Новелла Матвеева – детям: «Вероятно, труднее всего превратиться в себя самого»

Новелла Матвеева – детям: «Вероятно, труднее всего превратиться в себя самого»

(7 голосов5.0 из 5)

Новеллу Мат­ве­еву номи­ни­ро­вали на Пат­ри­ар­шую лите­ра­тур­ную пре­мию, лау­ре­а­том она не стала, а в сен­тябре 2016 года от нас ушла. Дет­ский голо­сок, осо­бен­ное зву­ча­ние песен  и сти­хов  созда­вали иллю­зию малень­кого без­за­бот­ного  чело­века, живу­щего среди радуг. 

Но это была иллю­зия, ведь Мат­ве­ева, в кре­ще­нии Вера – совсем дру­гая. Ее поэ­зия (кстати, в основ­ном мало­из­вест­ная широ­кому кругу) – зре­лая и жест­кая. У Новеллы гораздо больше сти­хов не из дет­ства – суро­вых, чест­ных, не муж­ских и не жен­ских –  тех, в кото­рых гово­рит не душа, а дух, взыс­ку­ю­щий Бога.

Наша руб­рика назы­ва­ется «Куда ухо­дит дет­ство». Поэтому роди­те­лям и детям реко­мен­дуем  под­борку сти­хов Новеллы Мат­ве­е­вой со стра­ниц бумаж­ного жур­нала «Лам­пада».

Текст и  выбор сти­хо­тво­ре­ний  для юного и малень­кого чита­теля –  писа­теля, жур­на­ли­ста «РГ» Дмит­рия Шеварова.

tass 8809836 d 850 - Новелла Матвеева – детям: «Вероятно, труднее всего превратиться в себя самого»

«Голос негромкий, скорее – тихий…»

“Новелла Мат­ве­ева роди­лась в Цар­ском Селе 7 октября 1934 года. Семья Мат­ве­е­вых жила там бедно, но была счаст­лива. Папа и мама больше всего на свете любили читать книги о при­клю­че­ниях и путешествиях…

А потом – война. Семи­лет­няя Новелла стала слеп­нуть от голода и попала в гос­пи­таль. Там ее лечили сырой мор­ков­кой, и она вновь стала видеть. В гос­пи­тале она про­чи­тала «Тома Сой­ера» и напи­сала пер­вые стихи.

Окон­чив школу, рабо­тала в дет­ском доме пас­туш­кой. А в 1959 году  юной поэтессы стала печа­тать… «Ком­со­моль­ская правда». Новелла ино­гда, про­во­див свои стихи в типо­гра­фию, ноче­вала в редак­ции на диване, потому что на дворе была уже ночь.

Вскоре стихи и песни новеллы Мат­ве­е­вой узнала вся страна. Нет, по теле­ви­зору ее не пока­зы­вали. Про­сто песни, кото­рые она пела под гитару в кругу дру­зей, запи­сы­вали на маг­ни­то­фон, а пленки с запи­сями разлетались…

Голос у Новеллы Нико­ла­евны негром­кий, ско­рее – тихий. Но он очень чистый и при этом – таин­ствен­ный. Под песни Мат­ве­е­вой и руки, и ноги, и мысли – всё в тебе устрем­ля­ется к добру. И всё вокруг начи­нает ладиться…”

В лесу

Малень­кому Леше Ануприенко

 Я с утра в лесу гуляю:
От росы  я весь промок,
Но зато  теперь  я знаю
Про березку и про мох.

Про малину,
Еже­вику,
Про слона и про ежиху,
У кото­рых за ежат
Все иго­лочки дрожат

 Всад­ник

 Ехал Ваня на лошадке –
Цок-цок-цок
Цок-цок-цок…

Поте­рял свои перчатки –
Цок-цок-цок
Цок-цок-цок…

Стал пер­чатки он искать,
Стал с лошадки он слезать, –
Он искал, искал перчатки,
А пер­ча­ток не видать!

Ищет, ищет – не находит…
Цок-цок-цок
Цок-цок-цок…

В поводу лошадку водит –
Цок-цок-цок
Цок-цок-цок…

Ищет Ваня на лугах,
На зеле­ных берегах, –

А Ваню­шины перчатки…
У лошадки на ногах!

 Дуб и ветер

 Дерз­кий ветер летел,
Дым хва­тал из труб,
Он летел,
Шеле­стел,
Нале­тел на дуб.

 – Здрав­ствуй, дуб!
Будь мне друг!
Где твоё дупло?
Гово­рят, у тебя
Там, в дупле, тепло.

 – Не пущу! Не пройдешь! –
Отве­чает дуб. –
Ты с дуп­лом-то хорош,
А с вет­вями – груб.

Сколько сбил, поломал
Ты моих ветвей!
Сколько листьев сорвал
С головы моей!

Много места, поди,
В поле да в степи,
Там шуми,
Там свисти,
Там себе и спи!

Рас­сер­дился, дохнул
Ветер с высоты
И рыв­ком
С дуба сдул
Все его листы.

И уж так разбросал
По краям дорог,
Что потом
Даже сам
Их собрать не мог.

 Корабли-игрушки

 С кана­тами, дро­жа­щими, как струны,
В порту сто­яли куколь­ные шхуны.
Пока­чи­вали мач­тами устало –
Их буря в оке­ане укачала.

 Под­плыли к ним четыре бригантины,
Их мачты были тоньше паутины!
Четыре корабля, четыре трюма,
И в пер­вом трюме – доб­рый фунт изюма!

 А в тем­ной глу­бине дру­гого трюма
Сидела  в клетке малень­кая пума,
А в тре­тьем – два игру­шеч­ных паяца,
Сидят впотьмах, а выгля­нуть – боятся!

Извест­ный кот сидел в чет­вер­том трюме, –
Над­мен­ней кока, боц­мана угрюмей;
Он видел все четыре части света,
И всё на нём мат­рос­ское надето!

С кана­тами, дро­жа­щими, как струны,
В порту сто­яли три-четыре шхуны;
Пока­чи­вали мач­тами устало, –
Их буря в оке­ане укачала…

Пти­чьи наряды

 Сне­гирь сидит на ветке
В розо­вой жилетке

А дятел в ярко-красной
Шапочке атлас­ной.

Вдали мель­кают сойки –
Синие ков­бойки

И даже мухоловки
Имеют обновки.

Лишь соло­вей, ребята
Одет небо­гато.

Но кто про это судит –
Тому он петь не будет.

 Попался

 Паук на теп­лый ветер
Забро­сил невода.
Наверно, не заметил,
Что ветер – не вода.

 А листик, пролетая
И глядя, где бы сесть,
Как рыбка золотая,
Попался в эту сеть.

 Синяя чашечка

 Синяя чашечка
С белень­ким дном,
Синяя чашечка
С тем­ным пятном,

Думаю, думаю,
Глядя в окно:
«Чудо! Откуда
На чашке пятно?!

Может быть, это пятно неспроста?
Может, у чашки душа не чиста?»

 Вот моя бабушка.
Все гово­рят:

Бабушка – золото,
Бабушка – клад!

Моет посуду,
Сти­рает белье, –

Пятен на совести
Нет у неё.

 …А у меня на душе не одно
И не вто­рое по счету пятно. 

Хоть бы его керо­си­ном свести!
Хоть перо­чин­ным ножом соскрести!

Про­шлого я вспо­ми­нать не хочу
И про вче­раш­ние пятна молчу.

Эх… Но сего­дня, хоть я еще мал,
Всё-таки целую парту сломал!

А у подоб­ных лома­те­лей парт
Совесть пят­ни­стая, как леопард.

Синяя чашечка с белень­ким дном,
Чашка-бед­няжка
С печаль­ным пятном,

Видно, пятно на тебе неспроста:
Видно, душа у тебя не чиста,
Видно, на сове­сти тоже разбой.

Что же мы делать-то будем с тобой?

Кув­шин­чики

Кув­шин­чики шли
На род­ник за водой –
Зеле­ный, Сереб­ря­ный, Золотой.

Кув­шин­чики шли на род­ник за водой
И были при этом полны добротой.

Про­шлись по жаре, посто­яли в тени,
Воды в род­нике зачерп­нули они.

 Потом повер­нули свой нос на закат
И стали – гусь­ком – воз­вра­щаться назад.

 И стали – втроем – воз­вра­щаться домой.
И пер­вый кув­шин­чик был полон водой,

И – так же – вто­рой был напол­нен водой,
А тре­тий был полон… одной добротой!

58eb6a58ec97f4ec5bc8e1882a072d0a - Новелла Матвеева – детям: «Вероятно, труднее всего превратиться в себя самого»

Песня о бумаж­ном кораблике

Я меч­тала о морях и кораллах,
Я поесть хотела суп черепаший,
Я шаг­нула на корабль, а кораблик
Ока­зался из газеты вчерашней.

 То одна зима идет, то другая,
За окош­ком всё метель завывает,
Только в клет­ках гово­рят попугаи,
А в лесу они язык забывают.

 А вес­ною я в раз­луки не верю,
И капели не боюсь моросящей,
А вес­ной линяют раз­ные звери,
Не линяет только сол­неч­ный зайчик.

У под­но­жья стали горы-громады,
Я к под­но­жию щекой припадаю,
Но не выросла еще та ромашка,
На кото­рой я себе погадаю.

Она умеет превращаться

Смотри!
Поло­са­тая кошка
На тумбе сидит, как матрешка!
Но спрыг­нет – и ходит, как щука.
Рас­сер­дится – прямо гадюка!
Свер­нется – пока­жется шапкой,
Рас­тя­нется – выгля­дит тряпкой…
Похожа на всех понемножку,
А изредка – даже… на кошку!
Веро­ятно, труд­нее всего
Пре­вра­титься в себя самого.

Жур­нал «Лам­пада», №5 (74)2010 год

Вместо послесловия

«У нее была дверь без звонка»

“Новелла Мат­ве­ева искала нуж­ное слово, как аст­ро­ном ищет на небе свою един­ствен­ную, еще никем не откры­тую звезду.

Пер­вый раз иду в гости к Новелле Мат­ве­е­вой! Сво­ра­чи­ваю в Камер­гер­ский пере­улок, про­бе­гаю через арку во двор, тря­сусь в дре­без­жа­щем лифте и ока­зы­ва­юсь перед квар­ти­рой N 42.

Дверь, гру­бо­вато ско­ло­чен­ная таким же, оче­видно, гру­бо­ва­тым плот­ни­ком, не наво­дит на раз­мыш­ле­ния, а попро­сту берет за грудки: “Ты кто такой и откуда взялся?..”

Звонка нет, и это добав­ляет нер­воз­но­сти. Каким сту­ком сту­чат в дверь к поэту? Скре­стись робко, как кошка, или сразу коло­тить зад­ней лапой, как Винни-Пух? Я выби­раю что-то среднее.

И вот зашур­шали шаги и раз­дался голос, зна­ко­мый по грам­пла­стин­кам, голос, похо­жий на звон сереб­ря­ного блюдца, упав­шего на мор­скую гальку: “Ой, а кто тут?!.”

Вид из ком­наты Мат­ве­е­вой – на крыши сосед­них домов. Потом я при­хо­дил к Новелле Нико­ла­евне зимой, и мы смот­рели, как по кры­шам гуляет метель, зави­ва­ясь около ста­рых, уже не дей­ству­ю­щих печ­ных труб. Ино­гда я при­бе­гал к Мат­ве­е­вой, выпол­нив ее пору­че­ние – что-то отне­сти или при­не­сти. Напри­мер, при­не­сти коша­чий корм, а отне­сти книжку.

Мне нра­ви­лось появ­ляться где-нибудь и гово­рить, что я от Новеллы Мат­ве­е­вой. Не был похож я ни на шар­ман­щика, ни на Дона Алонсо, ни на сол­дата, кото­рый ехал лесом… Но какой-то отсвет автора песни про гвоз­дик (“Моей любви ты боялся зря…”) падал в тот миг и на меня.

Так, стран­ствуя по пору­че­ниям Мат­ве­е­вой, я позна­ко­мился с раз­ными доб­рыми людьми. С Вален­ти­ном Дмит­ри­е­ви­чем Бере­сто­вым, Ната­льей Лео­ни­дов­ной Трау­берг, Вла­ди­ми­ром Нико­ла­е­ви­чем Крупиным…

Новелла Нико­ла­евна по болезни редко выхо­дила в свет. О каж­дом таком выходе она рас­ска­зы­вала с груст­ной самоиронией.

В 2002 году Мат­ве­еву награ­дили госу­дар­ствен­ной пре­мией. Ника­кие туфли на боль­ные ноги не нале­зали, и Новелла Нико­ла­евна пошла на вру­че­ние в тапоч­ках. Благо Кремль –в два­дцати мину­тах неспеш­ной ходьбы.

Вскоре исто­рия про тапочки обросла подроб­но­стями. И даже нашлись сви­де­тели, кото­рые утвер­ждали, что на лест­нице Боль­шого Крем­лев­ского дворца Новелла Мат­ве­ева обро­нила туфельку.

Все, о чем я тут пишу, оче­видно, лишь милые пустяки. Но ведь как раз о таких пустя­ках и гово­рят обычно люди за сто­лом в день рождения.

Новелла Мат­ве­ева умерла осе­нью. С тех пор на месте пустя­ков выросли дере­вья. Всё, казав­ше­еся не сто­я­щим вни­ма­ния, теперь хочется вспом­нить. Недавно, раз­би­рая ста­рые аудио­кас­сеты, я нашел свою беседу с Новел­лой Нико­ла­ев­ной, состо­яв­шу­юся в мае 2005 года.

“Я страшно радовалась, что учусь дома…”

– Что вы помните о 9 мая 1945 года?

– Нас застала Победа на стан­ции Чка­лов­ская. Там был посе­лок слу­жа­щих дет­ского дома. Мы, наша семья – мама, я, брат и млад­шая сестра – были вме­сте. День стоял жар­кий, сол­неч­ный. Помню, что мама очень сильно заплакала.

Во время войны она часто повто­ряла фразу, кото­рую мы слы­шали по радио: “Веч­ная память героям, пав­шим в борьбе за сво­боду и неза­ви­си­мость нашей Родины…” Эти слова она не абстрактно вос­при­ни­мала, а очень лично.

Как будто все время видела перед собой этих пав­ших героев, совсем еще маль­чи­ков. И девя­того мая она вот об этом думала.

– У вас перед гла­зами были дет­до­мовцы, сироты, поте­ряв­шие роди­те­лей на войне…

– Да, были еще дети бело­рус­ских пар­ти­зан и дети-пар­ти­заны. Мы среди них и жили. Через стенку от нас была их спальня.

– Навер­ное, нельзя гово­рить о девя­том мая, не вспо­ми­ная два­дцать вто­рое июня…

– Когда объ­явили о войне, мой папа сразу рва­нулся в воен­ко­мат, чтобы запи­саться в народ­ное опол­че­ние. У него была язва, и мама побе­жала вслед за ним в воен­ко­мат и ска­зала там, что его нельзя брать на фронт. И отца напра­вили полит­ру­ком в воен­ный госпиталь.

– Какая мама у вас уди­ви­тель­ная – сразу бро­си­лась спасать…

– Ее посту­пок пока­жется вам еще более уди­ви­тель­ным, если я вам скажу, что мои роди­тели тогда не были вме­сте. Раз­ве­лись они позже, но вме­сте уже не были.

И вот, несмотря на все эти тре­ния и рас­хож­де­ния, они оба вели себя бла­го­родно и ста­ра­лись посту­пать по-божески.

Хотя отец был ате­ист. Но ате­изм – внеш­няя обо­лочка. В душе он был Божий чело­век. Такие были тогда атеисты.

– А в этот день, 9 мая, вы были в школе?

– Так я вообще в школу не ходила.

– Ах да, вспом­нил. А хоте­лось в школу?

– Не‑а. Дима, я так радо­ва­лась, что в школу ходить не надо! Я страшно радо­ва­лась. Дома лучше, думала я.

– Ну конечно. Для буду­щего поэта дома точно лучше.

– Мои ровес­ники сбе­гали с уро­ков тай­ком, в само­волку, а мне не надо было убе­гать, про­гу­ли­вать, не надо никого обма­ны­вать, у меня была все­гда сплош­ная само­волка. Я так и оста­лась на домаш­нем обучении.

У моих роди­те­лей было по два, если не три обра­зо­ва­ния. Они же в ста­рых гим­на­зиях учи­лись, латынь знали. Мама учи­лась на фило­ло­ги­че­ском факуль­тете Мос­ков­ского университета.

Поэтому я все­гда говорю, что у меня два обра­зо­ва­ния: отцов­ское и мате­рин­ское. Сво­его нет. Правда, я на Выс­ших кур­сах лите­ра­тур­ных училась.

P.S.

Новелла Мат­ве­ева много зани­ма­лась пере­во­дами. Одно из сти­хо­тво­ре­ний Давида Кугуль­ти­нова в ее пере­воде может быть после­сло­вием к беседе о войне.

Кугуль­ти­нов и Мат­ве­ева дру­жили с 1959 года. Именно тогда фрон­то­вик Давид Ники­тич Кугуль­ти­нов наве­стил еще никому неиз­вест­ную поэтессу на стан­ции Чка­лов­ская и, вер­нув­шись в Эли­сту, опуб­ли­ко­вал ее стихи в мест­ной газете.

Я помню про­шлое. Я помню
Свой голод. Больше я не мог.
И рус­ская старушка,
Помню,
Мне хлеба сунула кусок.
Затем тай­ком перекрестила
В моем кар­мане свой ломоть.
И быстро прочь засеменила,
Шеп­нув: “Спаси тебя Господь!”
Хоте­лось мне, ее не зная,
Вос­клик­нуть: “Бабушка родная!”
Хоте­лось петь, кри­чать “ура!”,
Рукой в кар­мане ощущая
Суще­ство­ва­ние добра”.

 Дмит­рий Шеваров
Сайт «Год литературы»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки