сайт для родителей

Мои университеты: реальные истории об учебе

Print This Post

133


Мои университеты: реальные истории об учебе
(5 голосов: 5 из 5)

Лето в разгаре, но тема образования  никуда не уходит, ведь с завершением учебного года мы не перестаем  чему-то учитьсяЧему научило учение? Что с его помощью  мы изменили  в себе? Что приобрели нравственно, душевно, а может быть, и духовно? В рубрике «Непридуманные истории» читайте были из студенческой и ученической жизни.

«Школа – это место, где шлифуют булыжники и губят алмазы», – говорил Роберт Ингерсолл. «Школа готовит нас к жизни в мире, которого не существует» – размышлял Альбер Камю.  «Мы учимся всю жизнь, не считая десятка лет, проведенных в школе» – писал Габриэль Лауб. «Я никогда не позволял, чтобы мои школьные занятия мешали моему образованию», – утверждал Марк Твен.

Эти и другие мысли великих людей и наши последние публикации по теме школьного обучения побудили нас продолжить диалог с читателями, посвященный учебе, образованию, воспитанию в более свободном и неформальном стиле.

Недаром образование  от слова «образ». Образ Божий мы получаем с рождения, но вот подобие Своего Творца приобретаем каждый день  без выходных и каникул. И эта духовная работа невозможна без  усилия и без желания бесконечно учиться у Своего  мудрого и милостивого  Учителя. А в качестве  иллюстрации  к сказанному  –  такая студенческая быль.

Странствия бедного Йорика

В конце 90-х мне повезло учиться в единственной экспериментальной группе театральных художников  при колледже культуры. Куратором был Лев Яковлевич Брустин – автор проекта современного здания  драмтеатра и много лет его главный художник. Он отобрал всего 6 человек, так что студентов оказалось в разы  меньше, чем преподавателей. Занимались  интересно – гримом, бутафорией, театральной живописью, изучением драматургии и истории костюма. Ну и, конечно, композицией, скульптурой, рисунком.

Я примкнула к группе последней,  поэтому экзамены и зачеты пришлось сдавать  в большом количестве и бешеном темпе. Каким-то чудом все удавалось, единственное, на чем  пришлось «застрять», оказался рисунок головы.

Был бы портрет – проще: схватывать особенности черт живого лица, мимику, настроение всегда получалось, но нет – рисовать пришлось не протрезвевшего дядю Ваню-сторожа, по совместительству не слишком капризного натурщика, и не угреватого приятеля с параллельного курса, томившегося часами на стуле, пока  молодые Рембрандты вымучивали на бумаге его монументальный нос.

Зачет можно было получить, только изобразив выверенный со всех точек сложного ракурса  серый  муляж черепа. А у него – ничего индивидуального: ни  выступов на носу интересных, ни толщинок на подбородке, ни чувства юмора, один саркастический оскал, а глазницы – ну как у богемного  приятеля Шурика  после общения с Бахусом. Одним словом, никакого полета фантазии!

Билась, билась над  Бедным Йориком, делала замеры по всем известным и неизвестным методикам, но все зря. Скоро образовалась целая галерея  костей, словно бы обитатели древнего склепа выстроились на каком-то жутковатом параде: в фас, в профиль, в три четверти…Да, не страдала молодежь готикой в те далекие прекрасные времена, а то картинки  пришлись бы ко двору.

Так вот, стопки бумаги, пачки сточенных в труху карандашей и стертых в пыль кохиноровских ластиков потрачены зря, но каждый новый вариант многострадального зачетного рисунка злей и безобразней предыдущего, словно мои эмоции передавались ему – изрядно надоевшему персонажу.

Словом, сроки сдачи зачета давным-давно прошли. Преподавательница рисунка – особа утонченная, не способная к сильным выражениям, хотя всем было очевидно, что на этот раз они просятся сорваться с уст. Она приподнимала очки, заводила глаза долу и испускала еще один многозначительный  вздох при виде моего очередного «шедевра».

Масла в огонь добавляли наши предприимчивые студиозы. Братья и сестры  по творческому цеху демонстративно жалели  нефотогеничного Йорика, то гладя его по сократовскому лбу, плавно переходящему в затылок, то наряжая его в завалявшуюся с нового года мишуру, а наиболее  сострадательные рисовали гуашью дыру от пули в виске. Мне, стирающей трудовой пот, они при этом цинично замечали  всеми нами любимой цитатой из Бажова: «Ну что, Данила-мастер, не выходит каменный цветок?»

Счастливые, они-то отделались в прошлом семестре!

Словом, моя великая, но безнадежная любовь к Йорику росла с каждым днем. Казалось, он демонстрирует идеальные зубные коронки  все более издевательски.

Как-то под выходные наставница по рисунку, наконец, не выдержала. Прямо в кадр моего остекленевшего от напряжения взгляда попало ее красное лицо. В страшной тишине прозвучал ее истошный шепот: «На сегодня достаточно. Может, возьмете домой постановку, там потренируетесь?» Тон сказанного не терпел возражений…

Через  несколько  минут  бесценный каждой своей незабываемой чертой грязно-серый череп тяжело покачивался  в моем полупрозрачном пакете-майке. А на улице так пахло весной, свободой…

Пожалев свою юную жизнь, бездарно проходящую в  созерцании маргинальных прелестей Йорика,  я с тяжелым сердцем перешла площадь и села в подошедший трамвай. После трехчасовой судороги за мольбертом ныли спина и ноги, а, как на грех, народ плотно сидел, кучно толпился, никто не выходил. Освободившееся  у окна место с чувством и грохотом заняла какая-то старушка  церетелевских форм, и по выражению ее платка с воротником можно было понять, что это всерьез и надолго.

Ощущая легкое головокружение, я схватилась за поручень той самой рукой, на которой висел пакет со злополучным Йориком. И вот чудеса – медленно, но верно пространство вокруг меня стало расчищаться, а на другом конце вагона образовался какой-то затор. Один парень посмотрел на меня как-то странно и даже место уступил. «Совсем заучилась, наверное, выгляжу некудышно», – решила я и покорно села с краю.

Йорик из полупрозрачного пакета довольно поглядывал на пассажиров, но я  так привыкла  к нему за долгие часы наедине, что и забыла, что мой приятель – все-таки череп.

Старичок в интеллигентной коричневой шляпе, сидевший рядом, сначала заерзал, забеспокоился. А потом повел со мной совсем  безумные речи про медучилище, про патологоанатомию, а под конец и вовсе про морг. Он всю дорогу возмущался: «Вот времена настали, не хотят медиков учить, как следует, практику им на дом бери! Совсем обезумели. Кто их там знает? Может, теперь бомжей препарируют». Словом, бред какой-то нес…  Я устало кивала в ответ, со всем соглашаясь – немыслимо ехать стоя после такого дня. Подпрыгивая  на рельсах дребезжащего с горы  трамвая, Бедный Йорик тоже ему поддакивал, досадно  и больно отбивая мне коленки.

Войдя на порог квартиры, я поняла, что и маме сегодня тоже нехорошо. Держась за стенку, она опасливо приняла ношу у меня из рук, глаза округлились. И только тогда я, наконец, вспомнила про своего мучителя, поняла все прелести нашего с ним пути…  И  в первый раз ему, бедняге эдакому, улыбнулась.

Два дня спустя  Ерик ехал обратно  с головой, заботливо  (и  теперь искренне любовно) замотанной мною в  шарф. Ехал инкогнито, со всеми шпионскими предосторожностями, маскируясь под  волейбольный мяч, и никто его не рассекретил.

В понедельник его удачный портрет, сдобренный подробной историей наших увлекательных странствий,  красовался на просмотре в колледже. Из всех курсовых зачетных работ так называемый «рисунок черепа» (то есть Ёриков анфас) больше всего запал в душу.

Может быть, с него-то и началось для меня открытие  гениально простой истины – как дороги нам  могут быть все без исключения окружающие, ближние и дальние, когда нас коснется вдохновение и благодать.  И  рождение безусловной веры в то, как прекрасно человек сотворен Богом по Своему образу и подобию.

Валентина Киденко

Если и вам есть что вспомнить о том, как вы учились или учили, «возрастая в разумении и премудрости» — присылайте свои истории на адрес  deti@azbyka.ru

Оставить комментарий

Обсудить на форуме

Система Orphus