испо­ведь, духов­ное руко­вод­ство”, “можно всю жизнь ходить в цер­ковь, при­ча­щаться, испо­ве­до­ваться и так ничего не понять по-насто­я­щему, не начать жить духов­ной жиз­нью, рабо­тать над собой” (20, 39).

Оче­видно, что и педа­го­гика хри­сти­ан­ства не может сто­ять вне аске­тики, обхо­диться без зна­ния и при­ме­не­ния опыта внут­рен­ней жизни. Вос­пи­ты­вая детей, взрос­лые, есте­ственно, высту­пают в роли настав­ни­ков дет­ства и должны быть доста­точно ком­пе­тентны и зрелы в вопро­сах духов­ного руко­вод­ства. По суще­ству, речь идет даже о боль­шем – о сов­мест­ном духов­ном дела­нии взрос­лого и ребенка, в кото­ром роди­тель и вос­пи­та­тель спо­собны подать при­мер и выпол­нить роль ведущего.

Ребе­нок еще не вла­деет сво­ими дет­скими силами и в осо­бен­но­сти слабо осо­знает себя. До поры он еще не умеет пра­вильно раз­ли­чить в душе дей­ствия стра­сти, ему с тру­дом даются созна­тель­ные, ответ­ствен­ные, воле­вые реше­ния. Рели­ги­оз­ность детей непо­сред­ственна, образна, эмо­ци­о­нальна. Для ребенка мало харак­те­рен взрос­лый мето­дизм жизни„ созна­тель­ная регу­ля­ция дви­же­ний внутри и вовне. В силу всего этого мно­гие пола­гают, будто аске­тика не зани­мает замет­ного места в дет­ской рели­ги­оз­ной жизни, что само поня­тие о внут­рен­ней брани – не для дет­ства, и аске­ти­че­ские прин­ципы рас­кро­ются позже, уже с наступ­ле­нием ясного само­со­зна­ния. Но если вер­нуться к поня­тию об аске­тике как об общей куль­туре рели­ги­оз­но­сти, оче­видно, что тако­вая куль­тура не может остав­ляться педа­го­ги­кой “на потом”. Аске­ти­че­ские основы могут и должны быть при­виты моло­дой хри­сти­ан­ской душе еще с самого ран­него возраста.

Дет­ская душа очень остро отзы­ва­ется на Тайну, при­чем сверхъ­есте­ствен­ная, мисти­че­ская сфера вос­при­ни­ма­ется ею, как норма, чрез­вы­чайно есте­ственно. Мед­лен­ное созре­ва­ние воли и интел­лекта уже само собой создает для эмо­ци­о­нально-мисти­че­ской сферы и вооб­ра­же­ния усло­вия боль­шего раз­ви­тия и дей­ствия у, детей, чем у взрослых.

Всем известно, какое боль­шое место в душев­ной работе ребенка при­над­ле­жит вооб­ра­же­нию, – само позна­ние мира в зна­чи­тель­ной сте­пени свя­зано с рабо­той вооб­ра­же­ния. Сфера вооб­ра­жа­е­мого и дей­стви­тель­ного рано опо­зна­ются ребен­ком как две раз­лич­ные, – но их связь и вза­и­мо­за­ви­си­мость при­крыты еще густым тума­ном, кото­рый нико­гда окон­ча­тельно не рас­се­и­ва­ется и для зре­лого созна­ния (что имеет очень глу­бо­кий смысл) (15, 154).

Однако же мистика мистике рознь. Сам же Зень-ков­ский пре­ду­пре­ждает, что окру­жа­ю­щий мир хра­нит в себе “тай­ный фонд былых, дохри­сти­ан­ских веро­ва­ний, живу­щих и доныне в совре­мен­ной душе в виде раз­ных “суе­ве­рий””. РАЗНЫМИ путями эта, как ее име­нует уче­ный, “под­зем­ная рели­гия” про­ни­кает в дет­скую душу. В “Пси­хо­ло­гии дет­ства” он делится вос­по­ми­на­ни­ями ‘из сво­его дет­ства (тогда ему было всего 4 года), как няня под сумерки бра­лась отчего-то рас­ска­зы­вать маль­чику страш­ные сказки, в кото­рых дей­ство­вали выходцы с того света и вся­че­ские страшилища:

Помню и доныне, с каким вол­не­нием и зами­ра­нием слу­шал я эти рас­сказы. Стран­ная обра­зо­ва­лась у меня тогда ассо­ци­а­ция – с этими рас­ска­зами спа­я­лось в душе вос­по­ми­на­ние о вор­ко­ва­нии голу­бей. Много про­шло уже вре­мени, но и доныне, когда я слышу вор­ко­ва­ние голу­бей, душу мою напол­няет жуть и тягост­ное напря­же­ние – словно слы­шится в этих зву­ках таин­ствен­ная, загроб­ная музыка, от кото­рой сжи­ма­ется сердце… (15, 156).

Тем более совре­мен­ная куль­тура изоби­лует наме­ками на поту­сто­рон­нее. Ред­кая газета, ред­кий фильм, ред­кая книга теперь обхо­дится без деру­щей по коже при­меси мистики. То, что в конце XIX в. суще­ство­вало лишь в форме народ­ного уст­ного пере­сказа да еще отдель­ных лите­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний (вспом­ним о мистике ран­него Гоголя), ныне постав­лено на инду­стри­аль­ный кон­вейер. Дет­ские книги и мульт­се­ри­алы выво­дят целую гале­рею урод­цев, чудо­вищ, при­ви­де­ний и дино­зав­ров, кото­рые с малых лет ори­ен­ти­руют мисти­че­ское чув­ство ребенка на мрач­ные, мон­стро­и­даль­ные формы. Целые направ­ле­ния в совре­мен­ной куль­туре – сюр­ре­а­лизм, пси­хо­де­лика, фэнт­эзи – опи­ра­ются на оккульт­ное миро­воз­зре­ние, с лег­ко­стью кон­стру­и­руют соб­ствен­ные миры и про­из­вольно сдви­гают гра­ницы между поту– и посю­сто­рон­ней реальностями.

Ребе­нок, даже в цер­ков­ной семье, не может быть пол­но­стью изо­ли­ро­ван от этих вли­я­ний, и един­ствен­ное, что могут пред­при­нять про­тив этого роди­тели и педа­гоги – это вовремя сооб­щить его мисти­че­скому чув­ству пра­виль­ное, упо­ря­до­чен­ное направ­ле­ние, научить раз­ли­чать две духов­ные поляр­но­сти и их про­яв­ле­ния в мире. При­част­ность к аске­ти­че­ской тра­ди­ции Церкви, зна­ком­ство с житий­ными и исто­ри­че­скими при­ме­рами, в кото­рых хри­сти­ане встре­ча­лись с мисти­че­скими силами, сви­де­тель­ства о том, сколь страш­ными послед­стви­ями могут обер­нуться для чело­века заня­тия магией и оккуль­тиз­мом, опыт соб­ствен­ного внут­рен­него дела­ния, помо­гут сфор­ми­ро­вать в сердце вос­пи­тан­ника долж­ную куль­туру религиозности.

Боль­шие воз­мож­но­сти для орга­ни­за­ции мисти­че­ских чувств дает и бого­слу­жеб­ная жизнь, цер­ков­ные Таин­ства. Храм в пра­во­слав­ном уче­нии пони­ма­ется как “носи­тель Фавор­ского света”. “Каж­дый хри­сти­ан­ский храм, – про­дол­жает эту мысль извест­ный совре­мен­ный про­по­вед­ник архим. Рафаил (Каре­лин), – это Фавор, где в цер­ков­ных Таин­ствах и молитве душа при­бли­жа­ется к сво­ему пре­об­ра­же­нию” (21, 86).

Таин­ства подобны бла­го­дат­ным семе­нам, кото­рые сеются в чело­веке и, про­рас­тая на почве сми­ре­ния и любви к Богу и ближ­ним, исправ­ляют и пре­об­ра­жают чело­ве­че­ское естество.

Наи­луч­шее педа­го­ги­че­ское вос­пи­та­ние достав­ляет именно Цер­ковь своим чуд­ным, небес­ным, про­ни­ка­ю­щим до костей и моз­гов бого­слу­же­нием (22, 313–316). Цер­ковь хра­мом и бого­слу­же­нием дей­ствует на всего чело­века, вос­пи­ты­вает его все­цело: дей­ствует на его зре­ние, слух, обо­ня­ние, ося­за­ние, вкус, на вооб­ра­же­ние, на чув­ства, на ум и волю бла­го­ле­пием икон и всего храма, зво­ном, пением пев­цов, кадиль­ным фимиа­мом, лоб­за­нием Еван­ге­лия, кре­ста и свя­тых икон, просфо­рами, пением и слад­ко­звуч­ным чте­нием Писа­ний (23, 193).

При­кро­венно, мисти­че­ски дей­ствует и слово свя­тых отцов и Писа­ния. Один свя­щен­ник, напри­мер, так вспо­ми­нал о своем дет­стве: “Когда воз­ник­нет между нами спор или пота­совка, отец гово­рит: “В чем дело, что такое – ругаться стали? Навер­ное, давно Еван­ге­лие не читали…” Важ­ней­шим инстру­мен­том вос­пи­та­ния было чте­ние вслух Еван­ге­лия. И отец счи­тал это не только поучи­тель­ным, но духовно-мисти­че­ским явлением”.

Сам по себе язык Писа­ния и свя­то­оте­че­ских настав­ле­ний – это при­мер высо­чай­шей педа­го­гич­но­сти. Он соеди­няет между собой поня­тия и собы­тия этого мира иными, духов­ными свя­зями и зако­но­мер­но­стями, при­дает зна­ко­мым вещам необыч­ные сим­во­ли­че­ские зна­че­ния. “Бывает, что на сол­неч­ный свет выста­вят стек­лян­ный сосуд, напол­нен­ный водой, и лучи согре­вают его и воду, – гово­рится в одном пале­стин­ском пате­рике. – Хри­стос же есть наше неви­ди­мое солнце. Слово Его, отра­жа­ясь у нас в сердце, согре­вает всю нашу душу”.

Настав­ле­ния в бого­угод­ной жизни тоже изла­га­ются образно, символически:

Никто не вли­вает какую-либо бла­го­род­ную масть или отлич­ный мед, или какую-нибудь дра­го­цен­ную жид­кость в зло­вон­ный, испор­чен­ный сосуд. Кув­шин, одна­жды про­пи­тан­ный страш­ным зло­во­нием, легко испор­тит даже самое бла­го­ухан­ное миро, нежели сам при­мет от него сколько-нибудь при­ят­ное бла­го­уха­ние; поелику гораздо ско­рее чистое повре­жда­ется, нежели испор­чен­ное исправ­ля­ется. Так и сосуд нашего сердца, если не будет напе­ред очи­щен от вся­кой зло­вон­ной скверны поро­ков, не может вос­при­нять ту бла­го­сло­вен­ную масть… и не сохра­нит неосквер­нен­ными того духов­ного зна­ния и изре­че­ний Св. Писа­ния (24, 41).

Так при помощи ино­ска­за­ния, срав­не­ния небес­ных обра­зов с зем­ными, чело­век при­вы­кает сквозь мир мате­ри­аль­ных пред­ме­тов видеть дру­гой, гор­ний мир, посто­янно удер­жи­вая свою мысль в Боге. Об этом свя­той ста­рец Амвро­сий Оптин­ский напо­ми­нал при­хо­дя­щим к нему за сове­том: “На все надо смот­реть взгля­дом оттуда”. Такой “взгляд оттуда” вообще харак­те­рен для подвиж­ни­ков и отцов Церкви:

Встал с постели, пере­кре­стись и скажи: “во Имя Отца и Сына и Свя­таго Духа” и еще: Гос­поди, спо­доби в день сей без греха сохра­ни­тися нам и научи мя тво­рити волю Твою; моешься дома или в бане, говори: окро­пиши мя иссо­пом, Гос­поди, и очи­щуся, омы­еши мя, и паче снега убе­люся; наде­ва­ешь белье, думай о чистоте сердца и проси у Гос­пода чистого сердца: сердце чисто сози­жди во мне, Боже, обнову сшил и наде­ва­ешь ее, думай об обнов­ле­нии духа и говори: дух прав, Гос­поди, обнови во утробе моей, отла­га­ешь ветхую одежду с пре­не­бре­же­нием ее, думай об отло­же­нии с боль­шим пре­не­бре­же­нием вет­хого чело­века, гре­хов­ного, страст­ного, плот­ского; вку­ша­ешь хлеб сла­до­сти, думай об истин­ном хлебе, даю­щем веч­ную жизнь душам – о Теле и Крови Хри­сто­вой и алкай этого хлеба, т. е. желай чаще его при­ча­щаться; пьешь воду или чай, или мед сла­до­сти, или дру­гое питье, думай об истин­ном питье, уто­ля­ю­щем души, пали­мые стра­стями, – о пре­чи­стой и живо­тво­ря­щей крови Спа­си­теля; отды­ха­ешь днем, думай о веч­ном покое, уго­то­ван­ном под­ви­зав­шимся здесь в борьбе с гре­хом, с духами злобы под­не­бес­ными, с неправ­дами чело­ве­че­скими или неве­же­ством и гру­бо­стью чело­ве­че­скою; спать ли ложишься ночью, думай о сне смерт­ном, кото­рый рано или поздно непре­менно при­дет для всех нас, и о той тем­ной, веч­ной, ужас­ной ночи, в кото­рую будут повер­жены все греш­ники нерас­ка­ян­ные; встре­ча­ешь день, думай о неве­чер­нем, веч­ном, пре­свет­лом – паче нынеш­него сол­неч­ного дня – дне цар­ствия небес­ного, в кото­рый будут радо­ваться все уго­див­шие Богу, или от всего сердца пока­яв­ши­еся Богу в этой вре­мен­ной жизни; идешь ли куда, думай о пра­вое™ духов­ного хож­де­ния перед лицом Божиим и говори: стопы моя направи по сло­веси Тво­ему, и да не обла­дает мною вся­кое без­за­ко­ние, дела­ешь ли что, ста­райся это дело делать с мыс­лию о Боге Творце, все соде­лав­шем бес­ко­неч­ною пре­муд­ро­стию, бла­го­стию Своею, все­мо­гу­ще­ством Своим и тебя создав­шем по образу и подо­бию Сво­ему; деньги ли, сокро­вище ли какое полу­ча­ешь или име­ешь, думай, что сокро­вище наше неис­то­щи­мое, от коего все сокро­вища души и тела, источ­ник прис­но­те­ку­щий вся­кого блага – есть Бог, все­душно Его бла­го­дари и не заклю­чай своих сокро­вищ у себя, да не заклю­чишь входа в свое сердце бес­цен­ному и живому Сокро­вищу – Богу, но уде­ляй из сво­его состо­я­ния тре­бу­ю­щим нуж­да­ю­щимся, нищим бра­тиям своим, кото­рые для того остав­лены в этой жизни, чтобы ты мог дока­зать на них свою любовь, бла­го­дар­ность к Богу и удо­сто­иться за то награды от Бога в веч­но­сти; видишь ли белый сереб­ря­ный блеск, т. е. серебро, не пре­льщайся им, но помыш­ляй, что должна быть бела и бли­стать доб­ро­де­те­лями Хри­сто­выми душа твоя; видишь ли золо­той блеск, или золото, не пре­льщайся им, но помни, что душа твоя должна быть как злато огнем очи­щен­ное и – что тебя самого Гос­подь хочет про­све­тить, как солнце, в веч­ном, свет­лом Цар­ствии Отца Сво­его, что ты узришь неза­хо­ди­мое Солнце правды – Бог в Трех Ипо­ста­сях, Пре­свя­тую Вла­ды­чицу Бого­ро­дицу и вся Небес­ныя Силы, и свя­тых чело­ве­ков, неиз­ре­чен­ным све­том испол­нен­ных и сия­ю­щих све­то­ли­тием (25, 231–233).

Эта осо­бен­ность пра­во­слав­ной тра­ди­ции име­ну­ется сим­во­ли­че­ским реа­лиз­мом и явля­ется пря­мым про­дол­же­нием еван­гель­ского языка прит­чей и алле­го­рий – “К кому мы при­чис­лены, по образу тех и должны жить. Писа­ние при­чис­ляет нас к стран­ни­кам и при­шель­цам. Будем же жить здесь, как в стран­но­при­им­ном доме, помня, что во вся­кий момент по при­зыву Гос­подню можем быть при­званы выйти из него” (Древ­ний пале­стин­ский пате­рик). Сами тек­сты Писа­ния отцы истол­ко­вы­вают не только нрав­ственно и исто­ри­че­ски, но в более глу­бо­ком пере­нос­ном, сим­во­ли­че­ском смысле, бла­го­даря чему чте­ние ста­но­вится уже не сухим изу­че­нием исто­ри­че­ских обра­зов и собы­тий, но тесно свя­зы­ва­ется с жиз­нью каж­дой хри­сти­ан­ской души: “Пусть Он вой­дет в храм, кото­рый внутри тебя, чтобы изгнать всех тор­гов­цев. Пусть Он вос­ся­дет в храме, кото­рый внутри тебя, и ты ста­нешь для Него свя­щен­ни­ком и леви­том, вхо­дя­щим в очи­ще­ние. Бла­женна ты, душа, если ты обре­тешь это в своем храме. Бла­женна ты еще больше, если будешь Ему служить”.

В нашем крат­ком обзоре нет нужды и воз­мож­но­сти при­во­дить мно­гие поучи­тель­ные цитаты, нахо­ди­мые в Пре­да­нии Церкви. Важно ука­зать на сам прин­цип – сле­до­ва­ние тра­ди­ци­он­ной для Пра­во­сла­вия наста­ви­тель­ной прак­тике. Бога­тей­шим источ­ни­ком духов­ного слова слу­жат отеч­ники, жития и пате­рики. Изу­чать их необ­хо­димо не только затем, чтобы чер­пать для себя поуче­ния в доб­ро­де­тель­ной жизни, но и чтобы взять на заметку при­емы и прин­ципы той духов­ной дидак­тики, кото­рой широко поль­зо­ва­лись в хри­сти­ан­ском руко­вод­стве наши учи­теля и подвижники.

Мате­риал настав­ле­ния дол­жен быть, разу­ме­ется, тща­тельно подо­бран и при­но­ров­лен к воз­расту, обсто­я­тель­ствам и душев­ному складу детей. Для луч­шего усво­е­ния может быть изме­нен и язык. Впро­чем, может так ока­заться, что ребе­нок лучше вос­при­ни­мает под­лин­ное свя­то­оте­че­ское слово, а не его пере­сказ – состо­я­ние души у свя­тых отцов и их изре­че­ния есть как бы дет­ские и ближе для дет­ства. Багаж такого зна­ния, “бла­го­че­сти­вая эру­ди­ция”, необык­но­венно важны для детей. Свя­тые образы и при­меры, по слову свт. Фео­фана, “пред­за­ни­мают собой дет­ское сердце”, накап­ли­вая в памяти и вооб­ра­же­нии тот фонд впе­чат­ле­ний, из кото­рого, смотря по его напол­не­нию, в после­ду­ю­щей жизни будут почерп­нуты либо пра­виль­ные реше­ния, оценки и чув­ства, либо, наобо­рот, про­тив­ник изы­щет себе образы для иску­ше­ний (в этом свя­тые отцы усмат­ри­вают истин­ную роль и меха­нику неосо­зна­ва­е­мой части пси­хики – того, что в совре­мен­ной науке известно как “бес­со­зна­тель­ное” или “под­со­зна­ние” и часто ста­но­вится пово­дом для раз­ного рода домыс­лов и спекуляций).

Ясно также, что педа­го­ги­че­ское настав­ле­ние детям в вопро­сах аске­тики должно быть еще более осто­рож­ным, нежели в отно­ше­нии взрос­лых. Вся­кая аске­тика (и это ясно пока­зы­вает рели­ги­оз­ный опыт вне хри­сти­ан­ства) ведет к осво­бож­де­нию души из-под вла­сти мате­ри­аль­ного, телес­ного начала и утон­чает ее вос­при­им­чи­вость к духов­ным вли­я­ниям. Лучше, если ребе­нок будет иметь лич­ное, пря­мое обще­ние с духов­ни­ком, уме­ю­щим, по край­ней мере, задать необ­хо­ди­мую тональ­ность духов­ной работы и пре­ду­пре­дить от наи­бо­лее гру­бых оши­бок. Однако наш век небо­гат опыт­ными настав­ни­ками, о чем прямо пре­ду­пре­ждает свт. Игна­тий Брян­ча­ни­нов, и по этой при­чине основ­ной объем све­де­ний при­хо­дится чер­пать из свя­то­оте­че­ских книг [13].

На пер­вых порах не уда­ется (да и не сле­дует) вво­дить детей в подроб­но­сти свя­то­оте­че­ского уче­ния о стра­стях и борьбе с демо­ни­че­скими вли­я­ни­ями. Однако все­гда есть воз­мож­ность сооб­щать навык к аскезе непо­сред­ственно – при­ме­ром аске­ти­че­ски верно устро­ен­ной жизни роди­теля и педа­гога. Ребе­нок чрез­вы­чайно чув­стви­те­лен к состо­я­нию стар­ших, его сердце соеди­нено нерас­су­доч­ной, пря­мой нитью с душой близ­кого ему чело­века, и это откры­вает воз­мож­но­сти для вос­пи­та­ния детей не одними лишь внеш­ними педа­го­ги­че­скими сред­ствами и при­е­мами – убеж­де­нием, поощ­ре­нием, нака­за­нием – но и более тонко, внут­ренне: через соот­вет­ству­ю­щее внут­рен­нее дела­ние вос­пи­ту­ю­щего. Ста­рец Паи­сий Свя-того­рец, напри­мер, замечает:

Очень помо­гает вос­пи­та­нию детей, когда роди­тели счи­тают себя ответ­ствен­ными за все про­ступки детей, поскольку нахо­дят свою соб­ствен­ную жизнь не такой, какой она должна быть рядом с Хри­стом, и именно поэтому, на их взгляд, дети их ведут себя без­об­разно. Когда роди­тели так сми­ря­ются и так искренне каются, тогда спо­дви­га­ется и Все­мо­гу­щий Хри­стос и бро­сает сокру­шен­ным роди­те­лям “спа­са­тель­ный круг” для спа­се­ния, что, кстати, спа­сает и непу­те­вых детей (4, 45).

В чем упраж­ня­ется душа взрос­лого, в том же есте­ственно укреп­ля­ется и ребе­нок. И напро­тив, где чаще всего пре­ты­ка­ется стар­ший, там чаще всего совер­шают ошибки и его малень­кие под­опеч­ные. Вот почему вме­сте с заве­том пре­по­доб­ного Сера­фима ко всем хри­сти­а­нам “стя­жать дух мирен”, Цер­ковь устами св. прав. Иоанна Крон­штадт­ского добав­ляет, при­ме­ни­тельно к вос­пи­та­нию: “Всего больше поза­боть­тесь… о стя­жа­нии, или под­дер­жа­нии дет­ской чистоты сердца: “ибо чистые серд­цем Бога узрят” (Мф. 5,8)” (26, 300).

В сущ­но­сти, этот факт пере­дачи душев­ного состо­я­ния инту­и­тивно нам хорошо изве­стен. К при­меру, когда дети испы­ты­вают боль, мате­рям свой­ственно пере­жи­вать их стра­да­ние, как свое соб­ствен­ное, и, что осо­бенно при­ме­ча­тельно, мате­рин­ским сочув­ствием дет­ская боль дей­стви­тельно облег­ча­ется. Так же и недо­стой­ный посту­пок ребенка (воров­ство, обман и т. п.) застав­ляет хоро­ших роди­те­лей заду­маться над своей соб­ствен­ной жиз­нью и впредь строже сле­дить за сло­вами и дей­стви­ями, спо­соб­ными дать лиш­ний повод к соблазну. Вза­и­мо­вли­я­ние дет­ской и взрос­лой душ при­зна­ется, как весьма важ­ное, и в свя­тоо-тече­ской лите­ра­туре. Свт. Васи­лий Вели­кий, в част­но­сти, счи­тает обо­юдно полез­ным как для детей, так и для взрос­лых под­ви­заться совместно:

Уеди­нен­ные упраж­не­ния и пра­вила каса­тельно сна и бодр­ство­ва­ния, вре­мени, меры и каче­ства пищи для детей должны быть опре­де­лены при­лич­ным им обра­зом. Но молитвы, кото­рые уста­нов­лено совер­шать днем, должны быть общие и у детей, и у стар­ших, потому что у детей через сорев­но­ва­ние более совер­шен­ным (не в смысле, конечно, сопер­ни­че­ства, но сов­мест­ной рев­но­сти – А.Р.) уко­ре­ня­ется навык к сокру­шен­ной молитве, и для стар­ших нема­ло­важно посо­бие детей в молитве (27, 187).

Остаться свободным и выжить

Вве­сти в прак­тику рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния начало аске­тики осо­бенно важно для совре­мен­ного хри­сти­ан­ства. В наши дни навык ко внут­рен­нему дела­нию, трез­во­сти чувств и ума не про­сто жела­те­лен. Он ста­но­вится для веру­ю­щего жиз­ненно важ­ным. Аске­ти­че­ское дела­ние ныне вообще должно при­знать за един­ствен­ную стра­те­гию пра­во­слав­ного выжи­ва­ния. Рас­крыть ее смысл всего важ­нее для моло­дежи, т.к. совре­мен­ность наи­бо­лее агрес­сивно наце­лена именно на под­рост­ков и юношество.

Недо­ста­ток аске­ти­че­ской куль­туры, ее недо­рас­кры­тие и недо­оценка – вот, пожа­луй, самая болез­нен­ная и ост­рая про­блема цер­ков­ной педа­го­гики послед­них лет. Опре­де­лен­ных успе­хов нам уда­ва­лось достичь в пре­по­да­ва­нии рели­ги­оз­ных дис­ци­плин, руко­де­лии и ремес­лах; дети регу­лярно бывали на бого­слу­же­нии в храме, пели в хоре или даже при­слу­жи­вали в алтаре. Однако это редко отли­ва­лось и зака­ля­лось у них в фор­мах собран­ного и вни­ма­тель­ного, отзыв­чи­вого и энер­гич­ного хри­сти­ан­ского нрава. Отте­нок какой-то трудно пере­да­ва­е­мой скуки и безы­ни­ци­а­тив­но­сти, как бы некой уста­ло­сти, обре­ме­нен­но­сти жиз­нью, с малых лет ложится на лица. Внут­рен­няя струна души, при­зван­ная чисто и твердо дер­жать задан­ный духов­ный тон, оста­ется рас­слаб­лен­ной и отзы­ва­ется изнутри только вялыми, дре­без­жа­щими обертонами.

После этого уже не уди­ви­тельно, когда, повзрос­лев, моло­дое цер­ков­ное поко­ле­ние в своих инте­ре­сах и пла­нах ока­зы­ва­ется обра­щено к миру; от него, а не от Церкви и Бога, ожи­дая испол­не­ния своих завет­ных жела­ний. Ино­гда в моло­деж­ном созна­нии рели­ги­оз­ные кате­го­рии без вся­кого про­ти­во­ре­чия сосед­ствуют с самыми мод­ными свет­скими увле­че­ни­ями. В круп­ных горо­дах, где круг цер­ков­ного и око­ло­цер­ков­ного юно­ше­ства наи­бо­лее широк, наби­рает силу новое, дико­вин­ное пока для Рос­сии явле­ние “пра­во­слав­ных тусо­вок”: встреча по вос­кре­се­ниям за Литур­гией, после про­гулка к бли­жай­шему парку – лет­нее кафе и пар­ко­вые раз­вле­че­ния, обмен “цер­ков­ными” ново­стями, показ новых “фене­чек” (лада­нок, “бла­го­че­сти­вых” под­ве­со­чек и коле­чек, дру­гих мел­ких поде­лок), вече­ром клуб или дис­ко­тека… Или дру­гая сценка эпохи “пост­ин­ду­стри­аль­ного хри­сти­ан­ства” – несколько реплик на про­ку­рен­ной лест­нице Университета:

Пер­вый: – Зем­фиру (певицу) уважаешь?

Вто­рой: – Не‑а, я пра­во­слав­ный (из кар­мана доно­сится сиг­нал пей­джера, и вла­де­лец, не торо­пясь, со всей серьез­но­стью, берет пей­джер в руки, дело­вито смот­рит на сооб­ще­ние и на наруч­ные часы – тоже послед­ней моло­деж­ной модели).

Пер­вый: – А чё дела­ете по вечерам?

Вто­рой: – Ну, не знаю, я по Интер­нету хожу. Там столько народа пра­во­слав­ного “бол­тает”!.. [14]

А вот еще ситу­а­ция, харак­тер­ная, навер­ное, для мно­гих пра­во­слав­ных семей, где есть дети-дошкольники:

Недавно у меня состо­ялся коро­тень­кий раз­го­вор с внуч­кой. Она смот­рела какую-то муль­тяшку, кажется, довольно без­обид­ную. Никто там ни в кого не стре­ляет, осо­бен­ных гадо­стей не делает – и я отошел.

Муль­тик закон­чился, и я задал вопрос: “Что там было?” Внучка мне отве­чает: “Там один врал все время”. Я говорю: “Выхо­дит, что он пло­хой?” Она отве­чает: “Нет, хоро­ший”. Я удив­ля­юсь: “Как же он может быть хоро­ший, если он врет, да еще все время?” Но она стоит на своем: “А там пока­зы­вали, что он хороший”.

(Прот. Вла­ди­слав Свеш­ни­ков. Текст одного из выступ­ле­ний 2000 г.).

Сам воз­дух послед­них вре­мен свт. Фео­фан назы­вает “дур­ным, и весьма пре­дур­ным”. Это озна­чает, что дух века сего, как воз­дух, вды­ха­ется нами, про­ни­кая внутрь, в кровь всеми нашими мель­чай­шими душев­ными порами. Его дур­ное воз­дей­ствие не огра­ни­чи­ва­ется только созна­тель­ными и пря­мыми вну­ше­ни­ями, но про­ни­кает в нас бес­со­зна­тельно, неза­метно. Здесь недо­ста­точно про­сто отклю­чить теле­ви­зор и не поку­пать свет­ских газет. Пре­льще­ние миром зна­чи­тельно глубже и шире. Под воз­дей­ствием мира чело­век рож­да­ется и вос­пи­ты­ва­ется, запе­чат­ле­вая в себе все те под­ходы и прин­ципы, на кото­рых суще­ствует совре­мен­ный мир : напри­мер, идею про­гресса – жажду реформ, новизны, посто­ян­ного пере­устрой­ства и совершенствования.

Выжить и не поте­ряться под этим дав­ле­нием можно, только открыв для себя внут­рен­ний путь, как аль­тер­на­тиву про­гресса внеш­него, избрав пре­успе­я­ние внут­рен­нее, аске­ти­че­ское, посто­янно держа в памяти еван­гель­ское пре­ду­пре­жде­ние Спа­си­теля: кто не соби­рает со Мною, тот рас­то­чает (Мф. 12, 30; Лк. 11,23).

К сожа­ле­нию, воз­рож­де­ние веры в Рос­сии ока­за­лось сопря­жено, в основ­ном, с раз­ви­тием внеш­ним, коли­че­ствен­ным – откры­тием новых хра­мов и уве­ли­че­нием числа веру­ю­щих. Аске­тика так и не стала глав­ной сте­зей хри­сти­ан­ской жизни, ока­за­лась не узнан­ной, не вос­тре­бо­ван­ной, остав­шись в созна­нии совре­мен­ного пра­во­слав­ного пус­кай бла­го­че­сти­вым и авто­ри­тет­ным, однако же очень дале­ким от нынеш­ней жизни “пре­да­ньем ста­рины глу­бо­кой”. И резуль­таты не застав­ляют ждать: пере­мены, какие про­ис­хо­дят в цер­ков­ном сооб­ще­стве в послед­ние 5–7 лет, наглядно демон­стри­руют сдвиг в сто­рону боль­шего секу­ля­ризма. Внешне все будто бы бла­го­по­лучно – много гово­рится и пишется в пользу пра­во­слав­ной тра­ди­ции и про­тив всего либе­раль­ного, ново­мод­ного – однако мир­ские, инди­ви­ду­а­ли­сти­че­ские под­ходы и пра­вила мало-помалу одо­ле­вают, филь­тру­ются внутрь цер­ков­ного круга, напол­няют умы и сердца. А если втор­же­нию совре­мен­ных настро­е­ний и пыта­ются про­ти­во­сто­ять, то, опять же, мир­скими сред­ствами и под­хо­дами. Об этом с тре­во­гой писал в свое время свт. Игна­тий Брян­ча­ни­нов:

Судя по духу вре­мени и по бро­же­нию умов, должно пола­гать, что зда­ние Церкви, кото­рое колеб­лется уже давно, поко­леб­лется страшно и быстро. Некому оста­но­вить, некому про­ти­во­стать. Пред­при­ни­ма­е­мые меры заим­ству­ются из сти­хии мира, враж­деб­ного Церкви, и ско­рее уско­рят паде­ние ее, нежели оста­но­вят (28, 409).

Ново­об­ра­щен­ный сего­дня уже редко про­хо­дит через заучи­ва­ние “азбуч­ных” пра­вил аввы Доро­фея, пате­ри­ков и Житий свя­тых. Он пря­ми­ком сле­дует к тем пол­кам цер­ков­ных лавок и биб­лио­тек, на кото­рых рас­по­ла­га­ются книги “по самым совре­мен­ным и зло­бо­днев­ным про­бле­мам”. Что же до более серьез­ных и фун­да­мен­таль­ных свя­то­оте­че­ских и бого­слов­ских иссле­до­ва­ний, инте­рес к ним вообще бли­зок к нулю. Чем дальше, тем более явными ста­но­вятся сим­па­тии к зна­нию пси­хо­ло­ги­че­скому, тен­ден­ция пси-холо­ги­зи­ро­вать, т.е. обле­кать в кате­го­рии мир­ского ума поня­тия из жизни души [15].

Цер­ков­ные СМИ, не отста­вая от свет­ских газет и радио­стан­ций, зате­вают поли­ти­че­ское про­ти­во­сто­я­ние и созна­тельно мани­пу­ли­руют созна­нием веру­ю­щих. “Цер­ков­ный фольк­лор”, ана­лог мир­ской “жел­той прессы”, мно­жит анек­доты и сплетни о цер­ков­но­слу­жи­те­лях. Рас­цве­чен­ные всеми цве­тами радуги обложки сотен цер­ков­ных книг и жур­на­лов часто скры­вают под собой весьма при­ми­тив­ное содер­жа­ние. Их брос­кие реклам­ные заго­ловки обе­щают открыть поку­па­телю едва ли не все тайны Цар­ства Божия, ука­зать пря­мой путь на Небеса.

Все это никак нельзя при­знать сов­па­да­ю­щим со сми­рен­ным и трез­вен­ным настроем нашей тра­ди­ции. И больше всего от “обмир­щен­ной цер­ков­но­сти” стра­дают юные души. Ребе­нок неопы­тен и довер­чив, он как долж­ное, за чистую монету, готов при­ни­мать все, с чем ни встре­тится в цер­ков­ном кругу. Даже соблазны, если исхо­дят они от людей, посе­ща­ю­щих храм, выгля­дят в дет­ских гла­зах само собой разу­ме­ю­щи­мися, освя­щен­ными цер­ков­ным авто­ри­те­том. С пеле­нок слыша о Боге и Церкви, ребе­нок из пра­во­слав­ной семьи, как пра­вило, не полу­чает нуж­ного имму­ни­тета про­тив секу­ля­ризма – навы­ков аске­ти­че­ской собран­но­сти и рели­ги­оз­ной куль­туры – и быстро охла­де­вает к вере, теряет волю к спа­се­нию, ста­но­вится неспо­со­бен на труд и поступки.

Педа­гоги, рабо­та­ю­щие в цер­ков­ных учеб­ных заве­де­ниях, сего­дня крайне встре­во­жены апа­тией у вос­пи­тан­ни­ков, их неже­ла­нием куда-либо дви­гаться и при­ла­гать силы к учебе. По-види­мому, уже в самое бли­жай­шее время нам снова при­дется кон­ста­ти­ро­вать сни­же­ние обще­ствен­ного инте­реса к цер­ков­но­сти, новый рели­ги­оз­ный упа­док, при­чины кото­рого исхо­дят теперь уже не от внеш­него мира, но изнутри пра­во­слав­ной семьи и при­хода, кото­рые вовремя не сумели рас­крыть в себе смысл аске­ти­че­ской пра­во­слав­ной тра­ди­ции и стали помалу терять изна­чаль­ную хри­сти­ан­скую ревность.

Одна­жды к свя­щен­нику за сове­том по поводу вос­пи­та­ния дочери обра­ти­лась бла­го­че­сти­вая мама: “…нет, батюшка, ничего осо­бен­ного – молитвы утрен­ние и вечер­ние читает, на службы со мною ходит, испо­ве­ду­ется, при­ча­ща­ется, гулять на улицу не рвется… Только что-то вот на душе неспо­койно. Очень закры­тая стала: часами может бол­тать с одно­класс­ни­цей по теле­фону, а вхо­дишь – так сразу же умол­кает. В дру­гой раз попы­та­лась я было что-то кри­ти­че­ское ска­зать о расфу­фы­рен­ных сверст­ни­цах – защи­щать бро­си­лась. Воз­му­ща­ется: почему ты руга­ешь все новое? Где в Биб­лии что-нибудь про­тив кос­ме­тики сказано?..”

Батюшка долго мол­чал и все слу­шал. А потом задал матери два вопроса: “Скажи, а молитве Иису­со­вой ты ее учила когда-нибудь? И сама молишься ли Иису­со­вой?” Мать, только что с жаром рас­ска­зы­вав­шая о своей педа­го­гике и гото­вая, кажется, горы свер­нуть для спа­се­ния дочери, как-то разом обмякла и – то ли с рас­ка­я­нием, то ли с неко­то­рой обре­чен­но­стью (“Иису­со­вой? Так ведь это ж мона­хам, и те в пре­лесть впа­дают!.”) – посмот­рела на батюшку. А духов­ник заклю­чил: “Если сердце не знает молит­вен­ных уте­ше­ний, то пле­не­ния миром, моя сест­рица род­ная, дочери не избежать”.

Испы­ты­вайте самих себя, в вере ли вы; самих себя иссле­ды­ва­ите (2 Кор. 13, 5), – гово­рит an. Павел. От этого навыка посто­янно взи­рать в глу­бину сво­его сердца зави­сит, какой вызреет дет­ская рели­ги­оз­ность: само­сто­я­тель­ной, живой и глу­бо­кой или внеш­ней, по при­нуж­де­нию, “на при­цепе” у старших.

Аске­ти­че­ское начало, пер­во­на­чально навя­зы­ва­е­мое взрос­лыми извне, посте­пенно должно ста­но­виться внут­рен­ней потреб­но­стью и уме­нием самого ребенка:

Научайте детей не сло­вам только молитвы, а зна­комьте их с состо­я­нием и опы­том молитвы. Не делайте молитву слиш­ком крат­кою, не бой­тесь за уста­лость детей, вве­дите их в труд молитвы, объ­яс­няя им науку соби­ра­ния мыс­лей и бод­рен­ного пред­сто­я­ния ума перед Богом. Моли­тесь сами при них с горяч­но­стью и усер­дием; теп­лота вашего сердца сооб­щится и их серд­цам, они узнают уте­ше­ния, нахо­ди­мые в молитве, и она будет для них отра­дою и при­бе­жи­щем во всех испы­та­ниях и скор­бях жизни.

Рас­кройте им науку испы­та­ния помыс­лов и внут­рен­ней борьбы с помыс­лами и склон­но­стями гре­хов­ными. Рас­ска­жите им по мере их воз­раста исто­рию зарож­де­ния греха в едва созна­ва­е­мой мысли, его воз­рас­та­ние в вол­не­нии чувств и вле­че­ниях сердца, его бур­ные дви­же­ния в поры­вах стра­стей, его край­ние обна­ру­же­ния в делах пре­ступ­ных – и тогда будет для них нечи­стая мысль так же страшна, как пре­ступ­ное дело. Ука­жите им нашу немощь в борьбе с гре­хом, посто­ян­ную потреб­ность в помощи Божией и непо­бе­ди­мую силу имени Иису­сова. Дайте им опыты внут­рен­ней победы над злом силою при­зы­ва­ния имени Гос­подня, и тогда они будут отпу­щены в мир, испол­нен­ный нрав­ствен­ных опас­но­стей, с ору­жием в руках.

(Преосв. Амвро­сий (Клю­ча­рев), архи­епи­скоп Харь­ков­ский) (24, 72).

Свободный и радостный подвиг

Вос­пи­та­ние детей пред­став­ляет ред­кост­ный, почти уни­каль­ный для нашего вре­мени шанс к под­линно еван­гель­ской, аске­ти­че­ской жертве. Нет больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за дру­зей своих (Ин. 15, 13), – такой итог под­во­дит Гос­подь запо­веди о любви к ближ­ним. Роди­тель­ство есть как бы проб­ный камень, когда мы испы­ты­ваем себя, в вере ли мы, Хри­стос ли в нас (2 Кор. 13, 5)? Ибо кто, не испы­ты­вая любви к соб­ствен­ному ребенку, спо­со­бен отдать жизнь слу­же­нию чужим по крови людям?

Ста­но­вясь отцом или мате­рью, хри­сти­а­нин выхо­дит из этапа фор­маль­ного испо­ве­да­ния своей веры и воочию пока­зы­вает, чего по правде стоят его убеж­де­ния. Роди­тель­ство, как утес­не­ние, рас­то­че­ние себя, никого не остав­ляет без пере­мен. Оно есть пря­мая аскеза и может либо воз­вы­сить, оду­хо­тво­рить чело­века, либо, наобо­рот, пода­вить, демо­ра­ли­зо­вать, оже­сто­чить, рас­сла­бить, доба­вить само­влюб­лен­но­сти, если взрос­лый холо­ден, чужд роди­тель­ских чувств или, наобо­рот, делает ребенка игруш­кой, путает вос­пи­та­ние с сен­ти­мен­таль­ным сюсюканием.

“Пере­ме­нить жела­ния на жале­ние”, – такой рецепт к усво­е­нию хри­сти­ан­ского образа жизни дает один пра­во­слав­ный свя­щен­ник и добавляет:

Возь­мем доб­рую и крот­кую жен­щину. Она жена и мать. С утра до ночи она в дви­же­нии, как доб­рый гений носится в дет­ском шуме, укро­щает ссоры и обиды, учит, кор­мит, играет, дарит всем радость. Ее на всех хва­тает, для нее все легко. Каза­лось бы, она должна быть раз­дав­лен­ной столь­кими забо­тами, пере­утом­ле­нием. Но она все­гда свежа, светла и готова вник­нуть в каж­дую радость, в каж­дое горе. Откуда берется такая сила? Из свя­той любви, источ­ника неис­ся­ка­ю­щего. Жале­ние вытес­нило ^ нее жела­ние и дало мир и радость. Такая жен­щина тво­рит у нас на гла­зах Цар­ство Божие .(29, 95).

В любви души сооб­ща­ются между собою непо­сред­ствен­ным, мину­ю­щим рас­су­доч­ность, мета­фи­зи­че­ским обра­зом. Это дает осно­ва­ние свт. Иоанну Зла­то­усту счи­тать сопри­кос­но­ве­ние любя­щих душ педа­го­ги­че­ски самым бла­го­при­ят­ным и пло­до­твор­ным: “Ничто не бывает столь поучи­тельно, как сие: любить и быть люби­мым”. Любовь, под­черк­нем еще раз, экс­та­тична. Она рас­про­стра­няет душу чело­века за пре­делы само­за­мкну­того инди­ви­ду­аль­ного суще­ство­ва­ния к духов­ному, собор­ному бытию, и потому вос­пи­та­тель­ные отно­ше­ния, осно­ван­ные на любви, являют собою при­мер аске­ти­че­ского кено­зиса [16]

Отда­вая себя вос­пи­та­нию, искренне сопе­ре­жи­вая юной душе, взрос­лый не образно, но в бук­валь­ном смысле несет бремя дру­гого, и этим испол­няет закон Хри­стов (Гал. 6,2). Любовь познали мы в том, – пояс­няет апо­стол Любви Иоанн, – что Он поло­жил за нас душу Свою: и мы должны пола­гать души свои за бра­тьев (1 Ин. 3, 16). Кого ближе наших детей каса­ются эти слова, если вос­пи­та­нию их отда­ются луч­шее время и силы нашей жизни? И в педа­го­гике есть место для свя­то­сти, для “выше­есте­ствен­ной” доб­ро­де­тели. “Чело­век, содей­ствуя про­ис­хож­де­нию чело­века, – гово­рит Кли­мент Алек­сан­дрий­ский, – ста­но­вится отоб­ра­зом Бога” (Педа­гог, II, 10; 2, 36).

В неко­то­ром смысле “про­блемы” совре­мен­ного хри­сти­а­нина, не исклю­чая и вос­пи­та­тель­ных, пред­ре­шены нами самими. Бог, ввиду нашего явного пре­не­бре­же­ния аске­ти­кой, спа­сает чело­века скор­бями – един­ственно доступ­ными сред­ствами. Прп. авва Доро­фей, напри­мер, так рас­суж­дает об уте­ше­ниях и скор­бях: “Если кто поис­тине достоин покоя, то и сара­цин­скому (вар­вар­скому) сердцу Бог воз­ве­стит сотво­рить с ним милость, смотря по его надоб­но­сти. Если же кто недо­стоин успо­ко­е­ния, или оно непо­лезно ему, то хотя бы он и новое небо, и новую землю сотво­рил, не най­дет покоя” (12, 98). Иными сло­вами, если не “гнать” себя самому, за нас это сде­лают дру­гие [17]. Если самому не пре­да­вать свои силы на исто­ща­ние, служа ближ­ним, эти силы отни­мутся болез­нями и скорбями.

Житей­ские узы, как гово­рит св. Иоанн Зла­то­уст, даны во спа­се­ние: “Бог, про­видя, что люди будут само­лю­бивы, свя­зал их вза­им­ными нуж­дами и сим, как уздою, обуз­дал их само­лю­бие” (30, 157–158). Зная о нашей лено­сти, Про­мы­сел Божий устра­и­вает такие обсто­я­тель­ства, чтобы рас­по­ло­жить каж­дого испол­нять, по край­ней мере, “обсто­я­тель­ствен­ные”, как их име­нуют свя­тые отцы, добродетели.

Пере­фра­зи­руя вели­кого подвиж­ника нашего вре­мени, Силу­ана, кото­рый ска­зал: “Молиться о людях – это кровь про­ли­вать”, можно так ска­зать: “Вос­пи­ты­вать детей – это кровь про­ли­вать”. Кто думает, что насто­я­щее вос­пи­та­ние, воз­рас­та­ние может обой­тись без боль­шой крови со сто­роны роди­те­лей, тот уже, можно ска­зать, сдался. И дальше можно наде­яться только на чудо. А чудо, зна­ете, тоже надо уметь зарабатывать.

(Прот. Вла­ди­слав Свеш­ни­ков. Текст одного из выступ­ле­ний 2000 г.).

Один семья­нин спро­сил духов­ного отца: “Как я могу, живя в миру, пре­бы­вать все­гда в при­сут­ствии Божием?” Ста­рец отве­чал: “Делай все так, как если бы ты был сора­бот­ни­ком Богу”. Быть сора­бот­ни­ком Божиим в деле созда­ния хри­сти­ан­ской семьи и вос­пи­та­ния детей хри­сти­а­нами – роль поис­тине гран­ди­оз­ная и святая.

Пре­по­доб­ный Силуан гово­рил: “Брат мой – жизнь моя”. Состо­я­щий в браке чело­век может ска­зать – и это будет един­ственно вер­ный образ жизни для него – “Моя жена (или муж) и дети – моя жизнь. Они – содер­жа­ние моей жизни, и именно живя с ними, я могу научиться Хри­сто­под­ра­жа­тель­ной любви”. Кри­те­рием моего духов­ного здо­ро­вья явля­ются мои отно­ше­ния с теми, с кем я живу. Ника­кого дру­гого кри­те­рия нет. Жизнь семей­ная явля­ется мери­лом хри­сти­ан­ского пре­успе­я­ния для тех, кто живет в миру (10, 22).

Мно­гим памя­тен эпи­зод из жития прп. Мака­рия Вели­кого, когда этот вели­кий подвиж­ник был послан учиться доб­ро­де­тели к двум скром­ным замуж­ним мирян­кам из Алек­сан­дрии. То же повто­ри­лось и с дру­гим вели­ким еги­пет­ским стар­цем IV в. – аввой Паф­ну­тием, кото­рый был послан с той же целью к флей­ти­сту, стар­шине селе­ния и к алек­сан­дрий­скому купцу. Жизнь в семье, при всей ее суете и соблаз­нах, отнюдь не лишает хри­сти­а­нина воз­мож­но­сти при­бли­же­ния к Богу. Более того, труд­но­сти вос­пи­та­ния детей могут сами собой побуж­дать хри­сти­а­нина к глу­бо­кому само­уко­ре­нию, горя­чей молитве и стро­го­сти жизни.

Как и во всем, что каса­ется рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния, в прак­тике аскезы нема­ло­важно, чтобы ребе­нок бы дви­гался вслед за роди­те­лями, научался бы внут­рен­нему дела­нию не через умствен­ные настав­ле­ния только, но и непо­сред­ствен­ным обра­зом. Аске­ти­че­ские прин­ципы при­званы прочно войти в оби­ход хри­сти­ан­ской семьи, напи­тать собой всю ее повсе­днев­ность. Их нельзя пода­вать наро­чито, черес­чур дидак­тично и, тем более, в каче­стве мер дис­ци­пли­нар­ного пори­ца­ния. Даже когда пост или поклоны назна­ча­ются вслед­ствие про­ступка ребенка, они для винов­ника должны ста­но­виться не внеш­ней кара­тель­ной мерой, но путем к пока­я­нию. Лучше всего, если этот пост и поклоны согла­сятся раз­де­лить с про­ви­нив­шимся все род­ные или, по край­ней мере, их при­мут на себя стар­шие члены семьи, молясь и давая обеты за юную душу.

Итак, аске­тика не озна­чает непре­мен­ного уеди­не­ния, замкну­то­сти, а тем более отре­шен­но­сти от про­ис­хо­дя­щего вокруг. Напро­тив, для нашего вре­мени осо­бенно акту­ально рас­крыть ее в жерт­вен­ном, обра­щен­ном на ближ­них, каче­стве. Не “инди­ви­ду­аль­ная про­грамма”, но спо­соб поста­вить все силы души на слу­же­ние Богу и людям – таков дол­жен быть прак­ти­че­ский ори­ен­тир внут­рен­него дела­ния хри­сти­а­нина. “Не дер­зать на без­мол­вие и не нера­деть, когда нахо­дишься среди попе­че­нии, – гово­рит прп. Иоанн Про­рок, – вот сред­ний путь, без­опас­ный от паде­ния” (12, 254).

Вообще, боль­шин­ство аске­ти­че­ских пра­вил даны в при­ме­не­нии к хри­сти­ан­скому обще­жи­тию и осве­щают усло­вия, на кото­рых чело­век спо­со­бен достичь боль­шего вза­и­мо­по­ни­ма­ния и еди­но­ду­шия с ближ­ним. “Глу­бо­кая куль­тура духов­ного вни­ма­ния, кото­рая нахо­дится в цен­тре аске­ти­че­ских уси­лий, делает из этого вни­ма­ния насто­я­щее искус­ство видеть каж­дого чело­века именно в каче­стве образа Божьего. “Совер­шен­ный, – гово­рит прп. Нил Синай­ский, – будет почи­тать после Бога всех людей, как Самого Бога”” (19, 59). Именно в сов­мест­ных делах и обще­нии про­яв­ля­ется бра­то­лю­бие и ста­но­вятся лучше заметны соб­ствен­ные недо­статки, над кото­рыми сле­дует еще потру­диться. Прп. авва Доро­фей пояс­няет это сле­ду­ю­щим образом:

Во-пер­вых, мы должны посе­щать друг друга по любви, ибо ска­зано: “видев брата тво­его, ты видел Гос­пода Бога тво­его”. Во-вто­рых, для того, чтобы услы­шать слово Божие, потому что во мно­же­стве бра­тии все­гда больше пове­да­ется (т. е. лучше будет познано – А.Р.) слово Божие, ибо часто, чего не знает один, то знает дру­гой, и пер­вый, спра­ши­вая его, также узнает это. Нако­нец, для того, чтобы узнать свое душев­ное устро­е­ние. Напри­мер, кто идет вку­шать пищу с дру­гими, то он дол­жен заме­чать за собою и смот­реть, как скоро будет пред­ло­жена хоро­шая пища, кото­рая ему нра­вится, может ли он удер­жаться и взять от нее? Ста­ра­ется он также не оби­деть брата сво­его и не взять больше его, или когда пред­ло­жено будет что-нибудь, то не ста­ра­ется ли он взять боль­шую часть, а дру­гому оста­вить мень­шую? (12, 177–178)

Хри­сти­ан­ское обще­жи­тие, при­ме­ром кото­рого слу­жит семья, при­ход­ской дет­ский сад или цер­ков­ная школа, предо­став­ляет для подоб­ного рода вни­ма­тель­но­сти заме­ча­тель­ную почву. Дело за тем, чтобы взрос­лые соб­ствен­ной жиз­нью, посто­ян­ным вни­ма­нием к себе и готов­но­стью под­ви­заться во благо вос­пи­тан­ни­ков, сумели сооб­щить детям при­мер свет­лого, любя­щего и обра­щен­ного к. ближ­нему, аскетизма.

И все же: “хочу” или “надо”?

Можно наблю­дать как бы два взгляда или вер­сии вос­пи­та­ния: от воли и чувств. Пер­вая (пози­ция “надо”, “дол­жен”, “обя­зан”) счи­тает необ­хо­ди­мым при­учать с малых лет к стро­гому рас­по­рядку и этим при­ви­вать дет­ской душе вер­ные мысли и чув­ства; дру­гая, напро­тив, выво­дит на перед­ний план внут­рен­нее вдох­но­ве­ние и пола­гает, что из него уже сами собою после­дуют цер­ков­ное бла­го­че­стие и нрав­ствен­ные поступки (“хочу” – в поло­жи­тель­ном смысле быть в вере, “чув­ствую”, “рас­по­ло­жен”).

Между двумя этими взгля­дами можно и сле­дует выби­рать, ища сплав, наи­бо­лее орга­нич­ный и харак­тер­ный для дан­ной души ребенка и роди­теля, для обста­новки кон­крет­ной семьи или школы. И ни на один нельзя цели­ком опе­реться без опа­се­ний, во-пер­вых, наруж­ного, фари­сей­ского бла­го­че­стия и охла­жде­ния чувств, а во-вто­рых, без­рас­суд­ного ради­ка­лизма, про­ти­во­по­став­ля­ю­щего поря­док и искрен­ность чувств, кото­рый счи­тает, что Бог лучше слы­шит нас, если мы “исклю­чи­тельно ори­ги­нальны” в своих молит­вах и чув­ствах к Нему. Пер­вый под­ход тяго­теет к фор­маль­ным и авто­ри­тар­ным реше­ниям, а вто­рой и вовсе сво­дит все вос­пи­та­ние на нет, ибо прямо или кос­вен­ным обра­зом вну­шает ребенку пре­зре­ние и пре­вос­ход­ство над суще­ству­ю­щими между людьми пра­ви­лами и тра­ди­ци­ями, наив­ную надежду вне этих собор­ных или хотя бы здра­вых житей­ских начал самому по себе вос­пи­таться и прийти к сво­бод­ному, не обу­слов­лен­ному никем и ничем сооб­ще­нию “один на один” со Христом.

Тем не менее, в пра­во­слав­ной тра­ди­ции есть и опре­де­лен­ный ответ на вопрос, постав­лен­ный нами в загла­вии: “хочу” или “надо”? В первую оче­редь, можно, конечно, обра­тить вни­ма­ние на огром­ную роль и удель­ный вес бого­слу­жеб­ных и про­чих тра­ди­ций и дис­ци­плины. Устав Церкви, иерар­хи­че­ское устрой­ство ее, стро­гие чино­по­сле­до­ва­ния цер­ков­ных служб, авто­ри­тет свя­то­оте­че­ского слова, послу­ша­ние духов­нику, общий поря­док аскезы: постов, молитв, под­го­товки и при­об­ще­ния к Таин­ствам – как будто не остав­ляют сомне­ния в том, что именно “внеш­ний”, “уклад­ный” под­ход, вос­пи­та­ние через под­чи­не­ние и сми­ре­ние воли, высту­пает для Пра­во­сла­вия глав­ным педа­го­ги­че­ским при­е­мом и сред­ством. Кратко сум­ми­руют такой под­ход к вос­пи­та­нию слова одного старца: “Делайте, делайте внеш­нее, ибо внеш­нее при­над­ле­жит нам, а внут­рен­нее Богу. А за внеш­нее Гос­подь даст нам и внутреннее”.

С дру­гой сто­роны, и это тоже вполне оче­видно, тра­ди­ция восточ­ного хри­сти­ан­ства содер­жит в себе явную склон­ность к аске­тике, вся­че­ски “заглуб­ляет” хри­сти­а­нина, обра­щая его вни­ма­ние на состо­я­ния сердца и помыслы. Даже сама внеш­няя прак­тика обря­дов и дис­ци­плины осве­щена теми же “умными” целями, рас­смат­ри­ва­ется как слу­жеб­ное сред­ство для дости­же­ния внут­рен­них пере­мен души: “Самое дей­ствен­ное сред­ство к вос­пи­та­нию истин­ного вкуса в сердце есть цер­ков­ность. Цер­ковь, духов­ное пение, иконы – пер­вые изящ­ней­шие пред­меты по содер­жа­нию и по силе. Сти­хии, пита­ю­щие жизнь духов­ную, это – Таин­ства. Цер­ковь, цер­ков­ность и свя­тые Тайны – как ски­ния для детей…” (свт. Фео­фан Затвор­ник) (31, 41, 256, 28). Истин­ное бла­го­че­стие, по опре­де­ле­нию этого же свя­того, – это “посто­ян­ное, искрен­нее, пол­ное, все­сто­рон­нее хож­де­ние в духе еди­ной, исти­ной и свя­той веры” (32, 365).

Вся муд­рость и педа­го­гич­ность, с кото­рыми свя­то­оте­че­ское Пра­во­сла­вие под­хо­дит к жизни и исправ­ле­нию пад­шего чело­века, состоит в том, что оно знает не только силу порыва и внут­рен­него вооду­шев­ле­ния, но и их крат­ко­вре­мен­ность, непред­ска­зу­е­мость, сла­бость, кото­рая не может снаб­дить нас посто­ян­ной энер­гией, стать осно­вой для жизни духов­ной. Оно также знает силу и роль при­вы­чек, кото­рые, начи­на­ясь со внеш­них при­ме­ров и пра­вил, чрез­вы­чайно глу­боко про­ни­кают в душу и так прочно спа­и­ва­ются с врож­ден­ной, “при­род­ной” душой, влияя на нрав и харак­тер, что гово­рят даже: “при­вычка – вто­рая натура”.

Было бы стран­ным наме­ренно игно­ри­ро­вать, не исполь­зо­вать в вос­пи­та­нии тра­ди­ци­он­ных, уклад­ных моти­вов. Но то, что при­вне­сено в душу извне, не само по себе ценно. Оно еще должно стать есте­ственно необ­хо­ди­мым для дет­ской души. Зень­ков­ский гово­рит об этом, как о “сво­боде в добре”. И такое его опре­де­ле­ние, по суще­ству, весьма близко к свя­то­оте­че­скому иде­алу “фило­ка­лии”, доб­ро­то­лю­бия – свой­ства души, соче­та­ю­щего в себе одно­вре­менно любовь, как внут­рен­ний акт целост­ного и сво­бод­ного про­из­во­ле­ния, с выбо­ром добра, т. е. Бога, в каче­стве объ­екта этой любви. Такой идеал одно­вре­менно не лишен и дис­ци­пли­ни­ро­ван­но­сти, порядка, сми­ре­ния: “сво­бода сто­ять в добре”, согла­си­тесь, это совсем не одно и то же, что “сво­бода гово­рить с Богом, как и когда поже­ла­ешь”. Из него же есте­ственно сле­дует необ­хо­ди­мость тща­тель­ного и тер­пе­ли­вого труда над собой, а не “паре­ния” на вол­нах сен­ти­мен­таль­ной вос­тор­жен­но­сти или одних только глу­бо­ко­мыс­лен­ных рас­суж­де­ний о вере и бла­го­че­стии: “Все удобно (т. е. легко – А.Р.) дости­га­е­мое, и утра­чи­ва­ется скоро. Все же обре­тен­ное с болез­нию сердца хра­нится тща­тельно” (св. Исаак Сирин).

Рас­ска­зы­вают о двух стар­цах-отшель­ни­ках, кото­рые, живя вме­сте в одной келье, нико­гда ни о чем не спо­рили. И вот, чтобы испы­тать иску­ше­ние спора, о кото­ром им гово­рили мно­гие, один пред­ло­жил: “Давай поспо­рим, хотя бы раз, как дру­гие”. Собе­сед­ник его отве­тил: “Я не знаю, с чего начать”. Пер­вый ска­зал: “Я положу этот кир­пич между нами, а потом скажу: “Он мой”. Тогда ты ска­жешь: “Нет, он при­над­ле­жит мне”. Вот так и начи­на­ются споры и ссоры”.

Итак, они поло­жили кир­пич между собой. Один ска­зал: “Это мое”. Дру­гой: “Нет, я уве­рен, что это мое”. Пер­вый отве­тил: “Это не твой кир­пич, а мой”. Тогда дру­гой вос­клик­нул: “Если он твой, так возьми же его”. И они так и не сумели поссо­риться (33, 7).

Именно на такое состо­я­ние души ори­ен­ти­рует и о таком состо­я­нии пред­ла­гает хри­сти­а­нину молиться тра­ди­ция Церкви: “Соде­лай мя без­п­лодна злыми делы, гни­лыми сло­весы, помыш­леньми бого­мерз­кими…” То есть, дело не про­сто в том, чтобы “хри­сти­ан­ская моти­ва­ция при­сут­ство­вала во всем, что состав­ляет сферу жиз­нен­ных инте­ре­сов чело­века”, чтобы веру­ю­щий умел отста­и­вать свои убеж­де­ния, как норму веры, (34) вести себя подо­ба­ю­щим хри­сти­а­нину обра­зом в раз­лич­ных обсто­я­тель­ствах жизни – такая воле­вая и пове­ден­че­ская актив­ность сама должна чем-то питаться. Важно, чтобы вера про­никла в плоть и кровь чело­века, чтобы чув­ства были навы­ком при­учены к раз­ли­че­нию добра и зла (Ев. 5, 14), т. е. внутри души обра­зо­ва­лась новая область пере­рож­ден­ной Духом при­роды, для кото­рой неесте­ственно и невоз­можно посту­пать иначе, как по вере, немыс­лимо иметь вне веры какую-либо отдель­ную “сферу жиз­нен­ных интересов”.

Это зна­чит, что норма – это не когда чело­век при­бе­гает к вере за раз­ре­ше­нием своих “лич­ных про­блем”, а когда явственно ощу­щает, что без Бога не смо­жет сде­лать ничего насто­я­щего, цен­ного в жизни, когда вера ста­но­вится есте­ствен­ным состо­я­нием его сердца, “вку­сом сердца”, как гово­рит об этом свт. Фео­фан Затвор­ник: “по вкусу сердца будет назна­чаться и буду­щая веч­ная оби­тель, а вкус у сердца там будет такой, каким обра­зуют его здесь” (31, 41).

Одно, когда чело­век гово­рит: “меня застав­ляют”, “мне выгодно” или “я не смею”; дру­гое – “я дол­жен”, “я в ответе за это”, и совсем иное: “без веры не умею жить” или, при иску­ше­нии на грех: “не хочу и не знаю, как совер­шить это”[18].

“Хочу”, таким обра­зом, пройдя через очи­ща­ю­щие цер­ков­ные “дол­жен” и “надо”, в конеч­ном итоге, опять воз­вра­ща­ется в жизнь хри­сти­а­нина, но уже в новом, пре­об­ра­жен­ном своем и исправ­лен­ном каче­стве: “хочу так же, как Бог” и “не желаю ничего про­тив­ного воле Божией” – сво­бод­ным и радост­ным бытием в Боге.

“Каж­дому, – хорошо пишет об этом свт. Васи­лий Вели­кий, как бы под­водя завер­ша­ю­щую черту в нашем раз­го­воре о сво­боде и дис­ци­плине, – сле­дует изби­рать жизнь наи­бо­лее совер­шен­ную и ожи­дать, что при­вычка сде­лает ее приятной…”

Глава 3. А сколько лет вашим детям?

Будем вни­ма­тельны друг ко другу,
поощ­ряя к любви и доб­рым делам.

(Посла­ние к Евреям св. апо­стола Павла, глава 10, стих 24.)

Быть рядом в нужный момент

Одно из глав­ных уме­ний при вос­пи­та­нии – дей­ство­вать свое­вре­менно, не упус­кая из виду тех пере­мен, кото­рые по ходу взрос­ле­ния изме­няют ребенка.

Свое­об­разна не только кон­крет­ная лич­ность, но и отдель­ные пери­оды ее роста. Духов­ная жизнь в них напол­нена осо­бен­ным, харак­тер­ным только для дан­ного вре­мени, смыс­лом и коло­ри­том. И каж­дая из сту­пе­нек взрос­ле­ния явля­ется неотъ­ем­лемо важ­ным зве­ном в цепи пере­мен, веду­щих юную душу к ее ста­нов­ле­нию, так что ни одною из них нельзя пре­не­бречь или пытаться пере­шаг­нуть черес­чур скоро.

Когда Зень­ков­ский при­зы­вает роди­те­лей и педа­го­гов “дать детям воз­мож­ность нор­мально пере­жить свое дет­ство” – этим “нор­мально” как раз и под­чер­ки­ва­ются пол­нота и мно­го­об­ра­зие воз­раст­ных про­яв­ле­ний, кото­рые без ущерба для дет­ской души нельзя про­из­вольно уско­рить или замед­лить, по сво­ему вкусу выпя­тить на перед­ний план или ото­дви­нуть в тень. При­ме­ром пре­не­бре­же­ния всеми пра­ви­лами воз­раст­ной педа­го­гики стали, в част­но­сти, т. н. “мето­дики ран­него раз­ви­тия”, кото­рые в 70–80‑е годы, при­об­рели в нашей стране осо­бен­ную популярность.

Ока­зав­шись в идей­ном и мето­ди­че­ском тупике, не в силах вос­пи­тать “новую лич­ность”, педа­го­гика совет­ского вре­мени искала спо­собы выиг­рать интел­лек­ту­ально-тех­ни­че­скую гонку с Запа­дом через “чело­ве­че­ский фак­тор”, упи­рая, в первую оче­редь, на умствен­ное раз­ви­тие детей. Для этого она обра­ти­лась к при­ме­рам семей, сде­лав­ших ставку на уско­ре­ние раз­ви­тия дет­ских спо­соб­но­стей. Много про­па­ган­ди­ро­ва­лась “система Ники­ти­ных”, о кото­рых сни­ма­лись фильмы и теле­про­граммы, пуб­ли­ко­ва­лись ста­тьи в пери­о­дике. С увле­че­нием, с вос­тор­гом писали о вун­дер­кин­дах, игра­ю­щих в шах­маты со зна­ме­ни­тыми гросс­мей­сте­рами и посту­па­ю­щих в ВУЗы с 12 лет.

Однако поко­ле­ние “боль­ше­го­ло­вых” вырас­тить в итоге так и не уда­лось. Дети-ско­ро­спелки, начи­ная читать и писать где-то с 3‑летнего воз­раста, за ред­кими исклю­че­ни­ями, в под­рост­ко­вые годы уже мало чем отли­ча­лись от сверст­ни­ков. Пере­кос к преж­де­вре­мен­ному умствен­ному раз­ви­тию лишал ребенка дет­ства, пре­вра­щал его в “засу­шен­ного” интел­лек­ту­ала, тор­мо­зил раз­ви­тие эсте­ти­че­ских и нрав­ствен­ных чувств, давал с запоз­да­нием знать о себе непред­ви­ден­ными нерв­ными срывами.

Еще в начале XX в. педа­го­гика в лице Зень­ков-ского и др. обра­тила вни­ма­ние на сба­лан­си­ро­ван­ный харак­тер раз­ви­тия сил и спо­соб­но­стей у ребенка: физи­че­ских, интел­лек­ту­аль­ных, эсте­ти­че­ских, твор­че­ских, воле­вых и духов­ных. Раз­ное их соот­но­ше­ние на раз­лич­ных эта­пах раз­ви­тия дает свою харак­тер­ную кар­тину вре­мен дет­ства и пред­опре­де­ляет акценты, необ­хо­ди­мые при воспитании.

Исклю­чи­тельно важно рас­смот­реть эту дина­мику в инте­ре­су­ю­щем нас аспекте ста­нов­ле­ния нрав­ствен­ной и рели­ги­оз­ной сфер у детей. Духов­ная жизнь в дет­стве, как уже гово­ри­лось, не может быть уло­жена в схемы. Тем не менее, видна явная раз­ница с тем, как обра­ща­ется и живет в вере взрослый.

Рели­ги­оз­ная жизнь у детей непо­сред­ствен­ней, проще и гар­мо­нич­ней. Она опи­ра­ется на чув­ства и инту­и­цию, и только впо­след­ствии “нани­зы­вает” на этот эмо­ци­о­нально-мисти­че­ский стер­жень все интел­лек­ту­аль­ные све­де­ния и пока­за­ния повсе­днев­ного опыта жизни. У взрос­лого чело­века рели­ги­оз­ность, напро­тив, вклю­чает боль­шую долю рас­су­доч­но­сти, рефлек­сии и частью сти­му­ли­ру­ется, а частью, наобо­рот, тор­мо­зится тем слож­ным, болез­нен­ным и про­ти­во­ре­чи­вым ком­плек­сом впе­чат­ле­ний и опыта, какой чаще всего полу­чают люди, живу­щие вне веры и сферы цер­ков­ных инте­ре­сов и распорядка.

Сле­дует при­знать заблуж­де­нием то мне­ние, что чело­век, “созна­тельно обра­тив­шийся” взрос­лым, обла­дает более крепко и отчет­ливо выра­жен­ной рели­ги­оз­но­стью, нежели те, кто был кре­щен в дет­стве и вос­пи­тан в рели­ги­оз­ной среде. Дефекты и зату­ха­ние рели­ги­оз­ного чув­ства к под­рост­ко­вым годам и юно­сти вызваны не самой невоз­мож­но­стью удер­жать дет­скую душу в рам­ках бла­го­че­сти­вого уклада, неиз­беж­но­стью бунта и отвер­же­ния вся­ких роди­тель­ских при­вы­чек и пра­вил, но, глав­ным обра­зом, недо­стат­ками в этом укладе и сла­бой, эпи­зо­ди­че­ской рели­ги­оз­но­стью стар­ших чле­нов семьи.

Высо­кая рели­ги­оз­ная настро­ен­ность дет­ской души имеет вокруг себя такую холод­ную рели­ги­оз­ную атмо­сферу нашего вре­мени, такое рели­ги­оз­ное оди­ча­ние, что не должно удив­ляться тому, что этот источ­ник выс­шей духов­ной жизни часто засо­ря­ется. Обычно наши дети довольно рано теряют свою рели­ги­оз­ную отзыв­чи­вость, и при­чина этого лежит в нашей без­ре­ли­ги­оз­ной жизни, в нашем жиз­нен­ном мате­ри­а­лизме, в нашем стрем­ле­нии жить без Бога. Рели­ги­оз­ная ода­рен­ность дет­ской души, не полу­чая необ­хо­ди­мого для нее пита­ния, посте­пенно рас­тра­чи­ва­ется и сла­беет. Ведь что бы делало дитя, если бы, входя в жизнь, оно сохра­няло пыл рели­ги­оз­ных устрем­ле­ний, твор­че­ский порыв к рели­ги­оз­ной актив­но­сти, для кото­рой нет и самого скром­ного места в совре­мен­ной жизни, в совре­мен­ной культуре?

Дет­ская вера явля­ется цель­ной, – дети легко и радостно выпол­нят то, что под­ска­жет им вера, со всей серьез­но­стью и искрен­но­стью сле­дуют за голо­сом сво­его сердца. Но жизнь, кото­рую нахо­дят вокруг себя дети, не тер­пит и не ищет цель­но­сти, она не только не соот­вет­ствует гос­под­ству­ю­щим веро­ва­ниям, но часто резко про­ти­во­ре­чит им. Ребе­нок не может не заме­чать этого раз­лада, этой двой­ствен­но­сти, не может не дышать этим отрав­лен­ным воз­ду­хом, – и в душу его неза­метно про­ни­кает ядо­ви­тая рели­ги­оз­ная двой­ствен­ность. В рели­ги­оз­ном раз­ви­тии ребенка его твор­че­ская энер­гия, твор­че­ские порывы исче­зают бес­следно, и рели­ги­оз­ная актив­ность рано засты­вает в фор­мах при­выч­ных, извне вос­при­ня­тых действий.

Дра­го­цен­ным ядром, тем твор­че­ским нача­лом, кото­рое сооб­щает бла­го­че­стию его высо­кую цен­ность, явля­ется собран­ность чув­ства. Юная душа вообще богата твор­че­скими силами и настолько жаж­дет огня, что в нее не нужно при­вно­сить ничего извне. Лишь бы мы – и педа­гоги, и семья, и вся окру­жа­ю­щая жизнь – не иска­жали, не уро­до­вали, не направ­ляли душу на лож­ные пути. Увы, к сожа­ле­нию, вся наша совре­мен­ность именно так и влияет…

(По рабо­там прот. В Зень­ков­ского “Пси­хо­ло­гия дет­ства” и “Про­блемы рели­ги­оз­ной педагогики”).

К духов­ным поня­тиям, чув­ствам и пра­ви­лам дети при­вы­кают есте­ствен­нее и глубже, чем взрос­лые. Не слу­чайно, крат­кие уроки и эпи­зоды из дет­ства, свя­зан­ные с бла­го­че­стием и при­ме­рами жизни цер­ков­ных людей, часто ста­но­вятся и для взрос­лых лет путе­вод­ными огонь­ками на пути к храму. Дет­ство, вообще, дает самую бла­го­дат­ную почву для воцер­ко­в­ле­ния. Входя в меру взрос­ле­ния, чело­век уже обычно “застает” себя сло­жив­шимся суще­ством и с боль­шим тру­дом пре­одо­ле­вает при­вычки, иска­жа­ю­щие его пра­виль­ное устро­е­ние, укло­ня­ю­щие от реа­ли­за­ции глав­ных задач. Если же необ­хо­ди­мое педа­го­ги­че­ское уча­стие было про­яв­лено с дет­ства, уда­ется с боль­шим успе­хом при­ве­сти чело­века “в лад с собой” – в соот­вет­ствие с соб­ствен­ной инди­ви­ду­аль­но­стью и духов­ным при­зва­нием. Там, где роди­тели и педа­гоги живут по-хри­сти­ан­ски глу­бо­кой внут­рен­ней жиз­нью и рас­кры­вают ее для детей, вхож­де­ние ребенка в мир духов­ных поня­тий будет не интел­лек­ту­ально-воле­вым и поверх­ност­ным, но пол­ным и целост­ным, затро­нет самый центр души – л

юбя­щее и сопе­ре­жи­ва­ю­щее дет­ское сердце. И, под­креп­лен­ные твер­дой при­выч­кой к тра­ди­ции и дис­ци­плине, резуль­таты такой педа­го­гики навер­няка пре­взой­дут по своей устой­чи­вой силе и глу­бине вся­кое, даже самое чудес­ное “созна­тель­ное и ответ­ствен­ное” взрос­лое обращение.

Итак, рас­смот­рим после­до­ва­тель­ность и дина­мику воз­раст­ных пере­мен, чтобы, глядя на своих сына и дочь сего­дняш­них и соот­нося свои наблю­де­ния с порт­ре­том их же, вче­раш­них, видеть воз­мож­ную после­до­ва­тель­ность пере­мен в буду­щем и отли­чать все суще­ствен­ное и дли­тель­ное от крат­ко­вре­мен­ного и слу­чай­ного. Сло­вом, ста­нем учиться (и не только по кни­гам) быть рядом с ребен­ком в нуж­ный момент, пред­ла­гая ему именно те слова и под­держку, какие важ­нее всего именно в эту минуту.

Коротко о возрастных периодах

Не пре­тен­дуя на ори­ги­наль­ность, пред­ложу вслед за Зень­ков­ским четы­рех­част­ное деле­ние всего пути взрос­ле­ния на пер­вое или ран­нее дет­ство (до 6–7 лет), вто­рое дет­ство (до 10–11 лет), отро­че­ство (до 16 лет) и юность (при­мерно до 19–21 года).[19] Заме­тим при этом, что каж­дый ребе­нок непо­вто­рим, и рамки пери­о­дов могут сдви­гаться. Однако же в целом логика и после­до­ва­тель­ность пере­мен оста­ются вер­ными для боль­шин­ства детей.

ПЕРВОЕ ДЕТСТВО (до 6–7 лет)

Вво­дит ребенка в окру­жа­ю­щий мир, закла­ды­вает фун­да­мен­таль­ные основы его отно­ше­ния к людям, собы­тиям и явле­ниям, фор­ми­рует при­вычки. Ребе­нок не имеет еще раз­ви­того интел­лекта и опыта. В своем раз­ви­тии он опи­ра­ется на пока­за­ния инту­и­ции и чувств. Эту фазу еще назы­вают фазой наив­ного эго­цен­тризма. Ребе­нок вос­при­ни­мает мир только в связи с собой: “моя мама”, “мой дом”, “моя игрушка”… Он может быть свято уве­рен, напри­мер, в том, что отец ездит в коман­ди­ровку, чтобы при­во­зить оттуда подарки, а месяц вос­хо­дит, чтобы по ночам све­тить в его окошко. Осо­зна­ние себя и оценка своих дей­ствий еще очень слабы и полу­чают неко­то­рое раз­ви­тие только к концу этого вре­мени. Мыш­ле­ние дог­ма­тично, в нем нет пока места для кри­тики и срав­не­ния. Мораль и пони­ма­ние греха скла­ды­ва­ются из про­стого: хорошо-плохо, можно-нельзя, на веру пере­ня­тых от роди­те­лей. Зачатки гре­хов­ных наклон­но­стей име­ются, но не обла­дают пока глав­ной своей, созна­тель­ной силой. “Прежде страст­ных помыш­ле­ний в детях наблю­да­ются и есте­ствен­ные дви­же­ния к стра­сти, но они содей­ствуют не греху, а есте­ствен­ному раз­ви­тию тела; поэтому они и не дурны в том воз­расте” (свт. Гри­го­рий Палама) (1, 409).

Соци­аль­ное при­тя­же­ние отно­си­тельно слабо, вос­пи­та­ние про­ис­хо­дит в семье и больше зави­сит не от каких-либо спе­ци­аль­ных педа­го­ги­че­ских вну­ше­ний и дей­ствий, но от общей духов­ной атмо­сферы в доме. Рели­ги­оз­ное вос­при­я­тие Бога и духов­ной жизни в ран­нем дет­стве очень живо, образно, непо­сред­ственно. Область мате­ри­аль­ного и область мисти­че­ского пока не раз­де­лены друг от друга. С испол­не­нием рели­ги­оз­ных обря­дов и пра­вил еще нет ника­кой слож­но­сти: дети сами охотно вос­про­из­во­дят формы роди­тель­ского бла­го­че­стия. Задача роди­те­лей здесь – напи­тать ребенка духов­ными впе­чат­ле­ни­ями, сде­лать дви­же­ния его души мак­си­мально глу­бо­кими и раз­но­пла­но­выми, ука­зать на цен­траль­ное место в жизни веры и Церкви, при­об­щить к творчеству.

Взрос­лый помо­гает уста­но­вить связь между тем, что ребе­нок знает, тро­гает, нюхает, слы­шит, и Богом. Физи­че­ское выра­же­ние при­сут­ствия Бога в окру­же­нии ребенка (ико­нах, кар­ти­нах, жестах, сло­вах, зву­ках, вкусе) ста­но­вится частью его опыта. А малень­кий ребе­нок обла­дает силь­ным и непо­сред­ствен­ным ощу­ще­нием реаль­но­сти всего, что он познает.

Хоро­шим при­ме­ром того, как живо дети ощу­щают реаль­ность Бога, может послу­жить трех­лет­ний маль­чик, кото­рого я знала. Повто­рив за мате­рью свою коро­тень­кую вечер­нюю молитву, он выгля­нул в окно, пома­хал рукой небу и ска­зал: “Спо­кой­ной ночи, Боженька!” Ребе­нок, кото­рому неиз­вестно это ощу­ще­ние реаль­но­сти Бога, будет вос­при­ни­мать Его отсут­ствие так же про­сто. Его мир “без Бога” будет таким же реаль­ным и мно­го­цвет­ным, он так же будет радо­ваться жизни, если только роди­тели окру­жат его любо­вью и созда­дут атмо­сферу без­опас­но­сти. Для него “идеи” не имеют боль­шого зна­че­ния, а отсут­ствие рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния будет заметно подобно тому, как, к при­меру, в детях из не очень куль­тур­ных семей заметно отсут­ствие при­вычки к чте­нию (2, 16).

ВТОРОЕ ДЕТСТВО (до 10–11 лет)

Цель, к кото­рой стре­мится ребе­нок на этом этапе, – выйти в прак­ти­че­скую сферу, отде­лить реаль­ность от вооб­ра­же­ния, изу­чить меха­низмы окру­жа­ю­щей жизни и занять место в ее порядке. Ребе­нок обре­тает само­со­зна­ние – видит себя субъ­ек­том вза­и­мо­от­но­ше­ний, тща­тельно кон­тро­ли­руют свое пове­де­ние. Интел­лект доми­ни­рует, ребе­нок при­сту­пает к заня­тиям в школе, активно попол­няет недо­ста­ток раци­о­наль­ных све­де­ний о мире, фор­ми­рует соб­ствен­ное миро­воз­зре­ние. Вто­рое дет­ство – время тор­же­ства “прак­ти­че­ского разума”, заим­ство­ва­ния взгля­дов и опыта стар­ших. Воз­рас­тает зна­че­ние соци­аль­ного, мыш­ле­ние при­ни­мает срав­ни­тель­ные и кри­ти­че­ские формы. Правда, оно еще далеко от насто­я­щей диа­лек­тич­но­сти, про­дол­жает опи­раться на зна­ко­мые и при­выч­ные семей­ные формы: “А у нас дома делают так-то”, “А мой папа ска­зал, что…”. Но посте­пенно, к концу пери­ода, отход от семьи в среду сверст­ни­ков ста­но­вится все более очевидным.

Мораль­ная сфера идет вслед за общей раци­о­на­ли­за­цией. Хоро­шим, заслу­жи­ва­ю­щим одоб­ре­ния счи­та­ется то, что под­дер­жи­ва­ется всеми, что спра­вед­ливо, логично, целе­со­об­разно. Грех уже созна­ется и пере­жи­ва­ется дет­ской душой как отступ­ле­ние от закона, даже пре­да­тель­ство. Ребе­нок может быть недо­во­лен собой, уны­вать от повтор­ных оши­бок и сла­бо­стей. Зень­ков­ский опре­де­ляет этот этап как “про­хож­де­ние через Вет­хий Завет” – и вправду, вос­при­я­тие Бога и нрав­ствен­но­сти ‑здесь весьма схоже с иудей­ским закон­ни­че­ством. Испол­не­ние рели­ги­оз­ных обя­зан­но­стей под­черк­нуто педан­тично, бла­го­че­стие раз­ра­ба­ты­ва­ется в мель­чай­ших его дета­лях и вари­ан­тах [20]. Вме­сте с тем, обмель­ча­ние чувств делает хож­де­ние в храм, пост и молитву в гла­зах ребенка более скуч­ным, тягост­ным. В храме в этот период дети любят что-либо “делать” – при­слу­жи­вать свя­щен­нику, сле­дить за све­чами, петь в хоре и пр. Воля про­дол­жает звать к испол­не­нию пра­вил, но сердце мол­чит. Это раз­дво­е­ние создает новую опас­ность фари­сей­ства, хит­ро­сти, двое­ду­шия, лож­ного благочестия.

Задача роди­те­лей здесь – во-пер­вых, сохра­нить в детях стрем­ле­ние к гор­нему, к воз­вы­шен­ным фор­мам в куль­туре, не дать им увлечься внеш­ними нор­мами, под­пасть под магию мора­ли­сти­че­ских пра­вил, а тем более, усво­ить при­спо­соб­лен­че­ское, лице­мер­ное пози­ро­ва­ние напо­каз. Достичь этого взрос­лые могут, если сами избег­нут духов­ной мелоч­но­сти и бли­зо­ру­ко­сти, сохра­нят искрен­ность и глу­бину веры и чувств, если при­вьют детям вкус ко всему высо­кому и тон­кому в искус­ствах. Вто­рая задача: напи­тать ум духов­ными обра­зами, сде­лать рели­ги­оз­ный взгляд на вещи осно­вой миро­воз­зре­ния. Вто­рое дет­ство – это годы интен­сив­ной учебы, и именно здесь интел­лект усва­и­вает основ­ной объем кате­хи­зи­че­ских знаний.

В это время при­вычки – даже в рели­ги­оз­ной сфере – имеют роко­вое зна­че­ние, ослаб­ляя духов­ное вни­ма­ние. Духов­ное оску­де­ние и обмель­ча­ние ребенка во вто­ром дет­стве (осо­бенно к 9–10 годам) сплошь и рядом оста­ется неза­ме­чен­ным, осо­бенно если роди­тели тре­буют одних только внеш­них рели­ги­оз­ных навы­ков. Очень легко впасть в иллю­зию, думать, что у ребенка все хорошо и бла­го­по­лучно. Между тем, уже в эту пору насту­пают стран­ные “засухи” в душе, когда не хочется молиться, под покро­вом при­выч­ных дей­ствий (молитва, крест­ное зна­ме­ние и т. д.) про­ис­хо­дит отде­ле­ние их от духов­ного ядра лич­но­сти, идет быст­рое рас­пы­ле­ние и вывет­ри­ва­ние духов­ных дви­же­ний. Внеш­нее совер­ше­ние молитвы лишь уси­ли­вает тяжесть поло­же­ния, кото­рое в какой-либо день закон­чится вне­зап­ным исчез­но­ве­нием рели­ги­оз­ных запро­сов в душе. Сердце пере­стает быть силой руко­во­дя­щей и на его место ста­но­вится бли­зо­ру­кая соци­аль­ная инту­и­ция, при­спо­соб­ле­ние и подражание.

Духов­ный инте­рес пере­ме­ща­ется к миру, и это уже делает невоз­мож­ным преж­ний наив­ный эго­цен­тризм; дети, конечно, оста­ются в какой-то доле эго­цен­трич­ными, сосре­до­то­чен­ными на себе, но для них уже невоз­можна преж­няя бес­со­зна­тель­ная и наив­ная эго­цен­трич­ность, – наобо­рот, во всем про­сту­пает стрем­ле­ние сооб­ра­зо­ваться либо с непо­сред­ствен­ными житей­скими тре­бо­ва­ни­ями, либо с “иде­а­лом” и “моде­лью”, взя­тыми из ска­зок, пли исто­рии, или окру­жа­ю­щей жизни.

Духов­ная работа над ребен­ком в это время должна быть направ­лена на то, чтобы удер­жать преж­нюю духов­ную жизнь в ее глу­бине и содер­жа­тель­но­сти. Именно в эти годы душа ребенка осо­бенно легко вос­при­ни­мает и то, что можно назвать “рели­ги­оз­ным миро­воз­зре­нием”. Обык­но­венно здесь изу­чают Закон Божий. Но даже тогда, когда школа пре­красно справ­ля­ется со своей зада­чей, на долю семьи оста­ется и в этом отно­ше­нии очень боль­шое и суще­ствен­ное уча­стие. Можно навсе­гда свя­зать в раз­ви­тии ума сферу рели­ги­оз­ных идей и сферу миро­со­зер­ца­ния, но можно если и не навсе­гда, то надолго раз­ме­стить их в раз­ных плоскостях.

Дети типи­че­ски “послушны” в эти годы. Однако они уже обла­дают сво­бо­дой, еще не созна­вая до конца ее смысла, ее вла­сти, ее объ­ема. Они еще легко допу­стят в это время угне­те­ние сво­боды – но реак­ция при­дет в свое время в тече­ние отрочества.

(По рабо­там прот. В Зень­ков­ского “О рели­ги­оз­ном вос­пи­та­нии в семье” и “Про­блемы вос­пи­та­ния в свете хри­сти­ан­ской антропологии”).

ОТРОЧЕСТВО (до 16 лет)

Раз­ви­тие внутри сферы пола и уход из семьи опре­де­ляют спе­ци­фику этого вре­мени. Под­ро­сток обна­ру­жи­вает в себе новые, неве­до­мые еще вле­че­ния и силы; С одной сто­роны, он замы­ка­ется в себе, ста­но­вится раз­дра­жи­тель­ным, остро ощу­щает свое оди­но­че­ство (“дур­ной субъ­ек­ти­визм”). С дру­гой сто­роны, под­ро­сток реши­тельно поры­вает с пра­ви­лами и при­выч­ками, ищет новых, не таких как у взрос­лых, опор и ори­ен­ти­ров, и на этой волне быстро сбли­жа­ется с такой же вол­ну­ю­щейся и бун­ту­ю­щей сре­дой сверст­ни­ков. Мыш­ле­ние здесь ало­гично, ирра­ци­о­нально, кри­тично уже не в смысле срав­не­ния и ана­лиза, но в смысле отвер­же­ния вся­кого пра­вила и авторитета.

Вне­се­мей­ное на этом этапе важ­нее семей­ного, мораль геро­ична и аван­тюрна, интел­лект усту­пает дав­ле­нию новых сил и чувств. Рели­ги­оз­ность и осо­бенно внеш­ние ее формы почти пол­но­стью отвер­га­ются. Грех, хотя и может пере­жи­ваться остро, но выра­жа­ется это в весьма мрач­ных, отча­ян­ных фор­мах, пафо­сом “гибель­ного вос­торга”. Задача взрос­лых в этот период дво­яка: это, во-пер­вых, отка­заться от боль­шин­ства преж­них пра­вил и тре­бо­ва­ний, мак­си­мально рас­ши­рить, открыть семей­ные отно­ше­ния навстречу соци­аль­ным инте­ре­сам под­ростка, а если воз­можно отцу или матери – стать в кругу его сверст­ни­ков и дру­зей кем-то вроде стар­шего брата или сестры, нефор­маль­ного лидера. Во-вто­рых же, урав­но­ве­сить, выве­сти юную душу за пре­делы замкну­той “дур­ной субъ­ек­тив­но­сти”, сде­лать жизнь более ров­ной и содер­жа­тель­ной посред­ством какого-нибудь увле­че­ния (спорт, тех­ни­че­ское твор­че­ство, военно-пат­ри­о­ти­че­ские дви­же­ния) или же про­из­во­ди­тель­ного, а зна­чит, опла­чи­ва­е­мого труда. Надо лишь, чтобы заня­тие это было “вполне взрос­лым” и свя­зы­ва­лось в созна­нии под­ростка с роман­ти­че­ской целью, кото­рая воз­вы­ша­ется над обы­ден­ной жиз­нью (покупка, к при­меру, спор­тив­ного вело­си­педа, видео­ка­меры и пр.). Тогда моло­дой меч­та­тель явит поис­тине чудеса тру­до­лю­бия и порядка.

Отро­че­ство томи­тельно для самого под­ростка и для окру­жа­ю­щих. Упрям­ство, кри­тика, часто при­дир­чи­вая, всего и всех, недо­ве­рие к чужому опыту, частая неудо­вле­тво­рен­ность собой, смена настро­е­нии и жела­ний, при­бли­же­ние через аван­тюру к гра­ни­цам морали, ино­гда одер­жи­мость пре­ступ­ными мыс­лями – все это сов­ме­ща­ется с болез­нен­ным ощу­ще­нием оди­но­че­ства, непо­ня­то­сти, ненуж­но­сти, со страст­ной меч­той о дружбе.

Внут­рен­нее бес­по­кой­ство, про­ти­во­ре­чи­вые жела­ния, бур­ное про­яв­ле­ние каприз­ного свое­во­лия, частое жела­ние дей­ство­вать вопреки пра­ви­лам и соб­ствен­ным при­выч­кам, упрям­ство и моло­дая занос­чи­вость с рез­кими пере­хо­дами от одного к дру­гому, общая страст­ность и горяч­ность – все это пока­зы­вает, что душа под­ростка совер­шенно ото­шла и от трез­во­сти и реа­лизма, и от при­спо­соб­ле­ния к порядку, что она вновь, хотя и по-иному, чем в ран­нем дет­стве, воз­вра­ща­ется к себе – но уже не в форме наив­ного эго­цен­тризма, а в форме меч­та­тель­ного эгоцентризма.

Меч­та­тель­ность есть ключ к этому пери­оду. Ост­рый и упор­ный ирре­а­лизм, неже­ла­ние счи­таться с реаль­но­стью выдви­гает раз­лич­ные “мечты” – чув­ства, жела­ния, планы, – совер­шенно не счи­та­ясь с тем, насколько они осу­ще­ствимы. Духов­ный мир под­ростка снова эго­цен­три­чен, снова твер­дой точ­кой кри­стал­ли­за­ции явля­ется лич­ность сама в себе, все вра­ща­ется вокруг нее и для нее – но вме­сто ясно очер­чен­ных и опре­де­лен­ных линий огра­ни­чен­ного, конеч­ного мира это “все” выхо­дит далеко за пре­делы этого мира, нару­шает все законы и пра­вила; мечта и реаль­ность вновь ока­зы­ва­ются плохо раз­ли­чи­мыми. Насту­пает стран­ный реци­див того, что было в ран­нем дет­стве, где игры заме­няют реаль­ность, – с тем лишь раз­ли­чием, что в ран­нем дет­стве для игр нужна хотя бы “капля” реаль­но­сти, – здесь же вся­кая даже “капля” реаль­но­сти мешает, здесь все берется в субъ­ек­тив­ном плане, что и поз­во­ляет сме­ши­вать реаль­ное и вымыш­лен­ное. Вооб­ра­же­ние зани­мает непо­мер­ное место в душе, но оно не пре­об­ра­жает, не оду­хо­тво­ряет реаль­ность, как в ран­нем дет­стве, а, наобо­рот, устра­няет реаль­ность, заме­няет ее.

Все темно над под­рост­ком. Вдруг он “решит” (!), что Бога нет, и уве­рен, что в нем нет веры, а то вдруг по при­вычке, по неис­чез­нув­шей инер­ции нач­нет молиться – и на время глу­бо­кое вол­не­ние, мисти­че­ские вос­торги охва­тят душу. Рели­ги­оз­ные рас­суж­де­ния, в кото­рых идет та же игра, как и всюду в этом воз­расте, могут быть пусты или серьезны, глу­боки или поверх­ностны, но увы – они нере­альны. Опас­ная, жут­кая пора – сумерки перед зарей, некая тем­ная ночь перед гря­ду­щим вос­хо­дом солнца…

Это ста­дия “блуд­ного сына”, и семья больше всего должна думать о том, чтобы под­ростку было при­вольно и сво­бодно в ней, чтобы ничто его не гнало из семьи. Цени­мое под­рост­ком береж­ное отно­ше­ние к нему, без малей­шего намека на при­нуж­де­ние или выго­вор могут создать в семье свет­лую духов­ную атмо­сферу, к кото­рой “блуд­ному сыну” захо­чется вер­нуться. Совер­шенно невоз­можно в это время тре­бо­вать посе­ще­ния храма, обя­за­тель­ной молитвы; если под­ро­сток чув­ствует, что семья горько пере­жи­вает его рели­ги­оз­ную халат­ность, но нико­гда не поз­во­ляет себе упрек­нуть его, она этим дости­гает гораздо больше, чем пря­мым вме­ша­тель­ством. Роль семьи, без­молв­ная, часто неза­мет­ная, тем более зна­чи­тельна в непре­рыв­но­сти ее любви, ее соб­ствен­ной рели­ги­оз­ной жизни, ее ува­же­ния и дове­рия к под­ростку, ее молитв за него… Созна­ние, что семья пре­бы­вает в вер­но­сти рели­ги­оз­ным своим веро­ва­ниям, све­тит под­ростку в дни и часы его духов­ных аван­тюр и блуж­да­ний, и если он сво­бодно вер­нется в свой час к этому свету и теплу – это будет не вре­мен­ной вспыш­кой преж­них чувств, а нача­лом ров­ного, свет­лого духов­ного роста.

(По рабо­там прот. В Зень­ков­ского “О рели­ги­оз­ном вос­пи­та­нии в семье” и “Про­блемы вос­пи­та­ния в свете хри­сти­ан­ской антропологии”).

ЮНОСТЬ (до 19–21 года)

Все силы души здесь – и духов­ная, и интел­лек­ту­аль­ная, и физи­че­ская, – уже вполне созре­вают. Юность чув­ствует свою готов­ность к жизни, но еще не имеет труд­ного жиз­нен­ного опыта. От юно­сти веет осо­бен­ной цель­но­стью, воз­вы­шен­но­стью чувств, твор­че­ством. Однако в этой же неопыт­но­сти таится опас­ность под­мен. В наше время роман­ти­че­ский пафос юно­сти почти все­гда преж­де­вре­менно заме­ня­ется стрем­ле­нием к лег­кой жизни и полу­че­нию удо­воль­ствий. Моло­дая душа “пере­клю­ча­ется” на себя, обосаб­ли­ва­ется, быстро теряет юно­ше­ский запас энер­гии и задор, даже соста­ри­ва­ется прежде вся­кого вре­мени. Задача стар­ших в этот период – всеми мерами под­дер­жать высоту устрем­ле­ний, напра­вить их в более чистое русло, напри­мер, увле­че­ния поэ­зией, соци­аль­ного твор­че­ства (в этом воз­расте моло­дым людям уже вполне можно самим участ­во­вать в педа­го­ги­че­ских начи­на­ниях – орга­ни­за­ции и руко­вод­стве под­рост­ко­выми груп­пами и дви­же­ни­ями, тру­до­вых сооб­ще­ствах сверст­ни­ков, и т. п.).

Юность син­те­ти­че­ски соеди­няет все преды­ду­щие пери­оды, чтобы дать воз­мож­ность лич­но­сти всту­пить в новую фазу – зре­ло­сти. От ран­него дет­ства воз­вра­ща­ется в юно­сти эсте­ти­че­ский тип миро­от­но­ше­ния с живым чув­ством свет­лой бес­ко­неч­но­сти, вновь откры­той юной душе.

От вто­рого дет­ства в юность вхо­дит вни­ма­ние к зако­нам и поряд­кам мира внеш­него, соци­аль­ного и мораль­ного, – хотя это вни­ма­ние уже не свя­зано с послу­ша­нием и при­спо­соб­ле­нием ко всем этим зако­нам, а, наобо­рот, полно твор­че­ских замыс­лов о пре­об­ра­же­нии мира. Юность знает мир, любит его и хочет на него дей­ство­вать, чтобы твор­че­ски в нем про­явить себя. Нако­нец, от отро­че­ства в юность при­вхо­дит могу­чая сила пола, но как бы укро­щен­ная и про­свет­лен­ная, обычно нахо­дя­щая свой объ­ект, в вос­тор­жен­ном покло­не­нии кото­рому рас­цве­тают все луч­шие силы души.

Лич­ность дости­гает сво­его почти уже пол­ного рас­цвета, еще не исклю­чая того мно­го­об­ра­зия, кото­рое в ней есть, но так легко и радостно отно­сясь к нему, словно в нем есть неис­то­щи­мое богат­ство сил. В юно­сти дости­гает пол­ноты созре­ва­ния дар сво­боды. Юность уже сознает до конца свое право на сво­боду, сознает всю силу ее. Но она нерас­чет­лива, хотя порой в ней уже дей­ствует инер­ция житей­ских при­вы­чек, вошед­ших в душу от пери­ода вто­рого дет­ства, – она нерас­чет­лива, ибо богата – и ей легко пожерт­во­вать всем. В этой сле­поте при изу­ми­тель­ном духов­ном богат­стве обна­ру­жи­ва­ется то, что юность все же вхо­дит в общую систему детства.

По суще­ству, юность можно оха­рак­те­ри­зо­вать как рели­ги­оз­ный период, но не в смысле содер­жа­ния духов­ной жизни, а в смысле типа его – устрем­ле­ния к Бес­ко­неч­но­сти. Если юноша нецер­ко­вен, рели­ги­оз­ная сила этого горе­ния может ока­заться не узнан­ной в своем под­лин­ном смысле, и воз­можно даже, что юность в горе­нии сердца и чистом энту­зи­азме отдаст себя раз­ру­ше­нию рели­гии в мире.

Соци­аль­ная сле­пота при­во­дит к тому, что юноша может после­до­вать идеям вме­сто любви к живым людям, фана­ти­че­ски устра­нять все, что мешает юно­ше­скому ради­ка­лизму. Необ­хо­димо спа­сти лич­ность от невер­ного ее погру­же­ния в себя, от фаталь­ного ее обособ­ле­ния. Оцер­ко­в­ле­ние лич­но­сти – это и есть ее спа­се­ние, и это и есть основ­ная педа­го­ги­че­ская про­блема. К Церкви нужно вести детей с ран­него дет­ства – хотя про­цесс оцер­ко­в­ле­ния лич­но­сти, по суще­ству, может начаться лишь в юно­сти. Но пита­ние ребенка бла­го­дат­ными силами Церкви должно начаться раньше, чтобы сердце юноши не ока­за­лось глу­хим, когда при­дет час твор­че­ских исканий.

(По работе прот. В Зень­ков­ского “Про­блемы вос­пи­та­ния в свете хри­сти­ан­ской антропологии”).

Свобода и дисциплина на разных возрастных этапах

ПЕРВОЕ ДЕТСТВО

Семей­ный поря­док про­ни­кает в ребенка с чрез­вы­чай­ной силой. В пер­вые 5–6 лет закла­ды­ва­ются самые фун­да­мен­таль­ные основы дет­ской души, самые глу­бо­кие побуж­де­ния. И именно это есть время погру­жен­но­сти дет­ской души вглубь семьи. Можно ска­зать, что в мла­ден­че­стве семья – это и есть мир, все­лен­ная ребенка. Все соци­аль­ное слу­жит лишь фоном семей­ному. Воис­тину счаст­ли­вое и спа­си­тель­ное для педа­го­гики сте­че­ние обсто­я­тельств! Тем более, что взрос­лые здесь про­яв­ляют самые луч­шие чув­ства к мла­денцу. При­рода сама собой, без вся­ких тео­рий и спо­ров, направ­ляет педа­го­гику пер­вых лет в един­ственно пра­виль­ное ее русло теп­лой и свет­лой вза­им­но­сти, а не созна­тель­ных пра­вил и интел­лекта. И сколь непро­сти­тельно упус­кать это дра­го­цен­ное время, напол­нять его суе­той и раз­до­рами или закры­вать свою жизнь от уча­стия в ней детей!

В годы пер­вого дет­ства дитя готово цели­ком сле­до­вать за роди­те­лями, испол­няя тот или иной рели­ги­оз­ный обы­чай без осо­бен­ного уси­лия над собой или посто­рон­него при­нуж­де­ния, но попро­сту потому, что роди­тели имеют при­вычку посту­пать таким обра­зом. Но здесь недо­ста­точно уми­ляться, как дитя с усер­дием и неумело еще молится или ста­вит свечи перед ико­нами в храме. Мать и отец в этот период должны смот­реть дальше, чтобы в пол­ной мере вос­поль­зо­ваться отсроч­кой в дет­ской само­сто­я­тель­но­сти и напи­тать память и неосо­знан­ные ассо­ци­а­ции (в тер­ми­но­ло­гии свя­тых отцов, напом­ним, это “пред­за­ня­тые поня­тия”) всем спек­тром самых глу­бо­ких и тон­ких душев­ных впе­чат­ле­ний, виб­ра­ци­ями любви и заботы про­бу­дить камер­тон дет­ской души, дав ему зазву­чать в той же свет­лой, твор­че­ской и духов­ной тональности.

Пусть чув­ства дет­ские полу­чают пер­вые впе­чат­ле­ния от пред­ме­тов свя­щен­ных: икона и свет лам­пады – для глаз, молитвы и свя­щен­ные песни – для слуха н про­чее. Дитя еще не пони­мает ничего из того, что у него перед гла­зами, но его глаз и слух при­вы­кают к свя­щен­ным пред­ме­там, и они, пред­за­ни­мая сердце, тем самым ста­вят вдали дру­гие пред­меты. Осо­бую забот­ли­вость должны про­яв­лять роди­тели к обста­новке тех ком­нат, в кото­рых спят дети, и угол­ков, где они играют и про­во­дят боль­шую часть вре­мени (3, 342).

В пер­вые годы дет­ской жизни душа ребенка так нежна, так впе­чат­ли­тельна и бес­по­мощна… Она вся всему доступна и не защи­щена ника­кой защит­ной бро­ней; все может стать или уже ста­но­вится ее судь­бой, все может повре­дить, “испор­тить ребенка”.

В эти годы ребенка надо беречь, не тер­зать его ника­кими стра­хами и нака­за­ни­ями, не будить в нем преж­де­вре­менно эле­мен­тар­ные и дур­ные инстинкты. Однако упус­кать эти годы в смысле духов­ного вос­пи­та­ния было бы столь же недо­пу­стимо и непро­сти­тельно. Надо сде­лать так, чтобы в душу ребенка про­ни­кало как можно больше лучей любви, радо­сти и Божией бла­го­дати. Здесь надо не бало­вать ребенка, не пота­кать его капри­зам, не изне­жи­вать его и не топить его в физи­че­ских лас­ках, но забо­титься о том, чтобы ему нра­ви­лось, чтобы его уми­ляло и радо­вало все то, что есть в жизни боже­ствен­ного – от сол­неч­ного луча до неж­ной мело­дии, от жало­сти, сжи­ма­ю­щей сердце, до пре­лест­ной бабочки, от пер­вой лепе­том ска­зан­ной молитвы до геро­и­че­ской сказки н легенды… (4, 21).

Миро­воз­зре­ние ран­него дет­ства, как уже отме­ча­лось, по суще­ству сво­ему рели­ги­озно. Это зна­чит, что все семей­ное: лица, собы­тия, тон­ко­сти эмо­ци­о­наль­ной атмо­сферы дома вос­при­ни­ма­ются в их связи с целым – таин­ствен­ной, мисти­че­ской кар­ти­ной миpa. Будни и празд­ники, самые эле­мен­тар­ные домаш­ние дела напол­ня­ются в этот период осо­бен­ным смыс­лом, и если роди­тели умеют при­дать им свет­лое духов­ное настро­е­ние, ребе­нок тоже при­уча­ется чер­пать силы из этого жиз­не­утвер­жда­ю­щего бла­гого источ­ника. Внут­рен­няя напол­нен­ность, энер­гич­ность, неис­чер­па­е­мый опти­мизм оза­ряют тогда собой весь даль­ней­ший путь жизни, не поки­дают ребенка ни при каких, даже самых тяже­лых и сму­ща­ю­щих обстоятельствах.

Основ­ная задача состоит в том, чтобы ребе­нок полу­чил доступ ко всем сфе­рам духов­ного опыта; чтобы его духов­ное око откры­лось на все зна­чи­тель­ное и свя­щен­ное в жизни; чтобы его сердце, столь неж­ное и вос­при­им­чи­вое, научи­лось отзы­ваться на вся­кое явле­ние Боже­ствен­ного в мире и в людях. Надо как бы пове­сти или сво­дить душу ребенка во все “места”, где можно найти и пере­жить нечто боже­ствен­ное; посте­пенно все должно стать ей доступ­ным – и при­рода во всей ее кра­соте, в ее вели­чии и таин­ствен­ной внут­рен­ней целе­со­об­раз­но­сти; и та чудес­ная глу­бина, и та бла­го­род­ная радость, кото­рую дает нам истин­ное искус­ство; и непод­дель­ное сочув­ствие всему стра­да­ю­щему… и глав­ное: непо­сред­ствен­ное молит­вен­ное обра­ще­ние к Богу, кото­рый и слы­шит, и любит, и помогает.

Надо, чтобы ребе­нок полу­чил доступ всюду, где Дух Божий дышит, зовет и рас­кры­ва­ется,– как в самом чело­веке, так и в окру­жа­ю­щем его мире. Роди­тели могут быть твердо уве­рены: здесь ничто не про­па­дет, ничто не канет бес­следно; все даст плоды, все при­не­сет хвалу и совер­ше­ние. Но пусть нико­гда ребе­нок не будет для роди­те­лей игруш­кой и заба­вой; пусть он будет для них неж­ным цвет­ком, кото­рый нуж­да­ется в солнце, но кото­рый так легко может быть неза­метно над­лом­лен (4, 28).

Дет­ская душа ока­зы­ва­ется над­лом­лена не только тогда, когда под­па­дает под черст­вость и гру­бость роди­те­лей и педа­го­гов, но и когда слиш­ком слаба, изо­ли­ро­вана, не готова встре­титься с миром, выне­сти на себе дав­ле­ние окру­жа­ю­щей дей­стви­тель­но­сти, пра­вильно разо­браться в новых, все более слож­ных жиз­нен­ных обсто­я­тель­ствах и задачах.

Пер­вое без­мя­теж­ное дет­ство, про­во­ди­мое в домаш­нем кругу – это лишь вре­мен­ная отсрочка, сво­его рода фора роди­те­лям перед тем, как дитя все вни­ма­тель­ней ста­нет при­смат­ри­ваться к про­ис­хо­дя­щему вне стен роди­тель­ского дома. Пово­рот к соци­аль­ному неиз­бе­жен, ибо само суще­ство “взрос­ло­сти” в том, чтобы оста­вить “роди­тель­ское гнездо” и отпра­виться в само­сто­я­тель­ный путь.

ВТОРОЕ ДЕТСТВО

На сле­ду­ю­щем этапе, в про­дол­же­ние вто­рого дет­ства (при­мерно с 6 до 10–11 лет), ребе­нок уже сознает себя и, ста­но­вясь школь­ни­ком, выхо­дит из семей­ной среды вглубь обще­ствен­ных отно­ше­ний. Осо­бое зна­че­ние здесь дол­жен при­об­ре­сти реа­лизм вос­пи­та­ния, не в смысле боль­шего праг­ма­тизма, но в смысле соот­не­се­ния веры с прак­ти­кой повсе­днев­ной действительности.

Ребе­нок дол­жен уяс­нить истоки и прин­ципы роди­тель­ского отно­ше­ния к види­мому, мате­ри­аль­ному порядку вещей: как папа и мама обща­ются с нецер­ков­ными род­ствен­ни­ками и при­я­те­лями, как они тру­дятся на работе, как отзы­ва­ются на собы­тия, про­ис­хо­дя­щие в госу­дар­стве и в мире, что думают о рекламе и теле­ви­де­нии, а глав­ное, как дости­гают того, что накал их рели­ги­оз­но­сти в повсе­днев­ных делах не спа­дает, что вера их све­тит дру­гим людям. Вос­пи­та­тель­ная обста­новка однако же не должна быть елейно-искус­ствен­ной: “Не скры­вайте гре­хов (окру­жа­ю­щего мира) от детей, – пишет об этой реа­ли­стич­но­сти св. Иоанн Крон­штадт­ский, – чтобы они, по неве­де­нию и невра­зум­ле­нию, не утвер­ди­лись в гре­хов­ных навы­ках и при­стра­стиях, кото­рые рас­тут и при­но­сят соот­вет­ству­ю­щие плоды по при­ходе детей в воз­раст” (5, 200).

Если вспом­нить, что вто­рое дет­ство явля­ется отрез­ком бук­валь­ного сле­до­ва­ния тра­ди­циям и пра­ви­лам, пери­о­дом осо­бенно актив­ного мораль­ного твор­че­ства (прин­ципы спра­вед­ли­во­сти, выбор и сле­до­ва­ние авто­ри­те­там, нрав­ствен­ные законы, модели луч­шего устрой­ства жизни), вре­ме­нем, когда дитя строит соб­ствен­ное миро­воз­зре­ние – ста­нет понятно, что именно миро­воз­зре­ние роди­те­лей, при­мер прак­ти­че­ского дей­ствия стар­ших в семье (а затем и учи­теля в школе), пра­вила бла­го­че­стиво устро­ен­ного домаш­него уклада явля­ются здесь глав­ными фор­ми­ру­ю­щими сред­ствами. Один из самых важ­ных ито­гов, кото­рый дол­жен выне­сти для себя ребе­нок по ходу вто­рого дет­ства – это убеж­де­ние, что хри­сти­ан­ство не только воз­вы­шенно, но и при­ме­нимо на прак­тике, что жить в Церкви, духов­ными цен­но­стями воз­можно одно­вре­менно с тем, чтобы рас­кры­вать свои силы и твор­че­ские спо­соб­но­сти в мире.

“Необ­хо­димо, чтобы дети видели по своим роди­те­лям и настав­ни­кам, что и Писа­ние, и житей­ские исто­рии насущны и жиз­ненны для нас и сего­дня, – это гораздо важ­нее, чем то, сколько они про­чтут и как много исто­ри­че­ских фак­тов запом­нят”. И еще: “Не пре­под­но­сите рели­гию как нечто нега­тив­ное, но – как жизнь истин­ную. Недо­пу­стимо, чтоб дети почув­ство­вали себя в чем-то ущем­лен­ными оттого, что их роди­тели – убеж­ден­ные хри­сти­ане; и одно то доста­точно плохо, если они затаят обиду на роди­те­лей – но они могут оби­деться на Хри­ста и на Цер­ковь” (6, 34).

Нужно дать детям понять, что хри­сти­ан­ский образ жизни и дей­ствий не про­сто нор­ма­лен, но, как ска­зал один пас­тырь и про­по­вед­ник, еще более нор­ма­лен, чем осталь­ные, т. е., будучи хри­сти­а­ни­ном, только и можно смот­реть на вещи трезво и здраво, верно оце­ни­вать себя и свои воз­мож­но­сти, наи­луч­шим обра­зом стро­ить свои отно­ше­ния с ближ­ними, про­ти­во­сто­ять внеш­ним, сби­ва­ю­щим с толку, вли­я­ниям. Такой итог вполне дости­жим, если сами роди­тели обла­дают подоб­ным прак­ти­че­ским опы­том и пози­цией, искренни в соб­ствен­ном поиске Божией воли и по-хри­сти­ан­ски устро­ен­ной жизни.

Во вто­ром дет­стве осо­бен­ное вни­ма­ние должно быть обра­щено на то, чтобы пра­вила и обы­чаи, испол­ня­е­мые ребен­ком с тща­тель­но­стью и жела­нием, не засло­нили собой внут­рен­них при­чин, побуж­да­ю­щих к про­яв­ле­нию види­мых форм морали и бла­го­че­стия. При­вычки, этот костяк, жизни, к 6–7 годам уже вполне сфор­ми­ро­ваны, и сле­дует теперь поза­бо­титься, чтобы общий объем дет­ской души не был пуст, но напол­нен реаль­ным душев­ным содер­жа­нием. Если в педа­го­гике пер­вого дет­ства прин­цип сво­боды выра­жа­ется тем, что душе дают как бы широко и сво­бодно рас­пра­вить кры­лья, далеко раз­дви­гают гра­ницы дет­ских иска­ний и чувств, то в после­ду­ю­щий за этим период вос­пи­тан­ника осво­бож­дают от соб­ствен­ной раци­о­наль­ной закре­по­щен­но­сти, заси­лья пра­вил и норм, испол­ня­е­мых силами воли и интел­лекта, безо вся­кого чувства.

Необ­хо­ди­мость при­дер­жи­ваться пра­вил цер­ков­ной жизни и нрав­ствен­ных норм оста­ется. Однако же стар­шим по силам посто­янно тво­рить бла­го­че­стие, варьи­руя спо­собы выра­же­ния рели­ги­оз­ного чув­ства, вся­кий раз, когда речь начи­нает идти о дис­ци­плине и пра­ви­лах, напо­ми­нать о их под­лин­ном смысле, рас­кры­вать их мотивы. Не нужно, к при­меру, пре­не­бре­гать тем, чтобы на общей семей­ной молитве раз­но­об­ра­зить пра­вило, вклю­чая в него тро­парь и кондак празд­нику дня, молитву свя­тому, еще раз про­чи­ты­вать соот­вет­ству­ю­щие Еван­гель­ские или апо­столь­ские повест­во­ва­ния. В рас­ска­зах Биб­лей­ской исто­рии сле­дует вся­че­ски уво­дить дет­ское пони­ма­ние от “юри­дизма” в тол­ко­ва­нии отно­ше­ний между Богом и чело­ве­че­ством,: вме­сто Бога-Зако­но­да­теля и Бога-Судии, образа Хри­ста как только высо­ко­мо­раль-ной лич­но­сти, пред­ла­гать более теп­лые и душев­ные их порт­реты, обра­щая вни­ма­ние, напри­мер, на состра­да­ние Сына Божия к людям, пол­ное про­ще­ние Им рас­ка­яв­шихся греш­ни­ков и внут­рен­ние усло­вия, при кото­рых люди, совре­мен­ники Иисуса Хри­ста и апо­сто­лов, при­ни­мают помощь Божию и бла­го­дать веры.

ОТРОЧЕСТВО

“Юная душа, – пишет Зень­ков­ский, – вообще богата твор­че­скими силами и настолько жаж­дет огня, что в нее не нужно при­вно­сить ничего извне. Лишь бы мы – и педа­гоги, и семья, и вся окру­жа­ю­щая жизнь – не иска­жали, не уро­до­вали, не направ­ляли душу на лож­ные пути. Увы, к сожа­ле­нию, вся наша совре­мен­ность именно так и вли­яет…” Именно из-за раз­лада во взрос­лом мире ребе­нок по мере созре­ва­ния само­со­зна­ния и интел­лекта утра­чи­вает дове­рие к стар­шим, их взгля­дам, сло­вам и поступ­кам. Насту­пает мятеж­ное под­рост­ко­вое время, в кото­рое вос­пи­тан­ник уже про­бует на соб­ствен­ных кры­льях отры­ваться от почвы роди­тель­ских суж­де­ний и пра­вил, совер­шает пер­вые пробы свободы.

Само­сто­я­тель­ность, как и любое дру­гое уме­ние, должна перейти в навык, войти как одна из важ­ней­ших спо­соб­но­стей в струк­туру чело­ве­че­ской лич­но­сти. Поэтому под­рост­ко­вое сво­бо­до­лю­бие нельзя одно­значно оце­ни­вать сугубо отри­ца­тельно, нала­гая кате­го­ри­че­ское вето. Нужно, как не устает повто­рять прот. В. Зень­ков­ский, “свя­зы­вать сво­боду с доб­ром “, чтобы душа твердо усво­ила и вклю­чила внутрь себя вер­ное ощу­ще­ние, от чего и для (во имя) чего сле­дует ей осво­бож­даться, быть само­сто­я­тель­ной. Без этого опыта, без удач и оши­бок, не может вырасти креп­кой, живой личности.

Под­ростку нужны не запреты, но помощь в том, чтобы пра­вильно прийти к само­сто­я­тель­но­сти. Поэтому нельзя искус­ственно рафи­ни­ро­вать дет­скую жизнь. Посту­пая так, можно сде­лать ее черес­чур пресной.

Не на вся­кую ситу­а­цию нужно пред­ла­гать ребенку гото­вый рецепт и под­сказку. Не каж­дое откло­не­ние от пути счи­тать ката­стро­фой. Не вся­кую огреху спе­шить обли­чить, нака­зать. “Помни, в минуты тяг­чай­шей борьбы нас может не ока­заться рядом. В кон­флик­тах с сове­стью выра­ба­ты­ва­ется мораль­ная стой­кость. Поз­воль детям оши­баться и радостно стре­миться к исправ­ле­нию” (7, 167).

Рас­крыть под­ростку поня­тие о пра­виль­ной само­сто­я­тель­но­сти озна­чает выз­во­лить моло­дую душу, прежде всего, из дву­смыс­лен­но­сти ее внут­рен­него раз­лада. Этот раз­лад в под­рост­ко­вый период вызы­ва­ется при­чи­нами как внеш­него (недо­ве­рие к жизни и убеж­де­ниям взрос­лых), так и внут­рен­него (рас­ту­щая энер­гия пола) харак­тера. Драма всего под­рост­ко­вого воз­раста лежит в остром пере­жи­ва­нии оди­но­че­ства, замкну­то­сти, недо­ве­рия, отчуж­де­ния от всего внеш­него, кото­рое выгля­дит мел­ким и хан­же­ским, и именно в этих усло­виях цель­ность жизни роди­те­лей, неиз­мен­ность их отно­ше­ния к под­ростку слу­жат тем мощ­ным фак­то­ром, кото­рый смяг­чает край­но­сти “пере­ход­ного возраста”.

Под­рост­ко­вый кри­зис про­те­кает не так ярко и сильно, если моло­дая душа нахо­дит роди­те­лей достой­ными ува­же­ния, счи­тает их образ жизни, мне­ния, прак­ти­че­ские успехи зна­чи­мыми и заслу­жи­ва­ю­щими инте­реса. Хорошо, если в доме в этот период появ­ля­ются взрос­лые люди, достой­ные и инте­рес­ные, и своим отно­ше­нием к матери и отцу под­твер­ждают такую оценку под­ростка. Хорошо, если такой чело­век может высту­пить для него в роли стар­шего лидера. Тогда мир не ухо­дит из-под ног, и мятеж­ная душа, даже стал­ки­ва­ясь со внут­рен­ними смя­те­ни­ями, сознает, что внутри дома, в роди­те­лях все оста­лось по-преж­нему, и стоит шаг­нуть к ним навстречу, снова воз­же­лать спо­кой­ного рав­но­ве­сия – и любовь и вза­и­мо­по­ни­ма­ние сразу же восстановятся.

Осво­бо­дить под­ростка от внут­рен­них про­ти­во­ре­чий, свя­зан­ных с созре­ва­нием тела, зна­чит дать ему такую воз­мож­ность, при кото­рой бы тело ока­за­лось постав­лено на свое есте­ствен­ное иерар­хи­че­ское место‑в под­чи­не­ние если не духу и чув­ствам, то, по край­ней мере, воле и разуму. Такая направ­лен­ность вос­пи­та­ния пол­но­стью сов­па­дает с пер­вой зада­чей (сво­боды в про­яв­ле­нии само­сто­я­тель­ной ини­ци­а­тивы). Вру­чить в руки под­ростка какое-либо боль­шое и важ­ное, интри­гу­ю­щее его своей взрос­лой ответ­ствен­но­стью дело “навы­рост” – вер­ное сред­ство упо­ря­до­чить его внут­рен­ние про­ти­во­ре­чия. Спорт, твор­че­ство, про­из­во­ди­тель­ный труд за плату: любое из этих поприщ вполне может ока­заться по вкусу и складу кон­крет­ной душе.

При этом нужно быть гото­вым к тому, что под­рост­ком ско­рее всего будут дви­гать не иде­аль­ные, но вполне мате­ри­аль­ные (пре­стиж­ные и мод­ные покупки) или же роман­ти­че­ски-често­лю­би­вые побуж­де­ния (победы, награды, дости­же­ния, слава). Все это не слиш­ком напо­ми­нает без­упреч­ную чистоту эти­че­ских норм или клас­сику бла­го­че­сти­вого образа жизни. Но педа­го­гика к этому воз­расту должна уже напрочь пере­ме­нить внут­рен­ние акценты: хорошо не то, что по вкусу стар­шим, но то, что при­ем­лемо и мини­мально опасно для самого подростка.

Мора­ли­сти­че­ской пра­вед­но­стью и типо­вым бла­го­че­стием под­рост­ков в этот момент не уди­вишь и не увле­чешь [21]. При­хо­дится выби­рать не самое сте­риль­ное, а наи­бо­лее доступ­ное и‑из двух зол – мень­шее. Направ­лять ли под­ростка на путь зара­ботка или окон­ча­тельно поте­рять его в под­во­ротне? Дать время от вре­мени насла­диться побед­ными лав­рами и фан­фа­рами или иметь рядом с собой уны­лого ипо­хон­дрика-оди­ночку, потен­ци­аль­ного руко­блуд­ника и нар­ко­мана? Подробно раз­би­рать эти вопросы излишне.

Тот же прин­цип со-дей­ствия в осво­бож­де­нии моло­дого харак­тера при­ме­ним и ко внеш­нему, соци­аль­ному аспекту под­рост­ко­вого кри­зиса. Одно­воз­раст­ная среда, моло­деж­ная поп-куль­тура, нужно при­знать, сильно вле­чет к себе и пере­ве­ши­вает вли­я­ние стар­ших. В этот период кру­ше­ния авто­ри­те­тов бес­смыс­ленно взы­вать к здра­вому смыслу, эсте­ти­че­скому чув­ству и долгу, каж­до­дневно “пилить” вос­пи­тан­ника моно­тон­ными уве­ща­ни­ями и нота­ци­ями. Оста­ется только наде­яться, что весь этот сум­бур мне­ний, иде­а­лов и вку­сов, – явле­ние пре­хо­дя­щее, что основы внут­рен­ней куль­туры лич­но­сти (если, конечно, они были зало­жены вовремя, с пер­вого дет­ства) про­бу­дятся-таки и дадут о себе знать, огра­див моло­дую душу от наи­бо­лее чудо­вищ­ных, агрес­сив­ных или похаб­ных форм, раз­но­вид­но­стей самых рис­ко­ван­ных авантюр.

Ребе­нок, с дет­ства при­учен­ный к клас­си­че­ской музыке, раз­вив­шийся под ее вли­я­нием, не под­вер­га­ется иску­ше­ниям гру­бого ритма рока, совре­мен­ной псев­до­му­зыки в той мере, в какой под­вер­га­ются им те, кто вырос без музы­каль­ного вос­пи­та­ния. Хоро­шее музы­каль­ное вос­пи­та­ние, по сло­вам оптин­ских стар­цев, очи­щает душу и при­го­тов­ляет ее к при­я­тию духов­ных впечатлений.

Ребе­нок, при­учен­ный к хоро­шей лите­ра­туре, драме, поэ­зии, ощу­тив­ший ее воз­дей­ствие на душу, полу­чив­ший истин­ное насла­жде­ние, не ста­нет без­дум­ным при­вер­жен­цем совре­мен­ного теле­ви­де­ния и деше­вых рома­нов, кото­рые опу­сто­шают душу и уво­дят ее от хри­сти­ан­ского пути.

Ребе­нок, кото­рый научился видеть кра­соту клас­си­че­ской живо­писи и скульп­туры, не соблаз­нится легко извра­щен­ным совре­мен­ным искус­ством, не будет тянуться к без­вкус­ным изде­лиям рекламы и тем более порнографии.

Ребе­нок, кото­рый знает кое-что о миро­вой исто­рии, и осо­бенно о хри­сти­ан­ской, о том, как жили люди и мыс­лили, в какие западни они попа­дали, укло­ня­ясь от Бога и Его запо­ве­дей, и какую слав­ную и достой­ную жизнь они вели, когда были Ему верны, смо­жет пра­вильно судить о жизни и фило­со­фии нашего вре­мени и не ста­нет слепо сле­до­вать за “учи­те­лями” века сего (8, 67).

Нако­нец, раз­гула сти­хии под­рост­ко­вого сепа­ра­тизма можно избе­жать, вовремя пред­ло­жив дочери или сыну более при­ем­ле­мое по своим инте­ре­сам и настро­е­ниям и, в то же время, не совсем прес­ное с точки зре­ния самого под­ростка соци­аль­ное окру­же­ние – пло­щадку для про­яв­ле­ния обще­ствен­ных чувств. Уместно, чтобы при­я­тели часто захо­дили в гости или даже про­во­дили время в доме ком­па­нией (разу­ме­ется, когда здесь же, в доме, при­сут­ствуют стар­шие). Нельзя наде­яться, что это будет какая-то очень бла­го­че­сти­вая ком­па­ния, цели­ком сво­бод­ная от совре­мен­ных вли­я­ний. Ско­рее всего, наобо­рот: отно­ше­ния (осо­бенно маль­чи­ков с девоч­ками) будут часто дву­смыс­лен­ными. Тре­вога роди­те­лей в этом слу­чае вполне обос­но­вана и есте­ственна, но нужно задаться про­стым вопро­сом: “Сумею ли я удер­жать на про­тя­же­нии еще двух-трех лет сво­его сына (дочь) вза­перти, цели­ком на домаш­нем режиме?” – чтобы стало понятно, что и здесь мы можем молиться и сокру­шаться (в основ­ном, о своих про­шлых ошиб­ках), но не имеем уже воз­мож­но­сти повер­нуть ситу­а­цию вспять.

Конечно, сей­час мы рас­смат­ри­ваем один из тяже­лых сце­на­риев. Но именно этот сце­на­рий, увы, с тече­нием вре­мени ста­но­вится все более типич­ным даже в цер­ков­ных семьях, осо­бенно в боль­ших горо­дах. Речь в дан­ном при­мере не идет об изна­чально “домаш­нем” типе ребенка или каком-либо спо­кой­ном и бла­го­по­луч­ном вари­анте раз­ви­тия вза­и­мо­от­но­ше­ний под­ростка с роди­те­лями. Было бы вер­хом безу­мия самому отправ­лять под­ростка на улицу “за само­сто­я­тель­но­стью” или, как делают это ино­гда мамаши, по-осо­бому наря­жать и при­учать к кос­ме­тике свою ско­ро­спе­лую дочь, “чтобы девочку оце­нили”. Очень досадно, и наобо­рот, пере­оце­ни­вать твер­дость мораль­ных устоев ребенка и неот­мир­ность его инте­ре­сов, пола­гая, будто “все эти ужасы не про нас”, тогда как маль­чишка или дев­чонка в своем раз­ви­тии попро­сту несколько поот­стали от сверст­ни­ков, и с про­ше­ствием вре­мени имеют все шансы “нагнать упущенное”.

В боль­шин­стве слу­чаев при­хо­дится согла­шаться на то, что хоро­шее под­рост­ко­вое обще­ство – это отнюдь не обще­ство иде­аль­ных пай-деток, но ком­па­ния, каж­дый в кото­рой имеет еще некое содер­жа­тель­ное увле­че­ние или заня­тие, кроме “види­ков”, мод­ной одежды и музыки: тот самый спорт, кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ние, музы­каль­ную школу или туризм. Ино­гда взрос­лым уда­ется орга­ни­зо­вать под­рост­ков вокруг какого-нибудь посто­ян­ного общего инте­реса: под­го­товки к гастро­лям твор­че­ского кол­лек­тива, теат­раль­ных поста­но­вок, про­из­во­ди­тель­ного труда, военно-пат­ри­о­ти­че­ского дви­же­ния. Такой поло­жи­тель­ный опыт, хотя и ред­кий, име­ется. Нельзя на него упо­вать и зара­нее вклю­чать в свои вос­пи­та­тель­ные планы, ибо и самое удачно дей­ству­ю­щее вне­школь­ное начи­на­ние может ничем не при­влечь к себе вашего сына и дочь, однако попро­бо­вать поис­кать все же стоит: с молит­вой авось да получится.

Пере­ход­ный воз­раст ребенка, вообще, очень рас­по­ла­гает роди­те­лей к молит­вен­ному и пока­ян­ному настро­е­нию, раз­мыш­ле­ниям о сует­но­сти жизни и своем недо­сто­ин­стве. Участ­во­вать дея­тельно в судьбе под­ростка уда­ется теперь крайне мало, и время занято томи­тель­ным ожи­да­нием того, когда же в мяту­щейся юной душе насту­пит, нако­нец, очи­ще­ние – уто­нет вся нанос­ная грязь и душев­ный сосуд освет­лится. В этот период мать и отец (если, конечно, этого захо­тят) могут воочию уви­деть плоды своих сла­бо­стей и раз­до­ров, ощу­тить свою лич­ную при­част­ность к умно­же­нию зла в чело­ве­че­стве, пере­даче греха от поко­ле­ния к поколению.

Уди­ви­тель­ным обра­зом именно этот молит­венно-созер­ца­тель­ный настрой наи­бо­лее пло­до­тво­рен и в педа­го­ги­че­ском отно­ше­нии. Уже гово­ри­лось о том, что сердце под­ростка силь­нее всего отзы­ва­ется именно на тихую, пока­ян­ную роди­тель­скую грусть и вни­ма­ние, без попы­ток активно вме­шаться. Стар­шим нужно, как огня, бояться уны­ния, ибо уны­ние обес­си­лит душу, и роди­тель­ское бла­го­че­стие на этом тоже резко сба­вит свои “обо­роты”. Очень важно, чтобы кри­зис под­ростка не пере­рос в кри­зис семей­ной рели­ги­оз­но­сти вообще. Юная душа должна быть уве­рена: те слож­но­сти, кото­рые неожи­данно одо­лели ее – это не “то же, что и у всех”, а только соб­ствен­ные ее пере­мены. “Созна­ние, что семья пре­бы­вает в вер­но­сти рели­ги­оз­ным своим веро­ва­ниям, све­тит под­ростку в дни и часы его духов­ных аван­тюр и блуж­да­ний…”, – под­чер­ки­вает В. Зень­ков­ский. И еще добав­ляет к этому: “Если под­ро­сток чув­ствует, что семья горько пере­жи­вает его рели­ги­оз­ную халат­ность, но нико­гда не поз­во­ляет себе упрек­нуть его, она этим дости­гает гораздо больше, чем пря­мым вме­ша­тель­ством” (9, 131). Итак, “невме­ша­тель­ство” – это не пол­ная апа­тия стар­ших к тому, чем живет в это время их чадо, и не нрав­ствен­ный реля­ти­визм. Один совре­мен­ный отец заме­чает по этому поводу: “При­хо­дится согла­шаться, когда сын не желает дер­жать пост, но роди­тель будет не прав перед Богом, если воз­ве­дет это в норму, если сам лиш­ний раз ста­нет иску­шать на скоромное”.

В жизни семьи все должно идти своим чере­дом, за одним исклю­че­нием – в семей­ном един­стве оста­ется про­реха: это место, кото­рое оста­вил сво­бод­ным под­ро­сток, их “блуд­ный сын”. И эта про­реха вызы­вает у всех оби­та­те­лей дома слож­ное чув­ство: скорбь об утра­чен­ном един­стве и тре­вогу о буду­щем юной души. По этому-то мно­го­зна­чи­тель­ному и груст­ному мол­ча­нию под­ро­сток и пони­мает лучше всего, что в дей­стви­тель­но­сти не оди­нок, что есть место на свете – его семья – где не только готовы кор­мить, оде­вать и забо­титься, но где сами нуж­да­ются в нем.

Про­чув­ство­вав это, как сле­дует (лучше раньше, где-нибудь еще во вто­ром дет­стве), ребе­нок всю силу само­ре­а­ли­за­ции и само­утвер­жде­ния пере­но­сит на поле семьи. И в самом деле, в жизни можно видеть при­меры того, как отро­че­ство вво­дит ребенка не в пору смя­те­ний, но откры­вает в его судьбе уди­ви­тель­ное время: чело­век как-то резко добав­ляет в зре­ло­сти, в нем неожи­данно про­сту­пают взрос­лые черты и суж­де­ния. Его инте­ресы еще рас­пы­лены: сего­дня важ­нее всего рецепт пирога, а зав­тра – уме­ние обра­бо­тать рану и сде­лать повязку, но сво­бода дви­же­ний, мно­же­ствен­ность жела­ний и твор­че­ских проб гото­вит уже тот необ­хо­ди­мый жиз­нен­ный мате­риал к само­опре­де­ле­нию, кото­рый даст обиль­ные всходы, отзо­вется вдох­но­вен­ным и целост­ным выбо­ром в юности.

Один совре­мен­ный спе­ци­а­лист в обла­сти пси­хо­ло­гии дет­ства сосчи­тал, что целых 7% под­рост­ков не само­утвер­жда­ются и замы­ка­ются, но рас­кры­ва­ются в своем твор­че­ском слу­же­нии миру. И это дети из пол­ных и креп­ких семей, осно­ван­ных на любви, вза­им­ной ответ­ствен­но­сти и свободе.

ЮНОСТЬ

Оста­ется еще доба­вить о юно­ше­ском вре­мени (хотя прин­цип сво­боды здесь чаще всего уже давно сам собой соблю­да­ется), что зре­лость раз­лич­ных сто­рон лич­но­сти: душев­ных, интел­лек­ту­аль­ных, физи­че­ских, воле­вых – дает в эти годы уже все необ­хо­ди­мое для пол­но­цен­ного и ответ­ствен­ного слу­же­ния и духов­ных дви­же­ний, а нерас­тра­чен­ная энер­гия и отсут­ствие опыта тяже­лых жиз­нен­ных сло­мов делает юность все­цело и роман­ти­че­ски отдан­ной своей путе­вод­ной мечте. Это можно, к при­меру, наблю­дать по моло­дым девуш­кам, кото­рые так увле­ченно и само­заб­венно нян­чат своих мало­лет­них бра­ти­ков и сест­ри­чек, пле­мян­ни­ков и пле­мян­ниц, что впору при­нять их за мам. Или по сту­ден­там – самой подвиж­ной, отзыв­чи­вой и задор­ной бра­тии, гото­вой поехать на край света “за тума­ном и за запа­хом тайги” [22].

Душа в юно­сти вновь рас­прав­ляет свои кры­лья, но уже для того, чтобы ото­рваться от “роди­тель­ского гнезда” и высоко поле­теть. Роди­те­лям нужно только помочь выбрать здесь соот­вет­ству­ю­щую пер­спек­тиву полета и на корот­кий еще срок под­дер­жать юность, осво­бож­дая ее от наи­бо­лее про­за­и­че­ских попе­че­нии (к при­меру, через мате­ри­аль­ную под­держку обу­че­ния в ВУЗе). В эти же годы моло­дой чело­век впер­вые встре­чает в себе, осо­знает и исполь­зует роди­тель­ский опыт, вос­при­ня­тую еще в дет­стве уклад­ность семьи, отцов­ские и мате­рин­ские тра­ди­ции и при­вычки. Отно­ше­ния между поко­ле­ни­ями всту­пают в новую фазу: все боль­шего сбли­же­ния опыта жизни и осо­зна­ния моло­дым чело­ве­ком истин­ных при­чин и моти­вов, кото­рые руко­во­дили неко­гда старшими.

Также и роди­тели как бы заново откры­вают для себя смысл еван­гель­ских слов: Ему должно расти, а мне ума­ляться (Ин. 3, 30). Взи­рая на про­дол­жа­ю­щу­юся исто­рию и будучи уже в сто­роне от глав­ных тру­дов, они вме­сте с апо­сто­лом повто­ряют: мы немощны, а вы крепки… (1 Кор. 4, 10). Педа­го­ги­че­ская жерт­вен­ность рас­то­чила силы стар­шего поко­ле­ния, но посе­яла семена новой жизни – и не только зем­ной, вре­мен­ной, но жизни гря­ду­щей, в вечности.

Закономерности внутренней жизни на разных этапах

ПЕРВОЕ ДЕТСТВО

Пер­вей­шим из аске­ти­че­ских поня­тий, с кото­рым зна­ко­мится ребе­нок, явля­ется пост. Сего­дня редко обра­щают вни­ма­ние на его аске­ти­че­ское зна­че­ние сред­ства, рас­кре­по­ща­ю­щего и при­во­дя­щего в дви­же­ние душу. Чаще ука­зы­вают на его устав­ную роль как фак­тора, укреп­ля­ю­щего волю и послу­ша­ние Церкви. Веро­ятно, из-за этой непол­ноты пони­ма­ния дет­ский пост в наши дни под­вер­га­ется неоправ­дан­ным послаб­ле­ниям. “Вырас­тет – еще напо­стится”, – рас­суж­дают у нас сер­до­боль­ные мамы и бабушки.

Однако наивно пола­гать, будто к стар­шему воз­расту пост будет при­нят и пере­не­сен детьми легче. В воз­расте 3–4 лет детям лучше иметь уже твер­дый навык воз­дер­жа­ния в пище. Без этого, при­сту­пая к посту, они будут свое­воль­ни­чать и раз­дра­жаться. Поти­хоньку, с двух с поло­ви­ною лет, реко­мен­до­вал вво­дить для детей пост ста­рец Алек­сий Зоси­мов­ский, “чтобы в три года они уже знали, что такое среда и пят­ница” (8, 44). При­учить к посту с мало­лет­ства тем проще, что именно в ран­ние годы ребе­нок есте­ственно сле­дует за роди­те­лями, в т. ч. и вку­шая все то, что имеют за тра­пе­зой взрос­лые. Польза даже от такого бес­со­зна­тель­ного воз­дер­жа­ния огромна – дет­ская душа как бы облег­ченно взды­хает в ответ на послаб­ле­ние бре­мени плоти.

ВТОРОЕ ДЕТСТВО

Тем более во вто­ром дет­стве, пост может при­ме­няться не только в поло­жен­ные по Уставу пери­оды, но, напри­мер, как мера взыс­ка­ния или под­го­товки к духовно зна­чи­тель­ному собы­тию (корот­кие пери­оды воз­дер­жа­ния, сопро­вож­да­е­мые молит­вой, нака­нуне име­нин, палом­ни­че­ских поез­док к свя­тым местам, экза­ме­нов, во время болезни кого-то из чле­нов семьи и т. п. слу­чаях). Важно только, чтоб взрос­лый при этом руко­во­дился любо­вью и учи­ты­вал силы и рас­по­ло­же­ние кон­крет­ного ребенка.

В древ­но­сти, когда аске­ти­че­ская прак­тика имела широ­кое рас­про­стра­не­ние [23], а к мерам утес­не­ния плоти отно­си­лись спо­кой­ней, вос­пи­та­ние стро­или с уче­том внут­рен­них, аске­ти­че­ских зако­но­мер­но­стей. В мона­стыр­ских учи­ли­щах Визан­тии, где дети мирян вос­пи­ты­ва­лись в еди­ных со всей ино­че­ской бра­тией усло­виях, нака­за­ния, напри­мер, вообще не рас­смат­ри­ва­лись как акты внеш­него тор­же­ства спра­вед­ли­во­сти и морали. В каж­дом из совер­шен­ных про­ступ­ков пред­ла­га­лось усмат­ри­вать, прежде всего, дей­ствие стра­сти, угры­за­ю­щей дет­скую душу, и меры вну­ше­ния изби­ра­лись такими, кото­рые ослаб­ляли бы дан­ную страсть и укреп­ляли ребенка про­тив нее.

Свт. Васи­лий Вели­кий в “Нрав­ствен­ных пра­ви­лах” при­во­дит подроб­ное разъ­яс­не­ние этого принципа:

После каж­дого паде­ния упо­треб­лять при­лич­ные (воз­расту и ситу­а­ции – А.Р.) вра­чев­ства так, чтобы одно и то же слу­жило бы нака­за­нием за погреш­но­сти и обра­ща­лось в упраж­не­ние в бес­при­страст­но­сти души. Напри­мер, рас­сер­дился кто на сверст­ника (т.е. оби­дел, накри­чал – А.Р.). Такого должно заста­вить успо­ко­ить его (оби­жен­ного) и по мере пре­дер­зо­сти его (в той мере, кото­рой заслу­жи­вает про­сту­пок) ока­зать ему (оби­жен­ному) услугу, потому что навык сми­ре­ния как бы отсе­кает душев­ную раз­дра­жи­тель­ность… Про­из­нес ли кто празд­ное слово, оскорб­ле­ние ближ­нему, ложь или иное что запре­щен­ное? Пусть уце­ло­муд­рится воз­дер­жа­нием чрева и мол­ча­нием” (10, 118).

Вос­пи­та­те­лям нужно не про­сто водить детей в храмы и читать с ними молитвы, но учить иметь посто­ян­ную собран­ность и вни­ма­ние к своим мыс­лям и чув­ствам. Для этого свт. Васи­лий Вели­кий, напри­мер, сове­тует сле­ду­ю­щие меры:

При пра­виль­ном руко­вод­стве у них (у вос­пи­тан­ни­ков) скоро появ­ля­ется вни­ма­тель­ность ума и навык не рас­се­и­ваться, если настав­ники будут посто­янно спра­ши­вать, на чем оста­но­ви­лась их мысль и какой пред­мет их раз­мыш­ле­ния. Ибо про­стота воз­раста, неухищ­рен­ность и неспо­соб­ность ко лжи легко выска­зы­вают душев­ные сокро­вен­но­сти. А сверх того, ребе­нок, чтобы не часто засти­гали его на какой-нибудь непоз­во­ли­тель­ной мысли, будет избе­гать мыс­лей неле­пых и посто­янно ста­нет удер­жи­ваться от неле­по­стей, боясь стыда обли­че­нии (10, 121).

Во вто­ром дет­стве, к моменту доста­точ­ного сосре­до­то­че­ния умствен­ных сил и само­со­зна­ния (этот воз­раст у раз­ных детей может насту­пать в 7–9 лет), взрос­лые могут и должны уже пре­по­дать детям пер­вые осмыс­лен­ные начала пра­во­слав­ной аске­тики, без опыта кото­рой не бывает насто­я­щей хри­сти­ан­ской жизни – напри­мер, озна­ко­мив их со смыс­лом и назна­че­нием того же поста и борьбы со гре­хом. Пре­крас­ный при­мер подоб­ного науче­ния пред­став­ляют собой мно­гие свя­то­оте­че­ские тво­ре­ния, кото­рые для того и были напи­саны, чтобы вве­сти моло­дые неопыт­ные души в суще­ство внут­рен­него дела­ния. Напри­мер, когда не достает вни­ма­ния на молитве, ребенка уместно спро­сить: “Скажи, как бы ты себя чув­ство­вал, если бы тебя при­гла­сили к царю на прием? Пред­ставь на минуту: вот, захо­дишь ты в трон­ный зал, кру­гом рыцари и при­двор­ная свита. Все смот­рят на царя и на тебя: тебе нужно про­из­не­сти речь. Неужели в эту минуту ты, рас­крыв рот, ста­нешь рас­смат­ри­вать муху, кото­рая летает под потол­ком, или воро­шить в памяти какие-нибудь пустяки? Нет, ты отдашь все вни­ма­ние царю и будешь, что есть сил, соби­раться с мыс­лями: как лучше выра­зить все, что нужно? Так и на молитве – необ­хо­димо пом­нить, что ты сто­ишь и обра­ща­ешься в эту минуту к Царю всего мира и гово­ришь Ему самые доро­гие и важ­ные для тебя слова”.

Допу­стим дру­гое: ребе­нок скло­ня­ется к осуж­де­нию ближ­него. На это вполне можно заме­тить: “Не думай, что сам лучше. Свя­тые отцы были выше нас, не гре­шили – и то не поз­во­ляли себе осуж­дать недо­статки дру­зей. Они гово­рили: “Горе мне, сего­дня мой друг совер­шил грех, а я, может быть, под­дамся на это иску­ше­ние зав­тра!””. Еще ситу­а­ция: ребе­нок пере­жи­вает обиду или раз­дра­жа­ется на кого-то из сверст­ни­ков. Вни­ма­ние в этом слу­чае можно обра­тить на нагляд­ные при­меры из “Поуче­ний аввы Доро­фея”: “Вот пред­ставь себе: бежит по улице пес, а когда в него кто-нибудь бро­сит кам­нем, он, глу­пый, не смот­рит, кто в него бро­сил, а рычит на камень. Смешно? А сам-то доса­ду­ешь на обид­чика и забы­ва­ешь, что это – экза­мен от Бога. Он посмот­рел, есть ли в тебе тер­пе­ние и про­ще­ние. А ты под­дался, стал выяс­нять отно­ше­ния, тре­бо­вать спра­вед­ли­во­сти, раз­дра­жаться на непри­ят­ное слово – как будто за кам­нем погнался”.

Пере­да­вать зна­ния необ­хо­димо с огляд­кой на воз­раст. Нельзя черес­чур рано рас­ска­зы­вать ребенку о неви­ди­мой брани, рисуя ее как борьбу с бесами. Вооб­ра­же­ние, сильно раз­ви­тое у детей, спо­собно пере­ме­стить все вни­ма­ние в сферу этого измыш­ля­е­мого ими фан­та­зий­ного про­ти­во­сто­я­ния, что может повлечь за собой серьез­ный пси­хи­че­ский и духов­ный кри­зис. С осто­рож­но­стью сле­дует подойти и к рас­ска­зам об анге­лах и свя­тых. Ино­гда взрос­лые увле­ка­ются сло­вес­ным изоб­ра­же­нием неви­ди­мых духов­ных существ вокруг нас, думая, что это укре­пит веру ребенка. Неко­то­рым роди­те­лям импо­ни­рует, когда их ребе­нок вдруг заяв­ляет, что видел кры­ла­тых существ, свет от икон и пр. Детей ино­гда даже пыта­ются понуж­дать на виде­ния, под­ска­зы­вать воз­мож­ные темы… Однако все это не имеет ничего общего с под­линно сми­рен­ной и аске­ти­че­ски пра­вильно устро­ен­ной педа­го­ги­кой. В пра­во­слав­ной аске­тике дей­ствует твер­дое пра­вило отно­си­тельно всех сверхъ­есте­ствен­ных про­яв­ле­ний: “не отвер­гать и не при­ни­мать”. Этот же прин­цип дол­жен быть цели­ком рас­про­стра­нен и на вос­пи­та­тель­ные отношения.

Мисти­че­ская ода­рен­ность не может выдви­гаться как цель рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния. Духов­ные дары еще в боль­шей сте­пени, нежели спо­соб­но­сти интел­лек­ту­аль­ные или эсте­ти­че­ские, при­хо­дят от Бога. Неча­сто встре­ча­ется в детях музы­каль­ный или изоб­ра­зи­тель­ный гений, осо­бен­ные таланты к изоб­ре­та­тель­ству или точ­ным нау­кам. Но еще труд­нее теперь отыс­кать тех, кто с дет­ского воз­раста ода­рен гением рели­ги­оз­ным, мисти­че­ским. В целом сле­дует при­знать спра­вед­ли­вым то мне­ние Зень­ков­ского, согласно кото­рому более-менее чут­ким в рели­ги­оз­ном отно­ше­нии бывает не более, чем одна натура из четы­рех или даже пяти (по оцен­кам пре­по­да­ва­те­лей вос­крес­ных школ и цер­ков­ных гим­на­зий – и того меньше, не более 10–15 %). Нельзя через силу домо­гаться от сына и дочери какой-то осо­бой духов­ной чут­ко­сти, утон­чен­но­сти, а тем более при­рав­ни­вать их к дру­гим детям и пытаться “не отстать” от их уровня.

Задача здесь совер­шенно иная: с любо­вью и верой отне­стись к тому малому, что име­ется в дан­ной душе, дей­ствуя, исходя из ее инди­ви­ду­аль­ных осо­бен­но­стей, силь­ных и сла­бых черт. Реа­ли­стич­ную, склон­ную к праг­ма­тике натуру нелишне “ото­рвать от земли”, при­дав больше задора. Отвле­чен­ную и меч­та­тель­ную – “поста­вить на землю”, при­звав к боль­шему реа­лизму. Аске­тика, в прин­ципе, и была сфор­ми­ро­вана как общий для всех путь, кото­рый вся­кого орга­ни­зует и направ­ляет в опти­маль­ном для него русле. Она не была и не явля­ется обла­стью избран­ных, ибо какие зако­но­мер­но­сти или общие пути можно себе пред­ста­вить по отно­ше­нию к явным, духовно ода­рен­ным с рож­де­ния осо­бым избран­ни­кам Божиим?

ОТРОЧЕСТВО

В испол­нен­ное дра­ма­тизма под­рост­ко­вое время смысл педа­го­ги­че­ского аске­тизма сильно пере­ме­ня­ется – стар­шим здесь пред­стоит почти пол­но­стью “взять аске­тику на себя”. Отро­че­ство – воз­раст вос­ста­ния новых, неве­до­мых отроку сил (пола), отда­ю­щих душу во власть про­ти­во­ре­чи­вых и страст­ных влечений.

Как отме­чают мно­гие, именно здесь велика опас­ность уси­литься тем­ной, демо­ни­че­ской мистике. Под­ро­сток даже может при­влечься этой таин­ствен­ной силой, быть ею заин­три­го­ван и идти ей навстречу (гадать, вызы­вать духов, разыг­ры­вать вме­сте со сверст­ни­ками риту­алы мрач­ного свой­ства). О. Сера­фим (Роуз), близ­кий к нам по вре­мени аме­ри­кан­ский подвиж­ник, обра­щал, напри­мер, осо­бое вни­ма­ние на тот факт, что “по дан­ным социо­ло­гов в Сан-Фран-цис­ском “храме” сата­ни­стов зна­чи­тель­ную часть “при­хо­жан” состав­ляла моло­дежь – выходцы из пра­во­слав­ных семей (т. е., в аме­ри­кан­ских усло­виях, из наи­бо­лее кон­сер­ва­тивно и строго настро­ен­ной части обще­ства – А. Р.). Зна­чит, то вос­пи­та­ние, кото­рое они полу­чали (а были среди них даже дети свя­щен­ни­ков), вызы­вало в них жажду бунта, про­те­ста в самой край­ней форме” (11, 108).

Все, что поз­во­лит под­ростку обойти сто­ро­ной подоб­ные иску­ше­ния, сохра­нит за ним выбор добра и сил света (хотя бы в самом общем смысле неху­ле­ния и неот­ри­ца­ния Бога), должно быть зало­жено в душу ранее, до отро­че­ства. Роль роди­те­лей и педа­го­гов в под­рост­ко­вый период, как под­чер­ки­вает В. Зень­ков-ский, без­молвна, с молит­вой и обе­тами внут­рен­него дела­ния, кото­рые дают взрос­лые за мятеж­ную душу. Этот пере­нос аске­ти­че­ской актив­но­сти к взрос­лым про­дол­жится вплоть до самого юно­ше­ства, в кото­рой вол­не­ние сил внутри успо­ко­ится, и моло­дая душа обре­тет спо­соб­ность к целост­ному и про­свет­лен­ному мисти­че­скому порыву.

ЮНОСТЬ

Юность, этот послед­ний акт дет­ства, “пре­лю­дия” взрос­лой жизни, являет собой, как уже гово­ри­лось, осо­бое время, о кото­ром Зень­ков­ский (очень любив­ший этот период и много рабо­тав­ший с моло­де­жью дан­ного воз­раста) сви­де­тель­ствует, что взрос­лая жизнь обычно не поды­ма­ется выше тех гори­зон­тов, кото­рые видело юно­ше­ство. Этот же факт под­твер­ждают и мно­го­чис­лен­ные при­меры житий свя­тых: прпп. Анто­ния Вели­кого, Сер­гия Радо­неж­ского, Сера­фима Саров­ского, Силу­ана Афон­ского и др. Именно в юно­ше­ские годы они воз­же­лали при­бли­зиться к Богу. А в писа­ниях свт. Игна­тия Брян­ча­ни­нова можно встре­тить упо­ми­на­ния уди­ви­тель­ных молит­вен­ных состо­я­ний и мисти­че­ских оза­ре­ний, кото­рые посе­щали подвиж­ника еще в ран­ние годы. “Когда я был пят­на­дца­ти­лет­ним юно­шею, – вспо­ми­нает подвиж­ник, – неска­зан­ная тишина воз­ве­яла в уме и сердце моем. Но я не пони­мал ее, я пола­гал, что это – обык­но­вен­ное состо­я­ние всех чело­ве­ков” (12, 555).

Неви­ди­мой рукой взял Он ум мой, взял сердце, взял душу, взял тело мое. Едва ощу­тили они эту руку, как ожили! Яви­лись в них новое ощу­ще­ние, новое дви­же­ние – ощу­ще­ние и дви­же­ние духов­ные! Я не знал доселе этих ощу­ще­ний и дви­же­ний, даже не ведал, не пред­по­ла­гал суще­ство­ва­ния их. Они яви­лись, и от явле­ния их скры­лись или ско­ва­лись ощу­ще­ния и дви­же­ния плот­ские и душев­ные; они яви­лись, как жизнь, и исчезло, как смерть, преж­нее состо­я­ние. От при­кос­но­ве­ния руки ко всему суще­ству моему, ум, сердце и тело соеди­ни­лись между собою, соста­вили нечто целое, еди­ное; потом погру­зи­лись в Бога, – пре­бы­вают там, доколе их дер­жит там неви­ди­мая, непо­сти­жи­мая, все­мо­гу­щая рука. Какое же чув­ство объ­ем­лет меня там? Объ-емлется все суще­ство мое глу­бо­ким, таин­ствен­ным мол­ча­нием, вне вся­кой мысли, вне вся­кого меч­та­ния, вне вся­кого душев­ного дви­же­ния, про­из­во­ди­мого кро-вию; суб­бот­ствует и вме­сте дей­ствует все суще­ство под управ­ле­нием Свя­того Духа.

Управ­ле­ние это необъ­яс­нимо сло­вом. Пре­бы­ваю, как упо­ен­ный, забы­ваю все, пита­юсь недо­ве­до­мою, нетлен­ною пищею, нахо­жусь вне всего чув­ствен­ного, в обла­сти неве­ще­ствен­ного, в обла­сти, кото­рая пре­выше не только вся­кого веще­ства, пре­выше вся­кой мысли, вся­кого поня­тия: не чув­ствую самого тела моего. Очи смот­рят и не смот­рят – видят и не видят, уши слы­шат и не слы­шат; все члены мои упо­ены – и я шата­юсь на ногах моих, дер­жусь за что-нибудь руками, чтоб не упасть мне, или лежу, повер­жен­ный на одр, как бы в болезни без­бо­лез­нен­ной и в рас­слаб­ле­нии, про­ис­шед­шем от пре­и­зоби­лия силы. Мол­ча­ние див­ное, объ­ем­лю­щее ум, сердце, душу, устре­мив­шихся всею крепо-стию своею к Богу и поте­ряв­шихся – так ска­зать – в бес­ко­неч­ном стрем­ле­нии к бес­пре­дель­ному, мол­ча­ние это – вме­сте и беседа, но без слов, безо вся­кого раз­но­об­ра­зия, без мыс­лей, пре­выше мыс­лей (13, 317).

Дмит­рий Брян­ча­ни­нов окон­чил Импе­ра­тор­ское инже­нер­ное учи­лище – одно из луч­ших заве­де­ний тогдаш­ней Рос­сии и был любим­цем цар­ской фами­лии. Однако же духов­ные впе­чат­ле­ния (юноша молился Иису­со­вой молит­вой непре­станно, засы­пая и про­буж­да­ясь с нею) сде­лали блек­лым в его гла­зах весь свет Санкт-Петер­бурга, бли­ста­тель­ной евро­пей­ской сто­лицы. Душа желала Божественного:

Про­текли два года в заня­тиях зем­ных, роди­лась уже и воз­росла в душе моей какая-то страш­ная пустота, явился голод, яви­лась тоска невы­но­си­мая по Богу. Я начал опла­ки­вать сла­дост­ную тишину, кото­рую я поте­рял, опла­ки­вать ту пустоту, кото­рую я при­об­рел, кото­рая меня тяго­тила, ужа­сала, напол­няя ощу­ще­нием сирот­ства, лише­ния жизни! (12, 555)

Когда чита­ешь об этом, огра­ни­чен­ной и бли­зо­ру­кой выгля­дит мора­ли­сти­че­ская трак­товка моло­дых лет буду­щего свя­того, как изоб­ра­жены эти годы у тяго­те­ю­щего к внеш­ней, про­те­стант­ского типа рели­ги­оз­но­сти Н. Лес­кова в “Инже­не­рах-бес­среб­рен­ни­ках”.

Именно в юно­сти чаще всего оформ­ля­ется чистая тяга к мона­ше­скому пути (в зре­лые годы реше­ние уйти в мона­стырь, в боль­шин­стве, появ­ля­ется вслед за жиз­нен­ными неуда­чами). Но здесь же дру­гие души могут истово, с рели­ги­оз­ным подъ­емом желать слу­жить ближ­ним – идти в дет­ские ясли или при­юты, ста­но­виться меди­цин­скими сест­рами (в воен­ные годы 18–20-ти и даже 15–16-летние девушки, при­пи­сав себе недо­ста­ю­щие годы, отча­янно, исступ­ленно стре­ми­лись на фронт).

Аске­тика, если она была при­вита взрос­лыми ранее, ста­но­вится в юно­сти внут­рен­ней необ­хо­ди­мо­стью. Без нее, без ущем­ле­ния соб­ствен­ных потреб­но­стей и инте­ре­сов, не было бы того порыва, той жерт­вен­но­сти, кото­рые вос­пе­ва­ются в поэ­мах и пес­нях о моло­до­сти. Но юность нерас­чет­лива (Зень­ков­ский). Ей в рели­ги­оз­ном горе­нии тре­бу­ется совет и под­держка более зре­лого, опыт­ного сердца и разума. В ино­че­стве это есте­ствен­ным обра­зом дости­га­ется через мона­стыр­ское послу­ша­ние: не бывает дру­гих таких крот­ких и радостно-энер­гич­ных послуш­ниц, какие встре­ча­ются в оби­те­лях среди юных сестер. В миру же к твердо устро­ен­ной внут­рен­ней жизни, ско­рее всего, при­ве­дет не подроб­ное руко­вод­ство по типу мона­ше­ского, но житей­ские труды, скорби и испы­та­ния – наши духов­ные корм­чие, на кото­рые ап. Павел, хотя и посе­то­вал: тако­вые (миряне) будут иметь скорби по плоти, а мне вас жаль (1 Кор. 7, 28), – однако не забы­вает в дру­гом месте воз­ло­жить важ­ную духов­ную мис­сию: но хва­лимся и скор­бями, зная, что от скорби про­ис­хо­дит тер­пе­ние, от тер­пе­ния опыт­ность, от опыт­но­сти надежда, а надежда не посты-жает, потому что любовь Божия изли­лась в сердца наши Духом Свя­тым… (Рим. 5, 3–5) и еще: мно­гими скор­бями над­ле­жит нам войти в Цар­ствие Божие (Де-ян. 14, 22); носите бре­мена друг друга, и таким обра­зом испол­ните закон Хри­стов (Гал. 6, 2).

Заключение

Все, что изло­жено здесь, – это, разу­ме­ется, не офи­ци­аль­ная док­трина Церкви по вопро­сам семьи и вос­пи­та­ния и не мето­дика нрав­ствен­ной педа­го­гики, а лишь част­ная попытка автора све­сти воедино све­де­ния, содер­жа­щи­еся в цер­ков­ной тра­ди­ции, с тем, что почерп­нуто из совре­мен­ных встреч и соб­ствен­ных наблюдений.

Наде­юсь, и Вас, доро­гой чита­тель, эта книга наве­дет на соб­ствен­ные раз­мыш­ле­ния и сопо­став­ле­ния. В конце кон­цов, затем мы и беремся за чте­ние, чтобы еще раз взгля­нуть на себя и свою жизнь через связь с исто­ри­че­ским опы­том и прак­ти­кой совре­мен­ни­ков – что объ­еди­няет и чего недо­стает нам до луч­шего? Вовсе не рецепты и гото­вые ука­за­ния (каж­дый из нас живет и вос­пи­ты­вает детей в своих харак­тер­ных усло­виях), но то общее, что состав­ляет основу для вся­кого вос­пи­та­ния, для любых чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний, пыта­емся мы рас­смот­реть в стро­ках раз­ных авторов.

Общее же – это любовь. Если за каж­дой педа­го­ги­че­ской неуда­чей обычно нахо­дят вели­кое мно­же­ство раз­ных при­чин и объ­яс­не­ний, то любой успех в вос­пи­та­нии все­гда объ­яс­ня­ется оди­на­ково про­сто: любо­вью стар­шего к детям. Когда мы забы­ваем свои “хочу”, но под­чи­няем себя дис­ци­плине хри­сти­ан­ской любви, мы откры­ва­емся к Богу, и Бог Сам делает наши отно­ше­ния с детьми более совер­шен­ными, более тес­ными. По молитве Иисуса Хри­ста обо всех веру­ю­щих в Него: да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино (Ин. 17, 21).

При­ме­ча­ния

[1] При­во­дится в сокращении.

[2] Тре­тье фор­мально преду­смат­ри­ва­е­мое право совер­шен­но­лет­них – всту­пать в брак – кажется теперь совер­шен­ным руди­мен­том, остат­ком преж­них, “несо­вре­мен­ных” обы­чаев и морали. В моло­деж­ных жур­на­лах, как само собой разу­ме­ю­ще­еся, про­воз­гла­ша­ется “отми­ра­ние брака”.

[3] При­пев широко гуляв­шей по теле­экра­нам и в моло­деж­ной среде песни в испол­не­нии группы с симп­то­ма­тич­ным назва­нием “Отпе­тые мошенники”.

[4] Эвта­на­зия – от греч. доб­ро­воль­ное или само­сто­я­тель­ное уми­ра­ние. В совре­мен­ном обще­стве под э. пони­ма­ется воз­мож­ность без­на­ка­занно умерщ­влять ста­ри­ков и боль­ных, кото­рым, как думают теперь мно­гие, сле­дует доб­ро­вольно отка­зы­ваться от жизни, чтобы осво­бож­дать себя от мук ста­ро­сти и болез­ней, а обще­ство от излиш­них забот.

[5] Харак­тер­ным можно счи­тать эпи­зод из исто­рии, когда в Кон­стан­ти­но­поле при пат­ри­архе Прокле слу­чи­лось силь­ней­шее зем­ле­тря­се­ние. Народ вышел на улицы и и испуге молил Небо отвра­тить бед­ствие. Однако зем­ле­тря­се­ние не пре­кра­ща­лось. И вот, маль­чик бла­го­че­сти­вой и чистой души ока­зался под­нят на Небо, где слы­ша­лось Три­свя­тое: “Свя­тый Боже, свя­тый Креп­кий, свя­тый Без­смерт­ный…” Пела Небес­ная Цер­ковь, и маль­чик, вер­нув­шись на землю, сооб­щил людям услы­шан­ную молитву. Люди стали молиться ею, и вскоре сти­хия утихла.
Зем­ле­тря­се­ние – это знак отпа­де­ния людей от Бога, раз­об­ще­ния с Ним. Но лишь только Цер­ковь зем­ная при­со­еди­няет свои голос к небес­ному пению, добав­ляя для пока­я­ния: “…поми­луй нас!” – как един­ство уже вос­ста­нов­лено, и бед­ствие миновало.

[6] Т.е. при­су­щая внут­ренне, неотъемлемо.

[7] Разу­ме­ется, не все усто­яв­ши­еся обы­чаи поло­жи­тельны. В пад­шем мире боль­шая часть при­вы­чек имеет своим нача­лом грех и демо­ни­че­ское вли­я­ние. Можно вспом­нить о куре­нии или пьян­стве – при­выч­ках, кото­рые прямо про­ти­во­ре­чат вся­кому здра­вому смыслу и кото­рые нельзя объ­яс­нить иначе, чем стра­стью и одержимостью.

[8] Чин бла­го­сло­ве­ния супруг чад неимущих.

[9] А ведь это при том, что боль­шая часть наших милых и свет­лых душой ста­рич­ков так и не про­то­рила твер­дой тро­пинки к порогу храма! Вот урок тем семьям веру­ю­щих, кото­рые и при­бе­гая к бла­го­дат­ной помощи и руко­вод­ству цер­ков­ному, не желают пре­одо­ле­вать свои сла­бо­сти и разногласия!

[10] Мы будем рас­смат­ри­вать только “пол­ные” семьи, в кото­рых име­ются мать и отец. Вопрос о порядке и пре­ем­ствен­но­сти тра­ди­ций в “непол­ной” семье очень сло­жен, зави­сит от мно­гих подроб­но­стей и не может быть здесь рас­крыт. Глав­ная цель дан­ного очерка – не столько дать завер­шен­ную и исчер­пы­ва­ю­щую типо­ло­гию, сколько понять саму при­роду семей­ного уклада и дис­ци­плины и общую связь их с собор­ным началом.

[11] По пред­по­чте­нию в нем онто­ло­гии – целей духов­ных – в про­ти­во­вес вос­пи­та­нию эмпи­ри­че­скому – т.е. види­мой сто­роны чело­века, его душев­ной периферии.

[12] Логика совре­мен­ного мира обратна: чем меньше внеш­ней обу­слов­лен­но­сти, тем сво­бод­нее душа в своих про­яв­ле­ниях. Брак про­ти­во­по­ка­зан влюб­лен­но­сти, он уби­вает ее. Новый век сло­мал тра­ди­цию семьи, но вер­но­сти и любви это, увы, не прибавило.

[13] Одним из луч­ших и наи­бо­лее доступ­ных посо­бий такого типа можно счи­тать книгу “Уче­ние Пра­во­слав­ной Церкви о молитве Иису­со­вой, извле­чен­ное из тво­ре­ний свя­ти­теля Игна­тия Брянча-нинова”. Сост. С. Е. Молот­ков. СПб, 2000.

[14] Chat – англ. раз­го­вор, бол­товня – режим зна­ком­ства и пере­го­во­ров через ком­пью­тер­ные сети.

[15] Пси­хо­ло­гия занята изу­че­нием того же пред­мета, что и аске­тика, – души чело­века. Однако осно­ва­ния и мето­до­ло­гия ее про­ти­во­по­ложны: во-пер­вых, пси­хи­че­ские про­цессы при­ни­ма­ются ею, как дан­ность, тогда как для аске­тики они про­из­водны от духа; во-вто­рых, в пси­хо­ло­гии душа пре­па­ри­ру­ется рас­суд­ком, тогда как аске­тика ищет соеди­нить в общее целое ум и сердце и советы дает про­зор­ли­во­стью, т. е. духов­ным, а не рас­су­доч­ным даром; в‑третьих, пси­хо­ло­гия стре­мится испра­вить ошибку, откло­не­ние от наи­луч­шего “спо­соба пове­де­ния”, при­вед­шее к про­ма­хам, тогда как аске­тика пола­гает, что само раз­об­ще­ние между людьми, нужда “опти­мально вести себя” в отно­ше­нии ближ­них, забо­титься о своем внут­рен­нем ком­форте есть уже при­знаки повре­жден­но­сти, и именно с их вра­чев­ства сле­дует начи­нать реше­ние любой из т. н. пси­хо­ло­ги­че­ских проблем.

[16] Кено­зис – греч. исто­ща­ние, ума­ле­ние, при­не­се­ние себя в жертву во имя кого-либо по при­меру Боже­ствен­ного исто­ща­ния Хри­ста (см. Ис. 53, 4; Мф. 8, 17; Флп. 2, 7).

[17] Одна­жды киев­ский ста­рец-подвиж­ник пожа­ло­вался посе­тив­шему его архи­ерею, что не пони­мает, как он спа­сется без испол­не­ния запо­веди: Бла­женны вы, когда будут поно­сить вас и гнать и вся­че­ски непра­ведно зло­сло­вить за Меня (Мф 5, II)? “Никто не гонит меня, все добры и участ­ливы со мной”, – недо­уме­вал он. Посе­ти­тель же, взгля­нув на убо­гую обста­новку кел­лии и измож­ден­ное тело подвиж­ника, уте­шил его: “Кому еще гнать тебя, когда ты сам себя гонишь?”

[18] В конце этого ряда стоит состо­я­ние бес­стра­стия, дости­га­е­мое вели­кими подвиж­ни­ками Церкви, когда Боже­ствен­ное и чело­ве­че­ское так тесно про­ни­кают друг в друга, что не оста­ется уже ника­кой пре­грады для Духа ни в слове, ни в мысли, и Бог пред­став­ляет пол­ноту Напол­ня­ю­щего все во всем (Еф. 1, 23). Бес­страст­ный гово­рит: “Знаю, что при­хо­дил лука­вый (как помысл). Но не знаю, чего хотел и когда уда­лился”. Это та высота духов­но­сти, о кото­ром св. Анто­нию Вели­кому было ска­зано Богом: “сми­рен­ный избе­гает сетей диа­вола; они даже не при­ка­са­ются к нему”.

[19] Пери­о­ди­за­ция несколько скор­рек­ти­ро­вана с уче­том эффекта аксе­ле­ра­ции (уско­ре­ния воз­раст­ного раз­ви­тия). На при­чи­нах и про­яв­ле­ниях аксе­ле­ра­ции, впро­чем, в рам­ках дан­ной работы мы не имеем воз­мож­но­сти оста­нав­ли­ваться подробно.

[20] Опи­са­ния каса­ются, конечно, цер­ков­ной семьи, в кото­рой хотя бы один из роди­те­лей дер­жится веры и Церкви.

[21] Хотя и этот период нельзя при­зна­вать абсо­лютно нечут­ким, бес­плод­ным с т. з. рели­ги­оз­ного вос­пи­та­ния. Мятеж­ность, экс­цен­трич­ность, ало­гич­ность под­рост­ков могут нахо­дить свои соот­вет­ствия, напри­мер, в непри­я­тии лице­ме­рия и само­до­воль­ства. Им импо­ни­рует, когда Хри­стос гово­рит фари­сеям: Мытари и блуд­ницы впе­ред вас идут в Цар­ство Божие (Мф. 21, 31) или жене-греш­нице: про­ща­ются грехи ее мно­гие за то, что она воз­лю­била много (Лк. 7, 47). Они любят слу­шать о про­ще­нии ап. Павла, ап. Петра, прп. Марии Еги­пет­ской и дру­гих свя­тых. В этом смысле под­рост­ко­вый воз­раст по-сво­ему тоже бли­зок Еван­ге­лию и цер­ков­ной тра­ди­ции, нужно только суметь обер­нуть хри­сти­ан­ство к под­ростку этой необыч­ной для взрос­лого веру­ю­щего стороной.

[22] Впро­чем, если в под­рост­ко­вые годы ника­кого поло­жи­тель­ного опыта при­ме­не­ния своих сил не най­дено, эта все­це­лая отдан­ность юно­сти может вру­чить ее в пол­ную власть какой-нибудь при­ми­тив­ной или даже гряз­ной идеи – азарта рас­пут­ства или осо­знан­ного, актив­ного уча­стия в поп-куль­туре или орга­ни­зо­ван­ном грабеже.

[23] О роди­теле сит. Гри­го­рия Палами, кото­рый был вид­ным санов­ни­ком при визан­тий­ском дворе, рас­ска­зы­вают, что он в тече­ние засе­да­ний цар­ского совета так глу­боко погру­жался в Иису­сову молитву, что часто забы­вал, где нахо­дится. За это его упре­кали в непо­чте­нии к службе, но импе­ра­тор Анд­ро­ник II всту­пался, зная, сколь важна молитва для вся­кого дела.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки