Поймите своего ребенка — Вроно Е.М.

Поймите своего ребенка — Вроно Е.М.

(5 голосов4.0 из 5)

В книге дет­ского пси­хи­атра ана­ли­зи­ру­ются  жиз­нен­ные ситу­а­ции, воз­ни­ка­ю­щие в семьях при вос­пи­та­нии «труд­ных» детей. Страхи, депрес­сии, под­рост­ко­вые попытки само­убий­ства, неудо­вле­тво­рен­ность собой — всё это рас­смат­ри­вает автор.

 

Луч­шему на свете дет­скому пси­хи­атру Мои­сею Семе­но­вичу Вроно

К читателю

Рас­суж­дая о про­бле­мах вза­и­мо­от­но­ше­ний детей и роди­те­лей, мы почти маши­нально при­бе­гаем к при­выч­ному опре­де­ле­нию «труд­ный». И обо­зна­чаем этим сло­вом, как пра­вило, то, что отно­сится к детям. Труд­ный воз­раст, труд­ный харак­тер, труд­ный под­ро­сток… Спору нет, эти клише воз­никли не слу­чайно, они отра­жают правду жизни. Правду — но не всю. Взять хотя бы труд­но­сти воз­раста. Мы зача­стую совсем не желаем при­ни­мать в рас­чет, что к тому вре­мени, когда наши дети дости­гают слож­ного пере­ход­ного воз­раста, и мы сами посте­пенно всту­паем в очень и очень непро­стой период — «кри­зис сере­дины жизни». А он про­те­кает не менее остро и болез­ненно, чем подростковый…

Пред­по­сылки «труд­ного харак­тера» зада­ются нашими, роди­тель­скими про­бле­мами, стра­хами, тяже­лыми вос­по­ми­на­ни­ями, ком­плек­сами, нако­нец. Ситу­а­ция зача­стую скла­ды­ва­ется не в пользу детей — прежде всего из-за их мало­чис­лен­но­сти в совре­мен­ной семье. Один, совсем не часто двое, редко больше двоих детей… Семья же рас­по­ла­гает не един­ствен­ным поко­ле­нием взрос­лых, пре­бы­ва­ю­щих в раз­ной сте­пени род­ства, — не оди­на­ково нахо­дя­щихся в пол­ной готов­но­сти вос­пи­ты­вать и «учить жить».

Так что опре­де­ле­ние «труд­ные» по мень­шей мере в рав­ной сте­пени может быть отне­сено и к детям, и к роди­те­лям. Но под­чи­нен­ная пози­ция детей в семье, бес­пра­вие ребенка, пре­не­бре­же­ние его мне­нием и при­стра­сти­ями, сле­пота и глу­хота к его пере­жи­ва­ниям, тоталь­ный кон­троль и неадек­ват­ная жесто­кость и тре­бо­ва­тель­ность делают самого труд­ного ребенка в первую оче­редь несчастливым.

Про­ти­во­сто­я­ние поко­ле­ний — это, к сожа­ле­нию, наи­бо­лее часто встре­ча­ю­ща­яся прак­тика вза­и­мо­дей­ствия в семье. Впро­чем, мой взгляд — это спе­ци­аль­ный взгляд: ведь я встре­ча­юсь с роди­те­лями и детьми лишь в кри­зис­ные моменты их жизни, когда им нужна кон­суль­та­ция и помощь дет­ского психиатра.

Все, что вы про­чи­та­ете в этой книжке, не при­ду­мано, все рас­ска­зан­ное — доку­мен­тально; правда, опи­са­ния по боль­шей части носят соби­ра­тель­ный харак­тер. Мне хоте­лось, чтобы вы заме­тили неко­то­рые типич­ные черты в этих кол­ли­зиях, попы­та­лись бы «при­ме­рить» неко­то­рые ситу­а­ции на себя. Быть может, вы уви­дите в жиз­нен­ных исто­риях незна­ко­мых вам людей соб­ствен­ные про­блемы. А уви­деть их — уже сде­лать шаг к пони­ма­нию. Если книжка помо­жет вам сде­лать этот шаг — моя задача ока­жется выпол­нен­ной. Однако поуче­ний, пред­пи­са­ний, рецеп­тов вы здесь не най­дете; «фор­мула сча­стья» мне неиз­вестна. Зато мой про­фес­си­о­наль­ный опыт поз­во­ляет постро­ить неод­но­кратно про­ве­рен­ное жиз­нью урав­не­ние: из несчаст­ли­вых детей полу­ча­ются труд­ные роди­тели, а у труд­ных роди­те­лей дети почти все­гда несчаст­ливы. Есть о чем подумать.

Глава первая. Экскурс в детскую психиатрию

Дети услаж­дают труд — однако наши несча­стья ста­но­вятся из-за них еще горше.

Фрэн­сис Бэкон, англий­ский философ

Детские страхи

Как часто ребе­нок жалу­ется: «Я боюсь, мне страшно!..» Или — не жалу­ется, а жмется к стенке, хва­тает вас за руку, пря­чет лицо или «бьется в истерике».

Что это такое — дет­ские страхи? Про­яв­ле­ние при­род­ной робо­сти, капризы или, быть может, пер­вые при­знаки пси­хи­че­ского рас­строй­ства? Как нам отно­ситься к дет­ским стра­хам? Нужно ли с ними «бороться»? Что может спо­соб­ство­вать их появ­ле­нию? Много вопро­сов… Отве­тить на них, не зная кон­крет­ной ситу­а­ции, невоз­можно. Однако попро­буем сори­ен­ти­ро­ваться хотя бы в общих чертах.

Ребе­нок боится тем­ноты, боится оста­ваться один, боится войти в воду, боится собак, незна­ко­мых людей, тем­ной ком­наты. Ведет себя при этом по-раз­ному. Может запла­кать; может застыть в ужасе, зай­тись в крике, даже поси­неть, поте­рять дыха­ние на несколько секунд. Но чаще всего, испы­ты­вая страх, ребе­нок воз­буж­ден — он мечется, кри­чит, цеп­ля­ется за вас или выры­ва­ется из рук, пыта­ется убе­жать, спря­таться. Если страхи мучают его про­дол­жи­тель­ное время, то меня­ется и его пове­де­ние, и настро­е­ние: он дела­ется мол­ча­ли­вым, подав­лен­ным и скуч­ным. Или — как будто бы наобо­рот — неусид­чи­вым, раз­дра­жи­тель­ным, кон­фликт­ным, без­оста­но­вочно болт­ли­вым… Такие, на пер­вый взгляд, непо­хо­жие про­яв­ле­ния суть две сто­роны одного рас­строй­ства — нев­роза страха. Что делать, в каж­дом кон­крет­ном слу­чае под­ска­жет пси­хо­лог или дет­ский пси­хи­атр. А вот что не нужно делать, чтобы не усу­гу­бить поло­же­ние? Попро­буем разобраться.

— Отне­си­тесь вни­ма­тельно к жало­бам, стра­хам и опа­се­ниям ребенка. Забудьте столь удоб­ные поня­тия, как «капризы» и «фокусы». Конечно, чаще всего страх обна­ру­жи­ва­ется у ребенка в самый неудоб­ный для нас момент — ска­жем, вече­ром во время укла­ды­ва­ния. Трудно пове­рить, что ему на самом деле страшно: навер­ное, про­сто не хочет спать, каприз­ни­чает. А у нас как раз в это время — масса своих дел…

— В тот момент, когда ребе­нок испы­ты­вает страх, бес­смыс­ленно и жестоко под­на­чи­вать его и сме­яться над ним: такой взрос­лый, а один остаться боится; ты же муж­чина, а испу­гался щенка; такая боль­шая, а в воду войти тру­сишь. Неза­чем при­во­дить геро­и­че­ские при­меры из соб­ствен­ного дет­ства — «вот я в твоем воз­расте». Или — отыс­ки­вать «совер­шенно бес­страш­ных» маль­чи­ков и дево­чек среди его соб­ствен­ных друзей…

— К стра­хам ребенка нужно отне­стись вни­ма­тельно. Но, пожа­луй, нет смысла пытаться убе­дить его на деле, что бояться нечего — к при­меру, вме­сте с ним зале­зать под кро­вать, чтобы дока­зать, что там нет чудища, кото­рое пугает ребенка. Страх — это чув­ство, кото­рое рас­суд­ком плохо пове­ря­ется: даже никого не обна­ру­жив, ребе­нок не пере­ста­нет бояться. Разум­нее поста­раться его отвлечь, пере­клю­чить и занять чем-нибудь: почи­тать, дать игрушку, про­сто поговорить.

— И уж совсем нельзя пытаться «натре­ни­ро­вать» ребенка пре­одо­ле­вать страх. Ста­рин­ное вра­чеб­ное пра­вило «лечи подоб­ное подоб­ным» здесь совер­шенно не годится. Остав­ляя ребенка в тем­ноте, «чтобы при­вы­кал», вы рис­ку­ете закре­пить реак­цию страха, сде­лать этот страх навязчивым.

Ребе­нок, стра­да­ю­щий тре­вож­но­стью и стра­хами, нередко чрез­мерно впе­чат­ли­те­лен и легко воз­бу­дим от при­роды; однако, слу­ча­ется, нев­ро­ти­че­ские страхи воз­ни­кают у детей из-за нашей соб­ствен­ной неосто­рож­но­сти, душев­ной глу­хоты и бездумности.

Страхи появ­ля­ются у ребенка в ситу­а­ции эмо­ци­о­наль­ного напря­же­ния, пси­хи­че­ской травмы; эта реак­ция нередко бывает пре­уве­ли­чен­ной, почти шоко­вой в кол­ли­зиях, на взрос­лый взгляд, про­сто пустя­ко­вых. Окру­жа­ю­щий мир вос­при­ни­ма­ется ребен­ком не все­гда сораз­мерно, мас­штаб собы­тий нередко бывает нару­шен. Конечно, понятно наше стрем­ле­ние предо­хра­нить детей от болез­нен­ных и страш­ных столк­но­ве­ний с дей­стви­тель­но­стью; но это стрем­ле­ние нередко лишает нас чув­ства меры. Обу­чая ребенка эле­мен­тар­ным пра­ви­лам лич­ной без­опас­но­сти (не откры­вай дверь чужому, не ходи никуда с незна­ко­мым, воз­вра­щайся вовремя домой и т. п.), совсем не обя­за­тельно под­креп­лять свои аргу­менты рас­ска­зами о рас­чле­нен­ных тру­пах на чер­даке и поваль­ных гра­бе­жах у зна­ко­мых. Ваш авто­ри­тет велик; ребе­нок пове­рит вам и без этих душе­раз­ди­ра­ю­щих подроб­но­стей. Ста­рай­тесь по воз­мож­но­сти огра­дить его от того страш­ного, чем пугают нас газеты, теле­ви­де­ние и радио, не под­ли­вайте масла в огонь, обсуж­дая во всех подроб­но­стях оче­ред­ную кро­ва­вую исто­рию за семей­ным столом.

Разу­ме­ется, невоз­можно, да и неза­чем пытаться всюду под­сте­лить детям соломку, огра­дить их от столк­но­ве­ний с жесто­ко­стью мира, но если мы не будем без­думны и рав­но­душны, то услы­шим, быть может, как наш ребе­нок вслед за клас­си­ком ска­жет: «Он пугает, а мне не страшно».

Сло­вом, нев­роз страха — стра­да­ние, появ­ле­ние кото­рого мы можем вызвать невольно, по соб­ствен­ной бес­печ­но­сти или незна­нию. Однако слу­ча­ются ситу­а­ции, когда при­чи­ной воз­ник­но­ве­ния стра­хов ста­но­вится избран­ная нами вос­пи­та­тель­ная так­тика, нередко жест­кая и даже жесто­кая. Но это — пред­мет осо­бого разговора…

Кому труднее?

Неснос­ный харак­тер, труд­ный ребе­нок, очень с ним тяжело… Мне при­хо­дится слы­шать подоб­ные жалобы довольно часто, однако зна­чи­тельно реже, чем сле­до­вало бы. Сквер­ный харак­тер, непо­слу­ша­ние, лень и неряш­ли­вость, как пра­вило, пред­став­ля­ются роди­те­лям исклю­чи­тельно про­бле­мами вос­пи­та­ния: мы обсуж­даем эти труд­но­сти с близ­кими, жалу­емся на них дру­зьям, про­сим совета, обме­ни­ва­емся опы­том. Мы пыта­емся спра­виться с нару­ше­ни­ями в пове­де­нии ребенка, не заду­мы­ва­ясь о том, почему он такой труд­ный. Спору нет, имеют зна­че­ние и тем­пе­ра­мент, и харак­тер, и навыки обще­ния, усво­ен­ные им в столк­но­ве­нии с дей­стви­тель­но­стью, — здесь воз­ни­кают про­блемы по пре­иму­ще­ству вос­пи­та­тель­ные и педа­го­ги­че­ские, — однако очень важно и состо­я­ние дет­ского здо­ро­вья, в первую оче­редь здо­ро­вья физи­че­ского. Ведь и у долго боле­ю­щего взрос­лого харак­тер пор­тится. Что же гово­рить о ребенке, пси­хика кото­рого вообще неустой­чива, а харак­тер только фор­ми­ру­ется… И то, что по поводу тяже­лого харак­тера к пси­хи­атру обра­ща­ются реже, чем надо бы, а зача­стую и с опоз­да­нием, достойно сожаления.

— У нее невоз­мож­ный харак­тер с самого рож­де­ния, — энер­гично, с напо­ром сооб­щает вполне интел­ли­гент­ного вида мама две­на­дца­ти­лет­ней девочки. — С пер­вого дня она труд­ная, даже в род­доме кри­чала и пла­кала больше дру­гих детей. Все­гда всем недо­вольна, с утра вор­чит, мрач­ная, всё не по ней. Мед­ли­тель­ная, варе­ная, непо­во­рот­ли­вая… И ужас­ная гряз­нуля: моется только если заста­вишь, ком­ната — фор­мен­ный сви­нар­ник, всюду гряз­ное белье впе­ре­мешку с огрыз­ками яблок. Если дела­ешь заме­ча­ние, сры­ва­ется, и так грубо — где только слов таких набра­лась! И, зна­ете, мы ее нака­зы­ваем ремнем.

Жен­щина умол­кает, ждет моей реак­ции; я от ком­мен­та­риев воз­дер­жи­ва­юсь. Беседа наша про­дол­жа­ется, и я узнаю: девочка нездо­рова с пер­вых дней жизни. Она стра­дает тяже­лой аллер­гией: почти все про­дукты вызы­вают момен­таль­ную реак­цию — тяже­лую экзему; совсем чистой кожа не бывает нико­гда, высы­па­ния чешутся, мок­нут, нагна­и­ва­ются. Более или менее здо­ро­вой она себя чув­ствует лишь в Крыму, куда роди­тели уво­зят ее из Под­мос­ко­вья, спа­са­ясь от цве­ту­щих вес­ной в сред­ней полосе дере­вьев и трав.

Девочка дей­стви­тельно несколько затор­мо­жена и, похоже, подав­лена; рядом с мно­го­слов­ной, экзаль­ти­ро­ван­ной и яркой мате­рью выгля­дит осо­бенно мрач­ной и неук­лю­жей. Тем­пе­ра­мент у них совсем раз­ный: матери все время хочется рас­ше­ве­лить дочку, но это никак не полу­ча­ется… Однако посте­пенно выяс­ня­ется: есть у девочки и спо­соб­но­сти, и инте­ресы. Зани­ма­ясь тем, что ей нра­вится, она ожив­ля­ется, ста­но­вится актив­ной, весе­леет. Тем не менее ясно: здесь пона­до­бится вме­ша­тель­ство спе­ци­а­ли­ста — обсле­до­ва­ние, а затем и лече­ние. Все это я соби­ра­юсь подробно изло­жить матери своей паци­ентки, но прежде всего кате­го­ри­че­ски запре­щаю нака­зы­вать ребенка физически.

Мать, услы­шав это, бук­вально свет­леет лицом.

— Правда, ее нельзя бить? Я и мужу могу ска­зать: вы запре­тили! Вы не пред­став­ля­ете себе, какое я испы­ты­ваю облег­че­ние. Ведь я знаю: бить ребенка нельзя, чув­ствую себя при этом ужасно, гипер­то­нию себе нажила… Но ведь нужно же как-то ее к порядку при­учать… А ремень — это един­ствен­ное, что действует…

Но ребе­нок-то болен, болен серьезно. Матери это известно, и она «ложится костьми»: лечит, гото­вит спе­ци­аль­ную еду, добы­вает эко­ло­ги­че­ски чистые про­дукты, уво­зит на несколько меся­цев каж­дый год в Крым… И вос­пи­ты­вает. Вос­пи­ты­вает так же, как вос­пи­ты­вали ее, ста­ра­ется при­учить девочку к «порядку». Девочка же, как и вся­кий чело­век, стра­да­ю­щий хро­ни­че­ским сома­ти­че­ским забо­ле­ва­нием, эмо­ци­о­нально неустой­чива и раз­дра­жи­тельна, у нее рас­се­ян­ное вни­ма­ние и подав­лен­ное настро­е­ние. Такой ребе­нок тру­ден для семьи; но зна­чи­тельно труд­нее при­хо­дится ему самому — ведь зача­стую вме­сто пони­ма­ния, пси­хо­ло­ги­че­ского ком­форта и вра­чеб­ной помощи ему доста­ются попреки и наказания.

Не менее слож­ную ситу­а­цию для сома­ти­че­ски ослаб­лен­ного ребенка создает наше без­дум­ное стрем­ле­ние «раз­ви­вать» его — любой ценой и без учета его реаль­ных воз­мож­но­стей. Слаб и неук­люж — будем зани­маться спор­том, ходить в походы, тре­ни­ро­ваться дома; нело­вок в дви­же­ниях, быстро устает — будем каж­дый день делать физи­че­ские упраж­не­ния. Но они не тре­ни­руют и зака­ли­вают, а исто­щают, под­твер­ждая и без того невы­со­кое мне­ние ребенка о соб­ствен­ных воз­мож­но­стях. Или обыч­ные наши сето­ва­ния на то, что ребе­нок ленив и неусид­чив, — мы застав­ляем его сидеть часами за уро­ками, читаем нота­ции… Одним сло­вом, «вос­пи­ты­ваем», хотя он, воз­можно, стра­дает нару­ше­нием кон­цен­тра­ции вни­ма­ния, и ему тре­бу­ется спе­ци­аль­ная помощь…

Такие при­меры можно было бы мно­жить. Обсто­я­тель­ства самые раз­ные, но по сути все такие ситу­а­ции схожи. Мы пыта­емся испра­вить след­ствие, не заду­мы­ва­ясь о при­чине, и нередко усу­губ­ляем для ребенка его и так не очень нелег­кую жизнь, сами пре­вра­щаем его в трудного.

Cui prodest?

Дав­ным-давно известно, что вопрос «Кому выгодно?» клю­че­вой в уго­лов­ной прак­тике: нашел ответ — рас­крыл пре­ступ­ле­ние. Уди­ви­тель­ным обра­зом этот вопрос ока­зы­ва­ется столь же акту­аль­ным и в прак­тике пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ского консультирования.

Неко­то­рые симп­томы пси­хи­че­ских рас­стройств воз­ни­кают в слож­ных для паци­ента ситу­а­циях — и как будто бы помо­гают ему эти ситу­а­ции пере­жи­вать. Не нужно думать, что речь идет о демон­стра­ции пси­хи­че­ского рас­строй­ства, а то и вовсе о симу­ля­ции. Нет, «выгод­ными» пси­хи­че­скими рас­строй­ствами бывают тяже­лые, трудно изле­чи­мые нев­розы, фобии, навяз­чи­вые состо­я­ния, пси­хо­со­ма­ти­че­ские симп­томы, нев­ро­ти­че­ские тики.

Зна­ете ли вы, что такое нев­ро­ти­че­ские тики? Навер­няка мно­гим при­хо­ди­лось наблю­дать или самим испы­ты­вать навяз­чиво воз­ни­ка­ю­щие подер­ги­ва­ния раз­лич­ных мышц, чаще всего лице­вых; покаш­ли­ва­ние; шмы­га­ние носом в самый непод­хо­дя­щий момент; раз­лич­ные гри­масы; пожи­ма­ние пле­чами; непо­нятно зачем воз­ни­ка­ю­щие дви­же­ния рук. Такие симп­томы воз­ни­кают очень часто у детей, в осо­бен­но­сти у чрез­мерно воз­бу­ди­мых, в период адап­та­ции к новой жиз­нен­ной ситу­а­ции. Ясно, что здесь необ­хо­дима помощь; однако ино­гда нев­ро­ти­че­ские тики про­хо­дят и сами собой, если ребе­нок пре­бы­вает в атмо­сфере пси­хо­ло­ги­че­ского ком­форта. А если нет?

…Эта пара с две­на­дца­ти­лет­ним маль­чи­ком обра­щает на себя вни­ма­ние еще до начала кон­суль­та­ции: они оба так воз­буж­дены и взвин­чены, что создают одним своим при­сут­ствием почти физи­че­ски ощу­ти­мое напряжение.

Они раз­ве­лись шесть лет назад. Раз­вод не был мир­ным: в кон­фликт были вовле­чены все поко­ле­ния этой семьи — бабушки, дедушки, дети. Скан­да­лили, делили иму­ще­ство, суди­лись и тас­кали по судам детей. Стар­шему было шест­на­дцать, сего­дня он уже взрос­лый, слу­жит в армии; млад­шему шесть. Именно тогда и появи­лись у него тики: мор­гал, щурился, мор­щил лоб, шмы­гал носом. Меры при­ни­мали самые актив­ные: пока­зы­вали про­фес­со­рам, пич­кали таб­лет­ками, лечили у трав­ни­ков, обра­ща­лись к экс­тра­сен­сам… Сло­вом, дей­ство­вали по пол­ной про­грамме. Ничего не помо­гало. Жил маль­чик у роди­те­лей матери, а она брала его к себе только на выход­ные: «Оста­лась одна, нужно было рабо­тать, стро­ить свою жизнь заново».

Отец между тем сошелся с моло­дой жен­щи­ной и пере­ехал жить к ней и ее роди­те­лям. К сыну он очень при­вя­зан, связи с ним не терял, был «вос­крес­ным отцом», как не без яда заме­чает его быв­шая жена. Вообще ситу­а­цию опи­сы­вает в основ­ном она. Она напо­ри­ста, гово­рит громко, тре­бо­ва­тель­ным тоном. Одета в ярко-крас­ный костюм и весьма экс­тра­ва­гант­ную шляпу, тоже крас­ную. Очень агрес­сивна и, несо­мненно, глу­боко несчастлива.

Год назад мать решила, что должна взять маль­чика к себе; тики не про­хо­дили, и в школе у него были сплош­ные двойки и про­гулы. Год она билась — и потер­пела, по ее мне­нию, пол­ное фиа­ско. Правда, тики у маль­чика исчезли почти пол­но­стью; зато школь­ная ситу­а­ция обост­ри­лась до край­но­сти. Мать не реша­лась на него давить, тем более — нака­зы­вать; сам же он ни малей­шего инте­реса к учебе не испы­ты­вал. В итоге было при­нято такое реше­ние: маль­чик пере­би­ра­ется жить к отцу, поскольку мать «не спра­ви­лась и окон­ча­тельно его рас­пу­стила». Спра­вед­ли­во­сти ради нужно ска­зать: отца сын горячо любит, и ника­кого наси­лия над ним совер­шено не было. Маль­чик живет теперь у отца, ходит в новую школу. Хоть и «из-под палки», но зани­ма­ется и вполне успе­вает; вот только тики воз­об­но­ви­лись — теперь он «хрю­кает». Потому-то его ко мне и привели.

Маль­чик хруп­кий, немного инфан­тиль­ный на вид, с ангель­ской внеш­но­стью. Дей­стви­тельно, еле слышно, но почти все время нашей беседы издает носом звук, похо­жий на хрю­ка­нье. Сам его слы­шит, но кон­тро­ли­ро­вать себя не может.

— Ты дово­лен, — спра­ши­ваю, — что теперь живешь у отца?

— Ну конечно, я его очень люблю.

— А что пред­став­ляет собой его новая жена?

— Она ему не жена!

— Ну не жена. Доб­рая она, красивая?

— Кра­си­вая? Ну что вы, вот мама — кра­си­вая. А эта так себе… Ну она вроде доб­рая, гово­рит, что меня любит… А за что ей меня любить? Сплош­ное притворство…

— Ты счи­та­ешь, роди­тели пра­вильно решили, что тебе лучше у папы жить? Тебе там хорошо?

— Ну, навер­ное… Вот только маму я почти не вижу. Что в этом хорошего?

— Скажи, а если бы ты мог, как бы ты изме­нил эту ситуацию?

— Что за вопрос? Я бы сде­лал так, чтобы роди­тели были вместе.

— Но послу­шай, не кажется ли тебе, что это нере­ально? Ведь они уже давно разо­шлись; навер­ное, они про­сто не могут быть вместе.

— Ну почему же? Ведь когда со мной что-нибудь слу­ча­ется серьез­ное, вроде этих тиков, очень даже могут. Вот и к вам мы все вме­сте при­шли. Мы ведь к вам обя­за­тельно все втроем должны при­хо­дить, да?

Ну конечно же втроем, непре­менно вме­сте, ведь болезнь люби­мого сына — это общее дело. А маль­чик между тем, несмотря на оче­видно меша­ю­щее ему «хрю­ка­нье», выгля­дит сего­дня вполне счастливым.

Оче­видно, что сло­жи­лось явно невы­но­си­мое поло­же­ние для ребенка, — невы­но­си­мое потому, что роди­тели все еще не сми­ри­лись с ситу­а­цией, они оба стра­дают, рев­нуют, муча­ются чув­ством вины. Потому-то так агрес­сивна и несчаст­лива мать, так жестко и непри­ми­римо настроен отец, убеж­ден­ный, что ребенка «рас­пу­стила мать, потому что она им не зани­ма­лась». Наде­яться на вопло­ще­ние мечты маль­чика, на вос­со­еди­не­ние этой раз­ва­лив­шейся семьи под одной кры­шей было бы, веро­ятно, и в самом деле нере­а­ли­стично. Но ведь можно ощу­щать свою общ­ность и живя врозь…

Маль­чик нуж­да­ется в обоих роди­те­лях; он чув­ствует себя в без­опас­но­сти, когда они вме­сте, когда они не враж­дуют, но объ­еди­ня­ются, пусть даже и в тре­воге за его здо­ро­вье. Вот он и болеет. Вот такая выгода…

Что же делать? Ста­раться помочь роди­те­лям осо­знать сло­жив­ше­еся поло­же­ние вещей, при­нять ситу­а­цию во всей ее пол­ноте и слож­но­сти, искать кон­струк­тив­ные решения…

В уго­лов­ной прак­тике най­ден­ный ответ на вопрос «Кому выгодно?» зна­ме­нует собой успеш­ное окон­ча­ние рас­сле­до­ва­ния… В нашем же деле тут-то все и начинается.

Ложь во спасение

Нередко пово­дом для кон­суль­та­ции у пси­хо­лога или пси­хо­те­ра­певта ста­но­вится утрата дове­рия во вза­и­мо­от­но­ше­ниях роди­те­лей и детей. Роди­тели сетуют: «Ребе­нок ни о чем нам не рас­ска­зы­вает, юлит и отмал­чи­ва­ется или попро­сту врет…»

От чего же ребе­нок спа­са­ется ложью? Почему мы так боимся дет­ского вра­нья? Так стре­мимся во что бы то ни стало иско­ре­нить этот порок? Когда мы впер­вые заме­чаем, что ребе­нок нас обма­ны­вает? В тот момент, когда он в чем-то не под­чи­нился нам или ока­зался вне рамок одоб­ря­е­мого нами пове­де­ния. Лука­вить и лави­ро­вать ребенку при­хо­дится вся­кий раз, когда эти рамки ста­но­вятся для него слиш­ком жест­кими и тесными.

Иными сло­вами, ребе­нок врет, когда хочет избе­жать нака­за­ния или пори­ца­ния, когда стре­мится выскольз­нуть из-под пресса вла­сти взрос­лых; он отмал­чи­ва­ется и скрыт­ни­чает, обе­ре­гая свое право на тайну, на соб­ствен­ную неза­ви­си­мость и приватность.

При кон­фликте взрос­лые пола­гают себя пра­выми апри­орно — только потому, что они взрос­лые. Очень часто мы тре­буем под­чи­не­ния, пове­де­ния «по пра­ви­лам», не желая заду­маться над тем, что у ребенка, даже самого малень­кого, может быть свое мне­ние; мы поз­во­ляем себе этим его мне­нием пре­не­бречь только потому, что это мне­ние ребенка.

Как часто мы согла­ша­емся с любым наре­ка­нием, сде­лан­ным ребенку в школе; как про­сто и легко ска­зать: «Учи­тель все­гда прав» — и далее не вни­кать ни во что. Раз­би­раться в школь­ных дряз­гах неко­гда, а кроме того, «школа на то она и школа, чтобы воспитывать».

Как часто, запре­щая ребенку что-то, мы уте­шаем себя тем, что забо­тимся о его без­опас­но­сти, стре­мимся предот­вра­тить раз­ви­тие дур­ных наклон­но­стей и вред­ных при­стра­стий, обе­ре­гаем его здо­ро­вье. На самом деле запреты эти и огра­ни­че­ния в зна­чи­тель­ной сте­пени помо­гают нам сохра­нить соб­ствен­ный покой…

Агрес­сивно реа­ги­руя на про­ступки ребенка, мы вызы­ваем у него страх, кото­рый очень скоро дела­ется при­выч­ным; ожи­дая крика, гру­бо­сти, нака­за­ния, он, есте­ственно, ста­ра­ется их избе­жать. И один из спо­со­бов — вранье.

Одним сло­вом, если спо­койно обду­мать ситу­а­цию, ста­нет понятно: лукав­ством, умол­ча­нием и пря­мым вра­ньем ребе­нок спа­са­ется от нашего дав­ле­ния, нашей гру­бо­сти; выскаль­зы­вает из сетей чрез­мер­ной опеки; защи­ща­ется от нашей повы­шен­ной тре­вож­но­сти и нервозности.

Вра­нье, по сути дела, помо­гает ему уце­леть как лич­но­сти, не сло­маться под гне­том огра­ни­че­ний и запре­тов, исхо­дя­щих от нас в огром­ном коли­че­стве и пита­ю­щихся зача­стую нашей сла­бо­стью и страхом.

Если мы най­дем в себе сме­лость осо­знать это, мы пой­мем: агрес­сив­ная реак­ция на вра­нье ребенка только уве­ли­чи­вает сте­пень обо­юд­ного непо­ни­ма­ния. Поэтому, даже если вы точно зна­ете, что ребе­нок обма­ны­вает, не спе­шите выво­дить его на чистую воду (осо­бенно — на людях!), не торо­пи­тесь его нака­зы­вать. Поду­майте: почему ребе­нок вынуж­ден защи­щаться, попро­буйте понять, когда и как вы поте­ряли его дове­рие, отчего он боится быть с вами откровенным.

Поду­майте и о том, что вы для сво­его ребенка — центр мира, что он, пусть и невольно, делает жизнь по вашему образцу. Ни в ком мы не отра­жа­емся так полно и без­жа­лостно, со всеми сво­ими сла­бо­стями и соб­ствен­ным еже­ми­нут­ным вра­ньем, как в наших детях. Ну а на зер­кало что же пенять…

«…И в вымыслах носился нежный ум»

Почему дети нам врут? Очень часто— спа­са­ясь от нас же самих. Но бывает, что ребе­нок спа­са­ется обма­ном не от кон­крет­ных людей или обсто­я­тельств, а от жизни вообще…

Вспом­ним: слово «врать» озна­чает не только обма­ны­вать, но и выду­мы­вать, фан­та­зи­ро­вать; а исходно — кол­до­вать; отсюда и «врач» — тот, кто в ста­рину заго­ва­ри­вал болезнь. Погру­жа­ясь в мир фан­та­зии, ребе­нок ухо­дит от дей­стви­тель­но­сти, «заго­ва­ри­вает» ее; в неукра­шен­ном виде она пред­став­ля­ется ему враж­деб­ной, холод­ной, гру­бой и неуют­ной… Здесь нам нужно быть осо­бенно вни­ма­тель­ными и осторожными…

Все дети фан­та­зи­руют, созда­вая в меч­тах пре­крас­ный мир — нередко очень и очень дале­кий от обы­ден­но­сти. Если создан­ный ребен­ком иллю­зор­ный мир сосу­ще­ствует с реаль­но­стью, а не заме­щает ее, если не пре­ры­ва­ются его, ребенка, связи с окру­жа­ю­щим, если не нару­ша­ется его раз­ви­тие, — фан­та­зи­ро­ва­ние можно отне­сти к про­яв­ле­нию твор­че­ского начала. В этом слу­чае нужно поста­раться помочь ему реа­ли­зо­вать свои твор­че­ские наклон­но­сти, сде­лать так, чтобы его фан­та­зия полу­чила выра­же­ние в рисун­ках, рас­ска­зах, играх… Вообще хорошо, когда ребе­нок пишет стихи, сочи­няет музыку, рисует, ведет днев­ник, — к этому надо отно­ситься серьезно и с уважением.

Однако в поле зре­ния дет­ского пси­хи­атра попа­дают слу­чаи, когда дети бывают пол­но­стью охва­чены сво­ими фан­та­зи­ями, когда мир иллю­зий ста­но­вится един­ствен­ным миром, в кото­ром они согла­ша­ются жить. Я помню один­на­дцати лет­него маль­чика — стран­но­ва­того, мол­ча­ли­вого, очень спо­соб­ного к музыке и мате­ма­тике. Его ода­рен­ность была оче­вид­ной и одно­сто­рон­ней: про­чие пред­меты дава­лись ему с тру­дом. В школе ему при­хо­ди­лось нелегко: его драз­нили дети, тре­ти­ро­вали учи­теля, и пре­одо­леть это неспра­вед­ли­вое отно­ше­ние никак не уда­ва­лось. При­шел момент, когда он вовсе отка­зался ходить в школу. Он рас­ска­зал мне: туда ему ходить «совер­шенно неко­гда», потому что он посто­янно занят мыс­лями о «своих» ино­пла­не­тя­нах. Он знал о них все, он, по сути дела, жил в этой Швам­бра­нии, на дру­гом конце Сол­неч­ной системы. При этом вре­мени у него недо­ста­вало лишь на школу; музы­кой и мате­ма­ти­кой он про­дол­жал зани­маться. Год обу­че­ния на дому, неко­то­рые спе­ци­аль­ные меры и най­ден­ная позд­нее част­ная школа с малень­кими клас­сами и щадя­щим режи­мом сде­лали свое дело: ребе­нок не ока­зался выбро­шен­ным из жизни. Он сей­час учится вполне успешно, хотя чуд­но­ва­тым так и остался…

Выду­мы­вая, ребе­нок ино­гда создает себе все то, чего ему не хва­тает: он вооб­ра­жает себя силь­ным, кра­си­вым, люби­мым и удач­ли­вым. Но часто мечты не так понятны и пря­мо­ли­нейны: малень­кая девочка вооб­ра­зила себя щен­ком — она бегала на чет­ве­рень­ках, с ревом тре­бо­вала, чтобы ее кор­мили из миски на полу и водили гулять на поводке. Дело же было в том, что в семье появился груд­ной ребе­нок, — и девочка решила: она теперь никому не нужна. А если не нужна как ребе­нок — полю­бят щенком…

Как быть в подоб­ных слу­чаях? Нужно ли играть по при­ду­ман­ным ребен­ком пра­ви­лам и делать вид, будто водить гулять шести­лет­нюю девочку на поводке — обыч­ное дело? Или дей­ство­вать жестко: запре­тить «фокусы» самым реши­тель­ным образом?

Опыт пока­зы­вает: при­бе­гая к край­но­стям, мы лишь усу­губ­ляем поло­же­ние. Вся­кое необыч­ное пове­де­ние ребенка, когда он уже пере­стает делать раз­ли­чие между игрой-фан­та­зией и реаль­но­стью, «заиг­ры­ва­ется» так, что кон­такт с ним затруд­ня­ется, — тре­бует совета спе­ци­а­ли­ста. И не нужно дожи­даться, когда рас­строй­ства пове­де­ния ста­нут столь оче­вид­ными… Не бой­тесь обра­титься к пси­хо­логу или к дет­скому пси­хи­атру, раз­бе­ри­тесь с ним вме­сте, от чего стра­дает ваш ребе­нок, какова реаль­ная почва его несчаст­ли­вое™. Быть может, вам при­дется выслу­шать что-то не очень лест­ное в свой адрес; воз­можно, ока­жется, что уже тре­бу­ются и спе­ци­аль­ные меры, — дет­ская нерв­ная система ранима, и реак­ция на пси­хи­че­скую травму легко закреп­ля­ется. Будьте осто­рожны и внимательны!

Осо­бенно осто­рожны будьте со столь люби­мым нами сред­ством от жиз­нен­ных тягот — иронией.

Ребе­нок со своим кон­крет­ным мыш­ле­нием любую шутку скло­нен рас­це­ни­вать как насмешку — осо­бенно если упраж­няться на его счет вы будете на людях. Если он дове­рил вам сек­рет,— отне­си­тесь к нему бережно, не делайте про­блемы сво­его ребенка пред­ме­том бол­товни с приятельницей…

Сло­вом, поста­рай­тесь сде­лать так, чтобы юный ум, как ему свой­ственно, «носился в вымыс­лах»,— но не боялся при этом воз­вра­ще­ния в реальность.

Невидимые миру слезы

Под­рост­ко­вый воз­раст, воз­раст пере­мен и ломки харак­тера, — поис­тине труд­ный воз­раст. Труд­ный для окру­жа­ю­щих, но более всего тяже­лый для самого под­ростка. Пере­мен­чи­вое, с рез­кими коле­ба­ни­ями настро­е­ние и пре­дель­ная рани­мость делают его под­час совер­шенно не спо­соб­ным адек­ватно оце­ни­вать ситу­а­цию и вести себя, сооб­ра­зу­ясь с нею. Именно такой своей неадек­ват­но­стью под­ро­сток и про­во­ци­рует воз­ник­но­ве­ние раз­ного рода конфликтов.

Изме­не­ние харак­тера, появ­ле­ние соб­ствен­ных вку­сов и мне­ний, новые увле­че­ния и при­вя­зан­но­сти, страст­ное стрем­ле­ние к суве­ре­ни­тету, необос­но­ван­ная (на наш взрос­лый взгляд!) тре­бо­ва­тель­ность, да попро­сту скан­даль­ность и хам­ство под­рос­ших детей — все это создает обста­новку напря­же­ния; в семье раз­во­ра­чи­ва­ется борьба, изну­ря­ю­щая всех. Устав от этой войны, мы зача­стую теряем спо­соб­ность трезво оце­ни­вать про­ис­хо­дя­щее. А в увле­че­нии ею забы­ваем, сколь уяз­вим и без­за­щи­тен наш про­тив­ник. Прежде всего потому, быть может, что он стра­дает душев­ным рас­строй­ством. Чаще всего это наи­бо­лее рас­про­стра­нен­ное и наи­ме­нее понят­ное из под­рост­ко­вых рас­стройств — депрессия.

Вся­кий из нас знает, что это такое — либо по соб­ствен­ному опыту, либо из наблю­де­ний за окру­жа­ю­щими. Пону­рый вид, без­жиз­нен­ный взгляд, застыв­шее, с бед­ной мими­кой, лицо, затор­мо­жен­ность и в дви­же­ниях, и в мыс­лях, рас­стро­ен­ный сон, поте­рян­ный аппе­тит и, глав­ное, — тоска, тоска, не отпус­ка­ю­щая ни на минуту, лиша­ю­щая сил и обес­це­ни­ва­ю­щая все жиз­нен­ные впе­чат­ле­ния. Внеш­ние при­знаки депрес­сии у взрос­лых оче­видны; но в пере­ход­ном воз­расте ее рас­по­знать не так про­сто. Депрес­сия у под­ростка начи­на­ется испод­воль, про­те­кает скрытно, обна­ру­жи­вает себя, как пра­вило, про­яв­ле­ни­ями нестан­дарт­ными — как будто и не депрес­сив­ного свой­ства. Дело ослож­ня­ется еще и тем, что под­ро­сток обычно не спо­со­бен сфор­му­ли­ро­вать свои пере­жи­ва­ния: да и делиться лич­ными про­бле­мами он не скло­нен — осо­бенно с нами, взрослыми.

Маски под­рост­ко­вых депрес­сий весьма раз­но­об­разны. Вот, к при­меру, столь часто встре­ча­ю­ще­еся откло­не­ние пове­де­ния — школь­ная неуспе­ва­е­мость, потеря инте­реса к учебе, отказ от школы. Спору нет, депрес­сией не объ­яс­нишь эту про­блему в целом — иначе при­шлось бы при­знать, что подав­ля­ю­щее боль­шин­ство под­рост­ков не только в Рос­сии, но и в мире душевно больны. Утрата смысла, состав­ля­ю­щая, в числе про­чего, суть этого явле­ния, — не пси­хи­ат­ри­че­ская, не вра­чеб­ная, а жиз­нен­ная про­блема. Однако нередко, обсуж­дая с под­рост­ком школь­ные труд­но­сти, спе­ци­а­лист обна­ру­жи­вает и болез­нен­ные переживания.

…На кон­суль­та­ции девя­ти­класс­ник с мамой. Основ­ная жалоба — отказ от школы. Каж­дое утро маль­чик соби­ра­ется и ухо­дит в школу, а потом — либо воз­вра­ща­ется с пол­до­роги, либо сло­ня­ется по ули­цам, но в класс не идет. Дома закры­ва­ется в своей ком­нате, сидит уста­вив­шись в теле­ви­зор, смот­рит все под­ряд или пере­чи­ты­вает по многу раз фан­та­стику. Это не вполне обыч­ное для него заня­тие; раньше он более всего инте­ре­со­вался кни­гами по исто­рии. В беседе со мной он о своем состо­я­нии гово­рит так: все сде­ла­лось скучно и неин­те­ресно, окру­жа­ю­щее пред­став­ля­ется одно­об­раз­ным и серым. Более всего это каса­ется школы: все, что там про­ис­хо­дит, кажется бес­смыс­лен­ным и ненуж­ным. Он чув­ствует себя оди­но­ким и ни на что не год­ным. Если бы его не тро­гали, лежал бы целый день, смот­рел теле­ви­зор… Тоска? Нет, тоски он не ощу­щает; ему в общем-то и не грустно — про­сто все надо­ело. Выгля­дит мой паци­ент неважно: блед­ный, глаза запали, обве­дены чер­ными кру­гами. Соб­ственно бес­сон­ницы у него нет, но утром, про­спав всю ночь, он чув­ствует себя неот­дох­нув­шим и вялым. Эту вялость при­хо­дится пре­одо­ле­вать в тече­ние всего дня — все трудно, все через силу. Да еще посто­янно тере­бят, при­стают: почему не в школе, вымой за собой посуду, погу­ляй с соба­кой. «Как они сами не понимают? »

Однако они, мама и бабушка, по сча­стью, пони­мают. Без­успешно попы­тав­шись спра­виться с ситу­а­цией само­сто­я­тельно, они обра­ти­лись за помощью…

В дан­ном слу­чае депрес­сия про­те­кает под мас­кой типично под­рост­ко­вого нару­ше­ния пове­де­ния — школь­ных про­гу­лов. В болез­нен­ном состо­я­нии пре­об­ла­дает подав­лен­ность. Само­оценка, кото­рая у вся­кого под­ростка неустой­чива и неадек­ватна, ката­стро­фи­че­ски снижена.

Не вду­мав­шись и обра­тив вни­ма­ние лишь на внеш­ний рису­нок про­ис­хо­дя­щего, можно было бы поло­житься на «жест­кие меры»: уси­лить кон­троль да еще, как и дела­ется обык­но­венно, начать шпы­нять под­ростка за без­от­вет­ствен­ность и лень, рисо­вать ему без­от­рад­ную кар­тину буду­щего, когда его выго­нят из школы, и сето­вать на то, как счаст­ливо и заме­ча­тельно идут дела у всех, кроме нас…

Вот так, соб­ствен­ными дей­стви­ями, уве­рен­ные в своей правоте, мы, вме­сто того чтобы помочь, рис­куем загнать ребенка в угол. Депрес­сив­ный же под­ро­сток начи­сто лишен спо­соб­но­сти защи­щаться; скры­тая депрес­сия будет ста­но­виться все глубже, ее послед­ствия могут ока­заться весьма и весьма печальными.

Что же нам оста­ется? Опыт пока­зы­вает: выжи­да­тель­ная так­тика в подоб­ных слу­чаях полез­нее реши­тель­ных дей­ствий. Будем наблю­дать и, воору­жен­ные неко­то­рыми све­де­ни­ями, не упу­стим момента, когда ста­нет нужен ква­ли­фи­ци­ро­ван­ный совет и даже, воз­можно, вме­ша­тель­ство. Будем осто­рожны и поста­ра­емся вся­че­ски под­дер­жи­вать под­ростка. Наше пони­ма­ние и при­ня­тие его таким, каков он есть, хотя и недо­ста­точ­ное усло­вие для сохра­не­ния душев­ного здо­ро­вья, но — абсо­лютно необходимое.

Меня не понимают…

Повод для кон­суль­та­ции тра­ди­ци­он­ный: вось­ми­класс­ница бро­сила школу. Но не только: три­на­дца­ти­лет­няя девочка, до недав­него вре­мени вполне «домаш­няя», послед­ние два-три месяца про­па­дает неиз­вестно где. Ино­гда в под­вале с ком­па­нией, ино­гда в какой-то пустой квар­тире. «Тусовки» про­дол­жа­ются круг­лые сутки; девочка и ночует, как пра­вило, не дома. Объ­яс­не­ний с роди­те­лями ста­ра­ется избе­гать. Если же все-таки при­стают с рас­спро­сами, пла­чет или скан­да­лит. Роди­тели, интел­ли­гент­ная пара сред­них лет, явно напу­ганы, почти в панике.

Они рас­ска­зали: около года назад девочка стала заметно хуже учиться, про­гу­ли­вать уроки. Двойки в днев­нике под­чи­щала брит­вой. Зли­лась или ревела, когда полу­чала наре­ка­ния. Харак­тер у нее резко изме­нился: прежде лег­кая и общи­тель­ная, она стала раз­дра­жи­тель­ной, скрыт­ной. Появи­лась взрос­лая ком­па­ния и под­вал, где она была готова дне­вать и ноче­вать. В школе заме­тили не только сни­же­ние успе­ва­е­мо­сти, но и рез­кие пере­мены в харак­тере. С согла­сия девочки ее пере­вели в кор­рек­ци­он­ный класс, где она сразу при­жи­лась. Посте­пенно, в тече­ние года, выпра­ви­лась и успе­ва­е­мость; поэтому с пер­вого сен­тября в школе решили — ей можно вер­нуться в преж­ний класс. И пере­вели обратно, несмотря на ее отча­ян­ное сопро­тив­ле­ние. А через несколько дней она бро­сила школу вовсе.

…Она согла­ша­ется бесе­до­вать со мной лишь наедине. Длин­но­но­гая, худая, выгля­дит только-только на свои три­на­дцать — ника­ких при­зна­ков аксе­ле­ра­ции нет. Не про­сто блед­ное — серое, аля­по­вато рас­кра­шен­ное дет­ское лицо; очень корот­кая юбка, не вполне чистые, про­дран­ные на коленке кол­готки; ногти обло­ман­ные, с остат­ками ярко-крас­ного лака. Сидит пону­рив­шись, смот­рит в пол. Рас­ска­зы­вает: дома не ночует оттого, что время про­во­дит с дру­зьями, их у нее много — и все намного старше. Лич­ная жизнь не про­стая: ее любят сразу двое, без конца воз­ни­кают слож­но­сти. Дру­зьями девочка очень доро­жит, они ее «пони­мают». Вообще живет она в свое удо­воль­ствие. Спрашиваю:

— Так у тебя все хорошо?

— В том-то и дело, что очень плохо.

— Почему?

— Потому что так жить — непра­вильно. Я это знаю, а ничего сде­лать с собой не могу. В школу не хожу, потому что пере­вели обратно в ста­рый класс. Там мне плохо, меня не понимают.

Вообще слово «пони­мают» в нашей беседе глав­ное. А «плохо» и «не пони­мают» для девочки — синонимы.

Выяс­ня­ется: дру­зья ее пере­би­ва­ются с «травки» на «колеса»; люди они все доб­рые, никого не оби­жают. Сло­вом, не сеют, не жнут… Сама она за ком­па­нию «колеса» тоже попро­бо­вала. Ничего инте­рес­ного не испы­тала — зато попала в реани­ма­цию с пере­до­зи­ров­кой, снова про­бо­вать пока боится. Настро­е­ние у нее почти все­гда неваж­ное; осо­бенно огор­ча­ется, что пор­тятся отно­ше­ния с роди­те­лями; плохо спит, днем вялая… Когда я говорю, что надо бы обсле­до­ваться в боль­нице, пла­чет, но согла­ша­ется — пас­сивно, без­ро­потно. А потом при­зна­ется, что даже испы­ты­вает облег­че­ние: кажется, ее поняли. И хотя в боль­ницу не хочется, появи­лась надежда, что ей помогут…

Пожа­луй, труд­нее всего обна­ру­жить депрес­сию в слу­чаях, подоб­ных этому… Где свой­ствен­ные депрес­сии грусть, подав­лен­ность и, глав­ное, оди­но­че­ство? Ощу­ще­ние непри­ка­ян­но­сти и соб­ствен­ной ненуж­но­сти? Здесь (на поверх­но­сти!) все наобо­рот: живет в свое удо­воль­ствие, не лежит носом к стенке, а с утра до ночи «тусу­ется», кру­тит романы.

И тем не менее откло­ня­ю­ще­еся пове­де­ние в дан­ном слу­чае — лишь маска тяже­лого душев­ного рас­строй­ства. Рас­строй­ства, послед­ствия кото­рого, если его не рас­по­знать вовремя, могут быть печаль­ными. Внеш­няя гру­бость и эпа­таж в пове­де­нии под­ростка невольно настра­и­вают нас про­тив него: нас раз­дра­жают, пугают и его внеш­ний вид, и образ жизни — совер­шенно нам чуж­дый, а нередко и опас­ный. Если же отвлечься от внеш­него и рас­суж­дать здраво, нельзя не заме­тить: с под­рост­ком про­ис­хо­дит что-то нелад­ное. Слиш­ком уж резко меня­ются и его харак­тер, и жизнь. И совсем мало правды в образе, кото­рый он создает, — как в нашем слу­чае: живет девочка в свое удо­воль­ствие — и при этом так оче­видно несчаст­лива… Да и что с ней про­ис­хо­дит? Почему ее затя­ги­вает эта жизнь — сама она тол­ком понять не может. Однако рас­суж­дать здраво мы, как пра­вило, не умеем, наша реак­ция зача­стую бывает необ­ду­манна и агрес­сивна: и потому торо­пимся нака­зы­вать там, где нужно лечить.

И лечить не дома, а в пси­хи­ат­ри­че­ской боль­нице. Спору нет: реше­ние поме­стить соб­ствен­ного ребенка в пси­хи­ат­ри­че­ский ста­ци­о­нар — реше­ние не из лег­ких; тем более что оче­вид­ных при­зна­ков пси­хи­че­ского забо­ле­ва­ния у ребенка нет — ни гал­лю­ци­на­ций, ни бреда. И почему бы не лечиться дома? Опыт, однако, пока­зы­вает: в подоб­ных слу­чаях для успеш­ного лече­ния необ­хо­димы изо­ля­ция под­ростка и рез­кая смена жиз­нен­ного сте­рео­типа. Осо­бое свой­ство стра­да­ю­щего депрес­сией — «пас­сив­ная под­чи­ня­е­мость» — делает боль­ного под­ростка лег­кой добы­чей для раз­врат­ных и пре­ступ­ных взрос­лых; тусовки по под­ва­лам и улич­ная жизнь создают все усло­вия для вовле­че­ния его в асо­ци­аль­ное существование.

Потому и при­хо­дится поме­щать под­ростка в боль­ницу — надо обо­рвать хотя бы на время воз­ник­шие «дру­же­ские» связи и огра­дить от воз­дей­ствия тех, кто так хорошо его «пони­мал», а на самом деле — бес­со­вестно использовал.

В нашем же слу­чае воз­мо­жен бла­го­по­луч­ный финал. Роди­тели девочки и школа сумели сохра­нить ключ пони­ма­ния; не под­дав­шись гневу и страху, они разо­бра­лись в ситу­а­ции. С их помо­щью вра­чам, воз­можно, удастся оправ­дать ожи­да­ния моей паци­ентки и помочь ей.

Чужой среди своих

Сего­дня у меня на кон­суль­та­ции семья в пол­ном составе: роди­тели, оба трид­ца­ти­пя­ти­лет­ние, и маль­чик две­на­дцати лет.

Жалобы — голов­ные боли и тем­пе­ра­тура трид­цать семь с поло­ви­ной, не сни­жа­ю­ща­яся с начала учеб­ного года. Лечи­лись у педи­ат­ров, про­вели курс анти­био­ти­ков — эффекта нет.

Роди­тели — мно­го­слов­ные, воз­буж­ден­ные и раз­дра­жен­ные — изла­гают свои про­блемы, пере­би­вая друг друга и обме­ни­ва­ясь упре­ками. Выска­зы­вают свои мне­ния отно­си­тельно пове­де­ния и осо­бен­но­стей лич­но­сти сына, нимало не пыта­ясь выби­рать выра­же­ния. Маль­чик слу­шает их молча. Он рази­тельно не похож ни на отца, ни на мать — тол­стый, вялый, полу­сон­ный на вид; сидит в напря­жен­ной позе, голову втя­нул в плечи… Сам в беседу не всту­пает, слов роди­те­лей не оспа­ри­вает, только поеживается.

Выяс­ня­ется, что ребе­нок в этой семье «очень труд­ный»: «Он совер­шенно не такой, как мы. Мы холе­рики, а он флег­ма­тик, но вы не думайте — эмо­ции у него есть, хотя по его виду и не скажешь!..»

Роди­тели так взвин­чены и бес­тол­ковы, что разо­браться в исто­рии вопроса нелегко. Однако выяс­ня­ется: это пер­вый и един­ствен­ный ребе­нок в семье моло­дых про­грам­ми­стов, в насто­я­щее время заня­тых биз­не­сом. Мате­ри­ально семья обес­пе­чена вполне. В пол­тора года ребенка отдали в ясли: роди­те­лям нужно было рабо­тать. К этому вре­мени маль­чик был хорошо раз­вит, уже гово­рил. После недели непре­рыв­ных слез он стал сильно заи­каться, почти замол­чал, из яслей его при­шлось забрать. В школу ребенка отдали с шести лет. Поза­бо­титься о том, чтобы его под­го­то­вить, было неко­гда. Да и выби­рать школу было недо­суг; лишь в тре­тьем классе спо­хва­ти­лись: «эта школа пло­хая, а дети серые». Узнали: в сосед­ней школе есть плат­ный класс с осо­бой про­грам­мой. Но туда нелегко попасть. Мигом устро­или маль­чика, кото­рый неважно учился в обыч­ной школе, в этот «эли­тар­ный» класс, да еще и «на новень­кого» — все осталь­ные дети учи­лись вме­сте с пер­вого класса. Маль­чик ока­зался без­на­дежно отста­ю­щим, с про­грам­мой не справ­лялся вовсе: и сего­дня с помо­щью репе­ти­то­ров тянет еле-еле.

Это чрез­вы­чайно раз­дра­жает роди­те­лей, и они сво­его раз­дра­же­ния не скры­вают — сетуют, упре­кают, воз­му­ща­ются. «Как с ним трудно, у него совер­шенно нет ни харак­тера, ни тем­пе­ра­мента!» — гово­рит отец. Мать же с милой улыб­кой при­бав­ляет: «Вы зна­ете, если бы я не пом­нила, как его рожала, я решила бы, что это не мой ребе­нок…» А «ребе­нок» только глубже втя­ги­вает голову в плечи и молчит.

Минув­шим летом, по наблю­де­ниям отца, был он подав­лен и очень нерв­ни­чал. Впро­чем, виде­лись они не часто — маль­чик нахо­дился с бабуш­кой, а роди­тели рабо­тали и стро­или дачу, раз­би­ваться было неко­гда. К пер­вому сен­тября стала повы­шаться тем­пе­ра­тура, нача­лись голов­ные бога. Лече­ние анти­био­ти­ками, как уже было ска­зано, не помогло. Вот уже вто­рой месяц в школу он не ходит, целый день сидит дома один, послушно выпол­няя все пред­пи­са­ния вра­чей. К вечеру, когда воз­вра­ща­ются роди­тели, начи­на­ется голов­ная боль и под­ни­ма­ется тем­пе­ра­тура. Мать вспо­ми­нает: в про­шлом году («как нарочно!») перед каж­дой кон­троль­ной по мате­ма­тике (а с ней осо­бен­ные нелады) у маль­чика появ­лялся понос и тре­во­жили силь­ные боли в животе. Ей даже начи­нало казаться: не симу­ля­ция ли это? Такие же мысли при­хо­дят ей в голову и сего­дня; не заду­мы­ва­ясь, мать маль­чика прямо при нем свои сомне­ния и выкладывает.

Эта исто­рия наглядна и поучи­тельна — во всех дета­лях. Здесь депрес­сия раз­ви­лась у ребенка, уже стра­да­ю­щего нев­ро­ти­че­скими рас­строй­ствами, живу­щего в ситу­а­ции посто­ян­ного стресса, — ведь учеб­ные тре­бо­ва­ния, а глав­ное, темп школь­ной жизни не соот­вет­ствуют его воз­мож­но­стям, его пси­хи­че­скому складу.

Глав­ная же беда — тра­ги­че­ское непри­я­тие его роди­те­лями. Душев­ная глу­хота этих людей совер­шенно пора­зи­тельна! Не менее уди­ви­тельно и еди­но­ду­шие, с кото­рым они, в дру­гих слу­чаях вовсе не столь друж­ные, напа­дают на соб­ствен­ного ребенка. Если пози­цию роди­те­лей не удастся изме­нить, помочь этому маль­чику будет очень трудно.

…Депрес­сия у под­рост­ков млад­шего воз­раста, две­на­дцати-три­на­дцати лет, очень часто мас­ки­ру­ется сома­ти­че­скими рас­строй­ствами: воз­ни­кают раз­лич­ные боли — голов­ные, в костях и суста­вах, боли в животе, при­чем ино­гда такие силь­ные, что дело дохо­дит до «ско­рой» и до вме­ша­тель­ства хирур­гов. Дру­гой вари­ант: общее недо­мо­га­ние, суб­феб­риль­ная (посто­ян­ная и неболь­шая) тем­пе­ра­тура, нару­ше­ние пита­ния — отказ от еды или «вол­чий» аппе­тит. Жалобы очень раз­но­об­разны, обсле­до­ва­ние же, как пра­вило, сома­ти­че­ской пато­ло­гии не обна­ру­жи­вает. Мысль о симу­ля­ции появ­ля­ется неиз­бежно. Конечно, если осто­рож­ненько посту­чать тупым кон­цом гра­дус­ника по коленке, можно быстро и эффек­тивно полу­чить суб­феб­риль­ную тем­пе­ра­туру. И болит ли голова у ребенка на самом деле, допод­линно узнать трудно. Однако прежде чем выво­дить его на чистую воду, поду­маем: от чего ребе­нок пыта­ется защи­титься и спа­стись? И почему он при­бе­гает к таким «непря­мым» действиям?

Здесь, конечно, трудно обой­тись без ква­ли­фи­ци­ро­ван­ного совета — но, отправ­ля­ясь на кон­суль­та­цию, будьте готовы к тому, чтобы лечиться всей семьей.

Когда чело­веку не под­хо­дит кли­мат, он начи­нает болеть; сколько ни лечись, зача­стую при­хо­дится сме­нить кли­мат, уехать в дру­гое место. Пси­хо­ло­ги­че­ский кли­мат в семье для под­ростка имеет жиз­нен­ное зна­че­ние: а создаем этот кли­мат мы, роди­тели. Вот только если кли­мат полу­ча­ется непе­ре­но­си­мым для ребенка, деться ему поло­жи­тельно некуда: не уедешь, роди­те­лей не сме­нишь… Хруп­кая и неустой­чи­вая пси­хика под­ростка не выдер­жи­вает: он забо­ле­вает. Мы бро­са­емся к вра­чам; но и самый искус­ный док­тор не помо­жет, если семей­ная ситу­а­ция оста­нется преж­ней. Зем­ной кли­мат меня­ется мед­ленно, жизни не хва­тит, чтобы ощу­тить пере­мены, да и от нас здесь ничего прак­ти­че­ски не зави­сит, при­хо­дится под­стра­и­ваться. Кли­мат же соб­ствен­ной семьи в нашей вла­сти, мы воз­дей­ствуем на него еже­ми­нутно, и нам вполне по силам изме­нить его и сде­лать бла­го­при­ят­ным — бла­го­при­ят­ным не вообще, а для сво­его ребенка, для такого, какой он есть. Даже если он далек от иде­ала и совсем не похож на нас…

Смертная скука

К само­ле­че­нию при­бе­гать — послед­нее дело, это известно всем. Если чело­век забо­ле­вает душев­ным рас­строй­ством, послед­ствия само­ле­че­ния бывают очень тяже­лыми. Если этот чело­век — под­ро­сток, — трагическими.

Несмотря на трид­ца­ти­гра­дус­ную жару, моя паци­ентка, девочка пят­на­дцати с поло­ви­ной лет, дро­жит и кута­ется в огром­ный сви­тер. Блед­ная до жел­тизны, глаза с сужен­ными в точку зрач­ками, смот­рит мрачно и подав­ленно. С ней мать, сред­них лет интел­ли­гент­ная дама, с пре­крас­ной речью и при­ят­ными мане­рами. Девочка жалу­ется на раз­дра­жи­тель­ность и тоску. Мать рас­ска­зы­вает, что дочка к тому же очень плохо ест. Бывает, голо­дает сут­ками, и без того суб­тиль­ная, она послед­ние пол­года все больше худеет; при обыч­ном для сво­его воз­раста росте весит чуть больше трид­цати пяти килограммов.

Исто­рия такова. Около года назад девочка очень пере­ме­ни­лась: стала задум­чи­вой и груст­ной, рас­те­ряла дру­зей; потуск­нели прежде довольно раз­но­об­раз­ные инте­ресы; стала хуже учиться, жало­ваться на общее недо­мо­га­ние, про­пус­кать школу, много лежать.

— Я вдруг поняла, что жизнь бес­смыс­ленна — во вся­ком слу­чае, моя. Мне стало скучно, смер­тельно скучно… Ощу­ще­ние бес­смыс­лен­но­сти жизни очень мучи­тельно, и я решила: нужно что-то с собой делать, а то так всю жизнь про­ле­жать можно.

— Ты нашла спо­соб? Какой же?

— Ужас­ный! Вы, может быть, не пове­рите, но теперь я пони­маю, что ужас­ный. Героин.

— Где же ты его доставала?

— Это вопрос только денег. Где взять — не проблема.

— Ты делала себе уколы?

— Не только, еще нюхала.

— Сколько это продолжалось?

— Пять месяцев.

— И как тебе кажется, твоя жизнь изменилась?

— Во вся­ком слу­чае, ску­чать я пере­стала. Беготня, суета, заботы, я все время была чем-то занята.

— Но ведь это выхо­ло­щен­ная жизнь, ими­та­ция деятельности?

— Пожа­луй, это как погоня за соб­ствен­ной тенью.

— А настро­е­ние у тебя какое было? Тоска отпустила?

— Еще хуже стало. Только вот когда дозу при­мешь — прямо как кусок сча­стья получишь.

— Что же теперь?

— Столько всего слу­чи­лось! В школе узнали. Коло­лась-то не я одна, но узнали про меня, жут­кий вышел скан­дал, из школы меня вышибли. У роди­те­лей про­сто был шок. И, вы зна­ете, это неве­ро­ятно, но я вдруг опом­ни­лась. Уже около двух меся­цев дер­жусь… Мне очень трудно, сны заму­чили, во сне все по-преж­нему: поро­шок, зеркальце…

Всего десять лет назад в Рос­сии вовсе не слышно было про упо­треб­ле­ние геро­ина под­рост­ками. Аптеч­ные опий­ные пре­па­раты им доступны не были, они пере­би­ва­лись само­дель­ными сред­ствами, при­го­тов­лен­ными из мако­вой соломки или из лекарств, содер­жа­щих, к при­меру, кодеин. Сего­дня для под­ростка нет про­блемы найти героин; дело лишь в том, каким обра­зом раз­до­быть на него денег.

«Нар­ко­ло­ги­че­ская без­гра­мот­ность» под­рост­ков лик­ви­ди­ро­вана пол­но­стью… Вся­кий теперь знает, зачем нужна «машина» (шприц), какое без­об­ра­зие «сло­мать кайф», что такое «ломка» (абсти­нен­ция). «Тор­чать», «под­сесть», «соско­чить» — эти слова из сленга нар­ко­ма­нов давно пере­ко­че­вали в лек­си­кон широ­кой массы подростков.

Поиск таин­ствен­ных ощу­ще­ний, сен­сор­ная жажда, груп­по­вой кон­фор­мизм, свой­ствен­ный под­рост­кам как никому, под­тал­ки­вают их попро­бо­вать дей­ствие нар­ко­ти­ков. Опи­аты же вызы­вают ощу­ще­ние немыс­ли­мого сча­стья, воз­мож­но­сти осу­ществ­ле­ния любых жела­ний: «что захочу, то и увижу». Эрих Фромм писал: при­бе­гая к геро­ину, чело­век полу­чает воз­мож­ность «поку­пать сча­стье, как товар».

Это кажется желан­ным и соблаз­ни­тель­ным, как пра­вило, именно тем под­рост­кам, кто себя счаст­ли­выми не чув­ствуют. Ощу­ще­ние забро­шен­но­сти и оди­но­че­ства, соб­ствен­ной несо­сто­я­тель­но­сти и неяс­но­сти жиз­нен­ных пер­спек­тив, утрата смысла жизни — все это под­ро­сток чув­ствует осо­бенно остро. Все чаще и чаще под­ростки в каче­стве мотива тяги к нар­ко­ти­кам назы­вают скуку, отсут­ствие инте­ре­сов и мучи­тель­ное чув­ство пре­сы­ще­ния жиз­нен­ными впе­чат­ле­ни­ями. К опи­а­там под­ростки нередко при­бе­гают, когда хотят снять эмо­ци­о­наль­ное напря­же­ние, «забыться», умень­шить тоску, изба­виться от скуки повседневности.

Так было и с моей паци­ент­кой. Но, судя по всему, то, что девочка при­няла за скуку, на самом деле было душев­ным рас­строй­ством — депрес­сией, кото­рую она вот таким вар­вар­ским спо­со­бом сама «лечила». Что будет с ней дальше? Трудно ска­зать… Героин вызы­вает зави­си­мость очень и очень скоро; но если лечить то, что раз­вя­зало зло­упо­треб­ле­ние — депрес­сию, воз­можно, и удастся помочь ей удер­жи­ваться от нар­ко­тика. Однако лишь пра­вильно назна­чен­ной тера­пии недо­ста­точно — нужно пол­но­стью обо­рвать все ее связи с груп­пой нар­ко­ти­зи­ру­ю­щихся под­рост­ков. Даже заглох­нув­шая было тяга может вспых­нуть вновь, если девочка ока­жется в ком­па­нии нар­ко­ма­нов. Дело здесь не только в иску­ше­нии или в повтор­ном вовле­че­нии в зло­упо­треб­ле­ние — сра­бо­тает такой про­стой меха­низм, как услов­ный рефлекс: воз­ник­нет то, что назы­ва­ется «кон­такт­ный кайф», — воз­вра­тится ощу­ще­ние нар­ко­ти­че­ского «бла­го­рас­тво­ре­ния» даже без вве­де­ния наркотика.

Скука, смерт­ная скука сби­вает в группы не каких-то неве­до­мых нам, изна­чально испор­чен­ных под­рост­ков. Наши соб­ствен­ные, вроде бы вполне бла­го­по­луч­ные дети, убе­гая от скуки, в погоне за сча­стьем пус­ка­ются в опас­ное путе­ше­ствие с «белой леди». Они думают, что «лошадка с повоз­кой» (одно­ра­зо­вый шприц) везет лекар­ство от жиз­нен­ных невзгод. Однако, похоже, совсем не слу­чайно по-англий­ски на сленге нар­ко­ма­нов героин назы­ва­ется коротко и ясно: poison — яд.

Охотники за привидениями

На этот раз паци­ент при­шел ко мне на кон­суль­та­цию один, без роди­те­лей. Он уже совсем взрос­лый — девят­на­дцать лет, сту­дент тре­тьего курса. Жалу­ется на изну­ри­тель­ную бес­сон­ницу, выгля­дит соот­вет­ственно: очень блед­ный, глаза вва­ли­лись, ско­ван, сму­щен. Гово­рит, что все сомне­вался, идти ли на кон­суль­та­цию, хотя плохо ему уже больше года.

Его депрес­сия была спро­во­ци­ро­вана, как гово­рят в моей про­фес­сии, пси­хо­генно, то есть воз­никла под воз­дей­ствием пси­хи­че­ской травмы.

В тече­ние несколь­ких меся­цев он фана­тично пре­да­вался цер­ков­ной жизни. Настро­е­ние при этом было мрач­ным, подав­лен­ным; вме­сто ожи­да­е­мого про­свет­ле­ния воз­никла все более и более креп­ну­щая уве­рен­ность в том, что он не прав­див, суе­тен. Обду­мал всю свою преж­нюю жизнь и понял: пло­хим был все­гда, все поступки совер­шал из низ­мен­ных или нечест­ных побуж­де­ний. Понял, к при­меру, что лишь тще­сла­вие и пустое често­лю­бие застав­ляли его отлично учиться, а все пятерки — фор­маль­ные, и «ника­ких зна­ний за ними нет». Понял также, что и сей­час живет непра­вильно, и прак­ти­че­ски бро­сил инсти­тут. Целыми днями про­па­дал в церкви или в оди­но­че­стве сло­нялся по ули­цам. Обна­ру­жил на лот­ках массу лите­ра­туры — не только рели­ги­оз­ной, но и мало­по­нят­ной фило­соф­ской и антро­по­соф­ской, а также «про вся­кую мистику и поту­сто­рон­нее». Читал все под­ряд, без раз­бора и руко­вод­ства. «В голове зава­ри­лась каша», появи­лось ощу­ще­ние, что схо­дит с ума, — такая была пута­ница в мыс­лях. Дома же не заме­чали ничего осо­бен­ного, кроме фана­тич­ной рели­ги­оз­но­сти. Поде­литься сво­ими пере­жи­ва­ни­ями с род­ными ему и в голову не при­хо­дило: роди­тели и млад­ший брат, несо­мненно, любят его, но они сде­ланы из дру­гого теста — шум­ные, зем­ные, к отвле­чен­ным раз­мыш­ле­ниям не склон­ные. Стар­ший сын, «отлич­ник, непью­щий, неку­ря­щий», тре­воги не вызы­вал; маль­чик лее стра­дал и посте­пенно при­хо­дил в пол­ную рас­те­рян­ность. Жизнь пред­став­ля­лась бес­смыс­лен­ной. Однако от само­убий­ства он удер­жи­вался по рели­ги­оз­ным сооб­ра­же­ниям. Так про­дол­жа­лось несколько меся­цев, пока жизнь не свела его с умным и вни­ма­тель­ным свя­щен­ни­ком; тот разъ­яс­нил ему гре­хов­ность фана­тизма и убе­дил воз­об­но­вить учебу. Но happy end не полу­чился. Учебу он воз­об­но­вил, сдал «хво­сты» и оче­ред­ную сес­сию — всю на пятерки, однако само­ис­це­ле­ния не про­изо­шло. После­до­вала новая пси­хо­ге­ния: моему паци­енту попа­лась на лотке книга по сата­низму. Она про­из­вела впе­чат­ле­ние, и одна­жды, когда у него что-то не полу­ча­лось, он про­из­нес сакра­мен­таль­ное: «Сатана, помоги!» Задача тут же реши­лась. У маль­чика воз­ник страх, что «он, пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин, пре­дался сатане»; страх этот при­нял харак­тер навяз­чи­во­сти. Тут-то мой паци­ент и поте­рял сон: «ведь сатана может овла­деть мною, пока я сплю». Про­му­чив­шись все лето, он, нако­нец, отва­жился обра­титься к врачу.

«Мета­фи­зи­че­ская инток­си­ка­ция» — так назы­ва­ется син­дром, кото­рый слу­жит мас­кой депрес­сии в этом слу­чае. В той или иной мере вся­кий под­ро­сток пере­жи­вает подоб­ное: поиски смысла жизни, мудр­ство­ва­ние и неко­то­рая мисти­че­ская настро­ен­ность свой­ственны мно­гим в период ста­нов­ле­ния лич­но­сти. Если же это соче­та­ется с неустой­чи­во­стью настро­е­ния и вну­ша­е­мо­стью, то созда­ется бла­го­при­ят­ная почва для душев­ного рас­строй­ства. Под­ро­сток, стра­да­ю­щий подоб­ной фор­мой депрес­сии, легко вовле­каем в псев­до­ре­ли­ги­оз­ные сооб­ще­ства, в раз­лич­ные секты; и при­чи­ной тому — болез­ненно обострен­ная вну­ша­е­мость и пас­сив­ная под­чи­ня­е­мость. Опас­ность такого раз­ви­тия собы­тий очевидна.

Как вести себя роди­те­лям? Вни­ма­тельно наблю­дать, ста­раться по воз­мож­но­сти быть в курсе того, что смот­рят и читают наши дети, пом­нить, что увле­че­ние под­ростка ирра­ци­о­наль­ным может быть при­зна­ком душев­ного рас­строй­ства; заго­во­ром и нало­же­нием рук здесь не обой­тись. Нужны пси­хо­лог и врач.

Душев­ные рас­строй­ства при­об­ре­тают харак­тер эпи­де­мии среди моло­дежи в пере­лом­ные, кри­зис­ные моменты истории.

Сего­дня кол­дуны и экс­тра­сенсы запо­ло­нили теле­ви­де­ние, про печат­ную же про­дук­цию и гово­рить нечего. Даже малы­шам пока­зы­вают при­ви­де­ния с дет­скими мор­даш­ками и сим­па­тич­ных вам­пир­чи­ков, раз­гу­ли­ва­ю­щих по клад­би­щам с выска­ки­ва­ю­щими из гро­бов ске­ле­тами. Есть от чего умом тро­нуться… И опас­ность эта, как пока­зы­вает опыт, вполне реальна: муль­ти­пли­ка­ци­он­ные вур­да­лаки не так уж без­обидны, и наш соб­ствен­ный ребе­нок, не про­пус­ка­ю­щий ни одного мульт­фильма по теле­ви­де­нию и обо­жа­ю­щий видео­ужа­стики, рис­кует с помо­щью инду­стрии раз­вле­че­ний и при нашем попу­сти­тель­стве сде­латься насто­я­щей жерт­вой «насто­я­щих охот­ни­ков за привидениями ».

«Кто не с нами, тот против нас»

Девочка учится в девя­том классе, на вид — шести­класс­ница, щуп­лая, у нее по-дет­ски округ­лен­ное личико. Одета и под­кра­шена при этом как взрос­лая, хорошо ухо­жен­ная жен­щина: доро­гой мани­кюр, стиль­ная стрижка, по всей форме макияж и в неуме­рен­ном коли­че­стве весьма неде­ше­вая бижутерия…

Мимика, жести­ку­ля­ция, высо­кой нотой зве­ня­щий голос настолько избы­точны, что про­из­во­дят отчет­ливо болез­нен­ное впе­чат­ле­ние. Прежде всего она наста­и­вает на беседе наедине и не успо­ка­и­ва­ется, пока ее напу­ган­ная мать не ухо­дит в самый даль­ний конец при­ем­ной. Остав­шись со мной вдвоем, она тем не менее пер­вые слова про­из­но­сит дра­ма­ти­че­ским, нет, вер­нее ска­зать, тра­ги­че­ским шепо­том. Никак не может спо­койно усесться: ерзает, устра­и­ва­ется нога на ногу, меняет позу, ломает руки. Нако­нец уса­жи­ва­ется, как малень­кая, на соб­ствен­ные ладони и сооб­щает мне: у нее был «нерв­ный срыв»; дело кон­чи­лось двумя упа­ков­ками сно­твор­ного и реанимацией.

Посте­пенно девочка успо­ка­и­ва­ется, пере­хо­дит с шепота на пол­ный голос и рас­ска­зы­вает, что учится во фран­цуз­ской школе, при­шла новень­кой в чет­вер­тый класс — и по сей день так новень­кой и оста­ется: с ней не только никто не дру­жит, но при вся­ком удоб­ном слу­чае напо­ми­нают, что она в этом заме­ча­тельно друж­ном кол­лек­тиве — чужая. Она, правда, моложе всех, так как в школу ее отдали с шести лет, да и выгля­дит она, как малень­кая. Маль­чика у нее тоже нет. Учится не про­сто хорошо, а очень хорошо. Осо­бенно любит отве­чать у доски, а больше всего — читать стихи. Читает с выра­же­нием, как актеры на сцене. Весь класс при этом над ней сме­ется, но ей нра­вится «высту­пать». Вообще она в классе «изгой», глу­мятся над ней все, порою очень и очень жестоко.

— Что ты при этом чув­ству­ешь? Боишься их? Ненавидишь?

— Нет, ну что вы! Мне так хочется, чтобы они меня полю­били, я очень стараюсь!

Непо­сред­ствен­ным пово­дом к «нерв­ному срыву» послу­жила оче­ред­ная гадость, кото­рую маль­чишки под­стро­или ей «на пари» — к пол­ному удо­воль­ствию и на потеху пре­крас­ной поло­вине класса.

Из беседы с мате­рью узнаю: девочка все­гда отли­ча­лась излиш­ней эмо­ци­о­наль­но­стью. «Вы зна­ете, она испы­ты­вает все­гда поляр­ные и слиш­ком силь­ные чув­ства; если огор­чена, то рыдает так, будто похо­ро­нила всех близ­ких, если при­хо­дит что-то при­ят­ное — немыс­лимо, неве­ро­ятно счаст­лива… Это все­гда про­из­во­дило впе­чат­ле­ние неко­то­рой необыч­но­сти; но она так хорошо раз­ви­ва­лась, так рано научи­лась читать и писать, что каза­лось: все осталь­ное не так уж и валено. Росла она среди взрос­лых, дет­ской ком­па­нии у нее не было; мы пыта­лись ее отдать в дет­ский сад, но она так кри­чала вся­кий раз, что из этого ничего не вышло. Тогда нам посо­ве­то­вали пораньше отдать ее в школу…»

В пер­вый класс девочка пошла с вос­тор­гом, учи­лась все­гда бле­стяще. Про­блемы нача­лись с пере­хо­дом в новую школу. Мать вспо­ми­нает, что как раз тогда девочка стала еще более экзаль­ти­ро­ван­ной и взвин­чен­ной. Она рас­ска­зала, что у нее не ладятся отно­ше­ния с детьми, однако в школу ходить не отка­зы­ва­лась. Семья же именно тогда пере­жи­вала труд­ный период, поэтому мать сочла, что дочка таким обра­зом реа­ги­рует на воз­ник­шее между роди­те­лями напря­же­ние. Именно это, кстати, и побу­дило ее отка­заться от раз­вода с мужем. Отно­ше­ния посте­пенно выпра­ви­лись, однако девочка оста­ва­лась такой же неспо­кой­ной и неров­ной. Впро­чем, тут подо­спел пере­ход­ный воз­раст, и дома решили: так бывает у всех, нужно про­сто пере­ждать труд­ное время. Да вот не получилось.

…Между пси­хи­че­ской нор­мой и пато­ло­гией суще­ствует ней­траль­ная тер­ри­то­рия, в своем роде ничей­ная земля. Пре­бы­вая в ее пре­де­лах, чело­век нахо­дится в состо­я­нии неустой­чи­вого рав­но­ве­сия, стоит на грани между пси­хи­че­ским здо­ро­вьем и болез­нью. Подоб­ные состо­я­ния опи­саны как акцен­ту­а­ция харак­тера. Соб­ственно пси­хи­че­ским рас­строй­ством чело­век не стра­дает; однако из общего ряда выда­ется, обла­дает осо­бен­но­стями, напо­ми­на­ю­щими симп­томы того или иного душев­ного забо­ле­ва­ния. Про­яв­ля­ется такое свое­об­ра­зие порой несколько резко, что пол­но­стью выби­вает чело­века из жиз­нен­ной колеи. Про­ис­хо­дит это либо в кри­зис­ные пери­оды жизни, либо в стрес­со­вой ситу­а­ции. И с под­рост­ками, понятно, чаще, чем с другими…

Жажда при­зна­ния и любви окру­жа­ю­щих, стрем­ле­ние быть на виду, в цен­тре вни­ма­ния, кон­траст­ность эмо­ций, экзаль­ти­ро­ван­ность и неко­то­рая избы­точ­ность пере­жи­ва­ний и чувств — это ли не атри­буты истин­ной жен­ствен­но­сти? Однако несо­раз­мер­ность, неадек­ват­ность подоб­ных эмо­ций, харак­тер­ные для исте­ро­ид­ной акцен­ту­а­ции, пре­вра­тили мою паци­ентку во все­об­щее посме­шище, сде­лали жерт­вой сво­его рода школь­ной дедов­щины. И цепочка здесь выстра­и­ва­ется именно такая: девочка своим необыч­ным пове­де­нием, своей сла­бо­стью спро­во­ци­ро­вала эту травлю. Правда, нельзя не при­знать: спро­во­ци­ро­вать креп­кий, моно­лит­ный кол­лек­тив под­рост­ков несложно.

Толпа все­гда гонит стран­ного, необыч­ного, осо­бенно если он ищет ее любви и при­зна­ния. Поэтому зада­вать вопрос «Куда смот­рела школа? » — совер­шенно бессмысленно.

Но что же семья? Где были горячо при­вя­зан­ные к девочке роди­тели, бабушки и дедушки, когда их един­ствен­ного ребенка тра­вили в школе? «Но ведь она у нас и в самом деле чуд­но­ва­тая; понятно, что дети над ней сме­ются…» Зна­чит, что полу­ча­ется: если ребе­нок нестан­дарт­ный, «чуд­но­ва­тый», если он не такой, как дру­гие, и не впи­сы­ва­ется в кол­лек­тив, пусть его уни­жают, потому что дру­гих больше, а боль­шин­ство «все­гда право»?

Роди­тели этой девочки все пони­мали и без­дей­ство­вали, пожа­луй, оттого, что — под­спудно, невольно — при­зна­вали правоту боль­шин­ства. И, таким обра­зом, при всей своей любви ока­за­лись не с соб­ствен­ным ребен­ком, а про­тив него.

Очень важное отступление

Вы успели, веро­ятно, заме­тить, что эта книжка в целом адре­со­вана взрос­лым, взрос­лым вообще, не только роди­те­лям: пусть не вся­кий из взрос­лых стал отцом или мате­рью — детьми были мы все. Однако есть про­блема, кото­рую нельзя обсуж­дать взрос­лым в узком кругу. Эта про­блема, как и мно­гие дру­гие, обсуж­да­е­мые в книге, каса­ется под­дер­жа­ния душев­ного бла­го­по­лу­чия наших детей, но лишь в ней заклю­чена реаль­ная угроза жизни — в про­блеме само­убий­ства детей и под­рост­ков. Предот­вра­тить эту угрозу можно только согла­со­ван­ными, осо­знан­ными и сов­мест­ными дей­стви­ями. Поэтому хотя все ниже­сле­ду­ю­щее обра­щено под­рост­кам, каж­дому под­ростку лично, текст этот имеет смысл непре­менно про­чи­тать и родителям.

Что такое суицид?

Мы будем гово­рить о труд­ном. Мы попро­буем разо­браться в том, что такое суи­цид и суи­ци­даль­ная попытка, мы попы­та­емся научиться рас­по­зна­вать при­знаки надви­га­ю­щейся опас­но­сти, мы узнаем, что нужно делать, чтобы не испу­гаться и суметь помочь другу или про­сто зна­ко­мому сверст­нику отыс­кать спо­соб выхода из кри­зиса, именно выхода, а не ухода. Ведь суи­цид это уход, уход от реше­ния про­блемы, от нака­за­ния и позора, уни­же­ния и отча­я­ния, разо­ча­ро­ва­ния и утраты, отверг­ну­то­сти и потери само­ува­же­ния… сло­вом, от всего того, что состав­ляет мно­го­об­ра­зие жизни, пусть и не в самых радуж­ных ее проявлениях.

Что нужно знать о суициде?

Поскольку суи­цид каж­дый год угро­жает жизни мно­гих тысяч моло­дых людей, все под­ростки должны пред­став­лять себе, «что такое суи­цид и как с ним бороться». Помни, для борьбы с суи­ци­дом доста­точно одного чело­века — тебя.

Прежде чем ока­зать помощь другу, кото­рый соби­ра­ется совер­шить суи­цид, важно рас­по­ла­гать основ­ной инфор­ма­цией о суи­циде и о суи­ци­ден­тах. Осо­бенно важно быть в курсе дез­ин­фор­ма­ции о суи­циде, кото­рая рас­про­стра­ня­ется гораздо быст­рее, чем досто­вер­ная информация.

Важ­ная инфор­ма­ция № 1

Суи­цид — основ­ная при­чина смерти у сего­дняш­ней молодежи.

Суи­цид — «убийца № 2» моло­дых людей в воз­расте от пят­на­дцати до два­дцати четы­рех лет. «Убий­цей № 1» явля­ются несчаст­ные слу­чаи, в том числе пере­до­зи­ровка нар­ко­ти­ков, дорож­ные про­ис­ше­ствия, паде­ния с мостов и зда­ний, само­отрав­ле­ния. По мне­нию же суи­ци­до­ло­гов, мно­гие из этих несчаст­ных слу­чаев в дей­стви­тель­но­сти были суи­ци­дами, замас­ки­ро­ван­ными под несчаст­ные слу­чаи. Если суи­ци­до­логи правы, то тогда глав­ным «убий­цей» под­рост­ков явля­ется суицид.

Ино­гда смерт­ный слу­чай при­зна­ется суи­ци­дом лишь тогда, когда покон­чив­ший с собой оста­вил пред­смерт­ную записку, однако боль­шин­ство тех, кто решил рас­статься с жиз­нью, запи­сок, как пра­вило, не остав­ляют. Ино­гда нельзя точно ска­зать, яви­лась та или иная насиль­ствен­ная смерть само­убий­ством, поэтому в графу «суи­цид» попа­дают лишь слу­чаи, кото­рые не вызы­вают ника­ких сомнений.

Иссле­до­ва­ния пока­зы­вают, что вполне серьез­ные мысли о том, чтобы покон­чить с собой, воз­ни­кают у каж­дого пятого под­ростка. С годами суи­цид «моло­деет»: о суи­циде думают, пыта­ются покон­чить с собой и кон­чают совсем еще дети. В после­ду­ю­щие десять лет число суи­ци­дов будет быст­рее всего расти у под­рост­ков в воз­расте от десяти до четыр­на­дцати лет.

Важ­ная инфор­ма­ция № 2

Как пра­вило, суи­цид не про­ис­хо­дит без предупреждения.

Боль­шин­ство под­рост­ков, пытав­шихся покон­чить с собой, почти все­гда пре­ду­пре­ждали о своем наме­ре­нии: гово­рили, делали что-то такое, что слу­жило наме­ком, пре­ду­пре­жде­нием о том, что они ока­за­лись в без­вы­ход­ной ситу­а­ции и думают о смерти. О своих пла­нах рас­статься с жиз­нью не делятся с окру­жа­ю­щими лишь немно­гие. Кто-то из дру­зей ока­зы­ва­ется в курсе всего дела.

Важ­ная инфор­ма­ция № 3

Суи­цид можно предотвратить.

Есть мне­ние, что если под­ро­сток при­нял реше­ние рас­статься с жиз­нью, то поме­шать ему уже невоз­можно. Счи­та­ется также, что, если под­ростку не уда­лось покон­чить с собой с пер­вого раза, он будет совер­шать суи­ци­даль­ные попытки снова и снова, до тех пор, пока не добьется своего.

В дей­стви­тель­но­сти же моло­дые люди пыта­ются, как пра­вило, покон­чить с собой всего один раз. Боль­шин­ство из них пред­став­ляют опас­ность для самих себя лишь в про­дол­же­ние корот­кого про­ме­жутка вре­мени — от 24 до 72 часов. Если же кто-то вме­ша­ется в их планы и ока­жет помощь, то больше поку­шаться на свою жизнь они нико­гда не будут.

Важ­ная инфор­ма­ция № 4

Раз­го­воры о суи­циде не наво­дят под­рост­ков на мысли о суициде.

Суще­ствует точка зре­ния, будто раз­го­воры с под­рост­ками на суи­ци­даль­ные темы пред­став­ляют нема­лую опас­ность, так как они могут захо­теть испы­тать эту опас­ность на себе. Ты, должно быть, слы­шал раз­го­воры о том, что нельзя, дескать, бесе­до­вать с моло­де­жью о нар­ко­ти­ках, потому что тогда они могут захо­теть их попро­бо­вать; нельзя раз­го­ва­ри­вать с ними про секс, потому что тогда они зай­мутся сек­сом, и т. д. Сле­дуя этой логике, неко­то­рые роди­тели, учи­теля, пси­хо­логи избе­гают слова «суи­цид», потому что боятся наве­сти своих под­опеч­ных на мысль о насиль­ствен­ной смерти.

На самом же деле раз­го­вор с под­рост­ком о суи­циде вовсе не про­во­ци­рует его суи­цид совер­шить. Напро­тив, под­ростки полу­чают воз­мож­ность открыто гово­рить о том, что уже давно их мучает, не дает им покоя.

Если кто-то из твоих зна­ко­мых, словно бы невзна­чай, заво­дит раз­го­вор о само­убий­стве, зна­чит, она или он давно уже о нем думают, и ничего нового ты о само­убий­стве не ска­жешь. Более того, твоя готов­ность под­дер­жать эту «опас­ную» тему даст дру­гому воз­мож­ность выго­во­риться, — суи­ци­даль­ные же мысли, кото­рыми делятся с собе­сед­ни­ком, пере­стают быть мыс­лями суицидоопасными.

Важ­ная инфор­ма­ция № 5

Суи­цид не пере­да­ется по наследству.

От мамы ты можешь уна­сле­до­вать цвет глаз, от папы — вес­нушки на носу; суи­ци­даль­ные же идеи по наслед­ству не пере­да­ются. Вме­сте с тем, если кто-то из чле­нов твоей семьи уже совер­шил суи­цид, ты ока­зы­ва­ешься в зоне повы­шен­ного суи­ци­даль­ного риска. Пред­ставь, напри­мер, семью, где роди­тели много курят, пьют или упо­треб­ляют нар­ко­тики. В такой семье дети рискуют пере­нять вред­ные при­вычки роди­те­лей. На этих детей дей­ствует так назы­ва­е­мый фак­тор вну­ше­ния: роди­тели, дескать, пло­хому не научат. Разу­ме­ется, дети вовсе не обя­заны под­ра­жать роди­те­лям. Для под­ра­жа­ния они вправе выбрать дру­гой, более поло­жи­тель­ный, пример.

Важ­ная инфор­ма­ция № 6

Суи­ци­денты, как пра­вило, пси­хи­че­ски здоровы.

Поскольку суи­ци­даль­ное пове­де­ние при­нято счи­тать «ненор­маль­ным» и «нездо­ро­вым», мно­гие оши­бочно пола­гают, что суи­ци­денты «не в себе». Суи­ци­ден­тов путают с теми, кто пси­хи­че­ски болен. Есть даже точка зре­ния, будто суи­ци­денты опасны не только для самих себя, но и для других.

Да, суи­ци­денты могут вести себя как «ненор­маль­ные», однако их пове­де­ние не явля­ется след­ствием пси­хи­че­ского забо­ле­ва­ния. Их поступки и мысли неадек­ватны лишь в той сте­пени, в какой неадек­ват­ным ока­за­лось их поло­же­ние. Кроме того, в боль­шин­стве своем суи­ци­денты не пред­став­ляют опас­но­сти для дру­гих. Они могут быть раз­дра­жены, но их раз­дра­же­ние направ­лено исклю­чи­тельно на себя.

Как пра­вило, под­ростки, кото­рые совер­шают попытку покон­чить с собой, пси­хи­че­ски боль­ными не явля­ются и пред­став­ляют опас­ность исклю­чи­тельно для самих себя. Боль­шей частью они нахо­дятся в состо­я­нии острого эмо­ци­о­наль­ного кри­зиса и в тече­ние корот­кого про­ме­жутка вре­мени думают о самоубийстве.

Вме­сте с тем именно пси­хи­че­ски нездо­ро­вые люди часто кон­чают с собой. Из-за рез­ких пере­па­дов настро­е­ния и неадек­ват­ного пове­де­ния их жизнь дей­стви­тельно пре­вра­ща­ется в пытку. Впро­чем, твои дру­зья и зна­ко­мые в боль­шин­стве своем к этой кате­го­рии не принадлежат.

Важ­ная инфор­ма­ция № 7

Тот, кто гово­рит о суи­циде, совер­шает суицид.

Из десяти поку­ша­ю­щихся на свою жизнь под­рост­ков семь дели­лись сво­ими пла­нами. Поэтому боль­шин­ство под­рост­ков, кото­рые гово­рят о суи­циде, не шутят. Тем не менее у нас при­нято от них «отма­хи­ваться». «Он шутит», — гово­рим или думаем мы. — «Она делает вид» или: «Это он гово­рит, чтобы при­влечь к себе вни­ма­ние!» Не рискуй жиз­нью сво­его друга: раз он заго­во­рил о само­убий­стве, зна­чит, это серьезно.

Важ­ная инфор­ма­ция № 8

Суи­цид — это не про­сто спо­соб обра­тить на себя внимание.

Часто дру­зья и роди­тели про­пус­кают мимо ушей слова под­ростка: «Я хочу покон­чить с собой». Им кажется, что под­ро­сток доби­ва­ется, чтобы на него обра­тили вни­ма­ние, или же что ему про­сто что-то нужно.

И все же, если твой зна­ко­мый заго­во­рил о само­убий­стве, он и в самом деле хочет при­влечь к себе вни­ма­ние. Если ты насто­я­щий друг, то в этой ситу­а­ции тебе не при­стало рас­суж­дать о том, для чего ему пона­до­би­лось при­вле­кать к себе вни­ма­ние. Вме­сто этого при­слу­шайся, о чем гово­рит твой друг, не рас­суж­дай о том, чем он руко­вод­ство­вался, исходя из того, что, если твой друг завел раз­го­вор о само­убий­стве, зна­чит, живется ему и в самом деле несладко. Зна­чит, он решился на отча­ян­ный шаг.

Даже если он про­сто «делает вид», хочет вызвать к себе сочув­ствие, ока­заться в цен­тре вни­ма­ния, это необыч­ное пове­де­ние сви­де­тель­ствует о том, что он попал в беду. Чего-то у него навер­няка стряс­лось. И лучше всего — отне­стись к его угро­зам всерьез.

Важ­ная инфор­ма­ция № 9

Суи­ци­даль­ные под­ростки счи­тают, что их про­блемы серьезны.

Раз­ные люди смот­рят на одну и ту же ситу­а­цию, на одну и ту же про­блему по-раз­ному. То, что одному кажется ерун­дой, дру­гому может пока­заться кон­цом света.

Навер­ное, ты согла­сишься, что дети и взрос­лые часто смот­рят на жизнь по-раз­ному. То, что ужасно для тебя, для них ерунда, и наобо­рот. У тебя, напри­мер, пло­хое настро­е­ние оттого, что ты подрался со своим луч­шим дру­гом, а роди­тели ска­жут: «Ну и что? У тебя и без него дру­зей хватает».

На жизнь по-раз­ному смот­рят не только роди­тели и дети. Даже у самых близ­ких дру­зей может быть раз­ная точка зре­ния: то, что «здо­рово» для тебя, для одного тво­его друга «пар­шиво», а для дру­гого — «нор­мально».

Важ­ная инфор­ма­ция № 10

Суи­цид — след­ствие не одной непри­ят­но­сти, а мно­гих.

Ты ведь слы­шал выра­же­ние: «Послед­няя капля, кото­рая пере­пол­нила чашу тер­пе­ния»? При­чины, веду­щие к суи­циду, подобны капа­ю­щим в чашу тер­пе­ния кап­лям. Каж­дая капля — ничто, двум кап­лям, десяти кап­лям ни за что не запол­нить чашу доверху. А теперь пред­ставь, что капель этих не десять и даже не сто, а много тысяч. В какой-то момент чаша тер­пе­ния будет переполнена.

Обычно люди не совер­шают само­убий­ство из-за одной какой-то непри­ят­но­сти. Боль­шей частью они пыта­ются уйти из жизни не из-за одной неудачи, а из-за серии неудач.

Важ­ная инфор­ма­ция № 11

Само­убий­ство может совер­шить каждый.

Предот­вра­щать суи­цид было бы проще всего, если бы его совер­шали только опре­де­лен­ные под­ростки. К сожа­ле­нию, тип «суи­ци­до­опас­ного под­ростка» уста­но­вить невозможно.

Под­ростки из бога­тых семей под­вер­жены суи­ци­даль­ным настро­е­ниям ничуть не меньше, чем под­ростки из семей нуж­да­ю­щихся. Суи­цид совер­шают не только те под­ростки, кото­рые плохо учатся и ни с кем не ладят, но и моло­дые люди, у кото­рых нет про­блем ни в школе, ни дома.

На пер­вый взгляд, тебе может пока­заться, что кому-то не гро­зит суи­цид, потому что у нее или у него «все есть»: деньги, дру­зья, любые удо­воль­ствия… Но бла­го­по­лу­чие — вовсе не гаран­тия от суицида.

Важно то, что твои дру­зья сами гово­рят и делают, как себя чув­ствуют, а не то, сколько у них денег, насколько, по-тво­ему, без­за­ботна и счаст­лива их жизнь.

Важ­ная инфор­ма­ция № 12

Чем «весе­лее» настроен суи­ци­дент, тем больше риск.

Само­убий­ство под­ростка, кото­рый вроде бы уже выхо­дит из кри­зиса, для мно­гих явля­ется пол­ной неожи­дан­но­стью. Боль­шин­ство моло­дых людей пыта­ются покон­чить с собой всего один раз в жизни; для тех же под­рост­ков, кото­рые могут совер­шить вто­рич­ную суи­ци­даль­ную попытку, самое опас­ное время — 80—100 дней после пер­вой попытки.

После пер­вой попытки рас­статься с жиз­нью под­ростки ощу­щают посто­ян­ную под­держку окру­жа­ю­щих. Дру­зья, роди­тели, учи­теля уде­ляют им повы­шен­ное вни­ма­ние, и у них воз­ни­кает чув­ство, что все их любят.

Однако рано или поздно, чаще всего при­бли­зи­тельно спу­стя три месяца, жизнь воз­вра­ща­ется в преж­нее русло. Дру­зья, роди­тели и учи­теля по-преж­нему окру­жают совер­шив­шего суи­цид нема­лой забо­той, однако жизнь, как гово­рится, берет свое, появ­ля­ются у них дела и поваж­нее. Тем более что настро­е­ние у под­ростка отлич­ное — вот всем и кажется, что худ­шее позади.

Однако совер­шив­ший суи­ци­даль­ную попытку под­ро­сток воз­вра­ща­ется в нор­маль­ное состо­я­ние мед­лен­нее, чем может пока­заться. Страхи и непри­ят­но­сти, под­толк­нув­шие его к суи­циду, еще не про­шли окон­ча­тельно, еще дают о себе знать. Вот почему этот этап наи­бо­лее опа­сен, все опе­кав­шие под­ростка заня­лись сво­ими делами, у него же воз­ни­кает впе­чат­ле­ние, что от него отвер­ну­лись, и ему может прийти в голову мысль совер­шить еще одну суи­ци­даль­ную попытку, чтобы «вер­нуть» к себе вни­ма­ние окружающих.

На то, чтобы изжить в себе суи­ци­даль­ные наме­ре­ния, под­рост­кам тре­бу­ется не меньше трех меся­цев. За это время может выяс­ниться, что ситу­а­ция к луч­шему не изме­ни­лась: люби­мая девушка к нему не вер­ну­лась, отметки лучше не стали, при­стра­стие к нар­ко­ти­кам или к алко­голю такое же силь­ное. Тут-то им и при­хо­дит в голову мысль, что един­ствен­ный выход из поло­же­ния — повтор­ная попытка рас­статься с жиз­нью. Они нахо­дятся в непло­хой форме и начи­нают пла­ни­ро­вать суи­ци­даль­ную попытку номер два с удво­ен­ной энергией.

В этом слу­чае их дру­зьям сле­дует быть насто­роже. Тебе может пока­заться, что твой друг после пер­вой попытки оду­мался и «пошел на поправку», — он же в это время заду­мал вто­рой суи­цид, активно при­сту­пил к осу­ществ­ле­нию сво­его наме­ре­ния. Вид у него при этом совер­шенно счаст­ли­вый, ведь про себя он думает: «Ничего, скоро все это кончится».

Инфор­ма­ция № 13 — самая важ­ная: друг может предот­вра­тить самоубийство!

От забот­ли­вого, любя­щего друга зави­сит мно­гое. Он может спа­сти потен­ци­аль­ному суи­ци­денту жизнь.

А теперь пред­ставь, что кто-то из твоих дру­зей поде­лился с тобой своей тай­ной, — ска­зал, напри­мер, что хочет покон­чить с собой. Согла­сись, если б он тебе не дове­рял, то и сек­ре­тами бы не делился. И заго­во­рил твой друг с тобой, воз­можно, именно потому, что уми­рать-то он не хотел. К тебе он обра­тился потому, что верил: понять его смо­жешь только ты.

Кто совер­шает само­убий­ства? Почему? Каким образом? 

Мы знаем, что тема суи­цида вну­шает страх. Страх этот может быть еще боль­шим, если ты зна­ешь кого-то, кто пред­при­нял попытку уйти из жизни или же покон­чил с собой, или если тебе самому при­хо­дили в голову мысли о неже­ла­нии жить. Мы знаем также, что суи­цид явля­ется запрет­ной темой, о нем не гово­ришь с роди­те­лями, учи­те­лями или друзьями.

Воз­можно, ты зна­ешь кого-то, кто совер­шил попытку само­убий­ства, кого-то, чья суи­ци­даль­ная попытка закон­чи­лась смер­тью. Если это так, то ты, веро­ятно, слы­шал, как кто-то (быть может, и ты сам) зада­вал вопрос: «Зачем ей было уми­рать?» или «Зачем ему было так посту­пать со своей семьей?»

Вопросы эти вполне есте­ственны, но боль­шей частью ты не полу­чишь на них одно­знач­ного ответа, не узна­ешь, почему твой зна­ко­мый решил рас­статься с жизнью.

Напра­ши­ва­ется дру­гой, более точ­ный вопрос: Какая про­блема или про­блемы воз­никли у этого чело­века? Тебе это может пока­заться стран­ным, но боль­шин­ство под­рост­ков, совер­ша­ю­щих суи­цид, на самом деле уми­рать не хотят. Они про­сто пыта­ются решить одну или несколько про­блем. Тра­ге­дия состоит в том, что вре­мен­ные про­блемы они решают раз и навсе­гда. Самое важ­ное — пом­нить, что в боль­шин­стве своем моло­дые люди, кото­рые пыта­лись или даже покон­чили с собой, уми­рать вовсе не хотели. Они хотели избе­жать про­блем, кото­рые, на их взгляд, им не по плечу. Эти про­блемы при­чи­няют им эмо­ци­о­наль­ную и физи­че­скую боль, и суи­цид пред­став­ля­ется им надеж­ным сред­ством эту боль остановить.

Откуда известно, что тысячи моло­дых людей, совер­шив­ших суи­цид, уми­рать вовсе не хотели? А если они не хотели уми­рать, то почему умерли?

Боль­шей частью моло­дые люди совер­шают суи­ци­даль­ную попытку у себя дома между четырьмя часами дня и пол­но­чью. Иными сло­вами, они пыта­ются покон­чить с собой именно там, где их ско­рее всего най­дут, и делают это в такое время дня, когда кто-то из чле­нов семьи нахо­дится дома. Шанс прийти им на помощь велик, — тот же, кто наде­ется, что будет спа­сен, на самом деле уби­вать себя не хочет.

А как же те моло­дые люди, кото­рых спа­сти не уда­лось? Откуда мы знаем, что на самом деле уми­рать им не хоте­лось? Навер­няка мы знать этого не можем, однако, раз­го­ва­ри­вая с моло­дыми людьми, кото­рых спа­сти уда­лось, но кото­рые — должны были бы погиб­нуть, мы можем пред­ста­вить себе, о чем они думали.

Столк­нув­шись с неот­вра­ти­мо­стью смерти, почти все они гово­рили, что неожи­данно начи­нали пони­мать: про­блемы их не столь велики, чтобы их нельзя было решить. Им вдруг ста­но­ви­лось ясно: не так уж все плохо. За секунду до смерти они осо­зна­вали, что хотят жить. Я помню пят­на­дца­ти­лет­нюю девочку, она попала в совер­шенно, по ее мне­нию, без­вы­ход­ную, очень уни­зи­тель­ную ситу­а­цию, и при­няла реше­ние покон­чить с собой, решила отра­виться лекар­ствами. Наку­пила в аптеке раз­ных таб­ле­ток, прямо на улице, запи­вая спрай­том из жестянки, все выпила и усе­лась на ска­мейку под дере­вом «ждать смерти». «Но, — рас­ска­зы­вала мне она, — про­цесс уми­ра­ния ока­зался таким мучи­тель­ным, мне стало так страшно, что я позвала кого-то из про­хо­жих … Вызвали «ско­рую» … Ее успели спа­сти бук­вально в послед­ний момент.

Для того чтобы удер­жать друга или зна­ко­мого от само­убий­ства, надо немного раз­би­раться в чело­ве­че­ской психологии.

Ощу­ще­ние цен­но­сти жизни невоз­можно без осо­зна­ния двух очень важ­ных вещей:

  • нам нужно, чтобы нас любили;
  • нам нужно хорошо к себе относиться.

На наше пове­де­ние ока­зы­вают воз­дей­ствие два основ­ных принципа:

  • наше пове­де­ние зави­сит от того, как мы к себе относимся;
  • пове­де­ние каж­дого чело­века имеет цель; наши поступки не про­ис­хо­дят «про­сто так».

Если руко­вод­ство­ваться этими очень важ­ными сооб­ра­же­ни­ями и ясно пред­став­лять себе их реаль­ный, прак­ти­че­ский смысл, то можно чуть лучше разо­браться, почему неко­то­рые под­ростки хотят уйти из жизни. Можно убе­диться также, как дру­же­ские забота и ласка обна­де­жи­вают, помо­гают под­ростку гнать от себя мысли о самоубийстве.

Потреб­ность любви

Для того чтобы ценить себя и свою жизнь, все мы должны ощу­щать любовь к себе. Потреб­ность любви — это:

— потреб­ность быть любимым;

— потреб­ность любить;

— потреб­ность быть частью чего-то.

Если эти три «потреб­но­сти» при­сут­ствуют в нашей жизни боль­шую часть вре­мени, мы в состо­я­нии справ­ляться с жиз­нью, решать вста­ю­щие перед нами проблемы.

Под­рост­кам, кото­рых не любят, кото­рые сами не испы­ты­вают сим­па­тии к своим одно­класс­ни­кам и учи­те­лям, кото­рые чув­ствуют себя чужими и дома, и в школе, и во дворе, справ­ляться с непри­ят­но­стями гораздо слож­нее. Из-за того, что они плохо учатся, не ладят с роди­те­лями, дру­зьями и учи­те­лями, их само­оценка сни­жа­ется, они ощу­щают свою ник­чем­ность, оди­но­че­ство, отвер­жен­ность. Отсюда и неспо­соб­ность решать мно­гие набо­лев­шие про­блемы. Оттого, что само­оценка их сни­зи­лась, даже те про­блемы, кото­рые раньше реша­лись походя, теперь ста­но­вятся для них неразрешимыми.

Неко­то­рые под­ростки срав­ни­вают это тре­вож­ное, непри­ка­ян­ное состо­я­ние с ощу­ще­нием тону­щего, кото­рый захлеб­нулся и идет ко дну, или же чело­века, у кото­рого судо­рожно сжи­ма­ется от тоски сердце.

Как ты дума­ешь, что для них в это нелег­кое время самое глав­ное? Ты уга­дал — друг.

Поду­май сам. Пред­по­ло­жим, ты заду­мал совер­шить само­убий­ство, потому что «тебя никто не любит», и вдруг ты начи­на­ешь ощу­щать чью-то ласку, заботу, с тобой гово­рят, тебя слу­шают — и у тебя появ­ля­ется про­блеск надежды. Если же тебя пре­сле­дуют мысли о смерти, потому что ты сам никого не любишь, то теп­лые чув­ства по отно­ше­нию к тебе могут ока­заться зара­зи­тель­ными: под их воз­дей­ствием может рас­та­ять и твое холод­ное сердце. Если же ты хочешь покон­чить с собой, потому что чув­ству­ешь, что никуда «не впи­сы­ва­ешься», бывает доста­точно всего одного дру­же­ского руко­по­жа­тия, чтобы ощу­тить, что ты занял место в сердце хотя бы одного человека.

Забот­ли­вый и лас­ко­вый друг спо­со­бен отго­во­рить тебя от само­убий­ства, ибо он удо­вле­тво­ряет твою потреб­ность в любви, потреб­ность, столь свой­ствен­ную каж­дому из нас. Ино­гда для спа­се­ния чело­века бывает доста­точно всего одного лас­ко­вого слова.

Отно­ше­ние к себе

  • Наша само­оценка — это наше само­ощу­ще­ние. То, как мы вос­при­ни­маем себя, нашу жизнь, наши чув­ства по отно­ше­нию к дру­зьям, — все это воз­дей­ствует на нашу самооценку.
  • Наша само­оценка — это и то, каким мы пред­став­ля­емся дру­гим. Наша само­оценка зави­сит от того, как к нам отно­сятся наши дру­зья, учи­теля, роди­тели или вос­пи­та­тели, что они о нас говорят.

Если тебя окру­жают сим­па­тич­ные люди и ты с ними ладишь, зна­чит, ты поло­жи­тельно отно­сишься к самому себе. В этом слу­чае тебе живется отлично. Но так бывает далеко не все­гда. Совсем не все­гда нас окру­жают исклю­чи­тельно сим­па­тич­ные люди, совсем не все­гда мы со всеми ладим. Жизнь — это «плюсы» впе­ре­межку с «мину­сами».

Давай вооб­ра­зим, что все твои отри­ца­тель­ные собы­тия, пере­жи­ва­ния и эмо­ции — это мно­го­пу­до­вые гири. Попро­буй-ка надень такую гирю на шею! Если непри­ят­но­сти — это гири, то «при­ят­но­сти» — раз­но­цвет­ные воз­душ­ные шары, каж­дый из кото­рых спо­со­бен в любой момент под­нять наше настроение.

Жизнь начи­нает казаться осо­бенно тяже­лой, когда под­ро­сток не видит выхода, когда ему кажется, что он в тупике. Пси­хо­логи назы­вают такие про­блемы «три Н»: непре­одо­ли­мые, нескон­ча­е­мые, непе­ре­но­си­мые: когда под­рост­кам кажется, что они не могут пре­одо­леть труд­но­сти, когда они пола­гают, что несча­стья нико­гда не кон­чатся, когда они боятся, что не смо­гут дальше пере­но­сить охва­тив­шую их тоску и чув­ство одиночества.

Отча­яв­ши­еся под­ростки вынуж­дены также бороться с «тремя Б»: бес­по­мощ­но­стью, бес­си­лием и без­на­деж­но­стью: они неиз­бежно при­хо­дят к мысли о том, что они ни на что не годны, отчего отча­и­ва­ются еще больше.

Жизнь — это воз­душ­ные шары впе­ре­межку с гирями: пер­вые уно­сят нас в небо, вто­рые тяж­ким гру­зом вис­нут на ногах.

Моло­дые люди с суи­ци­даль­ными настро­е­ни­ями счи­тают, что в их жизни больше гирь, чем воз­душ­ных шаров. «Три Н» и «три Б», столь свой­ствен­ные под­рост­кам, наво­дят их на мысль о том, что вста­ю­щие перед ними про­блемы нераз­ре­шимы и что неудачи будут пре­сле­до­вать их всю жизнь. Им кажется, что они сги­ба­ются под весом нераз­ре­ши­мых про­блем, что про­бле­мам этим не будет конца, им и может прийти в голову мысль о самоубийстве.

В период, когда жизнь кажется осо­бенно тяже­лой, забот­ли­вый друг выпол­нит роль воз­душ­ного шара. Друг, кото­рый готов тебя выслу­шать, снять тяж­кий груз с твоих плеч, помочь тебе решить мно­гие про­блемы, прежде казав­ши­еся неразрешимыми .

Эту же роль друг выпол­нит, если све­дет тебя с тем, кто смо­жет ока­зать про­фес­си­о­наль­ную помощь.

Чув­ства воз­дей­ствуют на поведение

Наше пове­де­ние цели­ком зави­сит от того, как мы настро­ены. Вспомни время, когда тебе каза­лось, что все идет хорошо, настро­е­ние было заме­ча­тель­ным, тебе нра­ви­лось все вокруг, тебе были сим­па­тичны все и ты сам. Надо пола­гать, в это время ты и уроки не про­гу­ли­вал, и домаш­ние зада­ния делал вовремя, и кон­троль­ные хорошо писал. Если ты играл в школь­ной команде, то у тебя и тут навер­няка все полу­ча­лось. Ско­рее всего ты не ссо­рился с одно­класс­ни­ками и роди­те­лями. Сло­вом, вел себя как чело­век, у кото­рого все в порядке, кому жизнь улыбается.

Когда настро­е­ние хоро­шее, мы тер­пи­мее отно­симся к тому, что, быть может, нам не совсем по душе. Когда настро­е­ние хоро­шее, когда нам кажется, что жизнь скла­ды­ва­ется, мы более энер­гичны. Поло­жи­тель­ный заряд энер­гии помо­гает нам хороню учиться, в пол­ную силу рабо­тать, нахо­дить кон­такт и со сверст­ни­ками, и со взрослыми.

Когда жизнь не скла­ды­ва­ется, у нас выра­ба­ты­ва­ется нега­тив­ное отно­ше­ние к дей­стви­тель­но­сти. В наших сло­вах и поступ­ках отра­жа­ются наши горе­сти, страхи, наше раз­дра­же­ние. В такое время и в школе, и дома у нас почти навер­няка воз­ни­кает немало про­блем. Мы то и дело лезем в драку, все нас раз­дра­жает. Мы недо­вольны собой, а ведем себя так, словно нена­ви­дим весь мир. У нас угрю­мый, недо­воль­ный вид. Если мы злимся и гово­рим гадо­сти, все от нас отворачиваются.

Вся­кое пове­де­ние имеет цель

Вы когда-нибудь наблю­дали за малень­ким маль­чи­ком, кото­рый начи­нает хны­кать и каприз­ни­чать, потому что устал и хочет спать? Малыш, кото­рый еще утром весе­лился и всем улы­бался, сей­час, когда пора укла­ды­ваться, пре­вра­тился в фор­мен­ное чудовище.

Под­ростки, поду­мы­ва­ю­щие о само­убий­стве, чем-то напо­ми­нают этого устав­шего малыша. Они не в состо­я­нии гово­рить о своих чув­ствах и пере­жи­ва­ниях и слова заме­няют дей­ствием. Созна­тельно или бес­со­зна­тельно, но они наде­ются с помо­щью суи­ци­даль­ной попытки при­влечь к себе внимание.

Эта потреб­ность во вни­ма­нии — нечто боль­шее, чем слова: «Посмотри на меня. Люби меня. Найди меня». Для моло­дого чело­века это сиг­нал о помощи. Суи­ци­даль­ные под­ростки не могут ска­зать: «У меня непри­ят­но­сти. Одному мне не спра­виться. Я веду себя так, словно соби­ра­юсь убить себя, потому что хочу, чтобы кто-то вме­шался в мои суи­ци­даль­ные планы».

Если счи­тать, что во вся­ком пове­де­нии про­сле­жи­ва­ется какая-то цель, то цель суи­ци­даль­ной попытки — дать сиг­нал бед­ствия, объ­явить во все­услы­ша­ние, что на самом деле совер­шить само­убий­ство под­ро­сток вовсе не хочет.

Помни!

Что бы ни гово­рил тебе твой друг о жела­нии уме­реть, на самом деле смерти он не хочет. Он хочет помощи. Какие бы про­ду­ман­ные суи­ци­даль­ные планы ни вына­ши­вала твоя подруга, на самом деле уми­рать она не хочет. Она хочет, чтобы кто-то ска­зал ей, что жить не так уж и плохо. И этим «кем-то» можешь стать ты.

Как рас­по­знать при­знаки суицида?

Вни­ма­ние сле­дует обра­щать на тех дру­зей и зна­ко­мых, кото­рые вдруг начи­нают странно, непри­вычно вести себя. Боль­шин­ство суи­ци­ден­тов словно бы выстав­ляют перед собой «пре­ду­пре­жда­ю­щие знаки». Знаки эти их крик о помощи.

Угроза совер­шить суицид

Как пра­вило, суи­ци­даль­ные под­ростки прямо или кос­венно дают своим дру­зьям и близ­ким понять, что соби­ра­ются уйти из жизни.

Пря­мую угрозу не пере­осмыс­лишь, раз­лич­ным тол­ко­ва­ниям она не под­да­ется. «Я соби­ра­юсь покон­чить с собой», «В сле­ду­ю­щий поне­дель­ник меня уже не будет в живых»… К пря­мым угро­зам, даже если в них ощу­ща­ется над­рыв, отно­ситься сле­дует крайне серьезно. Делиться с тобой мыс­лями о само­убий­стве ради крас­ного словца или с целью розыг­рыша едва ли кому-нибудь при­дет в голову.

Кос­вен­ные угрозы, мно­го­зна­чи­тель­ные намеки уло­вить труд­нее. Если твоя подруга ска­жет: «Без меня жизнь хуже не будет» или «Ино­гда хочется со всем этим покон­чить раз и навсе­гда», то как при­ка­жешь ее пони­мать: она соби­ра­ется покон­чить с собой или же у нее про­сто день не задался? Кос­вен­ные угрозы нелегко вычле­нить из раз­го­вора, ино­гда их можно при­нять за самые обык­но­вен­ные жалобы на жизнь, кото­рые свой­ственны всем нам, когда мы раз­дра­жены, устали или подавлены.

К пря­мым и кос­вен­ным угро­зам сле­дует отно­ситься очень вни­ма­тельно, хотя кос­вен­ные угрозы рас­по­знать бывает довольно сложно. По сча­стью, «пре­ду­пре­жда­ю­щие знаки» угро­зами не ограничиваются.

Сло­вес­ные предупреждения

Не исклю­чено, что твой род­ствен­ник или зна­ко­мый заду­мал совер­шить само­убий­ство, если он про­из­но­сит фразы типа:

— «Я решил покон­чить с собой!»

— «Надо­ело». «Сколько можно! Сыт по горло!»

— «Лучше умереть!»

— «Пожил — и хватит!»

— «Нена­вижу свою жизнь!»

— «Нена­вижу всех и все!»

— «Един­ствен­ный выход — умереть!»

— «Больше не могу!»

— «Больше ты меня не увидишь!»

— «Ты веришь в пере­се­ле­ние душ? Когда-нибудь, может, я и вер­нусь в этот мир!»

— «Если мы больше не уви­димся, спа­сибо за все!»

— «Выхожу из игры. Надоело!»

Рез­кие изме­не­ния в поведении

Когда люди вдруг начи­нают вести себя непри­вычно, это вер­ный знак того, что с ними что-то неладно. Помни: мы ведем себя в зави­си­мо­сти от того, что в дан­ный момент чув­ствуем. Потен­ци­аль­ные суи­ци­денты обычно грустны, задум­чивы или же взвин­чены, озлоб­лены, часто нена­ви­дят сами себя. В пове­де­нии и внеш­нем виде тех, кто вына­ши­вает планы само­убий­ства, про­яв­ля­ются их отри­ца­тель­ные эмоции.

Если при­выч­ное пове­де­ние тво­его друга почему-то вдруг изме­ни­лось, если про­шло уже несколько недель, а ты его не узна­ешь, зна­чит, с ним что-то про­изо­шло. Глав­ные слова «изме­ни­лось» и «почему-то вдруг»; суще­ственно в дан­ном слу­чае не то, что он ведет себя не так, как сле­дует, а то, что он ведет себя не так, как раньше. Тебе, напри­мер, может не нра­виться, что твой друг любит поспать и раньше полу­дня не встает нико­гда, однако такого рода при­вычки — вовсе не сви­де­тель­ство того, что он пере­ста­нет по ночам спать, ни с того ни с сего пре­вра­тится в нерв­ного, вспыль­чи­вого непо­седу, кото­рый не нахо­дит себе места, — у тебя будут все осно­ва­ния волноваться.

Обра­тите вни­ма­ние на изме­не­ние в пове­де­нии ваших род­ствен­ни­ков и зна­ко­мых по сле­ду­ю­щим параметрам.

Пита­ние. Под­ростки с хоро­шим аппе­ти­том ста­но­вятся раз­бор­чивы, а те, кто ел мало, набра­сы­ва­ются на еду. Соот­вет­ственно, худые под­ростки тол­стеют, а упи­тан­ные, наобо­рот, худеют.

Сон. В боль­шин­стве своем суи­ци­даль­ные под­ростки спят целыми днями; неко­то­рые же, напро­тив, теряют сон и пре­вра­ща­ются в «сов»; допоздна они ходят взад-впе­ред по своей ком­нате, неко­то­рые ложатся только под утро, бодр­ствуя без вся­кой види­мой причины.

Школа. Мно­гие уча­щи­еся, кото­рые раньше учи­лись на «хорошо» и «отлично», начи­нают про­гу­ли­вать, их успе­ва­е­мость резко падает. Тех же, кто и раньше ходил в отста­ю­щих, теперь нередко исклю­чают из школы.

Внеш­ний вид. Известны слу­чаи, когда суи­ци­даль­ные под­ростки пере­стают сле­дить за своим внеш­ним видом. Они не при­че­сы­ва­ются, неряш­ливо оде­ва­ются и даже пере­стают при­ни­мать по утрам душ. Под­ростки, ока­зав­ши­еся в кри­зис­ной ситу­а­ции, неопрятны, они ходят в мятой и гряз­ной одежде, и, похоже, им совер­шенно без­раз­лично, какое впе­чат­ле­ние они производят.

Актив­ность. Под­ростки, пере­жи­ва­ю­щие кри­зис, теряют инте­рес ко всему, что раньше любили. Спортс­мены поки­дают команды, музы­канты пере­стают играть на музы­каль­ных инстру­мен­тах, те же, кто каж­дое утро делал про­бежку, к этому заня­тию осты­вают. Мно­гие пере­стают встре­чаться с дру­зьями, избе­гают ста­рых ком­па­ний, дер­жатся обособленно.

Стрем­ле­ние к уеди­не­нию. Суи­ци­даль­ные под­ростки часто бывают погру­жены в себя, сто­ро­нятся окру­жа­ю­щих, замы­ка­ются, подолгу не выхо­дят из сво­его угла. Они наде­вают науш­ники, вклю­чают музыку и выклю­ча­ются из жизни. Ино­гда они ста­ра­ются уйти неза­метно, чтобы никто не обра­тил вни­ма­ние на их отсут­ствие. Ино­гда они ведут себя демон­стра­тивно: словно жизнь им опо­сты­лела, и всем своим видом дают понять — все и всё им надо­ело. Если твой вполне общи­тель­ный друг неожи­данно, непо­нятно по какой при­чине ста­но­вится замкну­тым и необ­щи­тель­ным, отка­зы­ва­ется встре­чаться со сверст­ни­ками, зна­чит, у него могли появиться мысли о смерти.

Тяж­кая утрата. К мыс­лям о само­убий­стве под­рост­ков может под­толк­нуть смерть близ­ких: роди­те­лей или бра­тьев и сестер. После такой утраты жизнь под­ростка меня­ется самым реши­тель­ным обра­зом, теперь ему при­хо­дится не только при­ми­риться с поте­рей люби­мого чело­века, но и заде­лать брешь, кото­рую эта потеря про­де­лала в его жизни. Неко­то­рые под­ростки вообще не могут себе пред­ста­вить, как они будут жить дальше без отца или матери, брата или сестры.

Потери, от кото­рых стра­дает твой друг, не огра­ни­чи­ва­ются смер­тью близ­ких. Неко­то­рые под­ростки начи­нают заду­мы­ваться о само­убий­стве после ссоры с люби­мой девуш­кой или пере­жив раз­вод родителей.

Ино­гда моло­дые люди не хотят больше жить, если пере­несли тяже­лую болезнь или если попали в ава­рию, кото­рая их обезобразила.

Помни, каж­дый пере­но­сит утрату по-сво­ему. Потеря, кото­рая тебе может пока­заться незна­чи­тель­ной, для тво­его друга будет невос­пол­ни­мой; изме­нив всю его после­ду­ю­щую жизнь, такая потеря может под­толк­нуть его к самоубийству.

Раз­дача цен­ных вещей. Люди, соби­ра­ю­щи­еся уйти из жизни, часто раз­дают вещи, кото­рые очень мно­гое для них зна­чат. Если твой друг поду­мы­вает о том, чтобы совер­шить суи­цид, он может начать раз­да­вать свои люби­мые ком­пакт-диски, видео­кас­сеты, плакаты.

Под­ростки известны своей щед­ро­стью, но если тебе дарят что-либо без вся­кого повода и если в дар при­но­сятся доро­гие тво­ему другу вещи, это должно вызвать у тебя подо­зре­ние. Будь начеку, если при этом твой друг ска­жет: «Мне эта вещь больше уже не пона­до­бится» или «Я хочу, чтобы у тебя что-то оста­лось от меня на память».

При­ве­де­ние дел в поря­док. Одни суи­ци­даль­ные под­ростки будут раз­да­вать свои люби­мые вещи, дру­гие сочтут необ­хо­ди­мым перед смер­тью «при­ве­сти свои дела в поря­док». Одни кинутся уби­рать дом, дру­гие поспе­шат рас­пла­титься с дол­гами, сядут за письмо, на кото­рое должны были отве­тить дав­ным-давно, или же захо­тят вер­нуть вещь, взя­тую у при­я­теля, вымыть пол в ком­нате, разо­брать ящики пись­мен­ного стола. Во всех этих поступ­ках нет ничего подо­зри­тель­ного; напро­тив, сам по себе каж­дый из них совер­шенно нор­ма­лен и зако­но­ме­рен. Однако в соче­та­нии с дру­гими «пре­ду­пре­жда­ю­щими зна­ками» такая вдруг воз­ник­шая тяга к порядку может озна­чать, что твой друг долго задер­жи­ваться в этом мире не собирается.

Будь осо­бенно насто­роже, если друг заве­дет с тобой раз­го­вор о заве­ща­нии, о мор­гах, кре­ма­то­риях и похо­ро­нах; если у него появится заин­те­ре­со­ван­ность похо­рон­ными риту­а­лами, тра­ур­ной музы­кой, вен­ками, над­гро­би­ями и т. п.

Агрес­сия, бунт и непо­ви­но­ве­ние. Под­ростки, жела­ю­щие рас­статься с жиз­нью, часто ущем­лены и озлоб­лены: они злы на роди­те­лей, учи­те­лей или дру­зей, кото­рые чем-то им не уго­дили, оби­дели их, не оправ­дали ожи­да­ний. Бывает, они злятся на самих себя, и их гнев про­яв­ля­ется в агрес­сии, бунте и непо­ви­но­ве­нии. Как и вся­кая пере­мена в настро­е­нии, подоб­ные «взрывы» должны насто­ра­жи­вать. Раз­дра­жать они могут не только тех, про­тив кого направ­лена агрес­сия, но и всех окру­жа­ю­щих. Никто ведь не хочет иметь дело с озлоб­лен­ным, вспыль­чи­вым, непред­ска­зу­е­мым чело­ве­ком — ив резуль­тате твой друг поне­воле ока­жется в изо­ля­ции, от него отвер­нутся как раз те люди, кото­рые могли бы в слу­чае необ­хо­ди­мо­сти ока­зать ему реаль­ную помощь. Оди­но­че­ство же лишь «настра­и­вает на суи­ци­даль­ный лад», отчего твой друг под­вер­га­ется нема­лой опас­но­сти попасть в зону суи­ци­даль­ного риска.

Если ты пой­мал себя на том, что сто­ро­нишься при­я­теля только потому, что неожи­данно с ним стало сложно иметь дело, заду­майся, что с ним про­ис­хо­дит. Твой друг и раньше был агрес­си­вен и неужив­чив? Он и раньше гру­бил роди­те­лям, учи­те­лям, дру­зьям? Разве обычно, когда что-то дела­ется про­тив его воли, ему «на зло», он гру­бит? Ты можешь пред­ста­вить себе, отчего твой друг пре­бы­вает в таком раз­дра­же­нии? Если ответы на все эти вопросы отри­ца­тельны, зна­чит, он попал в беду, думает о суи­циде, ждет помощи.

Само­раз­ру­ша­ю­щее и рис­ко­ван­ное пове­де­ние. Неко­то­рые суи­ци­даль­ные под­ростки посто­янно стре­мятся при­чи­нить себе вред, ведут себя «на грани риска». Где бы они ни нахо­ди­лись — на ожив­лен­ных пере­крест­ках, на изви­ва­ю­щейся гор­ной дороге, на узком мосту или на желез­но­до­рож­ных путях, — они везде едут на пре­деле ско­ро­сти и риска. Бра­вада и ста­ра­ние убе­дить всех, что им все нипо­чем, зву­чат у них в каж­дом слове.

Неко­то­рые моло­дые люди, нахо­дя­щи­еся в группе суи­ци­даль­ного риска, пере­стают забо­титься о своем здо­ро­вье. Они могут начать много курить и пить, могут упо­треб­лять нар­ко­тики либо сов­ме­щать нар­ко­тики с алкоголем.

Бывает, что суи­ци­даль­ные под­ростки, в осо­бен­но­сти девушки, начи­нают голо­дать. Те, кто стра­дает ано­рек­сией (это — болез­нен­ное отсут­ствие аппе­тита), пере­стают есть совсем или же едят очень мало, на пре­деле воз­мож­ного. Те, у кого були­мия (это — нездо­ро­вый вол­чий аппе­тит), вызы­вают у себя рвоту после каж­дого при­ема пищи. Бытует мне­ние, что эти девушки голо­дают и дово­дят себя до изне­мо­же­ния, поскольку стре­мятся любой ценой сохра­нить фигуру, однако мно­гие пси­хо­логи и пси­хо­те­ра­певты видят в этих нару­ше­ниях пище­вого пове­де­ния не столько жела­ние поху­деть, сколько крик о помощи.

Если твой спо­кой­ный и выдер­жан­ный друг вне­запно начи­нает рис­ко­вать или наме­ренно вре­дит сво­ему здо­ро­вью, не исклю­чено, что он заду­мал совер­шить самоубийство.

Потеря само­ува­же­ния. Бывают дни, когда любой под­ро­сток ощу­щает себя самым урод­ли­вым, самым неук­лю­жим и самым глу­пым суще­ством на свете. Однако такое «само­би­че­ва­ние» длится обычно недолго. Про­ис­хо­дит какая-то при­ят­ная неожи­дан­ность, и само­би­че­ва­ние сме­ня­ется само­лю­бо­ва­нием, все встает на свои места. Как пра­вило, у моло­дых людей хва­тает само­ува­же­ния и уве­рен­но­сти в себе, что поз­во­ляет им пере­жить тяже­лые вре­мена и пере­мены настро­е­ния, кото­рым они так подвержены.

Совсем дру­гое дело — под­ростки, кото­рые само­ува­же­ние утра­тили. Вид у них такой, будто они что-то поте­ряли. Спина — вопро­си­тель­ный знак. В глаза собе­сед­нику не смот­рят. Гово­рят фразы типа: «Ничего у меня не полу­ча­ется», или «Какой я дурак!», или «Никому я не нужен!» Ужас­нее всего то, что они сами верят этим сло­вам. Впе­чат­ле­ние такое, будто они не могут себе даже вооб­ра­зить, что кто-то отно­сится к ним иначе.

Зани­жен­ная само­оценка застав­ляет под­рост­ков отно­ситься к себе без вся­кого ува­же­ния. Они счи­тают себя ник­чем­ными, ненуж­ными и нелю­би­мыми, им кажется, что они аут­сай­деры и неудач­ники, что у них ничего не полу­ча­ется и что никто их не любит.

В этом слу­чае у них может воз­ник­нуть мысль, что будет лучше, если они умрут.

Запомни эти пре­ду­пре­жда­ю­щие знаки!

Если твой знакомый:

  • угро­жает покон­чить с собой;
  • демон­стри­рует неожи­дан­ные смены настроения;
  • недавно пере­нес тяже­лую утрату;
  • раз­дает люби­мые вещи;
  • при­во­дит дела в порядок;
  • ста­но­вится агрес­си­вен, бун­тует, не желает никого слушать;
  • живет на грани риска, совер­шенно не бере­жет себя;
  • утра­тил самоуважение, —

то, воз­можно, он рас­смат­ри­вает мысль о совер­ше­нии суи­ци­даль­ной попытки.

Кто из под­рост­ков вхо­дит в группу риска?

Кто под­вер­га­ется риску? Хотя опре­де­лить, какой тип людей больше рас­по­ло­жен к само­убий­ству невоз­можно, мы знаем, что есть под­ростки, под­вер­жен­ные риску совер­шить само­убий­ство из-за спе­ци­фи­че­ских ситу­а­ций, в кото­рых они ока­за­лись, и спе­ци­фи­че­ских про­блем, кото­рые перед ними стоят. Вот, кто нахо­дится в зоне повы­шен­ного суи­ци­даль­ного риска:

  • депрес­сив­ные подростки;
  • под­ростки, зло­упо­треб­ля­ю­щие алко­го­лем и наркотиками;
  • под­ростки, кото­рые либо совер­шали суи­ци­даль­ную попытку, либо были сви­де­те­лями того, как совер­шил суи­цид кто-то из чле­нов семьи;
  • ода­рен­ные подростки;
  • под­ростки с пло­хой успе­ва­е­мо­стью в школе;
  • бере­мен­ные девочки;
  • под­ростки, жертвы насилия.

Взя­тая в отдель­но­сти, сама по себе, каж­дая из этих ситу­а­ций или про­блем вовсе не озна­чает, что под­ро­сток, с ней столк­нув­шийся, обя­за­тельно ока­жется в зоне повы­шен­ного суи­ци­даль­ного риска. Однако такого рода про­блемы, без­условно, ослож­нят ему жизнь. У моло­дого чело­века, нахо­дя­ще­гося под прес­сом хотя бы одной из этих ситу­а­ций или про­блем, может не ока­заться эмо­ци­о­наль­ных, умствен­ных или физи­че­ских сил про­ти­во­сто­ять допол­ни­тель­ным непри­ят­но­стям. И тогда суи­цид может стать для него един­ствен­ным при­ем­ле­мым выходом.

Если тебе известны «пре­ду­пре­жда­ю­щие знаки» суи­цида, если ты зна­ешь, какие группы под­вер­га­ются боль­шему, а какие — мень­шему суи­ци­даль­ному риску, ты можешь решить, к кому из твоих дру­зей сле­дует отне­стись с боль­шей забо­той, вни­ма­нием и пони­ма­нием. Ты также смо­жешь опре­де­лить, кому из дру­зей пона­до­бишься, если им будет угро­жать опас­ность суицида.

Депрес­сив­ные подростки

Депрес­сия и жела­ние покон­чить с собой — не одно и то же. Можно стра­дать от депрес­сий, но о суи­циде даже не помыш­лять. В то лее время боль­шин­ство суи­ци­даль­ных под­рост­ков объ­еди­няет склон­ность к депрес­сиям. Подав­лен­но­сти пред­ше­ствует обычно ощу­ще­ние гру­сти, нередко без­от­чет­ной, и безысходности.

Почти все моло­дые люди время от вре­мени испы­ты­вают тоску и мелан­хо­лию. Пере­пады настро­е­ния свой­ственны моло­дежи, однако про­дол­жа­ются эти пере­пады день-два, не больше. Так назы­ва­е­мая ситу­а­ци­он­ная депрес­сия напря­мую свя­зана с тем, что про­изо­шло или про­ис­хо­дит в жизни под­ростка: юноши и девушки живо реа­ги­руют на пло­хие отметки, ссоры с дру­зьями и подру­гами, семей­ные неуря­дицы, неудачи в про­фес­си­о­наль­ной сфере. Под­ростки, кото­рые стал­ки­ва­ются не с одной, а несколь­кими про­бле­мами одно­вре­менно, впа­дают в депрес­сию, утра­чи­вают спо­соб­ность нахо­дить выход из создав­шейся ситуации.

Депрес­сия может под­толк­нуть моло­дых людей к совер­ше­нию суи­ци­даль­ной попытки, поскольку впав­шие в депрес­сию под­ростки часто думают, что их несча­стьям не будет конца. Им кажется, что они попали в полосу неве­зе­ния, что дальше будет только хуже и что выхода из создав­ше­гося поло­же­ния нет и быть не может. Им пред­став­ля­ется, что жизнь, кото­рую они ведут теперь, будет про­дол­жаться все­гда. Выхо­дом из этого состо­я­ния безыс­ход­но­сти может стать суицид.

Впав­шие в депрес­сию под­ростки теряют инте­рес к жизни, к людям, кото­рые их окру­жают. Они пере­стают общаться с дру­зьями, пере­стают делать то, что раньше делали с инте­ре­сом. Вид у них груст­ный, подав­лен­ный, они много спят, раз­го­ва­ри­вают обычно тихим, уста­лым голо­сом. Впе­чат­ле­ние такое, будто живут они через силу. Они вовле­чены в пороч­ный круг: депрес­сия ведет к отчуж­де­нию, отчуж­де­ние порож­дает тоску, тоска — новый виток депрес­сии. И чем дольше длится этот цикл, тем больше риск, что под­ро­сток, пыта­ясь покон­чить с мелан­хо­лией и оди­но­че­ством, покон­чит с жизнью.

Если твой зна­ко­мый нахо­дится в подав­лен­ном настро­е­нии, зна­чит, ему про­сто нужен друг, кото­рый бы его раз­ве­се­лил, заин­те­ре­со­вал, отвлек. Он нуж­да­ется в твоем вни­ма­нии, ведь любов­ная драма или про­вал в учебе еще очень свежи в его памяти. А вот если он нач­нет демон­стри­ро­вать еще и пре­ду­пре­жда­ю­щие суи­ци­даль­ные при­знаки, зна­чит, ему пона­до­бится нечто боль­шее, чем дру­же­ская опека. В этом слу­чае ему не обой­тись без друга, кото­рый помо­жет ему найти опыт­ного пси­хо­те­ра­певта, чтобы тот в свою оче­редь ока­зал потен­ци­аль­ному суи­ци­денту свое­вре­мен­ную и ква­ли­фи­ци­ро­ван­ную помощь.

Под­ростки, зло­упо­треб­ля­ю­щие алко­го­лем и наркотиками

Можно выде­лить три вида суи­ци­до­опас­ного воз­дей­ствия алко­голя и нар­ко­ти­ков на подростка:

  1. Если под­ро­сток в прин­ципе не пьет и не упо­треб­ляет нар­ко­тики, но нахо­дится в состо­я­нии депрес­сии и поду­мы­вает о суи­циде, выпивка и нар­ко­тик могут зату­ма­нить его созна­ние и под­толк­нуть к суициду.
  2. Если под­ро­сток — пью­щий и нар­ко­ман, выпивка и нар­ко­тик могут вызы­вать у него депрес­сию и суи­ци­даль­ные мысли.
  3. Если роди­тели под­ростка — алко­го­лики и нар­ко­маны, то вызван­ные этим обсто­я­тель­ством семей­ные скан­далы и неуря­дицы могут суще­ственно подей­ство­вать на пси­хику под­ростка, под­ве­сти его вплот­ную к суи­ци­даль­ной черте.

При­мерно треть совер­ша­ю­щих суи­цид под­рост­ков нахо­дятся под воз­дей­ствием алко­голь­ного или нар­ко­ти­че­ского опья­не­ния. В основ­ной массе под­ростки упо­треб­ляют не нар­ко­тики, а алко­голь. Как пра­вило, пиво: оно дешевле и доступнее.

Едва ли пиво пред­став­ля­ется тебе смер­тель­ным ору­жием, однако если под его воз­дей­ствием твой друг отправ­ля­ется на тот свет, — оно, согла­сись, ничуть не менее опасно, чем заря­жен­ный пистолет.

Боль­шин­ство моло­дых людей, совер­ша­ю­щих само­убий­ство под воз­дей­ствием алко­голя или нар­ко­ти­ков, на самом деле не нар­ко­маны и не алко­го­лики. Если кто-то из них выпил или разок коль­нулся, то лишь потому, что ему плохо.

Алко­голь и нар­ко­тики изме­няют созна­ние, лишают под­рост­ков воз­мож­но­сти раз­мыш­лять на холод­ную голову. Под­рост­кам, чьи мозги замут­нены алко­го­лем или нар­ко­ти­ками, гораздо легче при­нять реше­ние уйти из жизни. Они и без того подав­лены — под воз­дей­ствием же алко­голя и нар­ко­ти­ков само­убий­ство может пока­заться им един­ствен­ным сред­ством пре­кра­тить душев­ную боль. «Под парами» или «на игле» у них появ­ля­ется кураж, и они больше готовы к риску, чем в трез­вом состоянии.

Нар­ко­тики и алко­голь пагубно ска­зы­ва­ются и на жизни под­рост­ков, чьи роди­тели — алко­го­лики и нар­ко­маны. Сами по себе моло­дые люди могут не быть зави­си­мыми от нар­ко­ти­ков и алко­голя, однако их жизнь полна стра­да­ний из-за того, что рас­па­да­ется семья.

Суи­ци­до­логи счи­тают, что боль­шин­ство под­рост­ков, кото­рые либо совер­шили, либо соби­ра­ются совер­шить суи­цид, так или иначе свя­заны с алко­го­лем и нар­ко­ти­ками. В эту группу суи­ци­до­логи вклю­чают и тех под­рост­ков, кото­рые выпили или при­няли нар­ко­тик прямо перед совер­ше­нием суи­ци­даль­ной попытки, и тех, кто пил и кололся регу­лярно, и тех, у кого роди­тели — алко­го­лики и нар­ко­маны, — всего 2/3 всех совер­шив­ших само­убий­ство моло­дых людей.

Бывает и так, что твои дру­зья, кото­рые пьют и колются, но кото­рым суи­цид не гро­зит, так увле­кутся спирт­ным и нар­ко­ти­ками, что тоже могут ока­заться в опас­ной зоне. Они совер­шают рис­ко­ван­ные поступки, пус­ка­ются в опас­ные при­клю­че­ния. Под воз­дей­ствием нар­ко­ти­ков и алко­голя такие под­ростки совер­шают дей­ствия, кото­рые могут ока­заться несов­ме­сти­мыми с их жизнью.

Под­ростки, уже пытав­ши­еся покон­чить с собой, или под­ростки, в чьей семье совер­шался суицид

Как пра­вило, под­ростки пыта­ются покон­чить с собой только один раз в жизни, однако име­ются слу­чаи и повтор­ной суи­ци­даль­ной попытки. Про­ис­хо­дит это, как пра­вило, при­мерно через три месяца после преды­ду­щей попытки. Следи за своим при­я­те­лем осо­бенно вни­ма­тельно, когда со вре­мени совер­шен­ной им суи­ци­даль­ной попытки про­шло три месяца.

Под­ростки, отно­ся­щи­еся к группе повы­шен­ного суи­ци­даль­ного риска, оста­ются суи­ци­до­опас­ными в тече­ние года. Все это время они должны знать: если жизнь опять нач­нет пре­под­но­сить непри­ят­ные сюр­призы, им будет на кого опереться.

Рискуют совер­шить суи­ци­даль­ную попытку и под­ростки, в чьих семьях слу­чи­лось само­убий­ство. Они ощу­щают пустоту, боль, тоску, гнев, горе и нередко в том, что их род­ствен­ник решил уйти из жизни, вино­ва­тыми счи­тают себя. Ино­гда депрес­сия от потери близ­кого чело­века ста­но­вится совер­шенно непе­ре­но­си­мой, и под­ростку начи­нает казаться, что дальше так жить невоз­можно. Совер­шив­ший само­убий­ство род­ствен­ник словно бы вну­шил ему мысль, что само­убий­ство — выход из без­вы­ход­ной ситу­а­ции, а потому неуди­ви­тельно, что пере­жив­шие утрату близ­кого чело­века могут вос­поль­зо­ваться его опы­том, решив, что суи­цид — вполне при­ем­ле­мый спо­соб выхода из кризиса.

Если у тебя есть друг, в семье кото­рого кто-то недавно покон­чил с собой, про­яв­ляй к нему повы­шен­ную заботу и вни­ма­ние. Следи за «пре­ду­пре­жда­ю­щими зна­ками», вни­ма­тельно при­слу­ши­вайся к его словам.

Ода­рен­ные подростки

С тру­дом верится, что твои умные, талант­ли­вые дру­зья могут столк­нуться с про­бле­мами, из-за кото­рых они совер­шат попытку уйти из жизни. Все дело в том, что ода­рен­ные под­ростки стоят перед необ­хо­ди­мо­стью демон­стри­ро­вать свое пре­иму­ще­ство во всех обла­стях жизни, что, есте­ственно, накла­ды­вает на них нема­лые обя­за­тель­ства. Мно­гим из них начи­нает казаться, что любят не их, а награды, призы и поче­сти, кото­рых они удо­ста­и­ва­ются, спо­соб­но­сти, кото­рыми они наде­лены от при­роды. Поэтому стоит им полу­чить всего одну плохую отметку, занять в спор­тив­ном сорев­но­ва­нии не пер­вое, а вто­рое место или еще как-нибудь пока­зать, что, воз­можно, их даро­ва­ния пре­уве­ли­чены, — они впа­дают в депрес­сию, им начи­нает казаться, что они всех под­вели, в том числе и самих себя. Чув­ство стыда и вины за постиг­шую «неудачу» может под­толк­нуть их к мысли о суициде.

Под­ростки с пло­хой успе­ва­е­мо­стью в школе

Под­ростки, кото­рым учиться трудно и кото­рые поэтому плохо успе­вают, часто стра­дают от низ­кой само­оценки и, как след­ствие, впа­дают в депрес­сию. И то, и дру­гое может при­ве­сти к суициду.

Такие уче­ники могут ока­заться и среди твоих дру­зей. Может быть даже, они жало­ва­лись тебе, что им не хва­тает спо­соб­но­стей? На самом деле это не дефект, а несо­от­вет­ствие: для обу­че­ния таких под­рост­ков необ­хо­димы иные методы, кото­рые бы дали им воз­мож­ность закон­чить школу и полу­чить профессию.

Поскольку в классе такие школь­ники стал­ки­ва­ются с осо­быми труд­но­стями, они нахо­дятся в состо­я­нии повы­шен­ного стресса. Их само­оценка посто­янно стра­дает от язви­тель­ных, кол­ких заме­ча­ний одно­класс­ни­ков и учи­те­лей, отчего у них может воз­ник­нуть ощу­ще­ние, что они глупы и нико­гда ничего не добьются.

Всем хочется, чтобы их любили учи­теля и одно­класс­ники, — отсут­ствие такой любви может стать тяж­кой обу­зой, изба­виться от кото­рой под­ро­сток смо­жет, лишь при­бег­нув к отча­ян­ным мерам.

Бере­мен­ность

С каж­дым годом под­ростки ста­но­вятся все более и более сек­су­ально актив­ными, и эти сек­су­ально актив­ные под­ростки не поль­зу­ются про­ти­во­за­ча­точ­ными сред­ствами. Вот почему нет ничего уди­ви­тель­ного в том, что в наше время девушки бере­ме­неют все в более и более ран­нем воз­расте. Мно­гие из них — стоит им запо­до­зрить или же убе­диться в том, что они бере­менны, — при­хо­дят в ужас и панику.

Боль­шин­ство из них боятся роди­тель­ского гнева. Неко­то­рых вол­нует, что они ска­жут учи­те­лям и дру­зьям, в том числе и маль­чи­кам, кото­рые за ними уха­жи­вали. Не бро­сят ли их? Как бере­мен­ность ска­жется на их планах?

Реше­ния, кото­рые им при­хо­дится при­ни­мать в связи с бере­мен­но­стью, также очень неод­но­значны. Может ока­заться, что девочка не знает, как ей посту­пить. Остав­лять или не остав­лять ребенка? Если остав­лять, то кто будет им зани­маться? Она будет бояться, что роди­тели или ее друг при­ну­дят ее сде­лать выбор, кото­рый пред­став­ля­ется ей нежелательным.

Для мно­гих деву­шек бере­мен­ность — про­блема нераз­ре­ши­мая. Они пони­мают: бере­мен­ность не скро­ешь, и счи­тают, что их отно­ше­ния с роди­те­лями и дру­зьями будут испор­чены навсе­гда. Им кажется, что жизнь не зада­лась, из чего сле­дует, что смерть — это един­ствен­ное, что им остается.

Если твоя зна­ко­мая гово­рит тебе, что бере­менна, пред­ложи ей вме­сте пойти к кому-то из взрос­лых, кто поль­зу­ется ее дове­рием. Очень важно, чтобы в это труд­ное время она ощу­щала дру­же­скую под­держку. Ей необ­хо­димо вну­шить уве­рен­ность, что она не ока­за­лась в без­вы­ход­ном поло­же­нии и ситу­а­ция, в кото­рую она попала, на ее буду­щем никак не скажется.

Слова твоей подруги о том, что забе­ре­ме­нела она от тебя, накла­ды­вают на тебя нема­лую ответ­ствен­ность. Прежде всего ей пона­до­бится мораль­ная под­держка. Только ты один делишь с ней бремя ответ­ствен­но­сти, поэтому нет ничего уди­ви­тель­ного, что сво­ими чув­ствами она хочет поде­литься именно с тобой. Ей необ­хо­димо поде­литься с тобой сво­ими опа­се­ни­ями, вызван­ными реше­нием, кото­рое ей пред­стоит при­нять, а также — сво­ими пла­нами на будущее.

Не исклю­чено, что подруга заста­нет тебя врас­плох. Еще бы, ведь ста­но­виться отцом ты вовсе не соби­рался! Не с роди­те­лями же в самом деле раз­го­ва­ри­вать на тему под­рост­ко­вой бере­мен­но­сти! Неиз­вестно к тому же, как ее бере­мен­ность ска­жется на твоем буду­щем. Тебя не поки­дает ощу­ще­ние нелов­ко­сти, чув­ство вины, ты пони­ма­ешь, что загнан в угол, что тебе пред­стоит при­ни­мать реше­ния, о кото­рых еще совсем недавно ты даже не мог помыслить.

Тебе, как и твоей девушке, сле­дует обра­титься к кому-нибудь из взрос­лых. Если ты этому чело­веку дове­ря­ешь, он смо­жет помочь тебе разо­браться в ситу­а­ции, твоих чувствах.

И девушки, и юноши должны знать: в это непро­стое время им есть на кого опе­реться. Если ты зна­ешь (или дога­ды­ва­ешься), что твоя одно­класс­ница забе­ре­ме­нела, пусть она не сомне­ва­ется: ты все­гда ее выслу­ша­ешь, не отка­жешь свя­зать с кем-то из взрос­лых; этот чело­век — отзыв­чи­вый, надеж­ный — про­тя­нет ей руку помощи.

Под­ростки — жертвы насилия

Пока твой друг или подруга не при­зна­ются тебе, что им — в школе, дома или где-то еще — нанесли физи­че­скую, эмо­ци­о­наль­ную или сек­су­аль­ную травму, ты ско­рее всего будешь в пол­ном неве­де­нии отно­си­тельно про­ис­шед­шего. Однако кое-какие улики дадут тебе осно­ва­ние запо­до­зрить, что твой друг или подруга стали жерт­вой наси­лия и жестокости.

Напри­мер, синяки и кро­во­под­теки на лице и теле тво­его друга будут вполне недву­смыс­ленно сви­де­тель­ство­вать о том, что с ним жестоко обра­ща­ются. Воз­можно, тво­ему другу будет нелегко объ­яс­нить, что про­изо­шло. Может быть, он про­бор­мо­чет что-то невнят­ное или, рас­ска­зы­вая, будет пря­тать глаза, а может быть, про­сто ска­жет, что гово­рить о побоях не желает.

Нагляд­ным дока­за­тель­ством эмо­ци­о­наль­ной травмы будут слу­жить зани­жен­ная само­оценка, а также гру­бые сло­вес­ные пре­пи­ра­тель­ства между твоим дру­гом и его роди­те­лями. Впро­чем, моло­дые люди, кото­рым нане­сена эмо­ци­о­наль­ная травма, дер­жатся обык­но­венно робко, застен­чиво, словно боясь при­влечь к себе вни­ма­ние. Их при­учили к мысли, что они ни на что не спо­собны, глупы и неве­же­ственны. Часто поэтому им не хва­тает уве­рен­но­сти в себе, каж­дое слово в свою защиту дается им с неимо­вер­ным трудом.

Сек­су­аль­ную травму отсле­дить осо­бенно трудно, поскольку обычно такая травма дер­жится в глу­бо­кой тайне. Нане­се­ние сек­су­аль­ной травмы пугает моло­дых людей, они теряют почву под ногами, испы­ты­вают стыд и чув­ство брезг­ли­во­сти. Такую травму мно­гие под­ростки ста­ра­ются дер­жать в сек­рете, ибо боятся, что им никто не пове­рит. Боятся они и того, как бы насиль­ник не рас­пра­вился с ними или чле­нами их семьи.

Вслед­ствие наси­лия моло­дые люди попа­дают в суи­ци­до­опас­ную зону, поскольку иного выхода, кроме смерти, не видят.

Если ты зна­ешь или дога­ды­ва­ешься, что твой друг стал жерт­вой жесто­кого обра­ще­ния, уго­вори его обо всем рас­ска­зать кому-нибудь из взрос­лых. Если же твой друг под­вер­га­ется жесто­кому обра­ще­нию, однако дове­риться взрос­лому отка­зы­ва­ется, это можешь за него сде­лать ты. Пойди к взрос­лому, кото­рому дове­ря­ешь, и рас­скажи все, что тебе о твоем друге известно.

Ты прав, выда­вать сек­реты друга нелегко. Твой друг может рас­сер­диться, если узнает, что ты его выдал, зло­упо­тре­бил его дове­рием. Ведь в слу­чае огласки роди­те­лям тво­его друга может не поздоровиться.

Если ты бес­по­ко­ишься, что при­чи­нишь сво­ему другу вред, выдав его сек­рет, имей в виду: жесто­кое обра­ще­ние, жерт­вой кото­рого он регу­лярно ста­но­вится, при­чи­няет ему вред гораздо боль­ший. От посто­янно нано­си­мых травм под­ростки несут тяж­кий урон, не только физи­че­ский, но и мораль­ный, и, не видя иного выхода, пыта­ются уйти из жизни. Мно­гим из них, к сожа­ле­нию, это удается.

Итак, если у тебя есть дру­зья в группе повы­шен­ного суи­ци­даль­ного риска, ты смо­жешь им помочь при усло­вии, что будешь нахо­диться с ними в тес­ном кон­такте, будешь в курсе того, что про­ис­хо­дит в их жизни. Помни, когда ты им нужен больше всего, ты дол­жен быть рядом!

Глава вторая. Превратности возраста

Глав­ная беда взрос­лых (по отно­ше­нию к детям) заклю­ча­ется в том, что они забыли, что зна­чит быть ребенком.

Рэн­долл Джа­релл, аме­ри­кан­ский писатель

Школа — всего лишь служба

Часто на кон­суль­та­ции у пси­хо­те­ра­певта выяс­ня­ется: про­блемы, по поводу кото­рых обра­ща­ются роди­тели под­рост­ков, на самом деле появи­лись зна­чи­тельно раньше — когда ребе­нок только пошел в школу. А в ней нача­лись: новая, непри­выч­ная жизнь, жест­кий режим, обя­зан­но­сти, а глав­ное, новые вза­и­мо­от­но­ше­ния, не все­гда искрен­ние и спра­вед­ли­вые и ох как часто — недоб­ро­же­ла­тель­ные. Все это в соче­та­нии с легко воз­ни­ка­ю­щим пере­утом­ле­нием нередко при­во­дит к пси­хи­че­ским нару­ше­ниям. И рас­по­знать пер­вые их при­знаки крайне важно.

Нужно при этом не забы­вать: шести-семи­лет­ний ребе­нок, как пра­вило, не умеет еще выра­зить свои пере­жи­ва­ния, найти слова, чтобы опи­сать тягост­ные ощу­ще­ния. Пусть он и не жалу­ется на страх и тре­вогу, не гово­рит о своем подав­лен­ном настро­е­нии — об этой опас­но­сти сиг­на­ли­зи­руют изме­не­ния в его поведении.

Ребе­нок воз­вра­ща­ется из школы необычно тихий и вялый. Или, наобо­рот, он так воз­буж­ден, взвин­чен, как будто бы в нем отпу­стили пру­жину, туго сжа­тую в тече­ние несколь­ких часов пре­бы­ва­ния в школе.

Обык­но­венно очень раз­го­вор­чи­вый и даже болт­ли­вый, ваш малыш помал­ки­вает о том, что про­ис­хо­дит; ни о ком и ни о чем не отзы­ва­ется плохо — про­сто не хочет говорить.

Прежде вполне креп­кий ребе­нок регу­лярно жалу­ется на пло­хое само­чув­ствие: у него болит голова, а чаще — живот. И при этом, как пра­вило, по утрам. Исклю­чи­тельно в буд­ние дни; в суб­боту же насту­пает замет­ное облегчение.

Давно уже и днем, и ночью опрят­ный ребе­нок при­хо­дит из школы с влаж­ными тру­си­ками, вдруг мочит постель ночью.

Появ­ля­ются сна­чала еле замет­ные, но посте­пенно уси­ли­ва­ю­щи­еся непро­из­воль­ные дви­же­ния: ребе­нок смар­ги­вает, как будто бы в глаз попала соринка, мор­щит брови, хму­рит лоб, шмы­гает носом, покаш­ли­вает, пожи­мает пле­чами, сту­чит паль­цами по любой поверх­но­сти, вер­тит в руках мел­кие пред­меты, рвет в клочки вся­кую бумажку, ока­зав­шу­юся под рукой. Появ­ля­ются запинки в речи — не то чтобы прямо заи­ка­ние, но какие-то помехи.

Если вы заме­тили что-то похо­жее — прежде всего не пугай­тесь и не сер­ди­тесь. Не торо­пи­тесь объ­явить малыша хит­ре­цом, симу­лян­том и про­гуль­щи­ком, не сты­дите его, что он «такой боль­шой, а мок­рый», не одер­ги­вайте его и не тре­буйте пре­кра­тить шмы­гать носом и мор­гать, не дони­майте рас­спро­сами и не обви­няйте в скрыт­но­сти. Но не про­пу­стите тре­вож­ные симп­томы и обсу­дите их с вра­чом — когда рас­строй­ства уже появи­лись, тре­бу­ются спе­ци­аль­ные меры.

При­чи­нами таких рас­стройств, как пра­вило, ока­зы­ва­ются пси­хо­ло­ги­че­ский дис­ком­форт в школе, эмо­ци­о­наль­ные и про­чие пере­грузки. Школь­ный нев­роз — это забо­ле­ва­ние, край­ние про­яв­ле­ния кото­рого при­во­дят к пол­ному отказу ребенка от школы, фор­ми­ро­ва­нию тяже­лых стра­хов и навяз­чи­во­стей; они трудно лечатся и нару­шают раз­ви­тие ребенка.

Быть может, мы сумеем огра­дить его от ненуж­ного напря­же­ния, если назо­вем сво­ими име­нами то, что ему пред­стоит в школе, и сами выпу­та­емся из сети стра­хов и обманов.

Обман № 1. Школа — это твоя семья.

Семья для ребенка — един­ствен­ная в жизни. Семья вашего ребенка — вы. Не отда­вайте чужим людям свое сокро­вен­ное, не пере­кла­ды­вайте на них своей ответ­ствен­но­сти. Ведь школа по вашим зако­нам жить не ста­нет; да и вы, быть может, не во всем с ней согла­си­тесь. Как же быть ребенку? Любое раз­дво­е­ние нару­шает цель­ность мира, осо­бенно — мира малень­кого ребенка. Что же такое школа, если она не семья? Работа. И хороню, если работа — люби­мая и инте­рес­ная; а ведь может быть скуч­ная и посты­лая. Однако — необ­хо­ди­мая. Нужно тер­петь; тер­петь всем вместе.

Обман № 2. Учи­тель­ница — вто­рая мать.

Храни нас, Гос­поди, от учи­тель­ниц-мате­рей и от началь­ни­ков-отцов. Это, как пра­вило, маска тех, кто стре­мится пол­но­стью под­чи­нить нас себе. Учи­тель­ница, вошед­шая в роль матери, теряет чув­ство реаль­но­сти, она при­знает за собой право кон­тро­ли­ро­вать вашего ребенка во всем, а с ним — и вас. Она не доволь­ству­ется местом возле вас, она ста­ра­ется — и нередко вполне успешно — занять ваше место. А чего стоит «дове­ри­тель­ность», с кото­рой вам зво­нят из школы и сооб­щают: у вашего ребенка нашли в ранце сига­реты или что-нибудь не менее недоз­во­лен­ное? И про­сят «при­нять меры»… Назо­вем вещи сво­ими име­нами: сна­чала вашего ребенка обыс­кали, а потом на него донесли. Уяс­ните себе: это именно донос. И реа­ги­руйте — соответственно.

Очень часто мы не реша­емся взять сто­рону ребенка и объ­яс­ниться с учи­те­лями, потому что не осво­бо­ди­лись еще от соб­ствен­ного, дет­ского страха перед ними. Мы думаем: если я буду спо­рить — отыг­ра­ются на моем же ребенке. Но ведь мы испы­ты­вали страх перед шко­лой именно оттого, что наши роди­тели верили обману № 1 и обману № 2. И отда­вали нас в пол­ную власть чужим людям…

Попро­буем же выпу­таться из этих заблуж­де­ний. Школа, даже самая заме­ча­тель­ная, — это всего лишь служба.

Новая жизнь

Когда насту­пает пер­вое сен­тября, всем, у кого в доме есть пер­во­класс­ники, при­хо­дится вме­сте с ними начи­нать новую жизнь. Одни — и дети, и взрос­лые — врас­тают в нее легче, дру­гие — труд­нее. Но труд­но­сти воз­ни­кают у всех; ведь наша школа — это тра­ди­ци­онно очень жест­кая, строго нор­ма­тив­ная, с высо­кими тре­бо­ва­ни­ями к порядку и дисциплине.

К чему нужно при­вы­кать пер­во­класс­нику? Прежде всего к огра­ни­че­нию сво­боды, к необ­хо­ди­мо­сти соблю­дать режим, под­чи­няться чужим и нередко мало­сим­па­тич­ным людям, быть одним из мно­гих, а не единственным…

Ребе­нок реа­ги­рует на эти труд­но­сти так, как дети чаще всего реа­ги­руют на любую напря­жен­ную ситу­а­цию: взбу­до­ра­жен­но­стью, раз­дра­жи­тель­но­стью, дви­га­тель­ной рас­тор­мо­жен­но­стью. На это и жалу­ются учи­теля началь­ной школы: ребе­нок излишне подви­жен, болт­лив, неусид­чив, отвле­ка­ется. Все так и есть. Но ему дей­стви­тельно трудно. Чего стоит необ­хо­ди­мость не только рано встать, но и момен­тально умыться, одеться, поесть… Мы очень хорошо пони­маем соб­ствен­ные про­блемы, свя­зан­ные с пло­хим само­чув­ствием утром, если мы «совы», а не «жаво­ронки», — но не хотим посчи­таться с тем, что у раз­бу­жен­ного в семь утра ребенка точно так же, как и у нас, может кру­житься голова и под­сту­пать к горлу «отвра­ще­ние к жизни». Как часто мы злимся оттого, что не можем добу­диться его утром… Тор­мо­шим его и кри­чим; утро начи­на­ется со скан­дала… И ребе­нок отправ­ля­ется в школу взвин­чен­ным и уста­лым. Как же тре­бо­вать от него в классе сосре­до­то­чен­но­сти и послушания?

К сча­стью, мно­гие из нас пони­мают: пере­ход от сна к бодр­ство­ва­нию — дело тон­кое, и к нему сле­дует под­хо­дить с осто­рож­но­стью; нужно воз­дер­жаться от рез­кого тона, будить ребенка зара­нее, рас­тя­нув этот про­цесс минут на десять. И поста­раться быть при этом помягче…

Это мы пони­маем; но вот из-за утрен­ней еды кон­флик­туют почти все. Нам почему-то кажется, будто голод­ным ребе­нок идти в школу не может «ни в коем слу­чае». Мы кор­мим его почти насильно; и доби­ва­емся сво­его: ребе­нок поел — гло­тая зав­трак вме­сте со сле­зами. Резуль­тат тот же: за парту он сядет раз­дра­жен­ным и рас­стро­ен­ным. Почему бы нам не вспом­нить соб­ствен­ное ощу­ще­ние ран­ним утром, когда кусок не лезет в горло? Душев­ное рав­но­ве­сие с утра — вещь очень важ­ная, и цен­ность ее зна­чи­тельно выше сотни-дру­гой калорий…

Школа зача­стую тре­бует от ребенка пол­ной пере­стройки его пове­де­ния и при­вы­чек. К при­меру, как уми­ляет нас, взрос­лых, в детях их весе­лость, бой­кость, забав­ная болт­ли­вость — осо­бенно если ребе­нок един­ствен­ный в семье. Ока­зав­шись в школе, «все­об­щий люби­мец» не сразу пони­мает, что здесь дру­гие взрос­лые и вести себя нужно по-дру­гому: соблю­дать дистан­цию, не выкри­ки­вать с места, а дожи­даться, пока тебя спро­сят, да про­сто — выси­жи­вать тихо поло­жен­ное время, даже если тебе смер­тельно скучно. А при­вы­кать к новым пра­ви­лам так трудно.

Слу­ча­ется, однако, что чрез­мер­ная дви­га­тель­ная актив­ность может быть при­зна­ком пси­хи­че­ского рас­строй­ства. Рас­тор­мо­жен­ность — это нервно-пси­хи­че­ское нару­ше­ние, рас­про­стра­нен­ное очень широко; в основе его лежит орга­ни­че­ская пато­ло­гия нерв­ной системы, воз­ни­ка­ю­щая до или во время рож­де­ния ребенка. Самые раз­но­об­раз­ные фак­торы вредно вли­яют на внут­ри­утроб­ное раз­ви­тие нерв­ной системы: эмо­ци­о­наль­ные пере­грузки матери, эко­ло­ги­че­ское небла­го­по­лу­чие, любые забо­ле­ва­ния (пусть самые невин­ные, про­студ­ные), воз­дей­ствие алко­голя и нико­тина… Даже — пере­се­ле­ние матери на новое место житель­ства, не говоря о тяже­лей­ших стрес­сах при пере­се­ле­нии насиль­ствен­ном… Все это закла­ды­вает основу для нервно-пси­хи­че­ских рас­стройств буду­щего ребенка.

Рас­строй­ства эти очень часто про­яв­ля­ются дви­га­тель­ной рас­тор­мо­жен­но­стыо; и обна­ру­жи­вают себя именно в школе, когда ребе­нок ока­зы­ва­ется в тес­ных рам­ках порядка и дис­ци­плины. Ему никак не уда­ется адап­ти­ро­ваться. Такие дети вызы­вают больше всего наре­ка­ний: они мешают учи­телю, будо­ра­жат весь класс; их нака­зы­вают, от них ста­ра­ются отде­латься, им редко сочув­ствуют. А жаль! Ведь на самом деле они в бук­валь­ном смысле не вла­деют собой. И про­во­ка­ци­он­ность их пове­де­ния — лишь ответ на нера­зум­ное и жест­кое дав­ле­ние на них и в школе, и дома.

Что же делать? Понятно, что здесь роди­те­лям в оди­ночку не спра­виться. Прежде всего эту про­блему сле­дует обсу­дить с учи­те­лем. Тер­пи­мый и ква­ли­фи­ци­ро­ван­ный учи­тель может сде­лать очень мно­гое; ведь глав­ная беда таких детей — это рас­се­ян­ное вни­ма­ние и повы­шен­ная утом­ля­е­мость. Если поса­дить ребенка поближе и дер­жать его в поле зре­ния, давать ему воз­мож­ность пере­клю­чаться, не оби­жать его, а под­дер­жи­вать, — можно добиться реаль­ного успеха.

Кроме того, сего­дня в школе появ­ля­ется новая фигура: школь­ный пси­хо­лог. С его помо­щью и при его уча­стии можно создать усло­вия, когда и рас­тор­мо­жен­ный ребе­нок посте­пенно осво­ится — и смо­жет нор­мально учиться. Не исклю­чено, что потре­бу­ется совет дет­ского пси­хи­атра; не нужно этого бояться.

Дей­ствуя разумно, пред­став­ляя себе гра­ницы воз­мож­ного, обра­ща­ясь вовремя за помо­щью к спе­ци­а­ли­стам, мы сумеем вме­сте с детьми — именно вме­сте! — пре­одо­леть труд­но­сти. И быть может, дей­стви­тельно нач­нем новую жизнь.

Ученье — свет…

Сколько раз я уже имела воз­мож­ность убе­диться: даже если под­рост­ко­вая про­блема, с кото­рой обра­ща­ются в медико-пси­хо­ло­ги­че­скую кон­суль­та­цию, выгля­дит баналь­ной и обы­ден­ной, она, как пра­вило, создает в жизни всей семьи поис­тине кри­зис­ную ситу­а­цию. Что поде­ла­ешь — роди­тели зача­стую бывают уди­ви­тельно слепы и глухи ко всему, что состав­ляет суть жизни соб­ствен­ного ребенка… Так часто на гла­зах у нас шоры сте­рео­тип­ных тота­ли­тар­ных пред­став­ле­ний о вос­пи­та­нии, об обра­зо­ва­нии — и мы не видим совер­шенно оче­вид­ных вещей.

…У меня на кон­суль­та­ции девочка четыр­на­дцати лет с мамой. Про­блема как будто бы зауряд­ная: вось­мой класс, дочка совер­шенно поте­ряла инте­рес к учебе.

Мать так изму­чена и задер­гана, что выгля­дит зна­чи­тельно старше сво­его воз­раста. Девочка же про­из­во­дит впе­чат­ле­ние деся­ти­лет­ней: щуп­лая, малень­кая, с дет­ской челоч­кой… И одета как ребе­нок — она в рей­ту­зах, не в лоси­нах, а именно в дет­ских вяза­ных рей­ту­зах со штрип­ками… Неуютно же ей, должно быть, среди сверстниц.

Не успев сесть, мать эмо­ци­о­нально и довольно агрес­сивно при­ни­ма­ется жало­ваться на дочку: по всем пред­ме­там «съе­хала», учиться не желает, ответ­ствен­но­сти ника­кой… Совсем уже взрос­лая, а ей все бы в куклы играть, школу про­пус­кает, целыми днями сидит дома и смот­рит теле­ви­зор. Девочка ни сло­вом в беседу, точ­нее, в этот моно­лог не вме­ши­ва­ется только все ниже и ниже накло­няет голову и нако­нец пол­но­стью зана­ве­ши­ва­ется от меня челкой.

Мать так взвол­но­ванна, так кри­чит, что я, для того чтобы немного сни­зить напря­же­ние и не дать ей дове­сти девочку до слез, задаю несколько вполне ней­траль­ных вопро­сов: как девочка роди­лась, чем болела в пер­вый год жизни? Эффект пора­зи­тель­ный: жен­щина замол­кает на полу­слове и почти шепо­том спра­ши­вает, можно ли про­дол­жить наш раз­го­вор наедине. Отпус­каем пове­се­лев­шую девочку, и я узнаю, что моя паци­ентка — удо­че­рен­ная. При­ем­ная мать нашла ее в захо­луст­ном дет­ском доме в Сред­ней Азии, куда бро­шен­ную полу­то­ра­ки­ло­грам­мо­вую девочку отпра­вили из род­дома бук­вально уми­рать, — обо­ру­до­ва­ния для выха­жи­ва­ния недо­но­шен­ных детей в тех местах не было. Ребе­нок ока­зался живу­чим, дожил до двух лет. Тогда ее удо­че­рили. Так что ника­ких све­де­ний ни о наслед­ствен­но­сти, ни о ран­нем раз­ви­тии тол­ком нет; а то, что можно пред­по­ло­жить, — очень и очень неуте­ши­тельно. Потому-то так ужасно взвол­но­ванна и напу­гана мать из-за баналь­ных школь­ных «двоек»: а вдруг это про­яв­ля­ется дур­ная наслед­ствен­ность, врож­ден­ные пороч­ные наклонности.

Про­дол­жаем раз­го­вор втроем. Мать заметно успо­ко­и­лась, девочка уже улы­ба­ется мне из-под своей челки… И я вдруг заме­чаю: на коле­нях у этой невзрач­ной, явно отста­ю­щей в раз­ви­тии девочки сло­жены заме­ча­тель­ной кра­соты, с длин­ными гиб­кими паль­цами руки — руки, созда­ю­щие ощу­ще­ние уди­ви­тель­ного досто­ин­ства и благородства…

«Ну хорошо, — спра­ши­ваю, — в школе тебе все неин­те­ресно и не очень полу­ча­ется. А есть что-то такое, что ты любишь делать?» — «Ну конечно, — со счаст­ли­вой улыб­кой сооб­щает она. — Я шью мяг­кие игрушки». — «Точно,— под­твер­ждает мать, — и не пове­ришь, что это она сама сде­лала: игрушки про­сто как покуп­ные…» — «И еще я всех стригу и при­че­сы­ваю». — «Да, — под­хва­ты­вает мать, — пора­зи­тель­ное дело, ведь ее никто не учил. И еще, зна­ете, у меня сестра — врач. Она ей пока­зала всего два при­ема мас­сажа — так к нам весь дом бегает. Когда спина болит, она помо­гает лучше про­фес­си­о­наль­ной мас­са­жистки». Я осто­рожно инте­ре­су­юсь: «А вы не хотели бы дать девочке воз­мож­ность раз­вить эти спо­соб­но­сти? Ну хотя бы в кру­жок мяг­кой игрушки отдать?» — «Ну какой же кру­жок? Можно ли так отвле­каться? Ведь мне ее на ноги ста­вить, а у нас сплош­ные «двойки». Вот будет учиться как сле­дует, тогда…»

Ну что здесь воз­ра­зишь? Уче­ние, конечно, свет, но уче­ние — а не обя­за­тель­ное сред­нее обра­зо­ва­ние. Сама мать одна с малень­ким ребен­ком на руках, из послед­них сил сда­вала кан­ди­дат­ский мини­мум и защи­щала дис­сер­та­цию. Отча­сти и поэтому боится, что дочка «не выбьется в люди». А выбиться в люди — так она счи­тает — без школь­ного атте­стата невоз­можно. Вот она и не заме­чает, что ее дочка явно ода­рена от при­роды, не видит, как широко сей­час поле для при­ло­же­ния таких спо­соб­но­стей — нужно лишь разумно напра­вить девочку. И на время оста­вить ее в покое со шко­лой. Нужно дать ей воз­мож­ность дозреть — и она непре­менно все нагонит.

Вообще недо­но­шен­ные дети часто бывают наде­лены вся­че­скими талан­тами; но для того чтобы раз­ви­ваться гар­мо­ни­че­ски, они тре­буют очень тща­тель­ного ухода в мла­ден­че­стве. Гово­рят, что Напо­леона, родив­ше­гося весом меньше кило­грамма, пер­вый месяц про­дер­жали в вате в боль­шой пив­ной кружке. Про кружку, быть может, и сказки; но то, что выха­жи­вали его очень ста­ра­тельно, — это факт. Моя же паци­ентка узнала о том, что такое тепло и забота, лишь в два года, когда попала к при­ем­ной матери. Уди­ви­тельно ли, что в четыр­на­дцать лет она оста­ется еще ребен­ком? Ребен­ком, кото­рый стра­дает оттого, что ему навя­зы­вают чужой выбор.

Аршином общим…

Когда мы гово­рим «труд­ный ребе­нок», «ребе­нок с про­бле­мами», мы обык­но­венно имеем в виду не только слож­ный, тяже­лый харак­тер и неурав­но­ве­шен­ность, но и неваж­ные спо­соб­но­сти, неров­ные успехи в школе, а то и вовсе неуспе­ва­е­мость. Здесь как будто бы все понятно: школь­ные беды такого ребенка пред­став­ля­ются почти есте­ствен­ными. Неспо­соб­ный ребе­нок дей­стви­тельно тру­ден; однако не меньше слож­но­стей воз­ни­кает и с детьми спо­соб­ными, вундеркиндами.

Школа зача­стую выдав­ли­вает из своей среды вся­кого, кто выби­ва­ется из общего ряда, кого арши­ном общим не изме­рить. Это в первую оче­редь каса­ется детей ода­рен­ных, поскольку они зача­стую — именно из-за своей ода­рен­но­сти — имеют пси­хо­ло­ги­че­ские про­блемы и труд­нее адап­ти­ру­ются в жизни, чем дру­гие дети.

При­выч­ный образ «рас­се­ян­ного уче­ного», посы­па­ю­щего селедку сахар­ным пес­ком и раз­ме­ши­ва­ю­щего соль в ста­кане с чаем, тра­ди­ци­онно вызы­вает у нас уми­ле­ние. Но какое же раз­дра­же­ние и воз­му­ще­ние обру­ши­ваем мы на малень­кого мате­ма­тика, так и не научив­ше­гося завя­зы­вать шнурки и щего­ля­ю­щего в фут­болке, наде­той наизнанку! Ему мы почему-то отка­зы­ваем в праве быть ото­рван­ным от дей­стви­тель­но­сти, погру­жен­ным в мир умо­зри­тель­ных постро­е­ний и рас­че­тов. А ведь незре­лая пси­хика ребенка вообще менее диф­фе­рен­ци­ро­ванна, чем пси­хика взрос­лого. Ему труд­нее кон­цен­три­ро­ваться и выби­рать более или менее важ­ное для раз­мыш­ле­ния; а выбрав, делить свое вни­ма­ние между этими пред­ме­тами в «разум­ной про­пор­ции». Увле­ка­ясь, незре­лый ум бывает охва­чен этим увле­че­нием все­цело. Пове­де­ние такого ребенка зача­стую выгля­дит неле­пым, а школа на это пове­де­ние, как пра­вило, реа­ги­рует непри­ми­римо, зача­стую без­жа­лостно. Осо­бенно отли­ча­ются сверст­ники: чудака и умника назы­вают «дурач­ком» и «юро­ди­вым».

Я помню две­на­дца­ти­лет­него маль­чика, замкну­того и оди­но­кого, необы­чайно увле­чен­ного физи­кой: по-насто­я­щему ода­рен­ного. Он зани­мался в школе юного физика в МГУ, в группе, где все были старше, чем он, на три-четыре года — и даже на этом фоне выде­лялся как очень силь­ный. В своем же седь­мом классе он был хуже всех. На уро­ках физики, изне­мо­гая от скуки, а чаще — заду­мав­шись о своем, он вполне мог встать и, напе­вая что-то под нос, про­гу­ляться между рядами. Учи­тель­ница, кото­рая всех уче­ни­ков в серд­цах иначе как «чер­та­нов­скими иди­о­тами» не назы­вала, от таких его выхо­док при­хо­дила про­сто в ярость. Днев­ник маль­чика был весь испи­сан угро­зами и «послед­ними пре­ду­пре­жде­ни­ями»; ему гро­зил «вто­рой год», а то и вовсе отчис­ле­ние из школы. Конечно, это слу­чай, где необыч­ность пове­де­ния ода­рен­ного ребенка в обы­ден­ной жизни про­яви­лась в край­ней сте­пени. Здесь мне при­шлось вме­шаться как спе­ци­а­ли­сту; но ника­кое лече­ние не помогло бы, останься ребе­нок в преж­них усло­виях обу­че­ния. Маль­чик не пере­стал быть и стран­ным, и оди­но­ким; но когда он ока­зался в физико-мате­ма­ти­че­ском классе с рас­ши­рен­ной про­грам­мой, где ему раз­ре­шили экс­тер­нат и он «пере­ско­чил» сразу через два класса, мой паци­ент бро­дить во время уро­ков пере­стал: про­грамма соот­вет­ство­вала силе его интел­лекта. Он был занят, ему было инте­ресно.

Можно с уве­рен­но­стью утвер­ждать: почти нет ода­рен­ных детей в нашей школе, кто ни разу в жизни не пере­жи­вал подоб­ных трудностей.

Что же делать нам, роди­те­лям? Прежде всего — осо­зна­вать про­ис­хо­дя­щее и изо всех сил пытаться отыс­кать для сво­его ребенка под­хо­дя­щую школу. Не менее важно иметь в виду: опе­ре­же­ние в интел­лек­ту­аль­ном раз­ви­тии — к при­меру, необыч­ное и слиш­ком ран­нее рече­вое раз­ви­тие, когда малень­кий ребе­нок сып­лет целыми фра­зами взрос­лой речи, рас­суж­дает и резо­нер­ствует, как ста­ри­чок, — может быть весьма тре­вож­ным при­зна­ком. Или такая, вожде­лен­ная для нас, роди­те­лей, и столь ред­кая сего­дня страсть ребенка к чте­нию… Не обо­льщай­тесь: ино­гда чте­ние ста­но­вится у ребенка чисто меха­ни­че­ским про­цес­сом; он как гого­лев­ский Пет­рушка — читает оттого, что ему нра­вится, как буковки в слова скла­ды­ва­ются, а смысл про­чи­тан­ного усколь­зает или вовсе ему не инте­ре­сен. Ребе­нок читает все под­ряд — газеты, сло­вари, учеб­ники… Такое чте­ние имеет даже обо­зна­че­ние на про­фес­си­о­наль­ном языке — симп­том запой­ного чте­ния. И это — симп­том серьез­ного пси­хи­че­ского нару­ше­ния. Будьте вни­ма­тельны: не пере­гру­жайте ребенка интел­лек­ту­аль­ной рабо­той, не отда­вайте его раньше вре­мени в школу, кон­суль­ти­руй­тесь со спе­ци­а­ли­стом — воз­можно, вашему ребенку вообще со шко­лой лучше повре­ме­нить. Закон об обра­зо­ва­нии поз­во­ляет обу­чать ребенка и дома.

Крик о помощи

Да, именно так, кри­ком о помощи (cry for help), назвал под­рост­ко­вые попытки само­убий­ства созда­тель круп­ней­шего кри­зис­ного цен­тра для ока­за­ния помощи суи­ци­ден­там, заме­ча­тель­ный пси­хо­лог и пси­хо­те­ра­певт из Лос-Андже­леса Нор­ман Фарбероу.

Такой взгляд на попытки под­ростка обо­рвать свою жизнь верен по своей сути; даже если внешне ситу­а­ция выгля­дит иначе. Под­ни­мая на себя руку, наш ребе­нок при­бе­гает к послед­нему аргу­менту в споре с нами — к такому аргу­менту, кото­рый, по его мне­нию, не может быть не услы­шан. Не вполне еще ощу­щая непре­одо­ли­мость гра­ницы между жиз­нью и смер­тью, ребе­нок нередко пред­став­ляет себе смерть как некое состо­я­ние, име­ю­щее начало и конец. Совер­шенно искренне желая уме­реть в невы­но­си­мой для него ситу­а­ции, он в дей­стви­тель­но­сти «пред­по­ла­гает жить». И здесь нет холод­ного рас­чета, и попытки шан­тажа, неред­ких у взрос­лых, — но есть наив­ная вера: пусть хотя бы его смерть обра­зу­мит роди­те­лей, тогда окон­чатся все беды и они снова зажи­вут в мире и согласии…

Вось­ми­лет­ний маль­чишка, кото­рый пытался пове­ситься на соб­ствен­ных кол­гот­ках, но вовремя был из петли вынут, рас­ска­зы­вал мне, что решился уме­реть, потому что не было ника­кой дру­гой воз­мож­но­сти убе­дить роди­те­лей не отправ­лять его в дет­ский дом. Роди­тели, впро­чем, делать этого не соби­ра­лись: они его таким обра­зом «вос­пи­ты­вали» — очень уж много на него жало­ва­лись в школе, да и двойки получал.

«Пони­ма­ете, — гово­рит маль­чик, — иначе на них подей­ство­вать было невоз­можно. Я уж и про­ще­ния про­сил, и ревел, и ругался, и скан­да­лил — не слы­шат, и все. В дет­ский дом, гово­рят, сда­дим — будешь знать». — «И ты решил уме­реть? А что это такое, по-тво­ему, — уме­реть? Что потом будет?» — «Ну, если я умру, мама тогда уже точно пой­мет, что в дет­ский дом меня сда­вать нельзя, и все будет хорошо». — «Когда?» — «Когда смерть кончится».

По сча­стью, его из петли вынуть успели — уми­рать он соби­рался не навсе­гда; но узел из кол­го­ток затя­нул настоящий…

Что же про­ис­хо­дит с нами, если соб­ствен­ный ребе­нок не может нас дозваться? Отчего мы так глухи, что нужно ему лезть в петлю, чтобы доле­тел до нас его крик о помощи?

Созна­ние соб­ствен­ной правоты и непо­гре­ши­мо­сти (или, напро­тив, пота­ен­ные наши грехи) делают нас пора­зи­тельно нетер­пи­мыми, неспо­соб­ными без оце­нок, без осуж­де­ния и поуче­ния про­сто любить и под­дер­жи­вать соб­ствен­ного ребенка. Нетер­пи­мо­стью в той или иной мере стра­даем все мы — роди­тели сего­дняш­них под­рост­ков. Что делать, мы дети и внуки тота­ли­тар­ной эпохи; отсут­ствие толе­рант­но­сти — наша болезнь, наше несча­стье. Да, мы несчаст­ли­вые дети; и, как все несчаст­ли­вые дети, бываем злыми и очень, очень гру­быми. Выго­ва­ри­вая под­ростку, а точ­нее, выкри­ки­вая ему свои упреки, мы про­из­но­сим порой слова настолько злоб­ные и оскор­би­тель­ные, что ими поис­тине можно убить. Забы­ваем при этом или не думаем вовсе, что без­об­раз­ным своим кри­ком бук­вально тол­каем его на опас­ный для жизни поступок.

Пят­на­дца­ти­лет­няя девочка после ожога пище­вода (она выпила бутылку аце­тона во время скан­дала с мате­рью) ска­зала мне: «Я была готова на все, лишь бы заста­вить ее замол­чать, я даже выго­во­рить вам не могу, как она меня обзы­вала». Девочка не соби­ра­лась уми­рать. А годы ски­та­ний по хирур­ги­че­ским отде­ле­ниям, тяже­лые опе­ра­ции и погуб­лен­ное на всю жизнь здо­ро­вье — это цена неуме­ния и неже­ла­ния матери дер­жать себя в руках, когда ей пока­за­лось, что дочка слиш­ком ярко накрасилась…

Боюсь, снова посып­лются на меня упреки, что черес­чур резко обру­ши­ва­юсь я на роди­те­лей, что сама слиш­ком к ним нетер­пима; а уж мне, хотя бы как врачу, сто­ило бы… Всё так. Не только под­ростку трудно жить; ужи­ваться с ним взрос­лому — тоже чистое муче­ние. Но почему-то в подоб­ных ситу­а­циях руки на себя накла­ды­вают именно под­ростки — не роди­тели. Почти все­гда! И не только у нас; так назы­ва­е­мые дет­ско-роди­тель­ские кон­фликты — наи­бо­лее частая при­чина поку­ше­ния на само­убий­ство под­рост­ков во всем мире.

Что же делать? Можно ли пре­ду­пре­дить под­рост­ко­вый суи­цид? Мне кажется, можно.

Если же обсуж­дать именно эти при­меры… Когда скан­дал уже раз­го­релся, сумейте оста­но­виться, заставьте себя замол­чать — далее если вы тысячу раз правы. Испу­гай­тесь! В состо­я­нии аффекта под­ро­сток крайне импуль­си­вен. Та агрес­сия, кото­рую он про­яв­лял по отно­ше­нию к вам, момен­тально обер­нется про­тив него самого. Любой попав­шийся под руку ост­рый пред­мет, лекар­ство в вашей аптечке, под­окон­ник в вашей квар­тире — все ста­нет реально опас­ным, угро­жа­ю­щим его жизни.

И не кри­чите, не рас­пус­кай­тесь, не лейте на соб­ствен­ного ребенка грязь и помои, в кото­рых и взрос­лый захлеб­нется! Ведь ребе­нок дей­стви­тельно может поду­мать, что вы его нена­ви­дите. Он будет в отча­я­нии, а вы, оглох­нув от соб­ствен­ного крика, его крика о помощи не услышите.

«Жизнь — копейка»

Под­рост­ко­вые депрес­сии… Какие при­знаки сиг­на­ли­зи­руют об опас­но­сти их воз­ник­но­ве­ния? Насколько они опасны? Жиз­ненно важ­ные органы при этой болезни не стра­дают, от нее не уми­рают — так думают мно­гие. Какая ошибка! Депрес­сия — одна из частых при­чин под­рост­ко­вых поку­ше­ний на само­убий­ство (или, говоря про­фес­си­о­наль­ным язы­ком, суи­ци­даль­ных попы­ток). Миро­вая ста­ти­стика сви­де­тель­ствует: среди при­чин смерт­но­сти под­рост­ков само­убий­ство зани­мает тре­тье место — сразу после тяже­лых травм и неиз­ле­чи­мых врож­ден­ных болез­ней. Опас­ность под­рост­ко­вых депрес­сий в том, что их трудно вовремя рас­по­знать. Замас­ки­ро­ван­ное тече­ние этого душев­ного рас­строй­ства остав­ляет под­ростка без помощи врача; и очень часто лишь суи­ци­даль­ная попытка вынуж­дает окру­жа­ю­щих обра­титься к специалисту.

Впро­чем, под­ростки совер­шают поку­ше­ние на само­убий­ство не только в депрес­сии, как это чаще всего про­ис­хо­дит со взрос­лыми. Извест­ный рус­ский пси­хо­нев­ро­лог В. К. Хорошко заме­тил когда-то: под­ро­сток наде­лен неко­то­рыми свой­ствами харак­тера, кото­рые по самому факту сво­его суще­ство­ва­ния пред­рас­по­ла­гают к само­убий­ству. Это и край­няя измен­чи­вость настро­е­ния, взрыв­ча­тость; и неустой­чи­вая само­оценка; это и мак­си­ма­лизм, и импуль­сив­ность; это неуме­ние «выска­зать себя», поде­литься сво­ими про­бле­мами — и тем самым раз­ря­дить напря­же­ние; это и легко воз­ни­ка­ю­щие тре­вога и страх — зача­стую по ничтож­ному поводу. Есть и еще одно свой­ство под­рост­ков, кото­рое объ­еди­няет их всех в группу суи­ци­даль­ного риска — отсут­ствие созна­ния цен­но­сти чело­ве­че­ской жизни. Счи­та­ется, что по мере взрос­ле­ния лич­ность в этом смысле «дозре­вает» — и посте­пенно фор­ми­ру­ется пред­став­ле­ние о цен­но­сти чело­ве­че­ской жизни. Правда, и среди взрос­лых немало веч­ных под­рост­ков, для кото­рых и своя жизнь, и чужая — копейка; это очень опас­ные люди. Опас­ные, впро­чем, чаще для дру­гих, чем для себя… Под­ростку же соб­ствен­ная жизнь не пред­став­ля­ется слиш­ком боль­шой пла­той за то, чтобы ото­мстить обид­чику, дока­зать свою правоту, добиться спра­вед­ли­во­сти, про­де­мон­стри­ро­вать сме­лость и герой­ство, полу­чить удо­воль­ствие от рис­ко­ван­ной игры или увле­че­ния, опас­ного для здоровья.

…Четыр­на­дца­ти­лет­няя девочка две недели как из реани­ма­ции. Она — уче­ница девя­того класса под­мос­ков­ной школы; учится нор­мально. Спортс­менка, немного похожа на маль­чишку, реши­тельна и долго раз­ду­мы­вать над сво­ими поступ­ками не имеет обык­но­ве­ния. Месяц назад девочке нужно было высту­пать со своей коман­дой, и она попро­бо­вала отпро­ситься с кон­троль­ной по мате­ма­тике. (Отпро­ситься — а ведь можно было и про­гу­лять.) Учи­тель­ница, жен­щина гру­бая и упря­мая, ее не отпу­стила — и очень резко при этом отчи­тала, при всех. Надо ска­зать, что у «мате­ма­тички» сло­жи­лись напря­жен­ные отно­ше­ния со всем клас­сом; столк­но­ве­ние такого рода было далеко не пер­вым. Команда про­иг­рала. Все очень рас­стро­и­лись; моя же паци­ентка, кото­рой вообще свой­ственно пре­уве­ли­чен­ное чув­ство долга и ответ­ствен­но­сти, сочла именно себя вино­ва­той в этом про­иг­рыше. В тот же день, дождав­шись, когда дома никого не будет, она напи­сала записку: «В моей смерти прошу винить…» — и выгребла всю домаш­нюю аптечку. Дальше собы­тия раз­ви­ва­лись по обыч­ному сце­на­рию: роди­тели обна­ру­жили ее через несколько часов. «Ско­рая», дет­ская реани­ма­ция, где про­сто тво­рят чудеса,— девочка оста­лась жива. И вот мы с ней обсуж­даем случившееся.

— Да, я на самом деле решила умереть…

— Но поду­май, разве твоя един­ствен­ная жизнь не дороже всех на свете спор­тив­ных соревнований?

— Не в этом дело: ведь если б я умерла, мате­ма­тичку, навер­ное, уво­лили бы из школы?

— Веро­ятно.

— Ну вот, пусть даже ценою моей жизни, но ребята бы от нее освободились.

— А роди­тели, что было бы с ними?

— Это моя жизнь — мне и решать…

И так рас­суж­дают мно­гие мои паци­енты. Они пре­ис­пол­нены созна­ния своей правоты — и готовы без осо­бых раз­ду­мий све­сти счеты с жизнью.

Как предот­вра­тить это? Боюсь, что здесь нам при­дется погру­зиться в мечты о несбы­точ­ном. О такой школе, где нет места гру­бому и агрес­сив­ному учи­телю, где царит дух вза­им­ного ува­же­ния и сотруд­ни­че­ства, где подоб­ная ситу­а­ция про­сто не может воз­ник­нуть… Это фан­та­зия. Реаль­ность же состоит в том, что невоз­можно предот­вра­тить все под­рост­ко­вые попытки само­убий­ства. Невоз­можно потому, что под­ростки — это под­ростки. И потому, что жизнь сурова и полна раз­но­об­раз­ных труд­но­стей. Однако можно — и непре­менно нужно! — сде­лать так, чтобы попытка само­убий­ства не повто­ри­лась; ведь под­ро­сток, выйдя из реани­ма­ции, воз­вра­ща­ется в преж­нюю жизнь, с кото­рой он одна­жды уже не спра­вился. Вот здесь бы его и под­дер­жать, под­ска­зать пра­виль­ное реше­ние в труд­ной ситу­а­ции. Кроме того, не обой­тись и без про­фес­си­о­наль­ной помощи врача…

Даже если послед­ствия суи­ци­даль­ной попытки для здо­ро­вья под­ростка ока­за­лись не очень тяже­лыми, если он не попал в боль­ницу, в реани­ма­цию,— не успо­ка­и­вайте себя сло­вами, кото­рые, к сожа­ле­нию, столь часто при­хо­дится слы­шать: «Ерунда! Он хотел нас напу­гать. Это шан­таж». Не обма­ны­вай­тесь: ребе­нок под­нял на себя руку — и важно понять, что ‘толк­нуло его на такой поступок.

Мы не можем, конечно, изме­нить жизнь так, чтобы нашим детям все­гда и всюду было легко и при­ятно, чтобы их никто и нико­гда не оскорб­лял и не уни­жал. Это — уто­пия. Но вполне в наших силах обес­пе­чить ребенку тыл — сде­лать так, чтобы он все­гда знал: он все­гда необ­хо­дим нам и дорог. Под­держка в семье и любовь более всего помо­гают вос­пи­тать чув­ство цен­но­сти жизни — а это самое мощ­ное лекар­ство про­тив попы­ток самоубийства.

Горький смех

Мы про­дол­жаем раз­го­вор о том, почему и в каких ситу­а­циях под­ростки совер­шают поку­ше­ния на само­убий­ство. Необ­хо­ди­мость такого раз­го­вора оче­видна, но очень уж неве­се­лая тема… Хотя — если под­ро­сток рас­ска­зы­вает исто­рию своей суи­ци­даль­ной попытки, — исто­рия эта со счаст­ли­вым кон­цом: рас­ска­зы­вает ее он живой и невре­ди­мый. Быть может, невре­ди­мый и не вполне — но живой. Более того, зача­стую это исто­рия тра­ги­ко­ми­че­ского свой­ства, когда невоз­можно не засме­яться. Впро­чем, смех этот все­гда гор­чит: ведь в каж­дой, даже самой «несе­рьез­ной», суи­ци­даль­ной исто­рии под­ро­сток на самом деле рис­кует жизнью.

…Вот, к при­меру, шест­на­дца­ти­лет­няя девочка. Три недели назад попала в ток­си­ко­ло­ги­че­ский центр с тяже­лым отрав­ле­нием сно­твор­ными. Диа­гноз — суи­ци­даль­ная попытка. Сего­дня мы обсуж­даем с ней слу­чив­ше­еся. Прежде всего она мне сооб­щает, что уми­рать вовсе не соби­ра­лась. Это отрав­ле­ние было сво­его рода отвле­ка­ю­щим манев­ром. И потре­бо­вался он вот почему: мама купила себе рос­кош­ную и очень доро­гую блузку; и хотя уже давно почти все вещи они носят по оче­реди, об этой мама запре­тила даже меч­тать. Но удер­жаться было невоз­можно: блузку девочка конечно надела и поса­дила на нее пятно. Нату­раль­ный шелк, спору нет, вещь и кра­си­вая и цен­ная — но пятно с нее выве­сти очень трудно. Блузка ока­за­лась испор­чен­ной без­на­дежно. Нака­за­ние было неот­вра­тимо. Тут-то и при­шло в голову моей паци­ентке (сту­дентке медучи­лища): если она устроит неко­то­рый пере­по­лох с уча­стием «ско­рой помощи», мама пере­пу­га­ется и «блузку про­стит». Повто­ряю, девочка совер­шенно не соби­ра­лась уми­рать, а потому, воору­жив­шись рецеп­тур­ным спра­воч­ни­ком, решила (как «опыт­ный чело­век» и буду­щий медик) рас­счи­тать дозу сно­твор­ного так, чтобы «уме­реть не до конца». Дозу вычис­лила, таб­летки купила без вся­кого рецепта возле аптеки, напи­сала маме записку, оста­вила упа­ковки на виду и все таб­летки при­няла. Что-то не так под­счи­тала — и дело чуть было не кон­чи­лось плохо. Пере­по­лох полу­чился насто­я­щий: она имела все шансы «уме­реть до конца».

Неле­пая исто­рия… Неле­пая до смеш­ного — да только угроза для жизни была более чем серьез­ной. Здесь ярко про­яви­лись те осо­бен­но­сти харак­тера под­ростка, о кото­рых мы уже не раз гово­рили: легко воз­ни­ка­ю­щие страх и тре­вога, даже по самому ничтож­ному поводу, неадек­ват­ная оценка соб­ствен­ных воз­мож­но­стей — в дан­ном слу­чае уве­рен­ность в своей ком­пе­тен­ции в фар­ма­ко­ло­гии. И глав­ное, пора­зи­тельно бес­печ­ное отно­ше­ние к здо­ро­вью и невы­со­кая субъ­ек­тив­ная цена жизни… Подоб­ные попытки на про­фес­си­о­наль­ном языке назы­ва­ются демон­стра­тивно-шан­таж­ными; и когда такие поку­ше­ния совер­шает взрос­лый, реаль­ной опас­но­сти для жизни обычно не воз­ни­кает. В сход­ной ситу­а­ции взрос­лый чело­век все сде­лал бы так же — за исклю­че­нием одной детали: упа­ковки он оста­вил бы на виду, но при­ни­мать бы лекар­ства не стал. Под­ро­сток же — если и пла­ни­рует свое пове­де­ние, то пред­ста­вить реаль­ные послед­ствия соб­ствен­ных поступ­ков может далеко не все­гда; а опас­ность пред­при­ни­ма­е­мого дей­ствия, как пра­вило, вообще адек­ватно оце­нить не может. Угроза для его жизни в подоб­ном слу­чае — более чем реальна, а меди­цин­ские послед­ствия таких «пере­иг­ран­ных демон­стра­ций» бывают весьма тяжелыми.

Почему же так легко воз­ник у девочки пани­че­ский страх нака­за­ния? Почему по такому всего лишь житей­скому, мате­ри­аль­ному поводу? Какова предыс­то­рия этого страха? Как и за что ее нака­зы­вали раньше? Слу­ча­лось ли ей уже когда-нибудь думать о само­убий­стве как о выходе из труд­ной ситу­а­ции? Вопро­сов много, они тре­буют к себе очень серьез­ного отно­ше­ния; ведь сиг­нал о небла­го­по­лу­чии подан, хотя и по «ничтож­ному» поводу…

Кон­траст­ное вос­при­я­тие мира мешает под­ростку заме­чать полу­тона, а легко воз­ни­ка­ю­щие тре­вога и страх в соче­та­нии с пре­дель­ным эго­цен­триз­мом и наклон­но­стью к само­ко­па­нию застав­ляют его пре­уве­ли­ченно серьезно отно­ситься к соб­ствен­ным пере­жи­ва­ниям. Иро­ни­зи­ро­вать во вза­и­мо­от­но­ше­ниях с детьми сле­дует с боль­шой осто­рож­но­стью; но и не надо забы­вать, что юмор — мощ­ное ору­жие пси­хо­те­ра­пии. Вик­тор Франк л, заме­ча­тель­ный австрий­ский пси­хо­те­ра­певт, не раз гово­рил: невоз­можно помочь чело­веку выбраться из пси­хо­ло­ги­че­ского кри­зиса, если не научить его сме­яться над сво­ими труд­но­стями. Вик­тору Фран­клу можно верить: он на лич­ном опыте испы­тал, что такое жиз­нен­ные труд­но­сти и их пре­одо­ле­ние. Во время войны Франкл как еврей попал в конц­ла­герь, где про­дол­жал рабо­тать пси­хо­те­ра­пев­том. Он орга­ни­зо­вал службу пре­ду­пре­жде­ния само­убийств для заклю­чен­ных, и этот опыт пол­но­стью под­твер­дил его идею о лечеб­ных свой­ствах смеха и анти­су­и­ци­даль­ном воз­дей­ствии юмора.

Юмор и смех помо­гают пре­одо­ле­нию экс­тре­маль­ной ситу­а­ции. Под­рост­ко­вый же воз­раст экс­тре­ма­лен по своей сути; самые сме­хо­твор­ные и неле­пые кол­ли­зии под­ро­сток скло­нен рас­смат­ри­вать чрез­вы­чайно серьезно, как вопрос жизни и смерти. Если мы вме­сте с ним сумеем обна­ру­жить смеш­ное в про­ис­хо­дя­щем, мы помо­жем ему выбраться из кри­зиса. Мы посме­емся вме­сте с ним, но не будем забы­вать: как бы искус­ственны и пре­уве­ли­ченны ни каза­лись нам пере­жи­ва­ния под­ростка, угрозу его жизни они создают самую настоящую…

Свет мой, зеркальце…

Каж­дый из нас когда-нибудь в жизни пере­жи­вал шок, не узна­вая себя в зер­кале, испы­ты­вая насто­я­щее отча­я­ние от того, что выгля­дишь не так, как хоте­лось бы…

В жизни вся­кого под­ростка бывает период, более или менее дли­тель­ный, когда неудо­вле­тво­рен­ность соб­ствен­ной внеш­но­стью мучает посто­янно, мысли о своей непри­вле­ка­тель­но­сти не дают покоя, ста­но­вятся навяз­чи­выми. Под­ро­сток при­смат­ри­ва­ется к себе, много вре­мени про­во­дит у зер­кала, без конца пере­оде­ва­ется и при­че­сы­ва­ется, пыта­ется замас­ки­ро­вать замет­ные только ему изъ­яны. Пере­жи­ва­ния эти для него тяжелы и очень интимны, поде­литься ими нелегко, и осо­бенно с роди­те­лями: под­ро­сток отмал­чи­ва­ется, гру­стит или злится, сры­ва­ется на каж­дое слово. Мы же бываем в этих ситу­а­циях очень неосто­рожны и бес­тактны. Бес­тактны порой невольно: в самом деле, трудно бывает удер­жать досаду, наблю­дая за несклад­ными, поры­ви­стыми дви­же­ни­ями сво­его неук­лю­жего чада; трудно не выска­заться, видя, как нелепо он оде­ва­ется; невоз­можно бывает скрыть свое разо­ча­ро­ва­ние оттого, что твой ребе­нок выгля­дит не так, как хочется. Наши неосто­рож­ные заме­ча­ния больно его ранят; хотя, конечно, детей обе­ре­гает свой­ствен­ная этому воз­расту эман­си­пи­ро­ван­ность и вся­кого рода «бого­бор­че­ские» устрем­ле­ния к «попра­нию вла­сти авто­ри­те­тов» — и прежде всего авто­ри­тета роди­тель­ского. Это до извест­ной сте­пени хра­нит их от послед­ствий нашей без­дум­ной авто­ри­тар­но­сти; но стра­дают вза­и­мо­от­но­ше­ния, нару­ша­ется бли­зость, а в неко­то­рых слу­чаях наше слово усу­губ­ляет насто­я­щее душев­ное расстройство.

Это рас­строй­ство назы­ва­ется длинно и сложно — дисмор­фо­фо­бия и сво­дится к болез­нен­ной, чаще всего неадек­ват­ной неудо­вле­тво­рен­но­сти своей внеш­но­стью. Рас­строй­ство это доста­точно серьез­ное, оно тре­бует спе­ци­аль­ной помощи; встре­ча­ется у под­рост­ков довольно часто, хотя и про­яв­ля­ется в раз­лич­ной степени.

Те из нас, чьи дети достигли пере­ход­ного воз­раста, на соб­ствен­ном опыте могли убе­диться, сколько пере­мен в харак­тере ребенка он при­но­сит. Эмо­ци­о­наль­ная неустой­чи­вость, рез­кая смена настро­е­ния, неадек­ват­ная и неста­биль­ная само­оценка, страст­ное жела­ние быть и казаться взрос­лым, душев­ная рани­мость и неуме­ние фор­му­ли­ро­вать свои про­блемы — вот далеко не пол­ный пере­чень свойств под­ростка, меша­ю­щих ему нала­дить гар­мо­нич­ные отно­ше­ния с миром и самим собой.

Про­ти­во­ре­чи­вость и напря­жен­ность внут­рен­ней жизни под­ростка отра­жа­ется на его пове­де­нии. С ним ста­но­вится трудно ладить, порой воз­ни­кает ощу­ще­ние: едва ребенку испол­ня­ется две­на­дцать-три­на­дцать лет, в доме словно бы появ­ля­ется дру­гой чело­век. Прежде живой, болт­ли­вый, общи­тель­ный ребе­нок стал замкну­тым, мол­ча­ли­вым, стре­мя­щимся к уеди­не­нию. Чув­стви­тель­ный, лас­ко­вый и застен­чи­вый — пре­вра­тился в рез­кого, хамо­ва­того, не стес­ня­ю­ще­гося в выра­же­ниях. Нам нелегко при­спо­со­биться к новой ситу­а­ции: мы не успе­ваем пере­стро­иться. Заня­тые соб­ствен­ными пере­жи­ва­ни­ями и про­бле­мами, мы нередко совер­шенно не осо­знаем: труд­но­сти эти свя­заны с тем, что в дей­стви­тель­но­сти наш ребе­нок пере­жи­вает кри­зис. Он при­чи­няет нам боль чаще всего потому, что стра­дает сам.

Поводы для столк­но­ве­ний воз­ни­кают один за дру­гим. И разу­ме­ется, внеш­ний вид и манера оде­ваться в первую оче­редь ста­но­вится кам­нем пре­ткно­ве­ния. Мы не пони­маем, что любое суж­де­ние о его внеш­но­сти ранит под­ростка. Как пра­вило, недо­воль­ный собой, он при­ла­гает массу пота­ен­ных уси­лий, чтобы сде­лать неза­мет­ными недо­статки своей внеш­но­сти, про­яв­ляет при этом недю­жин­ную изоб­ре­та­тель­ность и отмен­ное упрям­ство. Густая челка до глаз у четыр­на­дца­ти­лет­ней девочки закры­вает пры­щики на лбу, кото­рые, по ее мне­нию, не только бро­са­ются в глаза, но и всеми обсуж­да­ются; длин­ные волосы часто нужны маль­чику, чтобы спря­тать без­об­разно, на его взгляд, тор­ча­щие уши. А слиш­ком худые руки или тол­стые ноги, «ужас­ный» нос и «дурац­кие» вес­нушки? Как с ними бороться?

Под­ро­сток оди­нок в такой борьбе: обсуж­дать с ним его труд­но­сти можно, только если про­явит ини­ци­а­тиву он сам. Война под­ростка с соб­ствен­ной внеш­но­стью зача­стую не обхо­дится без потерь. Это в первую оче­редь каса­ется стрем­ле­ния дево­чек поху­деть. Здесь нам нужно быть очень вни­ма­тель­ными. К сожа­ле­нию, нередко мы заме­чаем что-то нелад­ное, когда девочка уже теряет не только вес, но и гемо­гло­бин, когда у нее начи­на­ются голод­ные обмороки.

Как же быть? Созна­вая, что неудо­вле­тво­рен­ность соб­ствен­ной внеш­но­стью — крайне болез­нен­ный вопрос для каж­дого под­ростка, поста­ра­емся не усу­губ­лять его пере­жи­ва­ний, отне­семся к ним с пони­ма­нием. И оста­вим за ним право решать самому, как ему выгля­деть. Будем сле­дить за собой — и выска­зы­ваться о его внеш­но­сти с осмот­ри­тель­но­стью. Хорошо бы пом­нить: кра­си­вое лицо и строй­ная фигура — важ­ные, но все же не самые глав­ные чело­ве­че­ские цен­но­сти. И наш ребе­нок дол­жен быть уве­рен в нашей любви — даже когда сам он себя, «урода», ненавидит…

Лекарство от любви

Не раз мне при­хо­ди­лось сето­вать, что роди­тели отка­зы­ва­ются от воз­мож­но­сти обсуж­дать со спе­ци­а­ли­стами про­блемы их детей-под­рост­ков, что пред­по­чи­тают обхо­диться вос­пи­та­тель­ными, «домаш­ними» мерами там, где тре­бу­ется пси­хо­ло­ги­че­ская кор­рек­ция, а ино­гда помощь пси­хи­атра. Однако слу­ча­ется так, что труд­но­сти, с кото­рыми обра­ща­ются ко мне за кон­суль­та­цией, на пер­вый взгляд пред­став­ля­ются вполне житей­скими и пси­хи­атру вроде бы тут делать нечего.

— Помо­гите! — почти хором про­сят меня роди­тели четыр­на­дца­ти­лет­него маль­чика. — Он влюб­лен, и от этой его любви житья нет всей семье!

Выяс­ня­ется: маль­чик влюб­лен в свою одно­класс­ницу. Любовь его без­от­ветна; девочка не только его не поощ­ряет, но демон­стра­тивно им пре­не­бре­гает, кокет­ни­чает с дру­гими. Он же своим без­на­деж­ным чув­ством ее бук­вально пре­сле­дует: пишет письма, объ­яс­ня­ется, взды­хает, дерется с сопер­ни­ками… И не на шутку стра­дает. Исто­рия эта про­дол­жа­ется уже тре­тий год, и за это время маль­чик очень изме­нился — стал мрач­ным, раз­дра­жи­тель­ным и даже озлоб­лен­ным, утра­тил инте­рес ко всему, кроме пред­мета своей любви. Учиться стал совсем плохо, дру­зей рас­те­рял — и совер­шенно испор­тил отно­ше­ния с родителями.

— Они все про­тив меня, не хотят меня понять, а млад­шая сестра, та вообще надо мной все время изде­ва­ется! Очень мне тяжело…

Роди­тели встре­во­жи­лись уже давно; они обра­ща­лись за помо­щью к экс­тра­сенсу в один из мос­ков­ских цен­тров; экс­тра­сенс, помимо соб­ствен­ного воз­дей­ствия, пред­ло­жил пока­заться все же пси­хи­атру, сотруд­нику этого цен­тра. Тот, объ­яс­нив, что «это воз­раст­ное», назна­чил тран­кви­ли­за­торы, кото­рые маль­чик дол­жен был при­ни­мать само­сто­я­тельно, так что таб­летки он все­гда имел при себе… Когда в оче­ред­ной раз его при всех грубо отвергли, таб­летки пока­за­лись ему вер­ней­шим сред­ством нака­зать жесто­кую… При­нял он всего несколько штук, постра­дал незна­чи­тельно, но шуму наде­лал в школе много, а роди­тели кину­лись к пси­хи­ат­рам и пси­хо­ло­гам. За лекар­ством от любви? Так может пока­заться, но лишь на пер­вый взгляд.

Все дело в том, что под­ростки склонны к пере­жи­ва­ниям, кото­рые на про­фес­си­о­наль­ном языке назы­ва­ются сверх­цен­ными. Охва­чен­ность такими пере­жи­ва­ни­ями бывает столь сильна, что абсо­лютно нару­шает жизнь под­ростка: он не спит, не ест, забра­сы­вает заня­тия, дела­ется взвин­чен­ным и озлоб­лен­ным, замы­ка­ется и отго­ра­жи­ва­ется от жизни. Но ведь это, ска­жете вы, при­знаки любви во вся­ком воз­расте? А без­на­деж­ная любовь выби­вает из колеи не только подростков…

Верно, однако слу­ча­ется, что любов­ные пере­жи­ва­ния, когда они имеют сверх­цен­ный харак­тер, сви­де­тель­ствуют о нали­чии у под­ростка душев­ного рас­строй­ства, нередко весьма серьез­ного. Да, силь­ные увле­че­ния вообще под­ростку свой­ственны: это и страст­ное обо­жа­ние музы­каль­ных куми­ров, и без­огляд­ное стрем­ле­ние изме­нить свою внеш­ность, и запой­ное увле­че­ние ком­пью­тер­ными играми, и мно­гое дру­гое. Но когда такие увле­че­ния ста­но­вятся сверх­цен­ными — это тре­вож­ный при­знак; в осо­бен­но­сти если они соче­та­ются с иными нев­ро­ти­че­скими симптомами…

Так ока­за­лось и в этом слу­чае. Выяс­ни­лось, что у моего паци­ента, довольно мило­вид­ного и хорошо сло­жен­ного маль­чика, давно зреет глу­бо­кая неудо­вле­тво­рен­ность своим обли­ком: он не счи­тает себя уро­дом, но внеш­ность свою нахо­дит нему­же­ствен­ной. Лицо, как он пола­гает, тре­бует ради­каль­ной пере­делки; на мое осто­рож­ное пред­ло­же­ние отрас­тить со вре­ме­нем бороду для обре­те­ния необ­хо­ди­мой муже­ствен­но­сти он заявил: этого недо­ста­точно; един­ствен­ный воз­мож­ный выход — пла­сти­че­ская опе­ра­ция. Однако сей­час его больше бес­по­коит дру­гое: на коже появи­лась какая-то сыпь, и он боится, что зара­зился. Чем? Сифи­ли­сом — от руко­по­жа­тия… В школе есть девочка, кото­рая «ходит со всеми под­ряд»; так вот — от нее. Роди­те­лям при­знаться боится посто­янно думает об этом; поте­рял сон, и настро­е­ние совсем плохое…

Ну что ж, кар­тина посте­пенно про­яс­ня­ется. Похоже, мой паци­ент дей­стви­тельно нуж­да­ется в помощи — нев­ро­ти­че­ские страхи, сверх­цен­ные пере­жи­ва­ния, пусть не тяже­лая, но суи­ци­даль­ная попытка. Здесь тре­бу­ются и пси­хи­ат­ри­че­ское вме­ша­тель­ство, и психотерапия.

В кото­рый раз при­хо­дится убеж­даться: на пер­вый взгляд, про­блемы могут выгля­деть обы­ден­ными и сугубо житей­скими — но нужно быть насто­роже. Нужно пом­нить: душев­ное рав­но­ве­сие под­ростка очень зыбко, его чув­ства нередко не менее сильны, чем у взрос­лого. Хруп­кая пси­хика легко раз­ла­жи­ва­ется, в осо­бен­но­сти под напо­ром потря­се­ний, кото­рые несет с собой любовь, — и под­ро­сток бук­вально заболевает.

Конечно, лечить от любви вряд ли воз­можно; и уж во вся­ком слу­чае — не пси­хи­атру. Важно, однако, не упу­стить момента, когда сверх­цен­ные пере­жи­ва­ния юно­ше­ской влюб­лен­но­сти сиг­на­ли­зи­руют о пси­хи­че­ском рас­строй­стве. Тогда, веро­ятно, и о «лекар­стве от любви» можно будет подумать…

«…В эти лета мы не слыхали про любовь»

…У меня на при­еме в медико-пси­хо­ло­ги­че­ской кон­суль­та­ции мать и дочь. Жен­щина сбив­чиво и взвол­но­ванно рас­ска­зы­вает: с доч­кой у нее ост­рый кон­фликт, та «вся в любви и в рома­нах», ни о чем больше не думает, слу­шать ничего не хочет. Месяца не про­шло, как сде­лала аборт, — и вот опять ночь про­вела неиз­вестно где. Из дома два­жды уже ухо­дила… Жила по нескольку дней у подруги. На все упреки твер­дит одно: «Мы любим друг друга и поже­нимся, как только будет возможно».

Каза­лось бы, дело ясное… Вот только непо­нятно, почему мама при­вела свою дочку в медико-пси­хо­ло­ги­че­скую кон­суль­та­цию, а не в жен­скую. Подо­брать кон­тра­цеп­тив, пока­заться гине­ко­логу… Где здесь про­блема для пси­хо­те­ра­певта? Увы — она есть. И состоит она в том, что дочке едва испол­ни­лось четыр­на­дцать и учится она в вось­мом классе.

Мать про­дол­жает рас­ска­зы­вать: еще совсем малень­кой девочка была очень кокет­ли­вой, все­гда ста­ра­лась ока­заться в цен­тре вни­ма­ния маль­чи­шек, раньше сверст­ниц начала кра­ситься и наря­жаться. По всему было видно: девочка эмо­ци­о­нальна, наде­лена без­удерж­ным тем­пе­ра­мен­том — и очень свое­нравна и само­сто­я­тельна. Однако до послед­него вре­мени в семье сохра­ня­лись мир и любовь, осо­бенно во вза­и­мо­от­но­ше­ниях матери с доче­рью. Тре­ния нача­лись около года назад, когда у девочки завя­зался бур­ный роман — и не со сверст­ни­ком. Моло­дой чело­век — сол­дат, слу­жит в мос­ков­ском гар­ни­зоне. Отпус­кают его по суб­бо­там и вос­кре­се­ньям; и в эти дни девочка про­па­дает, дома не ночует… В школу ходит, но учебу запу­стила, еле-еле тянет на тройки. Дома — бес­пре­рыв­ные объ­яс­не­ния; несколько раз дело дохо­дило и до скан­да­лов, после кото­рых она опять на несколько дней исче­зала. По сча­стью, отно­ше­ния с мате­рью пол­но­стью не раз­ру­ши­лись, и, когда девочка забе­ре­ме­нела, она все же матери доверилась…

«Ты, — спра­ши­ваю, — счи­та­ешь, что мама слиш­ком тебя кон­тро­ли­рует? Злишься на нее? » — «Да нет, она же вол­ну­ется, мне ее очень жалко… И ведь дело-то только в моем воз­расте. Будь мне хотя бы сем­на­дцать, все бы только радо­ва­лись: он очень хоро­ший парень. И маме он нра­вится — она сама мне говорила…»

Да, дей­стви­тельно, ост­рее всего пере­жи­вают роди­тели кол­ли­зии, свя­зан­ные именно с сек­су­аль­ной жиз­нью под­рост­ков. Самые разум­ные и урав­но­ве­шен­ные люди теряют голову при воз­ник­но­ве­нии малей­шей про­блемы в этой сфере. Кол­лега, отец горячо люби­мой четыр­на­дца­ти­лет­ней дочери, при­бе­жал ко мне в пол­ной панике: девочка влю­би­лась, из-за романа забро­сила школу, а теперь у нее еще и задержка… Что делать? Вести к гине­ко­логу «про­ве­рять» или нет? Он сове­то­вался со всеми дру­зьями, они гово­рят: «Не может быть, у тебя же такая хоро­шая девочка». С огром­ным тру­дом мне уда­лось отго­во­рить отца от «про­верки»; при­шлось объ­яс­нять ему, насколько уни­зи­тель­ной будет подоб­ная про­це­дура для девочки. Пси­хо­ло­ги­че­ская травма в уже и без того труд­ной ситу­а­ции может ока­заться непе­ре­но­си­мой и под­толк­нуть девочку к отча­ян­ному реше­нию. Однако убе­дить его, что задержка — лич­ное дело его дочери и нельзя обсуж­дать это со всеми дру­зьями, я так и не смогла. Труд­нее же всего было втол­ко­вать ему, что и «хоро­шая» девочка может в четыр­на­дцать лет при­об­ре­сти сек­су­аль­ный опыт — и менее «хоро­шей» от этого не сде­латься. «Нет! Четыр­на­дцать лет — это рано!»

Но кто же опре­де­лит пра­виль­ный срок? У вся­кого чело­века он свой. И зави­сит от мно­гих при­чин: не в послед­нюю оче­редь от тем­пе­ра­мента, но и от ситу­а­ции в семье, от уста­но­вок и взгля­дов тех, кто окру­жает ребенка, от их вза­и­мо­от­но­ше­ний. И еще от мно­гого… Но, как бы то ни было, вся­кий чело­век, даже если он во всем от вас зави­сит, даже если он — ваш ребе­нок, заслу­жи­вает ува­же­ния к своим чув­ствам. С ним нельзя не счи­таться, его нельзя уни­жать — как бы напу­ганы и обо­злены вы ни были…

В любов­ных пере­жи­ва­ниях осо­бенно ярко про­яв­ля­ются и без­удерж­ная эмо­ци­о­наль­ность, и неустой­чи­вость настро­е­ния, и неадек­ват­ность само­оценки под­ростка. Кроме того, каж­дый из них пола­гает: его лич­ная ситу­а­ция уни­кальна, дру­гим понять ее невоз­можно; под­ро­сток погру­жа­ется в свои пере­жи­ва­ния, ста­но­вится оди­но­ким и очень-очень ранимым.

Но бывает и совсем иначе: как будто бы ника­кой любви — чув­ства, на наш взгляд, более чем поверх­ностны. И при этом — страст­ное любо­пыт­ство и стрем­ле­ние любой ценой полу­чить новые, ост­рые ощу­ще­ния; с помо­щью секса в первую оче­редь. На про­фес­си­о­наль­ном языке это назы­ва­ется сен­сор­ной жаж­дой; она раз­ви­ва­ется при рас­строй­стве вле­че­ний, свой­ственна осо­бенно воз­бу­ди­мым и неустой­чи­вым под­рост­кам и нередко явля­ется при­зна­ком пси­хи­че­ской пато­ло­гии. Откло­ня­ю­ще­еся пове­де­ние (и бес­по­ря­доч­ные связи в том числе) зача­стую может мас­ки­ро­вать под­рост­ко­вую депрес­сию. Вне­запно воз­ник­шая бур­ная сек­су­аль­ность, нару­ша­ю­щая жизнь прежде тихого и ско­ван­ного под­ростка, быть может, слу­жит сиг­на­лом о душев­ном рас­строй­стве; и тогда пси­хи­атр и пси­хо­лог, пожа­луй, дей­стви­тельно нуж­нее гинеколога.

Ситу­а­цию сле­дует обду­мать спо­койно, без паники, ведь право на лич­ную жизнь имеет вся­кий чело­век — и ваш ребе­нок в том числе. И взрос­лого любов­ные кол­ли­зии, слу­ча­ется, заго­няют в угол… Важ­нее всего — не поте­рять дове­рие ребенка: ведь непре­менно насту­пит момент, когда ему пона­до­бится ваша помощь и поддержка.

И не стоит про­ис­хо­дя­щее с ним при­ме­ри­вать на себя — ваши-то четыр­на­дцать были два­дцать, а то и трид­цать лет назад; тогда мно­гое было по-дру­гому. Иные вре­мена, иные нравы…

Доводы рассудка

Про­блемы, кото­рые при­во­дят роди­те­лей в пси­хо­ло­ги­че­скую кон­суль­та­цию, как пра­вило, таковы, что спо­кой­ным и урав­но­ве­шен­ным у нас в при­ем­ной не выгля­дит никто. Эта же жен­щина не про­сто взвол­но­ванна — она бук­вально мечется по ком­нате. Ее лицо залито сле­зами. Ворвав­шись ко мне, она зала­мы­вает руки и вос­кли­цает: «Помо­гите мне, я поте­ряла дочь!» И падает в кресло в позе край­него отча­я­ния… Спу­стя несколько минут я узнаю, впро­чем, что девочка жива-здо­рова и нахо­дится сей­час дома.

Мать рас­ска­зы­вает мне, что вза­и­мо­от­но­ше­ния с четыр­на­дца­ти­лет­ней доч­кой, до недав­него вре­мени совер­шенно луче­зар­ные, вне­запно обер­ну­лись насто­я­щей враж­дой: «Поду­майте, еще месяц назад ребе­нок сидел у меня на руках, у нас не было сек­ре­тов! А вчера она кри­чала нам с отцом, что нас ненавидит!»

…С самого ран­него дет­ства девочка была мол­ча­ли­вой, застен­чи­вой, оди­но­кой, всюду оста­ва­лась на деся­тых ролях, с тру­дом схо­ди­лась со сверст­ни­ками. Много сидела дома и очень мед­ленно взрос­лела. Неко­то­рое время назад мать заме­тила, что дочь как будто бы немного ожила — у нее забле­стели глаза, она стала весе­лее, актив­нее. Музыку девочка слу­шала и раньше; но теперь она увлек­лась какой-то осо­бен­ной груп­пой. Науш­ники пере­стала сни­мать вообще, засы­пает с пле­е­ром. Более того, напи­сала в газету, дала свой адрес, и фаны этой группы бук­вально засы­пали ее пись­мами… Так у нее появи­лись дру­зья, с кото­рыми она ведет самую актив­ную переписку.

Соб­ственно, кон­фликт с роди­те­лями раз­го­релся оттого, что те кате­го­ри­че­ски отка­за­лись отпу­стить ее сна­чала на «тусовку», а затем и на концерт.

«Она точно поме­ша­лась, обве­сила всю ком­нату их фото­гра­фи­ями! А я ей прямо ска­зала: «Неужели ты не видишь, какие они козлы! Да они про­сто деньги на таких, как ты, делают, а ты фана­те­ешь!»… Вот тут-то она и отре­зала: «Нена­вижу вас с отцом! Вы мне никто!» Мы про­сто не знаем, что делать! Одну ее не остав­ляем, в школу по оче­реди про­во­жаем и встре­чаем, глаз с нее не спус­каем. Сколько это про­тя­нется? Я и рабо­тать уже не могу — все время на нер­вах, все время слезы! А она в своей ком­нате закры­ва­ется — и без конца слу­шает эту жут­кую музыку. С нами не раз­го­ва­ри­вает; мы стали совсем чужими…»

Без­огляд­ное обо­жа­ние звезд раз­лич­ного калибра, в осо­бен­но­сти звезд музы­каль­ных, — дело обыч­ное. По всему миру фаны состав­ляют род брат­ства; они объ­еди­ня­ются в клубы, носят цвета своих куми­ров, стри­гутся и оде­ва­ются так, чтобы на них быть похо­жими во всем. Страсть эта пита­ется и вза­им­ной индук­цией; обо­жают фаны своих героев обык­но­венно толпой.

Обо­жа­ние — это нелег­кая работа, она цели­ком зани­мает и помыслы, и время, ста­но­вится обра­зом жизни. Без­удерж­ность, кон­траст­ность эмо­ций, свой­ствен­ные под­рост­кам, вну­ша­е­мость, импуль­сив­ность и недо­ста­точ­ность лич­ност­ного кон­троля создают основу для раз­ви­тия у них увле­че­ний и пере­жи­ва­ний сверх­цен­ного харак­тера. Охва­чен­ность, погло­щен­ность такими пере­жи­ва­ни­ями лишают самого под­ростка спо­соб­но­сти сколько-нибудь кри­ти­че­ски отно­ситься к объ­екту увле­че­ния — и застав­ляют его яростно защи­щаться от чьих бы то ни было попы­ток сверг­нуть кумира или хотя бы поста­вить его на реаль­ное место. В жертву своей стра­сти под­ро­сток готов при­не­сти все — и мир с роди­те­лями в том числе.

Наклон­ность к сверх­цен­ным обра­зо­ва­ниям в пси­хике свой­ственна, впро­чем, не только под­рост­кам; инфан­тиль­ная лич­ность, к при­меру, до ста­ро­сти без­оглядно пре­да­ется своим увле­че­ниям, совер­шенно не счи­та­ясь при этом с чув­ствами и пере­жи­ва­ни­ями дру­гих, даже самых близ­ких людей. Однако, как пра­вило, вме­сте с общей пси­хи­че­ской и пси­хо­ло­ги­че­ской ста­би­ли­за­цией под­ро­сток при­об­ре­тает и спо­соб­ность к более взве­шен­ному под­ходу к жизни. Куми­ров тес­нят живые люди, чело­ве­че­ские отно­ше­ния ста­но­вятся само­цен­ными, появ­ля­ются про­фес­си­о­наль­ные инте­ресы, созда­ются обо­юд­ные при­вя­зан­но­сти — под­ро­сток ста­но­вится взрослым.

Но все это в буду­щем. Теперь же наши дети покло­ня­ются чуж­дым нам богам, погру­жа­ются в транс под звуки неве­до­мых нам рит­мов, обо­жают куми­ров совер­шенно дикого, на наш взгляд, облика; они изъ­яс­ня­ются на непо­нят­ном нам языке и отго­ра­жи­ва­ются от нас наушниками.

При этом они не пере­стают оста­ваться нашими детьми! И, чтобы не стать им чужими, при­хо­дится при­ни­мать суще­ству­ю­щее поло­же­ние вещей. Конечно, в пол­ной мере про­ник­нуться вла­де­ю­щим ими чув­ством и полю­бить, к при­меру, музыку в стиле «техно», дей­стви­тельно, трудно, но вся­кое чув­ство тре­бует ува­же­ния. И потому необ­хо­димо воз­дер­жи­ваться от гру­бо­стей в адрес куми­ров — ведь любовь не выби­рают; а страсть к дово­дам рас­судка глуха…

Страсть, старая как мир

Мой паци­ент сту­дент, ему девят­на­дцать лет. Впро­чем, несмотря на совсем нема­лый рост и вполне реаль­ные усы, дать ему его годы трудно: и речь, и пове­де­ние, и манера оде­ваться — все остав­ляет впе­чат­ле­ние незре­ло­сти, неса­мо­сто­я­тель­но­сти, инфантильности.

Сам паци­ент прак­ти­че­ски ничего не рас­ска­зы­вает: прием про­хо­дит так, как будто бы он и в самом деле ребе­нок: ситу­а­цию опи­сы­вает мать. По дороге к нам «маль­чик» пре­ду­пре­дил ее: «Пусть сами дога­да­ются, что со мной про­ис­хо­дит, я буду молчать».

Мой паци­ент с самого дет­ства был нелю­ди­мым и крайне неуве­рен­ным в себе. В школе това­ри­щей сто­ро­нился, у доски отве­чать прак­ти­че­ски не мог; но пись­мен­ные работы выпол­нял отлично. В стар­ших клас­сах обна­ру­жил боль­шой инте­рес и недю­жин­ные спо­соб­но­сти к химии. Роди­тели сочли разум­ным пере­ве­сти его в базо­вую школу одного из хими­че­ских вузов, чтобы облег­чить в даль­ней­шем поступ­ле­ние в инсти­тут. Маль­чик не про­те­сто­вал, во вся­ком слу­чае вслух, хорошо про­шел собе­се­до­ва­ние — и был при­нят. В новой школе, как выяс­ни­лось, почув­ство­вал себя неуютно: тяго­тило все — и прежде всего необ­хо­ди­мость зна­ко­миться с новыми одно­класс­ни­ками; к тому же ока­за­лось, что по химии он сла­бее мно­гих. Уси­ли­лось и прежде свой­ствен­ное ему ощу­ще­ние соб­ствен­ной несо­сто­я­тель­но­сти, обост­рился и страх пуб­лич­ных выступлений.

В новой школе эти осо­бен­но­сти его харак­тера не были известны, да и возиться, с ним никому не хоте­лось: оста­ваться после уро­ков, спра­ши­вать его отдельно, при­ни­мать пись­мен­ные зачеты, когда все сдают устно. Морока… Несколько раз ему при­шлось выслу­шать рез­кие заме­ча­ния: мол, «это все фокусы, не готов, так имей сме­лость в этом при­знаться, а не молчи с несчаст­ным видом». (Правда, зна­ко­мые мотивы?) Дома он об этом ничего не рас­ска­зы­вал, тем более что и там на сочув­ствие наде­яться было нечего: власт­ная и актив­ная бабушка в свои семь­де­сят восемь еди­но­лично пра­вит домом; своей непри­спо­соб­лен­но­стью к жизни стран­но­ва­тый и замкну­тый внук ее раз­дра­жает. «Вос­пи­та­ние» про­ис­хо­дит с утра до вечера — обли­че­ниям и нота­циям нет конца. К тому же у нашего паци­ента есть млад­шая, очень бой­кая сест­рица, кото­рую ему посто­янно при­во­дят в при­мер. В общем деться ему было бук­вально некуда. Школу он стал про­пус­кать. Дома оста­ваться было нельзя — он сло­нялся по ули­цам и вскоре забрел в зал игро­вых автоматов.

Когда роди­те­лей изве­стили о том, что маль­чик про­гу­лял в школе почти целую чет­верть, при­шлось «при­ни­мать сроч­ные меры». В школу маль­чик ходить отка­зался, но сдал экс­тер­ном про­грамму деся­того и один­на­дца­того клас­сов и посту­пил в институт.

Его увле­че­ние ком­пью­тер­ными играми никого осо­бенно не встре­во­жило, ему купили ком­пью­тер. Маль­чик начал учебу в инсти­туте — и очень скоро обна­ру­жил, что и здесь ему трудно: новые люди, непо­мер­ные тре­бо­ва­ния. На душе было тяжело, отвлечься можно было лишь у ком­пью­тера (об этом он рас­ска­зы­вает сам — весьма эмо­ци­о­нально и крас­но­ре­чиво). Дей­стви­тель­ность со всеми ее непре­одо­ли­мыми, как ему пред­став­ля­лось, про­бле­мами оста­ва­лась далеко; экран ком­пью­тера надежно защи­щал его от жиз­нен­ных невзгод.

Сего­дня он отры­ва­ется от ком­пью­тера лишь нена­долго, чтобы поесть и чуть-чуть поспать. В инсти­туте оформ­лен вто­рой (и послед­ний из раз­ре­шен­ных) ака­де­ми­че­ский отпуск. Тяга играть неодо­ли­мая; у маль­чика есть ощу­ще­ние, что с ним тво­рится что-то нелад­ное… Он согла­сился на кон­суль­та­цию, он ищет помощи… и молчит.

Неуди­ви­тельно. Вир­ту­аль­ное про­стран­ство без­людно, и мой паци­ент, похоже, совсем отвык от чело­ве­че­ского обще­ния. Тем более что аути­чен он от при­роды. Чело­ве­че­ские кон­такты отни­мают у него массу душев­ных сил, а радо­сти и уте­ше­ния при­но­сят так мало, что кажется: тра­тить эмо­ции на обще­ние с живыми людьми — дело бес­смыс­лен­ное… Иное — обще­ние с ком­пью­те­ром. Он (сидя у экрана) и силен, и отва­жен, он лихо справ­ля­ется с любой про­бле­мой — одним сло­вом, моло­дец! И никто не читает нота­ций… И не нужно ни с кем разговаривать…

Конечно, всё в этой исто­рии — несо­мнен­ные край­но­сти. У необыч­ного от при­роды маль­чика воз­никла насто­я­щая пси­хо­ло­ги­че­ская зави­си­мость от игры на почве ком­пуль­сив­ного (неодо­ли­мого) вле­че­ния; зави­си­мость — сродни нар­ко­ти­че­ской. При­стра­стие к игре в этом слу­чае при­об­рело отчет­ливо пато­ло­ги­че­ский харак­тер, стало сред­ством ухода от дей­стви­тель­но­сти, фак­то­ром углуб­ле­ния аутизма юноши, задержки его пси­хи­че­ского раз­ви­тия и нару­ше­ния соци­аль­ной адап­та­ции. Однако нельзя не заме­тить, дей­стви­тель­ность, от кото­рой мой паци­ент ухо­дил, была весьма и весьма для него неуютной…

Исто­рия об игроке, одер­жи­мом само­раз­ру­ши­тель­ной стра­стью, дей­стви­тельно стара как мир… Каж­дому из нас зна­комы такие исто­рии — и не только по кни­гам. Но какое отно­ше­ние все это имеет к нашим детям? Ведь казино с рулет­кой, Блэк Дже­ком и про­чими соблаз­нами в быт наших детей пока еще не про­никло. Казино — нет, а вот ком­пью­тер или хотя бы игро­вая при­ставка есть у мно­гих. Игра же… она игра и есть. Меха­низм увле­че­ния ею оди­на­ков, во что бы чело­век ни играл: острое любо­пыт­ство, азарт, очень силь­ные эмо­ции, уход от действительности…

Не нужно думать, что ком­пью­тер­ные игры без­условно вредны. Но все же роди­те­лям надо иметь в виду: грань между страст­ным увле­че­нием игрой и болез­нен­ным к ней при­стра­стием очень тонка; ско­рее и легче ее пере­хо­дят дети несчаст­ли­вые или не вполне здо­ро­вые пси­хи­че­ски. Дети, кото­рые осо­бенно нуж­да­ются в чело­ве­че­ском тепле, под­держке, пони­ма­нии… Всего этого в мире, суще­ству­ю­щем за экра­ном ком­пью­тера, не найти. Ведь ком­пью­тер — это пусть и очень умная, но всего лишь вещь. Не чело­век.

На планете другой…

Пред­ста­ви­тели «помо­га­ю­щих» спе­ци­аль­но­стей — врачи, пси­хо­логи, закон­ники, свя­щен­но­слу­жи­тели — в своей работе обычно не пере­се­ка­ются, при­зна­вая гра­ницы сфер соб­ствен­ного вли­я­ния и не засту­пая на тер­ри­то­рию ком­пе­тен­ции дру­гого. Ведь именно зна­ние пре­де­лов соб­ствен­ных воз­мож­но­стей и сви­де­тель­ствует о про­фес­си­о­на­лизме. (Почув­ствуйте раз­ницу: вся­кого рода маги, экс­тра­сенсы, «сни­ма­тели» и «насы­ла­тели» порчи в этот спи­сок не вклю­чены совсем не слу­чайно: они готовы «исправ­лять» и «исце­лять» все на свете…)

В поле дея­тель­но­сти моих кол­лег нахо­дятся про­блемы, воз­ни­ка­ю­щие в связи с пере­жи­ва­нием чело­ве­ком раз­лич­ных кон­флик­тов: и с самим собой, и с окру­жа­ю­щими, и с поряд­ками, царя­щими в обще­стве, и с миром в целом. Пока речь идет о пере­жи­ва­ниях — это наша работа, а помощь чело­веку, в столк­но­ве­нии с миром совер­шив­шему дей­ствия, нару­ша­ю­щие соци­аль­ные нормы, понят­ное дело, вне нашей ком­пе­тен­ции. Однако ино­гда воз­ни­кают в жизни кол­ли­зии, когда соци­аль­ные нормы и обя­зан­но­сти ста­но­вятся опас­ными, они бук­вально угро­жают жизни чело­века. Так про­ис­хо­дит, если в про­ти­во­ре­чие с дей­стви­тель­но­стью при­хо­дит не он сам, но тот мир, в кото­ром он суще­ствует. Про­ис­хо­дя­щее, как пра­вило, бывает заклю­чено в зем­ные пре­делы, упо­вать на свя­щен­ника не при­хо­дится — и люди обра­ща­ются в пси­хо­ло­ги­че­скую консультацию.

…Они оба явно встре­во­жены: мать больше, маль­чик, пожа­луй, меньше. Но по всему видно — то, что слу­чи­лось, не нару­шило мира и гар­мо­нии их взаимоотношений.

Общее впе­чат­ле­ние, про­из­во­ди­мое и внеш­ним видом, и дви­же­ни­ями, и мане­рой гово­рить, и харак­те­ром речи маль­чика, можно выра­зить одним сло­вом: чуда­ко­ва­тость. Эта­кий Пага­нель в джин­сах и крос­сов­ках. Ситу­а­цию опи­сы­вает мать, а он лишь изредка вклю­ча­ется в беседу, слу­шает явно впол­слуха, погру­жен­ный в соб­ствен­ные мысли, отре­шенно вгля­ды­ва­ясь во что-то, вид­ное только ему.

Мать рас­ска­зы­вает: сын, сту­дент пятого курса тех­ни­че­ского вуза, около месяца назад был отчис­лен без права вос­ста­нов­ле­ния. В кон­фликте с дека­на­том из него, судя по всему, сде­лали козла отпу­ще­ния, и ком­про­мисса с адми­ни­стра­цией достиг­нуть не уда­лось. Исто­рия эта нача­лась не только что. Уже около двух лет маль­чик рабо­тает на кафедре инфор­ма­тики в своем же инсти­туте. Полу­чив доступ к ком­пью­тер­ной сети, он «ушел и не вер­нулся»… По види­мо­сти, ничего необыч­ного в тече­ние этих двух лет как будто бы с ним не про­ис­хо­дило: маль­чик был при­вет­лив, выгля­дел как обычно, вот только дома про­во­дил очень мало вре­мени. Роди­тели радо­ва­лись, что сын так увле­чен рабо­той и уче­бой. Он давно уже был «не с ними», а они ничего не заме­чали… Маль­чик же, посе­лив­шись в сети, забро­сил учебу совер­шенно, а когда обна­ру­жи­лась пол­ная ката­строфа, совер­шенно спо­койно под­де­лал записи в зачетке. Был раз­об­ла­чен и с трес­ком выгнан из инсти­тута. Теперь ему гро­зит при­зыв; роди­тели в панике, он всего лишь встревожен.

В вир­ту­аль­ный мир ухо­дят люди, чтобы жить там по-сво­ему пони­ма­е­мой «пол­ной» жиз­нью. Жиз­нью с соб­ствен­ным язы­ком, раз­но­об­раз­ной, бога­той впе­чат­ле­ни­ями, со мно­же­ством воз­мож­но­стей вся­кого обще­ния, широ­ким полем для науч­ных заня­тий, твор­че­ства, для зара­ботка в конце концов…

«Сеть затя­ги­вает, зна­ете ли», — гово­рит мой собе­сед­ник. Уход в систему ком­пью­тер­ных сетей на пер­вый взгляд подо­бен увле­че­нию ком­пью­тер­ными играми; однако сход­ство это лишь внеш­нее. При­стра­стие к играм подобно нар­ко­ти­че­ской зави­си­мо­сти, это, по сути дела, род бег­ства от жизни. Суще­ство­ва­ние же «в системе» — это и есть жизнь, только дру­гая. Глу­бин­ная связь ско­рее обна­ру­жи­ва­ется с былым ухо­дом моло­дежи в хиппи, панки и т. п. Кстати, это и назы­ва­лось так же — «уйти в систему». Юные при­ни­мали иной образ жизни и суще­ство­вали по соб­ствен­ным пра­ви­лам — лишь рядом с осталь­ными людьми. Жили на одной с ними пла­нете, но в своем мире. В отли­чие от сети та система (в осо­бен­но­сти дви­же­ние хиппи) была пре­дельно демо­кра­тична и обще­до­ступна: цве­ток и травку можно полу­чить и без при­ме­не­ния высо­ких тех­но­ло­гий. Жизнь в ком­пью­тер­ной сети пре­дельно эли­тарна, доступна лишь «при­част­ным тайне», интел­лек­ту­а­лам, вла­де­ю­щим уни­каль­ными навы­ками и зна­ни­ями. Впро­чем, все­об­щая ком­пью­те­ри­за­ция и реши­тель­ное повсе­мест­ное наступ­ле­ние Интер­нета откры­вает гори­зонты для самых широ­ких масс пользователей…

И все бы это оста­ва­лось далеко от порога пси­хо­ло­ги­че­ской кон­суль­та­ции, если бы воз­можно было реаль­ное сосу­ще­ство­ва­ние раз­ных миров, если бы жизнь текла в них парал­лельно, нико­гда не пере­се­ка­ясь. Но так не бывает. Впро­чем, и парал­лель­ные пря­мые в неев­кли­до­вом про­стран­стве пере­се­ка­ются. Если же про­ис­хо­дит столк­но­ве­ние парал­лель­ных жиз­нен­ных систем, люди, живу­щие в них, стра­дают непременно.

Закона об аль­тер­на­тив­ной службе еще нет; мой паци­ент ско­рее всего будет при­зван. Каково ему при­дется в сего­дняш­ней армии? Ведь там он будет почти инопланетянин…

Радикальное средство

Весна… Труд­ный сезон, труд­ный в осо­бен­но­сти для под­рост­ков. Весен­няя асте­ния, гипо­ви­та­ми­ноз, повы­шен­ная утом­ля­е­мость, пси­хи­че­ское исто­ще­ние конца учеб­ного года — и на фоне всего этого экза­ме­на­ци­он­ные пере­грузки, нер­во­трепка: для аби­ту­ри­ен­тов в связи с поступ­ле­нием в вуз, а для восем­на­дца­ти­лет­них маль­чи­ков еще и весен­ний призыв…

Больше всего весна ска­зы­ва­ется на состо­я­нии под­рост­ков, кото­рые стра­дают так назы­ва­е­мой погра­нич­ной нервно-пси­хи­че­ской пато­ло­гией, тех, чья пси­хика и при бла­го­при­ят­ных внеш­них усло­виях нахо­дится в состо­я­нии неустой­чи­вого рав­но­ве­сия. Любая жиз­нен­ная слож­ность это хруп­кое рав­но­ве­сие рушит — и зача­стую с очень тяже­лыми послед­стви­ями. Появ­ля­ются нару­ше­ния кон­цен­тра­ции вни­ма­ния, неусид­чи­вость, сни­же­ние актив­но­сти, потеря инте­реса к учебе.

В той или иной мере этот недуг можно назвать мас­со­вой про­бле­мой сего­дняш­них под­рост­ков; однако про­яв­ля­ется он по-раз­ному и в раз­ной сте­пени вли­яет на жизнь подростка.

Осо­бенно тре­вож­ной ситу­а­ция ста­но­вится с окон­ча­нием школы: жизнь вынуж­дает при­ни­мать реше­ния; а когда мы убеж­да­емся, что не можем рас­ше­ве­лить под­ростка, что его бес­печ­ность и без­от­вет­ствен­ность про­сто пора­зи­тельны, что он ко всему рав­но­ду­шен, мы нередко впа­даем в панику и готовы при­бег­нуть к любым сред­ствам, даже самым ради­каль­ным — не все­гда пред­став­ляя себе, чем при этом рискуем.

…Маль­чику, с кото­рым при­шли мать и бабушка, сем­на­дцать. Школу он пока что не закан­чи­вает, так как из обыч­ной его при­шлось пере­ве­сти в вечер­нюю: столько «нагу­лял» в девя­том классе, что до экза­ме­нов не допу­стили; не дали даже справки о том, что про­слу­шал курс. Про­блемы с ним нача­лись прак­ти­че­ски с рож­де­ния: родо­вая травма, потом неко­то­рая задержка раз­ви­тия, заи­ка­ние — и все­гда очень пло­хая рабо­то­спо­соб­ность. К тому же неусид­чи­вость, неваж­ная память и пол­ное отсут­ствие инте­реса к учебе… Однако мать при­знает: «Когда у меня была воз­мож­ность сидеть над ним, зани­маться вме­сте с ним, все-таки что-то полу­ча­лось». Но вре­мени сидеть с маль­чи­ком над уро­ками у моло­дой жен­щины не было: с мужем она раз­ве­лась рано и оста­лась с жиз­нью один на один. К тому же при­хо­ди­лось пере­ез­жать, а при­вы­кать к новой школе сыну вся­кий раз ста­но­ви­лось все труд­нее и труд­нее… Пока он был малень­ким, его можно было заста­вить ходить в школу; теперь же он взрос­лый и живет по своим законам.

— Мне там совер­шенно нечего делать, — гово­рит маль­чик, — а выгнать не выгонят.

— Что потом? — спрашиваю.

— Не знаю… Да мне все равно в армию идти…

— Да, — вклю­ча­ется мать, — это, навер­ное, един­ствен­ное средство.

— Сред­ство для чего?

— Для исправ­ле­ния его харак­тера. Жду не дождусь, когда его нако­нец забе­рут, — может, тогда за ум возьмется.

Да, мно­гим кажется: стро­гий режим, жизнь по рас­пи­са­нию, необ­хо­ди­мость вся­кую минуту делать не то, что хочется, а то, что велят, обя­зан­ность под­чи­няться дис­ци­плине — все, что опре­де­ляет армей­скую жизнь, — сде­лают то, чего не сумели сде­лать мы сами: вос­пи­тают харак­тер, научат тру­диться, заста­вят отно­ситься к жизни с подо­ба­ю­щей взрос­лому чело­веку ответ­ствен­но­стью. Но все пере­чис­лен­ное — лишь одна сто­рона медали; про дру­гую, раньше скры­тую, мы теперь знаем немало: дедов­щина, полу­го­лод­ное суще­ство­ва­ние, про­из­вол коман­ди­ров, реаль­ная угроза ока­заться под пулями… Что ж, именно такая суро­вая реаль­ность, ска­жут неко­то­рые, спо­собна зака­лить харак­тер, сде­лать из маль­чика насто­я­щего муж­чину. Спо­рить со сто­рон­ни­ками такой точки зре­ния нелегко, но все же попро­буем. Спра­вед­ли­во­сти ради нужно при­знать: жесто­кие нравы, уни­же­ние и экс­плу­а­та­ция нович­ков, млад­ших и сла­бых — реаль­ность любого закры­того заве­де­ния, будь то лагерь, тюрьма, школа-интер­нат, офи­цер­ское учи­лище или армей­ская часть. Это реаль­ность — и не исклю­чи­тельно рос­сий­ская; если Дик­кенс кажется без­на­дежно уста­рев­шим, читайте Ивлина Во. И тра­ге­дии — такие, как дове­де­ние до само­убий­ства, уве­чья, тяже­лые пси­хи­че­ские срывы, в осо­бен­но­сти в начале службы, — это тоже реаль­ность. Однако нередко бывает так, что мы сами — подобно матери моего паци­ента — по непо­ни­ма­нию, бес­печ­но­сти и без­от­вет­ствен­но­сти под­вер­гаем соб­ствен­ных сыно­вей этой опасности.

Жерт­вой жесто­кого обра­ще­ния и неустав­ных отно­ше­ний раньше всего ста­но­вится тот, кто хуже адап­ти­ру­ется к новым усло­виям, кто непо­хож на осталь­ных, кто необычно себя ведет… Кто сла­бее, нако­нец… Такой чело­век невольно про­во­ци­рует жесто­кое отно­ше­ние к себе. Это прежде всего каса­ется юно­шей с погра­нич­ной пси­хи­че­ской пато­ло­гией — именно таких, как мой паци­ент. Почему же, ска­жете вы, врач мед­ко­мис­сии воен­ко­мата при­знал его год­ным? Именно потому, что это погра­нич­ная пато­ло­гия; пока усло­вия жизни бла­го­при­ятны, пси­хи­че­ское состо­я­ние чело­века пред­став­ля­ется вполне ста­биль­ным. Для того чтобы врач на комис­сии смог пра­вильно поста­вить диа­гноз, ему тре­бу­ется исто­рия болезни, а ее нет. Роди­те­лям не при­шло в голову в связи с пло­хой успе­ва­е­мо­стью и труд­но­стями пове­де­ния ребенка свое­вре­менно обра­титься к пси­хи­атру, зато его застав­ляли, вос­пи­ты­вали, а ско­рее всего про­сто наде­я­лись, что с этим спра­вится школа… И уж если не школа, то армия — наверняка…

А помочь можно было! Ведь погра­нич­ная пси­хи­че­ская пато­ло­гия, если вовремя ее обна­ру­жить, под­да­ется ино­гда тера­пии; кроме того, пси­хо­логи раз­ра­ба­ты­вают раз­но­об­раз­ные мето­дики для кор­рек­ции пове­де­ния и обу­че­ния детей и под­рост­ков «с про­бле­мами». Дело это труд­ное, тре­бу­ю­щее усер­дия и тер­пе­ния, но не без­на­деж­ное. Так что при погра­нич­ной пси­хи­че­ской пато­ло­гии можно попро­бо­вать раз­лич­ные сред­ства; к сожа­ле­нию, ради­каль­ными они не явля­ются. Но и службу в армии таким сред­ством тоже назвать нельзя…

Глава третья. Бремя родительской любви

Роди­тели — это послед­ние на земле люди, кото­рым сле­дует иметь детей.

Сэмю­эль Бат­лер, англий­ский писатель

Мера за меру

Воз­ник­но­ве­нию дет­ских стра­хов нередко спо­соб­ствуют окру­жа­ю­щие ребенка взрос­лые. Чаще всего — невольно; но слу­ча­ется, роди­тели реша­ются запу­ги­вать детей вполне созна­тельно, пола­гая, что страх — это инстру­мент вос­пи­та­ния. Мно­гие думают: доби­ва­ясь без­ого­во­роч­ного пови­но­ве­ния, мы осу­ществ­ляем искон­ное роди­тель­ское право на власть — и дей­ствуем детям во благо. Мно­гие пола­гают, что без нака­за­ний ино­гда не обой­тись; но нака­за­ния бывают раз­ные. Посту­пая жестко, уни­жая и запу­ги­вая ребенка, мы рис­куем нане­сти ему тяже­лую пси­хи­че­скую травму.

Нет более глу­бо­ких душев­ных ран, чем те, что чело­век полу­чает в дет­стве, от роди­те­лей. Эти раны не зажи­вают всю жизнь, вопло­ща­ясь в нев­ро­зах, депрес­сиях и раз­но­об­раз­ных пси­хо­со­ма­ти­че­ских болез­нях. Все ска­зан­ное прежде всего отно­сится к нака­за­ниям с при­ме­не­нием силы, телес­ным наказаниям.

Агрес­сив­ность роди­те­лей, стрем­ле­ние непре­менно насто­ять на своем, пусть даже и силой, может вызвать очень тяж­кие послед­ствия. Не так давно ко мне обра­ти­лась мать четыр­на­дца­ти­лет­него маль­чика с «типич­ной» про­бле­мой: отка­зы­ва­ется ходить в школу. Маль­чик очень слав­ный, разум­ный, немно­го­слов­ный, хорошо раз­ви­тый умственно, начи­тан­ный — был явно подав­лен и искал помощи. Он объ­яс­нил мне: в школе у него все бла­го­по­лучно, к нему рас­по­ло­жены, да и труд­но­стей с уче­бой у него нет. Про­блема в том, что вся­кий раз, под­ходя к порогу школы, он испы­ты­вает пани­че­ский страх со всеми объ­ек­тив­ными при­зна­ками паники: серд­це­би­е­нием, холод­ным потом, дро­жа­нием рук и т. п. Пре­одо­леть страх, как ни ста­ра­ется, не может, а потому раз­во­ра­чи­ва­ется и воз­вра­ща­ется домой; там посте­пенно успо­ка­и­ва­ется, отвле­ка­ется чте­нием. Страхи появ­ля­ются уже около года; и вот теперь, когда убе­дился, что сам с ними не спра­вится, про­сит ему помочь.

Для того чтобы помочь, нужно поста­раться отыс­кать, быть может, дав­ниш­нюю пси­хи­че­скую травму. В длин­ных наших бесе­дах посте­пенно выяс­ни­лось: отец маль­чика, чело­век гру­бый и взрыв­ча­тый, жестоко нака­зы­вал его, пер­во­класс­ника, за малей­шую школь­ную про­вин­ность. Семи­лет­ний маль­чик жил почти что в посто­ян­ном страхе, под угро­зой нака­за­ний и уни­же­ний. Ведь его и били… Это оста­лось в про­шлом; роди­тели разо­шлись, он сам под­дер­жал мать в реше­нии о раз­воде. Раз­вод состо­ялся год назад, он не был мир­ным, тяже­лых пере­жи­ва­ний хва­тало всем. После эмо­ци­о­наль­ного напря­же­ния, как это часто слу­ча­ется, насту­пил не покой, но подав­лен­ность и асте­ния (ведь нужно пом­нить, что это — под­ро­сток со свой­ствен­ными пере­ход­ному воз­расту эмо­ци­о­наль­ной неустой­чи­во­стью и наклон­но­стью к депрес­сии). Тут-то и дала знать о себе дав­ниш­няя рана; про­яви­лась «школь­ная фобия», оче­вид­ных при­чин для кото­рой теперь вроде бы не было. Он ведь хорошо учился, и в школе к нему все отно­си­лись дружелюбно.

«При­ме­ряя» опи­сан­ную исто­рию на себя, мно­гие из нас ска­жут: «Это не про меня, ведь здесь — наме­рен­ная жесто­кость!» Да, до наме­рен­ной жесто­ко­сти мы, слу­ча­ется, не дохо­дим… Но как часто мы в ситу­а­ции кон­фликта под­ни­маем руку на ребенка, не давая себе труда сдер­жаться, едва кон­ча­ются сло­вес­ные аргу­менты или нет сил (жела­ния?) их отыс­ки­вать. Нам кажется, что аффект изви­няет нас, что под горя­чую руку можно дать опле­уху за хам­ство и непо­слу­ша­ние. Но мы не заду­мы­ва­емся о том, что физи­че­ские нака­за­ния в любом слу­чае уни­зи­тельны для ребенка. И для него неважно, воз­буж­дены мы при этом или нет… Уди­ви­тель­ное дело: на ребенка под­ни­мают руку даже те, кто во «взрос­лой» жизни и мухи не оби­дит. Быть может, мно­гие из нас опом­ни­лись бы, уви­дев сво­ими гла­зами изби­тых роди­те­лями детей в при­ем­ном покое дет­ской боль­ницы. Как это ни печально, но при­хо­дится при­знать: если и есть раз­ница между пре­сло­ву­той опле­ухой за хам­ство и ото­рван­ным ухом у ребенка — жертвы жесто­кого обра­ще­ния роди­те­лей, то это раз­ница лишь коли­че­ствен­ная: суть дела — одна.

Конечно, в семье воз­ни­кают бес­счет­ные кон­фликты, и дети очень часто их сами про­во­ци­руют. Они, наши дети, бывают совер­шенно невы­но­симы — никто не застав­ляет нас так стра­дать, как они. Это и понятно: они же одной с нами крови и никому не видны так ясно наши сла­бо­сти, как им. Мы же устаем, «ника­ких нер­вов не хва­тает!» Само­об­ла­да­ние может изме­нить вся­кому, но если вы не спра­ви­лись с собой, если под­няли руку на ребенка — не про­щайте себе этого! Мучай­тесь, каз­ни­тесь, помните, что при­чи­нили ему реаль­ный вред. Быть может, в сле­ду­ю­щий раз это оста­но­вит вашу руку…

Если же вы счи­та­ете при­ме­не­ние физи­че­ских нака­за­ний необ­хо­ди­мой и про­ве­рен­ной вре­ме­нем вос­пи­та­тель­ной прак­ти­кой, если вы пола­га­ете, что только в страхе можно вос­пи­тать из ребенка силь­ную лич­ность, не удив­ляй­тесь, когда вну­шен­ный вами ребенку страх обер­нется жесто­ко­стью — и обра­тится про­тив вас же. Ведь ска­зано: «Вашею мерой вам и отмерится».

Последняя жертва

В труд­но­стях пове­де­ния детей и под­рост­ков часто отзы­ва­ются про­блемы самих роди­те­лей, обычно ухо­дя­щие кор­нями в их соб­ствен­ное дет­ство. Это вроде бы столько раз уже было повто­рено не только про­фес­си­о­на­лами — пси­хи­ат­рами, пси­хо­ло­гами, пси­хо­ана­ли­ти­ками… Лите­ра­тура, театр, кино бес­ко­нечно обсуж­дают неста­ре­ю­щую тему: как грехи отцов обру­ши­ва­ются на головы детей. Грехи — не обя­за­тельно то, что пря­мо­ли­нейно тол­ку­ется лишь как дур­ные поступки; это — все то тяж­кое, пере­жи­тое роди­те­лями в дет­стве, что раз­ру­шает гар­мо­нию чело­ве­че­ских отно­ше­ний, под­ры­вает дове­рие, извра­щает любовь… И так из поко­ле­ния в поко­ле­ние… Потому-то и ока­зы­ва­ется, что обычно нару­ше­ния пове­де­ния под­рост­ков, по поводу кото­рых обра­ща­ются в пси­хо­ло­ги­че­скую кон­суль­та­цию, не состав­ляют сути про­блемы, они явля­ются лишь ее анту­ра­жем, внеш­ним ее оформ­ле­нием. Спе­ци­а­ли­сту вскоре ста­но­вится ясно: если помо­гать только под­ростку, то помощь эта может ока­заться пал­ли­а­тив­ной, симп­то­ма­ти­че­ской — подобно лекар­ству от голов­ной боли, кото­рое, лишь вре­менно сни­мая боль, никак не воз­дей­ствует на при­чину болезни.

Точно так и с под­рост­ко­выми про­бле­мами. Вот только трудно осо­знать роди­те­лям, сколь пагубно воз­дей­ствуют на пси­хику детей их соб­ствен­ные роди­тель­ские ком­плексы, нега­тив­ные пере­жи­ва­ния, дур­ные настро­е­ния, раз­дра­же­ние, озлобленность…

…Передо мной неболь­шого роста, неста­рая еще жен­щина. Она так активна, так громко раз­го­ва­ри­вает, что про­из­во­дит впе­чат­ле­ние чело­века-горы в юбке. Она при­шла пого­во­рить о своей четыр­на­дца­ти­лет­ней дочери. Родила она ее в сорок лет: «Поду­майте, какую обузу на ста­ро­сти лет наве­сила на себя!» Эта жен­щина ведет очень актив­ную жизнь: она вла­деет мага­зи­ном, тор­говля идет успешно, дело ей по душе, у нее все отлично полу­ча­ется. Стар­шая дочь давно не достав­ляет хло­пот: вполне обес­пе­чена, живет отдельно, отно­ше­ния с ней пре­крас­ные. Мужу за шесть­де­сят, он почти круг­лый год про­во­дит на даче: обо­жает копаться в земле, неве­ро­ятно гор­дится соб­ствен­ными ово­щами и фрук­тами, заго­тав­ли­вает их на зиму — сло­вом, всем дово­лен, ничего от жены не тре­бует, делами зани­маться не мешает. Не мешала до неко­то­рых пор и млад­шая дочка. Однако в послед­нее время отби­лась от рук: гру­бит, скрыт­ни­чает, школу про­гу­ли­вает, тас­кает из дому деньги, все время рвется на улицу. «Мне с тобой дома душно!» — гово­рит она матери. «Я ей, конечно, когда я дома, спуску не даю, все про­ве­ряю, за малей­шую про­вин­ность обя­за­тельно нака­зы­ваю — я жен­щина вспыль­чи­вая, рука у меня тяже­лая. Меня в дет­стве тоже дер­жали в стро­го­сти, я пик­нуть не смела; а вот моя бун­тует, или врет, или скан­да­лит, а то и вовсе из дому убе­жать грозится…»

«Как вы дума­ете, — спра­ши­ваю, — почему так про­ис­хо­дит?» — «Мало ей вни­ма­ния уде­ляю, сле­дить за ней мне ведь неко­гда, я все время в мага­зине. Так что, видно, при­дется все бро­сить, мага­зин про­дать… Но я для ребенка на все готова, даже вот на такую послед­нюю жертву. Вы только ска­жите, помо­жет это ей или нет?»

Думаю, что нет. Девочка вряд ли оце­нит ее жертву. Мощ­ный тем­пе­ра­мент и напор матери, цели­ком направ­лен­ный на то, чтобы «все про­ве­рять», непре­менно вызо­вет у дочери силь­ней­шее про­ти­во­дей­ствие и сопро­тив­ле­ние. Мать при этом будет чув­ство­вать себя выбро­шен­ной из жизни, потому что в ее пони­ма­нии вся жизнь была заклю­чена в ее биз­несе — и его-то она готова при­не­сти в жертву. А вме­сто бла­го­дар­но­сти: «Мне с тобой душно!»

Роди­те­лям при­хо­дится отка­зы­ваться ради детей от мно­гого; однако бес­смыс­лен­ные жертвы не при­но­сят сча­стья никому.

Тупик? Ситу­а­ция конечно же слож­ная, но совер­шенно без­на­деж­ной мне не кажется — и именно потому, что мать усо­мни­лась в своей правоте, иначе она не пошла бы к пси­хо­логу. Она при­несла бы послед­нюю жертву, раз­ру­шила бы свою соб­ствен­ную жизнь, и в этих зава­лах задох­ну­лись бы обе — и мать, и дочь…

Без вины виноватые

Нам уже не раз при­хо­ди­лось гово­рить, как важна для пози­тив­ного раз­ви­тия ребенка система семей­ного вза­и­мо­дей­ствия, осно­ван­ная не только на есте­ствен­ной род­ствен­ной при­вя­зан­но­сти, но и на вза­им­ном соблю­де­нии «прав лич­но­сти», сотруд­ни­че­стве, готов­но­сти к диа­логу… Иными сло­вами, речь идет о демо­кра­ти­че­ском устрой­стве семьи, фун­да­мен­том кото­рого явля­ется «при­ня­тие» — фено­мен, опи­сан­ный одним из созда­те­лей гума­ни­сти­че­ской пси­хо­ло­гии Кар­лом Род­жер­сом. В этой тра­ди­ции чело­век при­ни­ма­ется самим собой и дру­гими как само­цен­ность, во всей пол­ноте своих изъ­я­нов и досто­инств, при­ни­ма­ется цели­ком таким, каков он есть. Именно атмо­сфера при­ня­тия создает опти­маль­ные усло­вия для раз­ви­тия в ребенке зало­жен­ного при­ро­дой — даже если эти ресурсы очень и очень бедны.

…Пер­вое, что бро­са­ется в глаза, — это рази­тель­ное несо­от­вет­ствие внеш­но­сти моей паци­ентки и ее воз­раста. Очень рос­лая, тол­сто­ва­тая, она фигу­рой напо­ми­нает взрос­лую жен­щину, лицом же — не вполне проснув­ше­гося ребенка, не тянет и на свои три­на­дцать. Дви­га­ется и гово­рит мед­ленно; видно, что обду­мы­ва­ние любого, пусть самого неслож­ного вопроса для нее нелег­кая задача. Мать явно не рас­по­ло­жена, как она выра­жа­ется, «тянуть резину» — машет на дочку рукой и берет ини­ци­а­тиву на себя.

— Вот так все­гда, я все сама, все за нее делаю! И в школе за нее учусь.

— Ей дей­стви­тельно должно быть трудно поспе­вать за дру­гими детьми… Как она справляется?

— Она? Она никак не справ­ля­ется, все из-под палки, все с боем! Если бы я не боро­лась, разве она дотя­нула бы до седь­мого класса?

— Но, может быть, ей нужно по спе­ци­аль­ной про­грамме учиться?

— Это что, в школу для дура­ков ее отдать? Нет, у нас сроду в семье такого не бывало. Но, вы зна­ете, я не о школе хочу пого­во­рить — там я со всеми спра­ви­лась! С доч­кой сла­дить никак не могу! А ведь я ей спуску не даю, за все нака­зы­ваю… Но вот — недоглядела!

Мать рас­ска­зы­вает: в послед­нее время девочка очень изме­ни­лась, пере­стала быть покор­ной и бес­сло­вес­ной, не хочет без­ро­потно сно­сить нака­за­ния и побои, сде­ла­лась мрач­ной, огры­за­ется, слу­шает тяже­лый рок… И — ухо­дит из дому. Она сло­ня­ется по ули­цам, заго­ва­ри­вает с про­хо­жими, про­сит заку­рить. Около месяца назад увя­за­лась за каким-то муж­чи­ной «пого­во­рить», заехала, бесе­дуя с ним, в дале­кий район. Он ее не тро­нул, дал денег на обрат­ную дорогу и отпра­вил домой. Девочку нака­зали; на вопрос, почему она ухо­дит, ска­зала только, что дома ее не любят, а на улице «люди доб­рые». Несколько дней назад опять ушла, возле вок­зала встре­тила парня, попро­сила заку­рить… Он уго­стил ее пивом, повел к себе, и там, гово­рит мать, под­жи­мая губы, «про­изо­шло то, что про­ис­хо­дит между муж­чи­ной и жен­щи­ной, ну вы понимаете!»

— Как вы об этом узнали?

— Я все из нее выбила.

— Он угро­жал тебе? — спра­ши­ваю девочку.

— Да нет, он такой добрый.

— А ты ска­зала ему, сколько тебе лет?

— Он не спрашивал.

— Мы пони­маем, — вме­ши­ва­ется мать, — что наси­лия-то и не было, но все равно в мили­цию заявили. Уже есть и дело, и ста­тья. Если бы я знала, что он за чело­век, может, и заяв­лять бы не стала, ему два­дцать пять, с бабуш­кой и с сест­рен­кой живет — опе­кун, один рабо­тает. Но все равно, раз вино­ват — пусть отве­чает! Я к вам при­шла, чтобы спро­сить: почему так у нас полу­чи­лось? Ведь я все время за дочь боро­лась. Мне гово­рили: у нее задержка раз­ви­тия, а я не сда­ва­лась, решила — все равно добьюсь, будет не хуже дру­гих. Столько сил поло­жила! А она теперь еще гово­рит, что вообще жить не хочет… Ну почему?

Вопрос, по всему видно, мучи­тель­ный для матери. Мучи­тель­ный потому, что ее раз­ди­рает про­ти­во­ре­чие между есте­ствен­ным чув­ством при­вя­зан­но­сти и жало­сти к своей явно ущерб­ной девочке и озлоб­ле­нием — из-за невоз­мож­но­сти при­нять ее такой, какая она есть, любить ее без усло­вий. Мать оже­сто­чи­лась в борьбе — и вряд ли пове­дет себя мило­сердно с «насиль­ни­ком», хотя пре­красно пони­мает, что наси­лия, в сущ­но­сти, не было… Соб­ствен­ную дочь она в пылу борьбы выпих­нула на улицу на поиски «доб­рого чело­века». Недо­раз­ви­тая и несчаст­ли­вая девочка про­сто не могла не стать «жерт­вой». Мать непре­менно рас­пра­вится с обид­чи­ком; и, когда этого два­дца­ти­пя­ти­лет­него бол­вана осу­дят (а его ско­рее всего осу­дят — девочке-то всего три­на­дцать), на улице, быть может, ока­жется и его млад­шая сест­ренка, ведь он — един­ствен­ный кормилец…

Осторожно, вирус!

Всем известно, как легко и про­сто можно под­хва­тить не только респи­ра­тор­ную или какую-нибудь еще инфек­цию; однако не менее при­лип­чивы и раз­лич­ные эмо­ци­о­наль­ные «заразы». Пере­да­ются они чаще всего детям от взрос­лых — а послед­стви­ями подоб­ного зара­же­ния бывают эмо­ци­о­наль­ные и пси­хи­че­ские рас­строй­ства, нару­ше­ния пове­де­ния, иска­же­ния характера.

Стал­ки­ваться с чем-то подоб­ным при­хо­ди­лось навер­няка каж­дому. Кто же не пом­нит, как он хохо­тал вме­сте со всеми, — в то время как на душе было вовсе не весело. О том, как момен­тально рас­про­стра­ня­ется страх и паника в толпе, мы тоже знаем отлично. Пере­жи­вали мы и зара­же­ние мас­со­вым энту­зи­аз­мом. Эмо­ци­о­наль­ная реак­ция воз­ни­кает помимо воли, логи­кой не пове­ря­ется. Такой про­цесс на про­фес­си­о­наль­ном языке пси­хи­ат­ров назы­ва­ется инду­ци­ро­ва­нием. Инду­ци­ро­ван­ными бывают не только эмо­ци­о­наль­ные реак­ции, но и пси­хозы, мас­со­вые в том числе; они-то и ста­но­вятся при­чи­ной таких, к при­меру, акций, как кол­лек­тив­ные само­убий­ства в сектах.

Не нужно, впро­чем, думать, что это — нечто из ряда вон выхо­дя­щее и неве­ро­ятно далеко от того, что про­ис­хо­дит в наших с вами семьях.

…Обык­но­вен­ный прием в пси­хо­ло­ги­че­ской кон­суль­та­ции и вполне обы­ден­ная ситу­а­ция: мама с доч­кой-под­рост­ком шест­на­дцати лет. Девочка мол­ча­ли­вая, с бед­но­ва­той мими­кой, блед­ная; однако в раз­го­вор всту­пает и посте­пенно ожив­ля­ется. Она рас­ска­зы­вает: вот уже около полу­года чув­ствует себя подав­лен­ной и оди­но­кой, на всех оби­жа­ется и совсем ничему не раду­ется. В школе — отда­ли­лась от ребят, вне школы при­я­те­лей нет; так что сидит она все время дома одна и ни с кем не обща­ется. Очень скучно и тоск­ливо настолько, что порой кажется — и жить неза­чем… На про­тя­же­нии моего с девоч­кой раз­го­вора мать несколько раз поры­ва­лась всту­пить в него, но до поры до вре­мени мне уда­ва­лось ее удер­жи­вать: девочку нельзя было пере­би­вать. Однако в этот момент мать в наш раз­го­вор бук­вально ворва­лась. Со сле­зами на гла­зах, рас­крас­нев­ша­яся, ломая руки, она запри­чи­тала в голос: «Вы не можете себе пред­ста­вить, какой это ужас! Она одна, совсем одна, никто ей не зво­нит, она в пол­ной изо­ля­ции! И вы зна­ете, она посто­янно думает о смерти! У нее насто­я­щая депрес­сия! Я про­сто места себе не нахожу, плачу все время. Я все ее спра­ши­ваю: ну чего тебе не хва­тает, почему ты ни с кем не можешь общаться? Что это за гор­дость такая, почему тебе никто не нра­вится? И маль­чика у тебя нет! А ведь летом, в деревне, ее было домой не дозваться, все в ком­па­нии… А как домой при­е­хала, все одна да одна; я про­сто места себе не нахожу!»

Она выпа­ли­вает это без пауз, всхли­пы­вая и раз­ма­зы­вая по лицу краску с глаз. Девочка оста­ется невоз­му­ти­мой, смот­рит на мать устало и обре­ченно, она явно выслу­ши­вает все ска­зан­ное не в пер­вый раз…

Не без уси­лий оста­но­вив этот бур­ный поток, про­дол­жаю общий раз­го­вор. Однако когда я заме­чаю, что девочке при­дется неко­то­рое время при­ни­мать лекар­ства, мать снова раз­ра­жа­ется рыда­ни­ями: «Я ужасно боюсь таб­ле­ток! Это может быть вредно для глаз, а ведь она прак­ти­че­ски совсем не видит!»

Девочка без очков — быть может, у нее линзы? При­смат­ри­ва­юсь — нет. Осто­рожно инте­ре­су­юсь: что же у нее такое с глазами?

— У нее миопия!

— И сколько единиц?

— Минус два! Пред­став­ля­ете себе, когда она смот­рит теле­ви­зор, щурится так, что не видно глаз!

— Может быть, ей про­сто нужны очки?

Вот так и течет наша кон­суль­та­ция — на фоне непре­кра­ща­ю­щейся исте­рики матери, исте­рики, похоже, состав­ля­ю­щей посто­ян­ный фон жизни моей пациентки.

Уди­ви­тельно ли, что она затосковала?

…Хотя эта исто­рия и выгля­дит гро­тес­ком — весьма, впро­чем, мрач­ным, — в ней нет ничего неве­ро­ят­ного. Пре­уве­ли­чен­ная тре­вога за ребенка мно­гим из нас пред­став­ля­ется истин­ным выра­же­нием роди­тель­ской любви и само­от­вер­жен­но­сти. Но ведь тре­вога и страх чрез­вы­чайно зара­зи­тельны — в осо­бен­но­сти если они исхо­дят от таких авто­ри­тет­ных в жизни ребенка пер­сон, как роди­тели: «Если мама боится и тре­во­жится, что я не смогу хорошо учиться, зна­чит, я дей­стви­тельно не смогу! Навер­ное, потому, что я идиот!» Вот логика ребенка. И чем силь­нее роди­тель­ская тре­вога, тем тверже он уве­ряет себя в том, что ни на что не годен. Его само­оценка дела­ется все более и более шат­кой. Ребе­нок и на самом деле пере­стает справ­ляться с уче­бой — но не потому, что он не спо­со­бен с нею спра­виться, а потому, что не верит в себя, не пыта­ется делать уси­лий; он изна­чально настроен на провал.

Ну а дальше как снеж­ный ком: за неуспе­хом сле­дуют «вос­пи­та­тель­ные» санк­ции — упреки в лени, нажим, нака­за­ние. Все это лишь под­твер­ждает уве­рен­ность ребенка в том, что он не только идиот, но еще и лен­тяй, эго­ист, и про­чее, и про­чее, и прочее…

А с чего все начи­на­лось? С роди­тель­ской любви и самоотверженности!

Почему же так про­ис­хо­дит? Что же такое роди­тель­ская любовь, если она столь раз­ру­ши­тельна? Любовь ли это? В чем сущ­ность болез­нен­ной тре­воги за ребенка? На любовь, во вся­ком слу­чае, она похо­дит менее всего: ведь роди­тель­ская тре­вога бук­вально не дает ему жизни, душит его.

По сути дела, это под­спуд­ное, зача­стую неосо­зна­ва­е­мое стрем­ле­ние вла­деть своим ребен­ком без­раз­дельно, быть для него всем, сде­лать его от себя пол­но­стью зави­си­мым, опе­кать и кон­тро­ли­ро­вать его во всех сфе­рах жизни. При такой системе вза­и­мо­от­но­ше­ний нет места ни соб­ствен­ному его выбору, ни его ини­ци­а­тиве, ни его сво­боде. А тре­вога обле­кает эти, в сущ­но­сти, мало­сим­па­тич­ные побуж­де­ния в свет­лые одежды роди­тель­ской любви, заботы и жерт­вен­но­сти. Такие вза­и­мо­от­но­ше­ния, как пра­вило, мучи­тельны; ведь в основе своей они нездо­ровы, пато­ло­гичны. При­чи­ной этой пато­ло­гии явля­ется осо­бый вирус, вирус авто­ри­тар­но­сти. Он вызы­вает тяже­лые забо­ле­ва­ния, кале­ча­щие душу, ковер­ка­ю­щие лич­ность и харак­тер. Кроме того, авто­ри­тар­ный тип вза­и­мо­от­но­ше­ний в семье транс­ли­ру­ется из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Про­ис­хо­дит нечто вроде мута­ции: неуве­рен­ность в себе, бес­по­мощ­ность, неуме­ние быть сво­бод­ным и счаст­ли­вым пре­вра­ща­ются в насле­ду­е­мые черты характера.

Осто­рожно, вирус этот зара­зен как ника­кой другой!

Враги

Суж­де­ние о том, что семья как обще­ствен­ный инсти­тут пере­жи­вает кри­зис, давно уже стало общим местом. Во всем мире тра­ди­ци­он­ную, с роди­те­лями и детьми, живу­щими под одной кры­шей, семью извне тес­нят дру­гие общ­но­сти, а изнутри разъ­едают непо­ни­ма­ние, кон­фликты, война поко­ле­ний, вза­им­ная враждебность.

Осо­бенно это заметно в Рос­сии, что ни странно: все усто­яв­ше­еся силь­нее шата­ется в период перемен.

При­зе­ми­стый, осно­ва­тельно сби­тый сруб пат­ри­ар­халь­ной рус­ской семьи обвет­шал и рас­сохся; в щели заду­вает ветер с запада, по углам гуляют сквоз­няки и выме­тают наружу мусор непри­я­тия, уни­же­ний, жесто­ко­сти. Вопреки тра­ди­ции сор выно­сится из избы, рас­кры­ва­ются домаш­ние сек­реты, раз­ру­ша­ются хра­нив­ши­еся поко­ле­ни­ями семей­ные мифы, раз­вен­чи­ва­ются авто­ри­теты, раз­ва­ли­ва­ются иерар­хии, нару­ша­ются заповеди.

Ока­зы­ва­ется, сын совсем не все­гда готов почи­тать отца сво­его только потому, что он отец. Дом мало похо­дит на кре­пость, а семья на тихую гавань. Более того, зача­стую семья, как пишет извест­ный англий­ский пси­хи­атр и пси­хо­лог Рональд Лэнг, это «…ско­рее база штур­мо­ви­ков, кото­рые, оста­ва­ясь под одной кры­шей, шпи­о­нят за мыс­лями, чув­ствами друг друга и отча­янно защи­щают суще­ству­ю­щий поря­док вещей». Семья живет по зако­нам воен­ного вре­мени, во вражду вовле­чены все: и стар, и млад, и бра­тья наши мень­шие. Агрес­соры — все; жертва — каж­дый; обо­рона сме­ня­ется наступ­ле­нием, тро­феи пере­хо­дят из рук в руки, роли чле­нов семьи меня­ются, сущ­ность про­ис­хо­дя­щего оста­ется преж­ней: они — враги.

…Про­сто пора­зи­тельно, до чего они непо­хожи, мать и девят­на­дца­ти­лет­няя дочка… Не похожи ничем. Мать, мило­вид­ная, сред­них лет блон­динка, малень­кая, с дроб­ными дви­же­ни­ями, эта­кая птичка — не гово­рит, а щебе­чет и попис­ки­вает, не сидит спо­койно, все время кру­тит голов­кой и с опас­кой погля­ды­вает на дочь. При­че­сана и одета скучно до край­но­сти. Мох­на­тый сви­те­рок, рас­ши­тый бусами, и доро­гая шуба выгля­дят без­на­дежно банально, осо­бенно на фоне длин­ной, три­ко­таж­ной, конечно же чер­ной, очень стиль­ной хла­миды, в кото­рую одета ее мед­ли­тель­ная, немно­го­слов­ная, блед­ная, гладко при­че­сан­ная тем­но­во­ло­сая дочь. Девочка дер­жится несколько отчуж­денно, не спе­шит вклю­читься в беседу; на мать посмат­ри­вает весьма иро­ни­че­ски, на ее всхли­пы­ва­ния и вос­кли­ца­ния брезг­ливо морщится.

Из беседы я узнаю: девочка стра­дает рас­строй­ствами настро­е­ния. А глав­ное, ей очень тяжело бывать на людях. Она испы­ты­вает силь­ное напря­же­ние и уду­шье вся­кий раз, когда при­хо­дит на заня­тия в инсти­тут; а осо­бенно трудно — сда­вать экза­мены. Труд­но­сти эти она тем не менее пре­одо­ле­вает; успе­вает по всем пред­ме­там и ведет себя так, что ни пре­по­да­ва­тели, ни сту­денты ее стра­да­ний не заме­чают: она пре­дельно сдер­жанна, кор­ректна и доб­ро­же­ла­тельна с посто­рон­ними. Но дома! Воз­вра­ща­ясь с заня­тий, она устра­и­вает в семье сущий ад: всё не по ней, все вино­ваты, никто ее не пони­мает. Исте­рики, гру­бость, хло­па­нье дверьми… И так изо дня в день.

— Похоже, — гово­рит мать, — она, про­сы­па­ясь, уже нена­ви­дит и нас с отцом, и брата. Мы все, по ее мне­нию, без­ду­хов­ные и интел­лек­ту­ально нераз­ви­тые: книг не читаем, в жизни ничего не смыс­лим, думаем только о день­гах. А ее — тра­вим, не даем ей жить так, как она хочет. А как она хочет, никому не понятно!

— А вы? Что вы на это?

— Вы зна­ете, ничего не могу с собой поде­лать, но злюсь и пыта­юсь с ней бороться, устра­и­ваю скандалы.

— Но, быть может, стоит попро­бо­вать дого­во­риться? Или уж оста­вить друг друга в покое?

Наша беседа про­дол­жа­лась довольно долго; исто­рия обрас­тала дета­лями… И ста­но­ви­лось все яснее: непри­я­тие и вражда в этой семье уко­ре­ни­лись очень прочно и вряд ли воз­можно изме­нить что-либо с ходу. Однако нев­роз у девочки есть, его нужно лечить, а для этого необ­хо­димо попы­таться раз­ря­дить ситу­а­цию в семье.

«Здесь и теперь» — один из важ­ней­ших под­хо­дов в пси­хо­те­ра­пии. Руко­вод­ству­ясь им, пси­хо­те­ра­певт, не закры­вая глаза на про­шлое и ста­ра­ясь не упус­кать из виду пер­спек­тиву, дей­ствует в гра­ни­цах сего­дняш­ней ситу­а­ции, учи­ты­вая те чув­ства и пере­жи­ва­ния, кото­рые паци­ент испы­ты­вает в насто­я­щий момент. В этой семье под одной кры­шей жить при­хо­дится враж­ду­ю­щим людям. Есте­ственно, рас­суж­де­ния о тра­ди­ци­он­ных цен­но­стях семьи здесь пред­став­ля­ются пре­крас­но­душ­ной рито­ри­кой. Однако и враж­до­вать можно по-раз­ному: можно поста­раться не вме­ши­ваться в дела друг друга, не про­во­ци­ро­вать столк­но­ве­ний, соблю­дать ней­тра­ли­тет… Девочке-то уже девят­на­дцать, рас­ста­ва­ние не за горами. Глав­ное: и роди­те­лям, и дочери хорошо бы согла­ситься, при­ми­риться с тем, что они такие раз­ные, так мало похожи друг на друга.

Со вре­ме­нем люди меня­ются, про­ти­во­по­лож­но­сти, бывает, схо­дятся. Где-то, когда-то…

Нескончаемый сериал

…Что жизнь — театр, заме­чено давно. Семей­ная жизнь очень часто — театр куколь­ный: дети — куклы, роди­тели — кук­ло­воды. Ино­гда они меня­ются ролями… Не только кук­ло­воды, но и куклы в этом театре все­гда — живые люди. В искус­ных руках кукла послушно сме­ется и пла­чет, по ее щекам текут не гли­це­ри­но­вые слезы…

Послуш­ный и покла­ди­стый ребе­нок — мечта роди­те­лей. Однако есть раз­ница между послуш­но­стью и эмо­ци­о­наль­ным раб­ством, пси­хо­ло­ги­че­ской зави­си­мо­стью, воз­ни­ка­ю­щей, когда осно­вой вза­и­мо­от­но­ше­ний в семье слу­жат не защита, под­держка, сочув­ствие и любовь, а исполь­зо­ва­ние чувств дру­гого для без­раз­дель­ного под­чи­не­ния себе близ­ких, мани­пу­ли­ро­ва­ния ими.

…Прямо с порога мать моего паци­ента пре­ду­пре­ждает: бесе­до­вать мы будем непре­менно втроем: «У нас нет друг от друга сек­ре­тов!» Не дождав­шись вопро­сов, она жалу­ется: маль­чик (ему четыр­на­дцать лет) утра­тил инте­рес к учебе, «съе­хал» по всем пред­ме­там, даже про­гу­ли­вает, совсем обле­нился, без­дель­ни­чает, много лежит. Опи­сы­вая ситу­а­цию, она гово­рит исклю­чи­тельно во мно­же­ствен­ном числе: «Мы про­гу­ли­вать стали», «Мы на диване лежим с утра до ночи». Так обык­но­венно гово­рят о малень­ком ребенке, когда у матери с ним жизнь дей­стви­тельно общая. «Ребе­нок» же, сидя­щий передо мной, — креп­кий, пле­чи­стый, вполне муже­ствен­ного вида, с заметно про­би­ва­ю­щейся рас­ти­тель­но­стью на щеках. Ни малей­шей попытки вста­вить хотя бы сло­вечко он не делает, но совер­шенно оче­видно, что он к нашей беседе вовсе не рав­но­ду­шен — он не сво­дит с матери глаз и заметно нервничает.

…Они состав­ляют на ред­кость кон­траст­ную пару: он — яркий, кра­си­вый, рос­лый, она — серень­кая мышка. И ведут себя мать и сын не менее кон­трастно: маль­чик — тихий, застен­чи­вый, сидит молча, забив­шись в угол кресла; мать же так подвижна и шумна, что, кажется, запол­няет собой все пространство.

Она про­дол­жает рас­сказ. И сооб­щает: вос­пи­та­нием сына зани­ма­ется исклю­чи­тельно сама. Муж счи­тает своим делом обес­пе­чи­вать семью, чем он и занят круг­лые сутки. В жизни жены и сына он почти не при­ни­мает участия.

— У него биз­нес, он дома бывает совсем мало. Но если слу­чайно узнает про наши двойки и про­гулы, тогда тут же вклю­ча­ется, нака­зы­вает, и очень строго.

— Что зна­чит строго нака­зы­вает? Бьет?

— Ну конечно. И очень сильно. Так что при­хо­дится наши дела дер­жать от отца в сек­рете. Мы и к вам по сек­рету при­е­хали! Если он узнает, дома будет война. Впро­чем, он и дома-то почти не бывает… А как при­хо­дит, сразу спать укла­ды­ва­ется. Мы прак­ти­че­ски не обща­емся, он — как посто­я­лец или сосед. Живем с сыном фак­ти­че­ски вдвоем. Муж так и гово­рит: я зара­ба­ты­ваю, а сын — твое дело…

— Ну а все-таки какие у них взаимоотношения?

— Вы зна­ете, они враж­дуют прямо с пер­вых дней, как сын родился. Я помню, он еще груд­ной был, стоит отцу к коляске подойти — сразу начи­нает орать. Я еще тогда мужу гово­рила: смотри, это он меня к тебе рев­нует. И теперь всё меня поде­лить не могут. Все кон­фликты из-за этого.

— А вы-то сами маль­чика наказываете?

— Ну что вы! Я ему говорю: раз ты плохо учишься, зна­чит, ты меня не любишь. Мало я от отца терплю, так еще ты добавляешь!

— Дей­ствует?

— Да не пой­мешь, вроде дей­ствует… Он даже пла­чет, а учится все хуже и хуже…

Маль­чик и сей­час пла­чет. Вполне взрос­лое, уже муж­ское лицо, зали­тое сле­зами, про­из­во­дит стран­ное, тяже­лое впечатление.

— Что ты чув­ству­ешь сей­час? Почему ты плачешь?

— Маму жалко. Она со мной всем делится, все мне рас­ска­зы­вает. Отец ее про­сто тре­ти­рует, она все сама да сама, все одна, совсем изму­чи­лась. И со мной еще проблемы.

— Вот видите,— с побе­ди­тель­ной улыб­кой гово­рит мать, — действует!

Она про­дол­жает жало­ваться на жизнь, пару раз всхли­пы­вает, про­мо­кает глаза пла­точ­ком… Однако уди­ви­тель­ным обра­зом при этом ожив­ля­ется. Уже не выгля­дит серой мыш­кой: глаза бле­стят, на щеках румя­нец. С упо­е­нием, иначе не ска­жешь, живо­пи­сует свои обиды и пере­жи­ва­ния. И все время апел­ли­рует к сыну: «Ведь так? Правду я говорю? Пом­нишь, как это было?..»

Мы много раз уже гово­рили о том, как стра­дают дети от недо­статка роди­тель­ской любви, каким безыс­ход­ным и мучи­тель­ным бывает оди­но­че­ство ребенка в семье, если его не пони­мают, не счи­та­ются с ним, не инте­ре­су­ются его пере­жи­ва­ни­ями. Но ведь это совсем иная исто­рия. Ну отец, конечно, зло­дей, зато — мать! Как она его любит — у нее бук­вально общая с ним жизнь! И маль­чик, такой тон­кий, так сопе­ре­жи­вает ей, даже пла­чет! Какое богат­ство чувств, какое кипе­ние стра­стей! Всё как в сери­але. Только теле­ви­зи­он­ный сериал пусть не скоро, но кон­ча­ется. Сериал же семей­ный про­дол­жа­ется до конца жизни…

Что же про­ис­хо­дит на самом деле? Мать моего паци­ента, спору нет, не очень счаст­лива: жизнь отверг­ну­той жен­щины скучна и бес­цветна. Ком­пен­си­ро­вать недо­ста­ток вни­ма­ния и любви мужа можно по-раз­ному, и наша геро­иня выбрала не луч­ший путь. Вовле­кая сына в круг своих вза­и­мо­от­но­ше­ний с мужем, она исполь­зует чув­ства ребенка. Не имея воз­мож­но­сти устра­и­вать сцены мужу, она жалу­ется сыну, эмо­ци­о­нально его нагру­жая сверх меры. Экс­плу­а­ти­руя при­вя­зан­ность маль­чика, она делится с ним сво­ими пере­жи­ва­ни­ями как с рав­ным — раз­ру­шая при этом гар­мо­нию мира ребенка. Гар­мо­нию, кото­рая обес­пе­чи­вает чело­веку в дет­стве защиту и покро­ви­тель­ство силь­ного стар­шего и пред­по­ла­гает извест­ную дистан­цию между поко­ле­ни­ями. Мать сама лишает сво­его ребенка чув­ства без­опас­но­сти и уве­рен­но­сти; ну а стра­да­ю­щий и неуве­рен­ный ребе­нок при­вя­зы­ва­ется к ней все крепче и крепче. При­вя­зы­ва­ется навечно…

Мать-и-мачеха

Мать при­вела ко мне сем­на­дца­ти­лет­нюю дочку три месяца назад. У той на счету уже было три, совер­шен­ные недавно и с неболь­шим интер­ва­лом, суи­ци­даль­ные попытки. Девочка была подав­лена и бук­вально одер­жима идеей соб­ствен­ной ник­чем­но­сти и несо­сто­я­тель­но­сти во всех сфе­рах жизни: «Я неудач­ница, ни на что не гожусь, у меня ничего не полу­чится, меня никто, даже мама, не любит, я никому не нужна и сама себя ненавижу…»

Потре­бо­ва­лось три месяца сово­куп­ных уси­лий пси­хо­лога и пси­хи­атра, чтобы успешно спра­виться с этой ситу­а­цией. Работа была непро­стая, поскольку при­хо­ди­лось все время пре­одо­ле­вать сопро­тив­ле­ние матери. Она вроде бы и не могла не согла­шаться с нами: дело серьез­ное, ведь девочка три­жды попа­дала в реани­ма­цию. Однако ее это ско­рее раз­дра­жало, чем вызы­вало сочув­ствие. По всему было видно, что, при­водя дочь в кон­суль­та­цию, тратя деньги на тера­пию, она лишь «делала то, что должно»; пере­жи­ва­ния девочки оста­ва­лись ей глу­боко чуж­дыми. Мать испы­ты­вала не боль и тре­вогу, а злость и нелов­кость от того, что из-за дочери ока­за­лась, по ее разу­ме­нию, в столь дву­смыс­лен­ном и щекот­ли­вом поло­же­нии, что ей при­хо­дится обра­щаться за пси­хо­ло­ги­че­ской помо­щью, кото­рая, как она гово­рила, без душев­ного стрип­тиза, глу­боко ей про­тив­ного, невозможна.

И сего­дня, прямо с порога, с видом муче­ницы ука­зы­вая на мрач­ную, насуп­лен­ную дочь, она воз­ве­щает: «Кон­чи­лась депрес­сия, нача­лась агрес­сия!» И при­ни­ма­ется за пере­чень послед­них ссор и обид; девочка мол­чит недолго, начи­на­ется пере­палка, крик, слезы, при­хо­дится упо­тре­бить власть, чтобы при­оста­но­вить скан­дал. Они умол­кают, но злоба и враж­деб­ность между ними висят в воздухе…

При­хо­дится только удив­ляться, как коротка чело­ве­че­ская память, как скоро забыла эта жен­щина свои слезы и бде­ния в при­ем­ной реани­ма­ци­он­ного отде­ле­ния. Впро­чем, такова при­рода пси­хо­ло­ги­че­ской защиты, вытес­не­ния. Чув­ство вины — тяже­лое чув­ство, его осо­зна­ние мучи­тельно для лич­но­сти. И услуж­ли­вая память матери выстра­и­вает на поверх­но­сти созна­ния череду недав­них оскорб­ле­ний и гру­бо­стей, на кото­рые ее дочь и в самом деле более чем щедра. За дере­вьями акту­аль­ных и кон­крет­ных обид, ока­зы­ва­ется, не видно леса истин­ного кон­фликта, а именно там таятся насто­я­щие опасности.

Вообще пред­став­ле­ние о роди­те­лях, все­гда и всюду без­за­ветно и пре­данно обо­жа­ю­щих своих детей, — это такой же миф, как и уве­рен­ность в обя­за­тель­ных небла­го­дар­но­сти, рав­но­ду­шии и жесто­ко­сти всех без изъ­я­тия детей. Очень и очень часто в отно­ше­ниях роди­те­лей с детьми при­сут­ствуют и рев­ность, и сопер­ни­че­ство, и враж­деб­ность, и вина, и страх. Очень и очень часто мать играет про­во­ци­ру­ю­щую роль в кон­фликт­ных ситу­а­циях в семье. Так про­ис­хо­дит, как пра­вило, когда она сама имела в дет­стве опыт тяже­лых вза­и­мо­от­но­ше­ний с соб­ствен­ной мате­рью. Тому много есть раз­лич­ных при­чин, и дело здесь не только в нераз­ре­шен­но­сти эди­по­вой кол­ли­зии, что в подоб­ных слу­чаях в первую оче­редь при­хо­дит на ум вся­кому мало-маль­ски начи­тан­ному чело­веку, под­на­то­рев­шему в попу­ляр­ном психоанализе.

Испы­тав в дет­стве горечь и отча­я­ние, пере­жив холод­ность и жесто­кость матери, такая жен­щина ока­зы­ва­ется неспо­соб­ной искренне любить — даже соб­ствен­ную дочь. Не ощу­щая при­вя­зан­но­сти к ребенку, она муча­ется чув­ством вины и угры­зе­ни­ями сове­сти, пси­хо­ло­ги­че­ской защи­той от кото­рых слу­жат сверх­за­бот­ли­вость, гипе­ро­пека и демон­стра­тив­ное чадо­лю­бие. В основе такого пове­де­ния нет живого чув­ства, пита­ется оно лишь созна­нием необ­хо­ди­мо­сти испол­не­ния роди­тель­ского долга и потому неиз­бежно обо­ра­чи­ва­ется тоталь­ным кон­тро­лем, неадек­ват­ной тре­бо­ва­тель­но­стью, пре­не­бре­же­нием лич­ной сво­бо­дой ребенка, пол­ным к нему неуважением.

Эмо­ци­о­наль­ную выхо­ло­щен­ность такой «заботы» дети опре­де­ляют без­оши­бочно и, понят­ное дело, сопро­тив­ля­ются ей. Чем ребе­нок старше, тем это сопро­тив­ле­ние ста­но­вится ярост­нее, реак­ции бру­таль­нее, агрес­сив­нее — вот только агрес­сию свою под­ро­сток, как известно, все­гда готов обра­тить про­тив себя. И совер­шенно не слу­чайно, что чаще всего к агрес­сив­ному, любой направ­лен­но­сти, пове­де­нию под­ростка вынуж­дает именно чув­ство душев­ного оди­но­че­ства и недо­ста­точ­но­сти мате­рин­ской любви.

Вот и моя паци­ентка не раз гово­рила, что чув­ствует себя в род­ной семье Золуш­кой, думает ино­гда, что мать и не мать ей вовсе. Пере­жи­ва­ния дочери мучи­тельны и под­линны. Но и матери доста­ется: ведь девочка, ощу­щая себя Золуш­кой, ведет себя совсем не кротко. Да и мать не вполне впи­сы­ва­ется в столь ясный и одно­знач­ный в своей злоб­но­сти и ковар­но­сти образ ска­зоч­ной мачехи…

Жел­тые цветы, похо­жие на оду­ван­чики, кото­рые раньше дру­гих появ­ля­ются на пер­вых про­та­ли­нах, снаб­жены уди­ви­тель­ными листьями: с одной сто­роны, они заме­ча­тельно теп­лые и мяг­кие, с дру­гой, — отвра­ти­тельно холод­ные и жест­кие. Две сто­роны листка одного и того же рас­те­ния. Оно назы­ва­ется мать-и-мачеха.

Презумпция виновности

Вроде бы обык­но­вен­ная ситу­а­ция: мать обра­ща­ется в кон­суль­та­цию по поводу кон­фликта с сем­на­дца­ти­лет­ним сыном. Бес­пре­рыв­ные скан­далы, ссоры; дело дохо­дит, слу­ча­ется, и до драки… Однако обык­но­вен­ной эта ситу­а­ция только кажется.

— Мне нужно найти на него управу! При­та­щить сюда я его не смогла, вы должны его вызвать!

Гово­рит громко, напо­ри­сто, верх­нюю одежду не сняла, усе­лась вплот­ную к моему столу — и тут же при­ня­лась рыться в мно­го­чис­лен­ных меш­ках и выкла­ды­вать на стол фото­гра­фии, бумаги, какие-то справки…

На мое осто­рож­ное пред­ло­же­ние подо­ждать с бума­гами и рас­ска­зать, что слу­чи­лось, реши­тельно заяв­ляет: «Мой сын, по-види­мому, пси­хи­че­ски болен! Но я не хочу быть голо­слов­ной, я при­несла вам дока­за­тель­ства!» Не без труда убе­див ее отло­жить бумаги, я узнаю: у нее «совер­шенно невы­но­си­мый сын»; «инфан­тил и садист». Вообще она всю жизнь окру­жена «ужас­ными муж­чи­нами»… Покой­ный отец был насто­я­щий дес­пот, ее муж — чело­век непло­хой, но «сла­бак, ну что вы хотите, он же из деревни, одно слово — кре­стья­нин». Впро­чем, если его дове­сти, мате­рится он вир­ту­озно — чему и сына обу­чил… Сын, пока не вырос, хло­пот не достав­лял: был вполне покла­ди­стым, мать слу­шался, в домаш­них скло­ках все­гда при­ни­мал ее сто­рону. А склоки и скан­далы слу­ча­лись посто­янно: у матери с отцом, у матери с дедом. Собе­сед­ница моя мно­го­словно и напо­ри­сто повест­вует о своей нелег­кой доле; и суть этого повест­во­ва­ния выри­со­вы­ва­ется все яснее и яснее: она, стра­да­лица, всю свою жизнь ни минуты покоя не знала в борьбе за «поря­док и спра­вед­ли­вость» в семье. Ее оби­жали и оскорб­ляли все — она же всем хотела только добра. Хуже дру­гих был ее отец, дошед­ший в своем дес­по­тизме до край­но­сти: в сорок пять лет остав­шись вдов­цом, он заду­мал снова жениться! И когда дочь реши­тельно этому вос­про­ти­ви­лась, при­вел жен­щину в дом и, не рас­пи­сы­ва­ясь, про­жил с ней почти два­дцать лет, до самой своей смерти. Дочь же этим своим пове­де­нием он выну­дил на поспеш­ный, по сва­тов­ству, брак: вышла, «только бы из дому уйти», за нелю­би­мого, за «кре­стья­нина». Сын пора­зи­тельно похож на деда: «и харак­те­ром, и лицом, а теперь еще, когда выма­хал под два метра, и вовсе копия». Дед умер два года назад — и с тех пор сын стал совер­шенно невыносим…

Несо­мненно, про­блемы в семье моей собе­сед­ницы ухо­дят кор­нями в ее соб­ствен­ное дет­ство; здесь без «вен­ской деле­га­ции», как Набо­ков назы­вал пси­хо­ана­ли­ти­ков, пожа­луй, не обой­дешься. Однако она для себя пси­хо­ло­ги­че­ской помощи не ищет, у нее дру­гая задача.

Чем же, кроме похо­же­сти на деда, невы­но­сим этот мальчик?

«Он страшно инфан­ти­лен, до сих пор, поду­майте, соби­рает фан­тики!» Она вытря­хи­вает мне на стол кучу вкла­ды­шей от жева­тель­ной резинки.

— Где вы это взяли?

— У него в столе.

— Он знает об этом, он разрешил?

— Ну что вы, конечно, нет. Но я вообще его стол про­ве­ряю; должна же я знать, что с ним про­ис­хо­дит! Сам он мне не рас­ска­зы­вает. Вот посмот­рите, что еще я у него нашла.

Это справки в воен­ко­мат для оформ­ле­ния сту­ден­че­ской отсрочки от призыва.

— Он нарочно их не несет в воен­ко­мат, мне назло! Пойду, гово­рит, лучше слу­жить — только бы из этой тюрьмы вырваться. Это он о семье! Я же говорю, насто­я­щий садист! Чтобы вы не поду­мали, будто я на него наго­ва­ри­ваю, я еще дока­за­тель­ства при­веду! Он ужас­ный неряха, в ком­нате у него сви­нар­ник, вот я и при­несла вам показать…

В ногах у нее стоит боль­шой пакет непри­гляд­ного вида . Она уже готова и его раз­гру­зить и не скры­вает разо­ча­ро­ва­ния, когда я от осмотра содер­жи­мого реши­тельно отка­зы­ва­юсь. В каче­стве послед­него аргу­мента она извле­кает из сумки фото­гра­фии сына: «Чтобы вы посмот­рели, как он изме­нился, какое злоб­ное у него стало лицо…»

Гово­рит как о чужом… Почему она со сво­ими меш­ками вещ­до­ков при­шла в пси­хо­ло­ги­че­скую кон­суль­та­цию, а не в мили­цию — загадка; ведь на самом деле ей не помощь нужна, а санкции.

Как это ни грустно, логика поиска и при­ме­не­ния санк­ций нередко руко­во­дит дей­стви­ями роди­те­лей, в осо­бен­но­сти если у них воз­ни­кает кон­фликт с детьми или нужно реа­ги­ро­вать на «сиг­нал» из школы.

Роди­тель­ская власть, спору нет, должна иметь права и рычаги воз­дей­ствия, иначе в семье воца­рятся хаос и анар­хия, от чего, как пока­зы­вает опыт, стра­дают и сами воз­му­ти­тели спо­кой­ствия — дети. Еще опыт сви­де­тель­ствует: если руко­вод­ство­ваться прин­ци­пом рав­ных прав и пре­зумп­ции неви­нов­но­сти, то можно постро­ить спра­вед­ли­вые вза­и­мо­от­но­ше­ния и в «отдельно взя­той семье». Можно сде­лать так, чтобы род­ной дом не казался ребенку застенком…

Третий — лишний

Обык­но­вен­ная семья: мама, папа и дочка. Обык­но­вен­ные про­блемы: дочка не слу­ша­ется, убе­гает из дому. Однако уди­ви­тель­ные вещи обна­ру­жи­ва­ются в нед­рах неко­то­рых обык­но­вен­ных семей, и самые баналь­ные «дет­ско-роди­тель­ские кон­фликты» обо­ра­чи­ва­ются фаталь­ными, зача­стую без­на­деж­ными про­бле­мами, корни кото­рых сидят в дет­стве роди­те­лей, а может быть, ухо­дят в еще боль­шую глу­бину, глу­бину поколений.

Моло­дые роди­тели и деся­ти­лет­няя дочь. С пер­вого взгляда можно поду­мать, что мать при­вела на кон­суль­та­цию двоих раз­ных по воз­расту детей.

Жен­щина — рос­лая, с боль­шими руками и ногами, очень гром­ким голо­сом и ярким маки­я­жем, выгля­дит еще более мас­сив­ной возле сво­его блед­ного, бес­цвет­ного, суб­тиль­ного мужа. Однако не раз­ница в габа­ри­тах создает пре­врат­ное впе­чат­ле­ние об их род­ствен­ных вза­и­мо­от­но­ше­ниях; ее мате­рин­ская забота о нем обна­ру­жи­ва­ется в каж­дом дви­же­нии: она вешает его куртку, раз­ма­ты­вает шарф, сна­чала ему, потом дочке, одер­ги­вает ему пиджа­чок, дочке пла­тье, вво­дит обоих ко мне в каби­нет, рас­са­жи­вает и при­сту­пает к изло­же­нию про­блемы, не дожи­да­ясь моих вопро­сов. Девочка, мол, невы­но­симо труд­ная, на все все­гда только «нет», но это бы еще ничего, да вот ссо­рится и скан­да­лит с отцом, он же выго­няет ее из дома. «Нет, вы не поду­майте, что это он все­рьез, он такой нерв­ный, такой рани­мый, он только кри­чит в серд­цах: «Уби­райся вон из моего дома, иди соби­рай вещи!» А она — про­сто пора­зи­тель­ный харак­тер — при­ни­мает его слова все­рьез, соби­ра­ется и дей­стви­тельно ухо­дит. И хорошо еще, если к бабушке, а то и на вок­за­лах уже не раз ноче­вала, с мили­цией искали». Выго­во­рив все это бук­вально на одном дыха­нии, она вдруг спо­хва­ты­ва­ется, заме­чает, что дочка сидит здесь же, взгля­ды­вает на капризно нахму­рен­ное лицо мужа и реши­тельно заяв­ляет, что они, роди­тели, желали бы обсу­дить пове­де­ние ребенка в ее отсут­ствие. Лишь только девочка скры­ва­ется за две­рью, лицо отца раз­гла­жи­ва­ется, он удо­вле­тво­ренно взды­хает и всту­пает в раз­го­вор. При этом бесе­до­вать он, похоже, рас­по­ло­жен исклю­чи­тельно о соб­ствен­ной пер­соне, своих настро­е­ниях, стра­хах, дет­ских и недет­ских трав­мах, о хруп­кой своей нерв­ной орга­ни­за­ции и крайне неустой­чи­вой пси­хике. Его гро­мо­глас­ная и напо­ри­стая жена слу­шает его не дыша. Всем своим видом выка­зы­вая живей­шее сочув­ствие, они и сидят лицом друг к другу, ко мне раз­вер­нув­шись в про­филь. Их двое, у них диа­лог, я — третья.

Когда я вме­ши­ва­юсь, зада­вая кон­крет­ные вопросы про дочку, он с явной неохо­той отвле­ка­ется от сво­его повест­во­ва­ния и ждет, пока жена закон­чит о скуч­ном и даст ему, нако­нец, еще пого­во­рить о том, что его дей­стви­тельно очень и очень зани­мает: о себе. Соби­раю то, что назы­ва­ется «ран­ний ана­мнез»: как носила, как рожала, кор­мила ли? Спра­ши­ваю: «Это была запла­ни­ро­ван­ная бере­мен­ность, желан­ный ребе­нок?» Смот­рят оба, как будто бы не вполне пони­мают вопрос: «Ну что вы, она роди­лась только через год после сва­дьбы, вы об этом спра­ши­ва­ете, да? У нас нор­маль­ная семья, ребе­нок, все как положено…»

— А когда же с девоч­кой стало вам трудно?

— С пер­вого дня! Пове­рите ли, она все время что-то тре­бо­вала, а потом еще и оби­жаться по любому поводу стала.

— И все театр, все сплош­ное лице­ме­рие, — всту­пает в раз­го­вор отец. — Вы зна­ете, она вообще очень на меня в дет­стве похожа, я тоже был такой же врун и плакса, только можете мне пове­рить — у меня-то были на то при­чины. Видели бы вы мою мамашу!

— Может быть, и у вашей дочки есть осно­ва­ния для обиды?

— Может и так, я чело­век вспыль­чи­вый. Так пусть про­те­стует, я жду поступка. А то всё слезы да угрозы пустые.

— Что за угрозы?

— Уйду из дома, из окошка брошусь!

— А вы?

— Бро­сайся, говорю, да нет, кишка тонка!

— Но ведь одну угрозу она уже выпол­нила, из дома ухо­дила, вы не бои­тесь ее спровоцировать?

— Говорю вам, она устра­и­вает театр, на пустом месте устра­и­вает, на посту­пок она не способна!

Он повто­ряет все это, сидя так же впол­обо­рота ко мне, лицом к жене, и она так же согласно ему кивает! И снова я не могу отде­латься от ощу­ще­ния, что это сын жалу­ется матери на сосед­скую дев­чонку, а мать вос­хи­ща­ется им без­мерно и его успокаивает…

Зачем они при­шли в кон­суль­та­цию, задаю назрев­ший вопрос. «Мы при­шли, чтобы вы нам помогли с ребен­ком». Хорошо, но не пора ли пого­во­рить с этой коме­ди­ант­кой и при­твор­щи­цей? Беседа наша между тем длится уже более часа, однако роди­тели и не вспом­нили, что ребе­нок томится под две­рью, изны­вая в ожи­да­нии и печаль­ных раз­ду­мьях о том, как роди­тели сей­час на нее жалу­ются. Более того, на мое пред­ло­же­ние позвать девочку и оста­вить нас вдвоем отец наду­ва­ется и капризно тянет: «Так вы еще с ней бесе­до­вать соби­ра­е­тесь? Зачем, я вам сам все рас­скажу намного луч­шее. И вообще помо­гать нужно мне, а не ей». «Вот видите, — уми­ля­ется жена, — вы так ему понра­ви­лись, что он теперь и ухо­дить не хочет».

Ни уми­ле­ния, ни сочув­ствия, нужно при­знаться, этот «мла­де­нец» не вызы­вает. Но в одном он прав — в помощи он и в самом деле нуж­да­ется. Узел вза­и­мо­от­но­ше­ний в этой семье необ­хо­димо поста­раться рас­пу­тать, поста­раться понять, почему муж так инфан­ти­лен, эго­цен­три­чен, жесток; почему жена с такой готов­но­стью согла­ша­ется на роль его матери, ста­но­вится сте­ной между мужем и миром, между мужем и соб­ствен­ным ребенком.

Рас­пу­ты­вать этот узел при­дется еще и потому, что, если все оста­вить как есть, насту­пит момент, когда их малень­кая дочка решит, что она не про­сто тре­тья, но тре­тья — лиш­няя. И тогда она оста­вит их, нако­нец, вдвоем. Оста­вит навсегда.

Хочу, чтобы меня еще не было

Под­ро­сток — суще­ство стран­ное; он пре­уве­ли­ченно реа­ги­рует на обы­ден­ные ситу­а­ции; более того, он бук­вально забо­ле­вает от «самых баналь­ных» пере­жи­ва­ний. Самые зауряд­ные (с точки зре­ния взрос­лого!) кол­ли­зии ока­зы­ва­ются по-насто­я­щему опас­ными для его здо­ро­вья. А то, что пред­став­ля­ется сквер­ным харак­те­ром и издерж­ками дур­ного вос­пи­та­ния, на самом деле явля­ется симп­то­мом душев­ного рас­строй­ства. Но, бывает, на кон­суль­та­циях встре­ча­ются и совсем дру­гие слу­чаи. Под­ро­сток выгля­дит так, как будто он болен; однако при деталь­ном зна­ком­стве с поло­же­нием вещей выяс­ня­ется: все это — вполне есте­ствен­ная реак­ция на дей­стви­тельно невы­но­си­мую жиз­нен­ную ситу­а­цию, чаще всего семейную.

…Передо мной — деся­ти­лет­няя девочка. При­вела ее бабушка — интел­ли­гент­ная, моло­жа­вая и очень актив­ная дама. Она взвол­но­ванна и мно­го­ре­чива; девочка же, напро­тив, подав­ленна, почти затор­мо­женна, с потух­шим взгля­дом и груст­ным лицом. Когда начи­на­ется раз­го­вор — трудно, мед­ленно, — девочка гово­рит еле слышно, надолго замол­кает после каж­дого слова — именно так выгля­дит речь депрес­сив­ного боль­ного. И вме­сте с тем пора­зи­тельно, насколько взрос­лой кажется эта пяти­класс­ница! Запас слов, обо­роты речи, спо­соб­ность к обоб­ще­нию, точ­ность фор­му­ли­ро­вок — все это создает впе­чат­ле­ние, что я имею дело с мыс­ля­щим и начи­тан­ным взрос­лым человеком.

Ситу­а­цию мне опи­сала бабушка. Изло­жить слу­чив­ше­еся можно бук­вально в трех сло­вах: «девочку выста­вили из дома». Ее роди­тели раз­ве­лись несколько лет назад — раз­ве­лись скан­дально; и все эти годы про­дол­жают войну. Каж­дый из них нашел свое новое сча­стье. Отец женился, у его жены есть соб­ствен­ная дочка, ровес­ница моей паци­ентки, они живут втроем. Мать вышла замуж; девочка до недав­него вре­мени жила с ней: пол­года назад появился свод­ный бра­тик — каза­лось бы, хорошо… Но как каприз­ные дети в ссоре роди­тели не усту­пают друг другу, не хотят оста­вить друг друга в покое, делят и никак не могут поде­лить люби­мую игрушку — соб­ствен­ного ребенка. Каж­дый хочет вла­деть им без­раз­дельно; малей­шее про­яв­ле­ние чувств ребенка к одному вызы­вает у дру­гого ост­рей­шую обиду, скрыть кото­рую никто из них не счи­тает нуж­ным. Живя у матери, девочка встре­ча­лась с отцом тай­ком; если же он зво­нил, должна была отве­чать ему под­черк­нуто сухо и фор­мально, иначе мать зака­ты­вала ей насто­я­щую сцену рев­но­сти: «Ты должна выбрать! Я или он!»

После рож­де­ния малыша мать стала еще более исте­рич­ной и нетер­пи­мой. Сцены рев­но­сти повто­ря­лись все чаще и чаще, по самому ничтож­ному поводу. И нако­нец, в авгу­сте раз­дался зво­нок в квар­тире бабушки: «Заби­райте ее, она здесь жить больше не будет». При­е­хав, бабушка застала девочку у подъ­езда со всеми вещами.

Теперь девочка живет у бабушки, не у отца — «там ведь уже есть ребе­нок!». Бабушка внучку любит и рада ей, они по-насто­я­щему дружны, отно­ше­ния у них ров­ные и вполне дове­ри­тель­ные. Усло­вия пре­крас­ные: своя ком­ната, книжки, игрушки, ком­пью­тер… А сча­стья нет. Девочка гру­стит, плохо ест, заду­мы­ва­ется, тоскует.

Когда мы оста­емся наедине, она гово­рит: «Пой­мите меня пра­вильно, я к бабушке очень при­вя­зана… Но быть с ней до конца откро­вен­ной не могу, она настро­ена про­тив мамы, счи­тает ее без­от­вет­ствен­ной и небла­го­дар­ной. Мне не хочется жало­ваться, ведь бабушка может поду­мать, будто я не рада, что живу у нее… А это не так… Не в том дело: я вот все думаю, почему так полу­чи­лось? В чем я вино­вата? Я, зна­ете, все время меч­таю о том, чтобы время вер­ну­лось назад». — «Ты хочешь снова быть малень­кой?» — «Нет, я хочу, чтобы вер­ну­лось время, когда я еще не роди­лась, чтобы меня еще не было… Роди­тели тогда смогли бы все начать сначала…»

Все при­знаки душев­ного рас­строй­ства под назва­нием «депрес­сия» налицо: и подав­лен­ность, и тоска, и даже неже­ла­ние жить. Ведь девочка меч­тает, чтобы ее не было… И все же это — не болезнь, и лекар­ствами здесь не помо­жешь. Похоже, что так же, как малень­ким детям, нельзя давать в руки спички и нож, неко­то­рым взрос­лым лучше вообще не иметь детей. Однако родиться обратно невоз­можно, и потому ребенку самому при­хо­дится рас­пла­чи­ваться за инфан­тиль­ность и без­от­вет­ствен­ность роди­те­лей. Рас­пла­чи­ваться соб­ствен­ным дет­ством, ста­но­вясь взрос­лым в десять лет.

Кон­суль­тант в подоб­ном слу­чае ока­зы­ва­ется перед необыч­ной зада­чей. Чтобы облег­чить жизнь этому ребенку, при­хо­дится отка­заться от роли миро­творца: умень­шить стра­да­ния девочки можно, лишь помо­гая ей научиться меньше любить своих роди­те­лей, научиться быть авто­ном­ной, осво­бо­диться до срока из плена той эмо­ци­о­наль­ной зави­си­мо­сти от роди­те­лей, кото­рая и состав­ляет сущ­ность счаст­ли­вого детства…

Подкидыш

Самые раз­ные нару­ше­ния пове­де­ния, дела­ю­щие ребенка «труд­ным», в его жизни играют раз­лич­ные роли: вра­ньем дети спа­са­ются от кон­троля; хам­ством и кри­ком обо­ро­ня­ются от нашей агрес­сив­но­сти; хва­стов­ством и фан­та­зи­ро­ва­нием воз­ме­щают соб­ствен­ные насто­я­щие и мни­мые изъ­яны; ран­ние куре­ние и алко­го­ли­за­ция повы­шают их пре­стиж в ком­па­нии сверст­ни­ков… Этот спи­сок можно было бы про­дол­жать, однако пере­чис­ле­ние не отра­жает сути дела, а суть состоит в том, что «труд­ное» пове­де­ние детей и под­рост­ков явля­ется мас­ки­ров­кой их несчаст­ли­во­сти. Пове­рить в это бывает непро­сто, в осо­бен­но­сти если стал­ки­ва­ешься с под­рост­ками, име­ю­щими опыт и стаж асо­ци­аль­ного суще­ство­ва­ния. Они про­из­во­дят впе­чат­ле­ние само­до­ста­точ­ных, мало­спо­соб­ных к рефлек­сии и само­би­че­ва­нию. Им свой­ственны и бра­вада, и лихость; жало­ваться на жизнь, а тем более искать помощи пси­хо­те­ра­певта они не склонны. Им и в самом деле пси­хо­ло­ги­че­ская помощь не нужна, они не стра­дают — тусовка предо­став­ляет им мак­си­мум под­держки и мини­мум тре­бо­ва­ний, глав­ное из кото­рых — груп­по­вой кон­фор­мизм. Откло­ня­ю­ще­еся пове­де­ние помо­гает им соот­вет­ство­вать группе.

Иное дело — млад­шие. Совер­шая про­сту­пок, дети муча­ются: ведь они тем самым всту­пают в про­ти­во­ре­чие с нор­мами жизни и морали роди­те­лей, вообще взрос­лых. Их пре­стиж в пред­став­ле­нии ребенка еще очень высок, вни­ма­нием близ­ких он доро­жит, за их любовь он борется изо всех сил и всеми сред­ствами. Осо­бенно если ребе­нок в этой любви сомне­ва­ется, если он несчастлив.

…Деся­ти­лет­няя девочка, сидя­щая передо мной, выгля­дит напря­жен­ной и угрю­мой. Она заби­ва­ется в угол кресла, пря­чет глаза, что-то тере­бит в руках. Она в том небла­го­дар­ном воз­расте, когда и кра­си­вые от при­роды девочки выгля­дят неважно: милота и гра­ция, свой­ствен­ные вся­кому ребенку, уже утра­чены, деви­чья пре­лесть появится еще не скоро. Эта девочка к тому же до жало­сти нехо­роша собой — широ­ко­кост­ная, с близко поса­жен­ными, глу­боко под лоб упря­тан­ными гла­зами, широ­ким ртом.

Ее непри­вле­ка­тель­ность осо­бенно заметна возле очень хоро­шень­кой матери, кото­рая явно испы­ты­вает нелов­кость от того, что у нее такая вот дочка. Почти все время беседы девочка мол­чит, с каж­дой жало­бой матери заби­ва­ясь все глубже в кресло. А жалобы эти мно­го­чис­ленны и одно­типны: труд­ная, непри­вет­ли­вая, упря­мая, скрыт­ная — «Ну прямо как нерод­ная, не то что брат!». При этих сло­вах девочка при­ни­ма­ется пла­кать — совер­шенно без­молвно и не шеве­лясь. Мать этого даже не заме­чает: «В школе — про­блемы: у доски мол­чит, в тет­ра­дях грязь… Но это еще не все; она у нас, ока­зы­ва­ется, воровка! Тас­кает деньги и про­едает их — как будто бы ей дома отка­зы­вают! Про­сто перед людьми неудобно… Нико­гда у нас в доме такого не води­лось, брат ее сроду ничего чужого не тро­нул, а уж по кар­ма­нам шарить — этого и вооб­ра­зить нельзя».

— Сколько же тво­ему брату лет? — спра­ши­ваю девочку.

— Скоро тринадцать.

— Вы дружите?

— Ну что вы! Я же млад­шая, к тому же дев­чонка. И потом я вообще не уве­рена, что он мне брат. Он все время гово­рит, что меня в род­доме спу­тали — я же уро­дина, на них с мамой непо­хожа. Он меня уст­ри­цей зовет, потому что я скрыт­ная и мрачная.

— А ты сама-то как дума­ешь, могли тебя в род­доме подменить?

— И очень даже про­сто… Была бы я род­ная, мама бы меня любила.

— У тебя есть осно­ва­ния сомне­ваться в ее любви?

— Сколько угодно! Меня совсем не заме­чает или сты­дится… И все с бра­том срав­ни­вает, в при­мер его ста­вит… Нена­вижу его!

Раз­го­вор наш, понят­ное дело, про­ис­хо­дит наедине. Без матери девочка и села сво­бод­нее, и плечи рас­пра­вила, рас­крас­не­лась, глаза засвер­кали, голос зазве­нел; сло­вом, ожи­ви­лась и похорошела.

— А что это за исто­рия с кражами?

— Деньги у них тас­каю… Сразу не трачу, рас­пре­де­ляю на несколько дней, поку­паю себе поне­множку, что захочу. Только не думайте, что я воровка,— вор тай­ком все кра­дет, а я спе­ци­ально так устра­и­ваю, чтобы они меня раз­об­ла­чали и зли­лись. Пусть руга­ются! А то в упор меня не видят, все только про брата и думают, все ему да ему.

…Дети часто чув­ствуют себя несчаст­ли­выми и не имея к тому ника­ких осно­ва­ний; опа­се­ния же, подоб­ные тем, что испы­ты­вает моя паци­ентка, тяжелы для любого ребенка. Такие опа­се­ния нередко при­об­ре­тают сверх­цен­ный харак­тер, а то и вовсе ста­но­вятся болез­нен­ными: у ребенка раз­ви­ва­ется «бред чужих роди­те­лей». Бред у детей обык­но­венно имеет вполне кон­крет­ное содер­жа­ние: в боль­ном созна­нии, как в кри­вом зер­кале, отра­жа­ется реаль­ность, в кото­рой ребе­нок дей­стви­тельно суще­ствует. Зер­кало, пусть кри­вое, есть зеркало…

Ребенку невоз­можно сми­риться с тем, что его в семье не при­ни­мают. Когда по-насто­я­щему любят, не оце­ни­вают и ни с кем не срав­ни­вают. Неуди­ви­тельно, что моя паци­ентка чув­ствует себя под­ки­ды­шем. Она пыта­ется бороться, воюет за любовь, как умеет; воров­ство — ее ору­жие. Не зря пси­хо­логи пола­гают: вору­ю­щий у домаш­них ребе­нок на самом деле пыта­ется полу­чить не деньги и сла­сти, а роди­тель­скую любовь.

Когда в семье война

Ана­ли­зи­руя ситу­а­ции, тол­ка­ю­щие под­ростка на попытку само­убий­ства, мы нередко обна­ру­жи­ваем: он ста­но­вится, по сути дела, жерт­вой войны, кото­рую раз­вя­зал сам, — войны с роди­те­лями, со шко­лой, с реаль­ной дей­стви­тель­но­стью, нако­нец, с самим собой. Иное дело, когда жизнь ока­зы­ва­ется в тягость еще совсем малень­кому ребенку — шести-семи лет. Слу­ча­ется такое с детьми неча­сто; конечно же зна­чи­тельно реже, чем с под­рост­ками; и, как пра­вило, дети-суи­ци­денты ока­зы­ва­ются неволь­ными жерт­вами войны, в кото­рую всту­пают в семье взрослые.

…Передо мной малень­кая девочка— ей совсем недавно испол­ни­лось шесть лет, она ходит в под­го­то­ви­тель­ную группу дет­ского сада. Знает уже все буквы и умеет счи­тать до трехсот.

Мы бесе­дуем с ней, пре­одо­ле­вая неко­то­рые труд­но­сти,— она сму­ща­ется, слегка дичится; но посте­пенно с помо­щью мамы осва­и­ва­ется. Ока­зы­ва­ется, при­е­хали они в Москву с Укра­ины, спе­ци­ально на кон­суль­та­цию. Несколько меся­цев назад девочка стала нер­воз­ной, у нее появи­лись страхи, она сде­ла­лась раз­дра­жи­тель­ной, кон­фликт­ной… А когда полу­чает даже незна­чи­тель­ные заме­ча­ния, горько пла­чет и повто­ряет: «Не хочу жить, возь­мите ост­рый ножик и зарежьте меня! А себе родите хоро­шую девочку — не то что я…»

Год назад ее роди­тели разо­шлись, про­жив вме­сте восемь лет. Мирно рас­статься не уда­лось, раз­го­ре­лась насто­я­щая война… И ребе­нок был в нее вовлечен.

Теперь девочка живет с мамой, а с отцом про­во­дит конец недели. У мамы появился друг; вме­сте с ними он не живет, но заби­рает девочку из сада и ста­ра­ется с ней подру­житься. «Он вроде бы сим­па­тич­ный и доб­рый, но папа гово­рит, что они с мамой поже­нятся, родят себе дру­гую девочку, а я никому не буду нужна…»

Вообще все, что про­ис­хо­дит в ее жизни, вызы­вает у моей малень­кой паци­ентки тре­вогу: мать еле-еле уго­во­рила ее поехать в Москву, хотя здесь живут близ­кие род­ствен­ники, кото­рых девочка любит. «Почему, — спра­ши­ваю, — ты не хотела сюда ехать?» — «Боюсь, здесь же война. Мы с папой все время смот­рим по теле­ви­зору, как танки стре­ляют. Он мне ска­зал: это Москва с Чеч­ней воюет — и нас с мамой под­стре­лят, если поедем, — страшно же…» Все это она рас­ска­зы­вает неохотно; личико напря­жен­ное, видно, что чув­ствует себя девочка неуютно: ей хочется поско­рее сме­нить тему. Но есть же что-нибудь в жизни этого ребенка, что не вызы­вает тре­воги, что достав­ляет несо­мнен­ную радость? «Да! У бабушки в деревне сви­нья с тремя поро­ся­тами. И глав­ное, куры!» — «Ты сама за ними уха­жи­ва­ешь? Тебе это нра­вится?» — «Очень, я их обо­жаю. Кур!»

Ясно: пси­хо­трав­ми­ру­ю­щая ситу­а­ция сло­жи­лась давно, и девочка до сих пор очень остро пере­жи­вает раз­ру­ше­ние своей семьи. Здесь нужно лече­ние, конечно, но не только. Глав­ное: поста­раться убе­дить ее: ника­кая дру­гая девочка, во сто раз более послуш­ная, чем она, не нужна ее маме; любит мама именно ее, такую, какая она есть. Ну и конечно же куры! По воз­мож­но­сти ско­рее надо бы поехать к бабушке в деревню и пожить там подольше. Вот только на всю жизнь к курам не уедешь… Осе­нью нужно идти в школу — при­дется воз­вра­щаться домой. Домой, где идет война. Война, где моя паци­ентка — и глав­ный тро­фей, и един­ствен­ная невин­ная жертва… Жертва в пол­ном смысле слова — потому что защи­тить себя не может, а стра­дает по-настоящему.

Печально, но факт: мно­гие из нас склонны рас­смат­ри­вать сферу чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний, и осо­бенно в семье, как поле боя — со сво­ими тро­фе­ями, заво­е­ва­нием пре­иму­ще­ства, оже­сто­чен­ными пере­стрел­ками и поте­рями. Пре­иму­ще­ства нужно доби­ваться любой ценой, а если не уда­ется побе­дить, при­сту­паем к пар­ти­зан­ской войне — око за око. Неуди­ви­тельно ли, что семей­ные ситу­а­ции моей паци­ентки легко и про­сто опи­сы­ва­ются сло­вами фрон­то­вых сводок?

Объ­явив войну друг другу, эти люди, быть может, не отдают себе отчета, что сами создали реаль­ную угрозу для жизни сво­его един­ствен­ного ребенка! Ведь в семей­ных вой­нах дети подобны мир­ному насе­ле­нию из зоны бое­вых дей­ствий — поги­бают без­винно и не по своей воле.

Война роди­те­лей моей паци­ентки, судя по всему, скоро не закон­чится: здесь нужны дли­тель­ные уси­лия «миро­твор­че­ских сил»… А пока, кроме всего про­чего, при­шлось реко­мен­до­вать ее матери спря­тать все «ост­рые ножики» и не спус­кать с девочки глаз.

Мы уже гово­рили: когда под­ро­сток заду­мы­вает поку­ше­ние на само­убий­ство, дей­ствует он, как пра­вило, необ­ду­манно, под вли­я­нием силь­ных и про­ти­во­ре­чи­вых эмо­ций; однако реше­ние при­ни­мает сам. Малень­кого ребенка к мысли о неже­ла­нии жить все­гда под­тал­ки­вают взрос­лые, сво­ими поступ­ками навя­зы­вая ему реше­ние о само­убий­стве. Дет­ские суи­ци­даль­ные попытки, как пока­зы­вает опыт, совер­ша­ются в непе­ре­но­симо труд­ных для ребенка ситу­а­циях. Когда в семье война…

Глава четвертая. Семейные путы

В каж­дой семье свой ске­лет в шкафу.

Англий­ская пословица

Кризис власти

Семья, и правда, «ячейка обще­ства». Обще­ства, в кото­ром мы живем сего­дня, где запой­ное зако­но­твор­че­ство вла­стей совер­шенно бес­сильно пре­одо­леть реаль­ные жиз­нен­ные про­блемы. Вла­сти пишут и при­ни­мают законы, а жизнь течет по соб­ствен­ным пра­ви­лам и уло­же­ниям, по зако­нам неписаным…

У меня на при­еме «образ­цо­вая» семья: отец, мать и трое детей. Роди­тели вполне впи­са­лись в сего­дняш­нюю реаль­ность: они отлично одеты, со здо­ро­вым зага­ром и спор­тив­ной осан­кой. Они явно бла­го­по­лучны. Оба рабо­тают и не нуж­да­ются в день­гах. И прежде чем обра­титься за помо­щью к пси­хо­ло­гам (по поводу своей стар­шей дочери пят­на­дцати лет), они пыта­лись решить про­блему сами — отправ­ляли девочку на год учиться в Англию.

…Роди­тели при­вели на кон­суль­та­цию дочку, однако до раз­го­вора с ней дело так и не дошло — два часа, не замол­кая, с напо­ром, нави­сая над моим сто­лом широ­чен­ными пле­чами, изла­гал тяже­лую под­рост­ко­вую про­блему отец девочки. И чем подроб­нее опи­сы­вал он обсто­я­тель­ства, тем яснее ста­но­ви­лось и мне, и, похоже, его сочув­ственно мол­чав­шей жене: исто­рию-то он рас­ска­зы­вает не про дочку, про себя.

Нужно ска­зать, мой собе­сед­ник не вполне орди­нар­ный отец. Свою необык­но­вен­ную жиз­нен­ную актив­ность и энер­гию он упо­треб­ляет не только в типично муж­ской дея­тель­но­сти: работе, обес­пе­че­нии семьи; он с не мень­шей стра­стью зани­ма­ется вос­пи­та­нием детей. Он вни­кает во все: про­ве­ряет, чистят ли дети на ночь зубы, хорошо ли они моются (в семье две дочери, стар­шая и млад­шая, между ними — сын); инте­ре­су­ется мель­чай­шими дета­лями их обу­че­ния, спра­ши­вает уст­ные уроки, про­ли­сты­вает тет­радки, устра­и­вает с детьми раз­ви­ва­ю­щие игры, про­во­дит домаш­ние вик­то­рины и олим­пи­ады, при­ду­мы­вает вопросы, для ответа на кото­рые нужно рыться в сло­ва­рях и энцик­ло­пе­диях; подробно рас­спра­ши­вает каж­дого из детей о дру­зьях, их заня­тиях и про­чем. Он чрез­вы­чайно оза­бо­чен вопро­сами сек­су­аль­ного про­све­ще­ния своих детей: «Я не хочу, чтобы они пере­жили такой шок, какой пере­жил я паца­ном, когда во дворе мне объ­яс­нили, откуда берутся дети!» И он читает вме­сте с детьми «Энцик­ло­пе­дию сек­су­аль­ной жизни», все им объ­яс­няет. Вот такой энер­гич­ный, актив­ный и сверхв­ни­ма­тель­ный отец…

Про­блема, с кото­рой роди­тели обра­ти­лись в кон­суль­та­цию, — непре­кра­ща­ю­щийся кон­фликт со стар­шей доче­рью. Девочка ухо­дит из дома, сме­нила несколько школ и нигде не удер­жи­ва­ется, попала в дур­ную ком­па­нию, попро­сту в при­тон, откуда отец ее вытас­ки­вал. Курила там «соломку», а пиво и сига­реты уже давно сде­ла­лись пред­ме­том ее оби­хода. Послед­ней же кап­лей стала исто­рия с шан­та­жом и угро­зами, кото­рыми при­я­тели выну­дили девочку украсть из дома боль­шую сумму денег, к тому же казен­ных. Рас­ска­зы­вая это, отец все время повто­ряет: «Но почему?! Ведь мы так ста­ра­емся! Дети в семье не видят дур­ного при­мера; я ведь ее вос­пи­ты­вал с пер­вого дня — а она все­гда врала и изво­ра­чи­ва­лась. Раньше я ее за это бил, но потом испу­гался, что в яро­сти про­сто убью. Как это полу­чи­лось? Я же все дер­жал под контролем!»

Ну вот. Вот и ска­зано клю­че­вое слово. Да, именно без­удерж­ное стрем­ле­ние кон­тро­ли­ро­вать своих близ­ких состав­ляет содер­жа­ние жизни моего собе­сед­ника. Кон­троль, под­чи­не­ние, подав­ле­ние воли домаш­них пред­став­ля­ется ему необ­хо­ди­мым и един­ствен­ным усло­вием того, чтобы семья была семьей, насто­я­щей «ячей­кой обще­ства». Он рас­по­ря­дился даже, чтобы жена под­го­то­вила про­ект семей­ной кон­сти­ту­ции, с подроб­ным изло­же­нием прав и обя­зан­но­стей каж­дого: обсуж­дали ее все вме­сте, поста­тейно. «Право вето» было только у него. Кон­сти­ту­цию при­няли, кра­сиво пере­пи­сали, окан­то­вали и пове­сили на стенку. Млад­шие дети ее не нару­шают, а вот стар­шая — врет, из дому про­па­дает, руга­ется и живет по соб­ствен­ным зако­нам… Кри­зис вла­сти, одним словом…

В обще­стве кри­зис вла­сти чре­ват соци­аль­ными потря­се­ни­ями; в семье же подоб­ные ситу­а­ции обо­ра­чи­ва­ются житей­скими и пси­хо­ло­ги­че­скими про­бле­мами и труд­но­стями. Самые злост­ные нару­ши­тели пра­вил в семье — конечно же дети. Впро­чем, нельзя не ска­зать: вовсе без пра­вил дети тоже чув­ствуют себя неуютно. Осо­бенно под­ростки; свой­ствен­ные им про­ти­во­ре­чи­вость и лич­ност­ная аморф­ность порож­дают неуве­рен­ность, тре­вогу при столк­но­ве­нии с жиз­нью; поэтому кон­троль и дирек­тив­ность роди­те­лей, когда они, искренне стре­мясь помочь ребенку, опре­де­ляют для него неко­то­рые гра­ницы, вос­при­ни­ма­ются самими под­рост­ками порой как под­держка и опора, не вызы­вают у них про­ти­во­дей­ствия. Законы же и пра­вила, навя­зан­ные, внед­ря­е­мые насиль­ственно, дети нару­шают непре­менно! Стра­дают при этом сами; стра­дают в общем-то безвинно…

Отцу моей паци­ентки, спору нет, при­шлось туго. Но он — взрос­лый чело­век, и сам делает соб­ствен­ный выбор. В своем без­огляд­ном стрем­ле­нии власт­во­вать, пол­но­стью кон­тро­ли­ро­вать любую ситу­а­цию он совер­шенно не счи­та­ется ни с воз­рас­том, ни с тем­пе­ра­мен­том, ни с харак­те­ром дочери. Он застав­ляет ее жить по-сво­ему — застав­ляет любой ценой. Цена же — потеря дове­рия, отчуж­де­ние, ложь и оди­но­че­ство… Непо­мер­ная для ребенка цена.

Золотая клетка

Слу­ча­ется так, что на кон­суль­та­цию по поводу под­рост­ко­вых про­блем роди­тели при­хо­дят без детей. Так бывает, если уж дело дошло до такого кон­фликта, что вза­и­мо­от­но­ше­ния сло­маны. Все друг на друга оби­жены, усту­пить не хочет никто, и дети отка­зы­ва­ются идти к пси­хо­логу вме­сте с родителями.

…Супру­же­ская пара, сидя­щая передо мной на этот раз, не смогла при­ве­сти свою пят­на­дца­ти­лет­нюю девочку по иной при­чине: их един­ствен­ная дочь, уче­ница девя­того класса англий­ской школы, исчезла. Именно исчезла, а не про­сто ушла из дома: все это время она ни разу не дала о себе знать, мили­ция ее тоже не нашла. Роди­тели не знают точно, жива ли она; и лишь заве­ре­ния пси­хо­энер­ге­тика, кото­рый зани­ма­ется розыс­ком про­пав­ших по фото­гра­фиям, да немые теле­фон­ные звонки остав­ляют им надежду…

Мно­гое, про­ис­хо­див­шее в этой семье раньше, поз­во­ляет пред­по­ла­гать, что девочка оста­вила дом по соб­ствен­ному выбору. Роди­тели каз­нят себя, ругают школу, жалу­ются на дочь — и ждут ее.

Семья как семья — из того соци­аль­ного слоя, кото­рый раньше назы­вался научно-тех­ни­че­ской интел­ли­ген­цией. Девочка, позд­ний и един­ствен­ный ребе­нок, с пер­вых же дней была очень бес­по­кой­ной, очень спо­соб­ной и очень хоро­шень­кой. Учили ее всему: язы­кам, тан­цам, фигур­ному ката­нию, работе с ком­пью­те­ром и про­чим, столь же необ­хо­ди­мым в жизни вещам. У нее было «все»: англий­ская школа, успеш­ная учеба, кото­рую роди­тели тща­тельно кон­тро­ли­ро­вали, сле­дили за отмет­ками; впо­след­ствии, впро­чем, ока­за­лось, что отметки девочка под­де­лы­вала. А когда роди­те­лей вызы­вали в школу, под видом матери пару раз при­во­дила сосед­скую пьян­чужку, пред­ва­ри­тельно при­че­сав ее и почи­стив. Вообще, судя по рас­ска­зам роди­те­лей, врала девочка столь вир­ту­озно и раз­но­об­разно, с такой неис­ся­ка­е­мой изоб­ре­та­тель­но­стью, что жизнь семьи была похожа на игру «поли­цей­ские и воры» — дочь убе­гала и пря­та­лась, роди­тели ее высле­жи­вали и гоня­лись по всему городу.

По пер­вому впе­чат­ле­нию кар­тина скла­ды­ва­ется ясная и неве­се­лая. Жесто­кая, с дур­ными наклон­но­стями дев­чонка — и изму­чен­ные стра­дальцы-роди­тели. Однако уди­ви­тель­ное дело: рас­ска­зы­вая свою исто­рию, пере­би­вая друг друга, эти уже немо­ло­дые люди с таким азар­том и ожив­ле­нием опи­сы­вают детали слежки и поис­ков дочери, так заго­ра­ются, несмотря на слезы, их глаза, что вре­ме­нами кажется: они рас­ска­зы­вают не соб­ствен­ную горь­кую исто­рию, а сма­куют подроб­но­сти из послед­него номера скан­даль­ной газеты.

Посте­пенно выяс­ня­ется: слежка и кон­троль — основ­ные при­емы вос­пи­та­ния в этой семье. Девочка с самого дет­ства каза­лась роди­те­лям чужой, непо­хо­жей на них, — это раз­дра­жало. Хит­рая и неис­крен­няя, она в любой ситу­а­ции «выскаль­зы­вала» ; они же вся­кий раз выво­дили ее на чистую воду, строго нака­зы­вали и при этом зада­ри­вали, ста­ра­лись не отка­зы­вать ей ни в чем. «Мы очень, наверно, вино­ваты: столько оши­бок сде­лали, — гово­рит мать, — но вы зна­ете, это такой непо­нят­ный, такой непред­ска­зу­е­мый харак­тер! И пол­ная неспо­соб­ность к бла­го­дар­но­сти; а ведь мы так о ней все­гда забо­ти­лись, так за ней следили…»

Что здесь ска­жешь? Горе… Люди по-насто­я­щему стра­дают — и ничуть не меньше оттого, что горе это в зна­чи­тель­ной мере навлекли на себя сами. Они и сей­час не пони­мают, что ока­за­лись жерт­вой соб­ствен­ной авто­ри­тар­но­сти, сво­его соб­ствен­ного стрем­ле­ния во что бы то ни стало осу­ществ­лять роди­тель­скую власть и кон­троль. И не слу­чайно они пола­гают сино­ни­мом слова «забо­титься» — слово «сле­дить». Именно в слежке за соб­ствен­ным ребен­ком они видят суть роди­тель­ского долга, осу­ществ­ле­ние роди­тель­ской любви.

Эрих Фромм в своей извест­ной книге «Бег­ство от сво­боды», иссле­дуя меха­низм авто­ри­тар­но­сти, пишет о таком типе вза­и­мо­от­но­ше­ний в семье: «…Отно­ше­ние гос­под­ства (и соб­ствен­ни­че­ства) высту­пает, как пра­вило, под видом «есте­ствен­ной» заботы и стрем­ле­ния роди­те­лей «защи­тить» сво­его ребенка. Его сажают в золо­тую клетку, он может полу­чить все, что хочет, — но лишь при том усло­вии, что не захо­чет выбраться из клетки».

В подоб­ных слу­чаях либо фор­ми­ру­ется нев­ро­ти­че­ская лич­ность, либо воз­ни­кают самые раз­но­об­раз­ные пато­ло­гии харак­тера. Пове­де­ние таких под­рост­ков зача­стую бывает непред­ска­зу­е­мым, грубо непра­виль­ным. Начи­на­ется бунт — иначе не ска­жешь… Так слу­чи­лось и в семье моих паци­ен­тов: девочка сло­мала клетку, вырва­лась. Она ускольз­нула от слежки, «ото­рва­лась от хво­ста» и, согласно пра­ви­лам кон­спи­ра­ции, ушла в подполье.

Школь­ные уроки исто­рии, как видно, для нее не про­пали даром: она борется за сво­боду и дей­ствует по логике «рево­лю­ци­он­ной ситу­а­ции». Нешколь­ная исто­рия учит, что рево­лю­ции без крови и жертв с обеих сто­рон не бывает. Поло­же­ние этой девочки дей­стви­тельно очень труд­ное: ведь дома ее научили лишь бун­то­вать и бороться. Сло­мать клетку она сумела — но смо­жет ли она жить на свободе?..

Privacy

Похоже, совсем не слу­чайно так трудно подо­брать этому поня­тию точ­ный экви­ва­лент по-рус­ски; рос­сий­ская тра­ди­ция «собор­но­сти и кол­лек­ти­визма» ото­дви­гает все лич­ное на вто­рой план, а вза­им­ное соблю­де­ние гра­ниц лич­ност­ного про­стран­ства глав­ным пра­ви­лом чело­ве­че­ского обще­ния отнюдь не счи­тает. Осо­бенно когда дело каса­ется детей, осо­бенно — в семье…

Между тем именно ощу­ще­ние чело­ве­ком незыб­ле­мо­сти гра­ниц сво­его лич­ност­ного про­стран­ства поз­во­ляет ему чув­ство­вать себя в без­опас­но­сти, при­дает уве­рен­ность в соб­ствен­ной цен­но­сти и зна­чи­тель­но­сти, умень­шает тре­вогу и страх, делает более устой­чи­вым и урав­но­ве­шен­ным в столк­но­ве­ниях с жизнью.

Как важно все это именно для под­ростка и как редко взрос­лые при­знают за ним право на: лич­ное мне­ние, лич­ную сво­боду, лич­ные при­стра­стия и вкусы, лич­ное время, лич­ную гра­ницу… Самые демо­кра­тич­ные и либе­раль­ные роди­тели нередко искренне пола­гают, что тво­рят добро своим детям, при­ни­мая даже в мело­чах реше­ния за них, выби­рая для них все: одежду, дру­зей, заня­тия, школу… даже страну.

Зача­стую мы ведем себя так, будто дети должны свое право на все лич­ное заслу­жи­вать или отво­е­вы­вать — как народы, осво­бож­да­ю­щи­еся от коло­ни­аль­ного ига. Мы почему-то не хотим при­знать, что ребенку, как и вся­кому чело­веку, это право при­над­ле­жит от рождения.

…Вполне интел­ли­гент­ная и во всех отно­ше­ниях достой­ная сред­них лет дама при­вела на кон­суль­та­цию свою четыр­на­дца­ти­лет­нюю дочь. Жалобы три­ви­аль­ные: «теряем вза­и­мо­по­ни­ма­ние, кон­флик­туем, девочка врет… И, кроме того, совер­шенно не счи­та­ется с осталь­ными чле­нами семьи: громко заво­дит ужас­ную музыку, в ее ком­нате бес­по­ря­док, всюду тарелки и чашки с засох­шими остат­ками, коче­рыжки от яблок впе­ре­мешку с кол­гот­ками»… «Вы поду­майте, — воз­му­щенно (явно рас­счи­ты­вая на мою под­держку…) гово­рит мать, — я про­чи­тала ее письмо к какой-то девочке — сплош­ной мат. Взяла отвод­ную теле­фон­ную трубку — слы­шали бы вы, о чем и в каких выра­же­ниях она гово­рила с подру­гой! Про­сто волосы дыбом ста­но­вятся! Конечно, у нас был после этого оче­ред­ной скандал…»

— Не кажется ли вам, что вы под­слу­шали при­ват­ный раз­го­вор, под­смот­рели то, что было не вам пред­на­зна­чено? — спро­сила я.

— Ну что вы! Это же моя соб­ствен­ная дочь!

Жен­щина взвол­но­ванна, почти в отча­я­нии — но ведь она не заме­чает оче­вид­ного! Девочка при­бе­гает к ненор­ма­тив­ной лек­сике лишь в обще­нии со сво­ими сверст­ни­ками. Мотивы такого рече­вого пове­де­ния раз­но­об­разны: и про­тест, и страст­ное стрем­ле­ние к эпа­тажу, и, что очень важно, жела­ние сохра­нить авто­ном­ность сво­его под­рост­ко­вого мира, под­черк­нуть его отли­чие от мира взрос­лых, поз­во­ляя себе: речь, воз­мож­ную только в гра­ни­цах этого мира…

Кон­фликт между тем про­дол­жа­ется и как снеж­ный ком обрас­тает оби­дами. Уве­ли­чи­ва­ется груз вза­им­ного непо­ни­ма­ния и непри­я­тия, про­из­но­сятся, выкри­ки­ва­ются в серд­цах слова, кото­рых не вер­нешь. Воз­ни­кает ситу­а­ция почти что кри­зис­ная. Девочке порой кажется: понять ее может кто угодно, кроме род­ной матери, и дома ей так тягостно… «Вы зна­ете, — гово­рит она, — ведь у меня есть своя ком­ната, но я ни на минуту не могу остаться одна… Мама даже в ван­ной запе­реться не дает, все время за мной сле­дит и непре­рывно делает мне заме­ча­ния… Я и ем-то у себя, потому что за сто­лом тоже нота­ции: и есть застав­ляют не то, что я хочу, и не столько… А мама порой такое ска­жет — про­сто кусок в горло не лезет!»

В этом вза­им­ном мучи­тель­стве мать и дочь все больше и больше рас­хо­дятся, теряют дове­рие друг к другу, ста­но­вятся чужими. Но непра­вильно было бы думать, будто дело здесь исклю­чи­тельно в том, что мать не счи­та­ется с доче­рью. Вза­и­мо­от­но­ше­ния роди­те­лей с детьми не могут быть ули­цей с одно­сто­рон­ним дви­же­нием. Конечно, права дочери ущем­лены, мать явно засту­пает на ее лич­ную тер­ри­то­рию и пыта­ется там наво­дить свои порядки; а в том, что девочка этому сопро­тив­ля­ется, нет ничего уди­ви­тель­ного. Однако и наши роди­тель­ские права — не пустой звук: права на чистоту и тишину в соб­ствен­ном доме, напри­мер. Мы можем и должны наста­и­вать на их соблю­де­нии. И под­ростки, кстати, охотно идут на пере­го­воры и согла­ша­ются на вза­им­ные уступки. Пере­го­воры на рав­ных, без нару­ше­ния гра­ниц, без «аннек­сий и кон­три­бу­ций», с вза­им­ным соблю­де­нием privacy…

Мирное сосуществование: ни мира ни войны

Газет­ные штампы, зна­ко­мые с дет­ства сло­во­со­че­та­ния так при­вычны именно в виде клише, что смысл отдель­ных состав­ля­ю­щих их слов забы­ва­ется, усколь­зает. Смысл на самом деле жиз­ненно важ­ный для чело­века, в осо­бен­но­сти если он живет в семье; ведь сосу­ще­ство­ва­ние — это суще­ство­ва­ние вме­сте. Суще­ство­ва­ние в пол­ной мере для всех чле­нов семьи, с четко обо­зна­чен­ными гра­ни­цами, пра­вами, с необ­хо­ди­мыми обя­зан­но­стями, с любо­вью и под­держ­кой, с уме­нием при­ни­мать дру­гого таким, каков он есть…

Это, конечно, лишь весьма бед­ная схема, а чело­ве­че­ские вза­и­мо­от­но­ше­ния мно­го­цветны, скла­ды­ва­ются они по-раз­ному, и так назы­ва­е­мые бла­го­по­луч­ные семьи счаст­ливы столь же неоди­на­ково, как и несчаст­ли­вые. За рос­кош­ным, бла­го­род­ных про­пор­ций фаса­дом пре­крас­ного зда­ния нередко обна­ру­жи­ва­ется захлам­лен­ный двор — и даже смер­дя­щая помойка…

Для под­ростка осо­бенно невы­но­сима двой­ствен­ная ситу­а­ция, когда роди­тели под­дер­жи­вают види­мость мира в семье, где на самом деле царит отчуж­де­ние и разлад.

…Девочка напря­жена, кусает губы, лицо напо­ло­вину закрыто огром­ными тем­ными очками; когда она их сни­мает, обна­ру­жи­ва­ется, что она не только запла­кана: под гла­зом уже позе­ле­нев­ший, тща­тельно запуд­рен­ный кро­во­под­тек. Давно, уже более года, не пре­кра­ща­ется ее кон­фликт с отцом. Повод самый баналь­ный — позд­ние при­ходы домой, слиш­ком взрос­лые зна­ко­мые. Соб­ственно, повод уже в про­ва­лом; отец девочку бук­вально запер дома, она все вечера про­во­дит в своей ком­нате, к теле­фону ее не под­зы­вают. Отец и дочь прак­ти­че­ски не раз­го­ва­ри­вают, послед­няя попытка пого­во­рить закон­чи­лась (в оче­ред­ной раз) рукоприкладством.

Не нужно думать, будто девочка совсем уж «отпе­тая»; она пре­красно учится (един­ствен­ная тройка за деся­тый класс — по химии, и ее-то отец уже неод­но­кратно «при­по­ми­нал»), зани­ма­ется язы­ками, все успе­вает, все у нее полу­ча­ется. И чем больше выяс­ня­ются подроб­но­сти пове­де­ния отца, тем оче­вид­нее выри­со­вы­ва­ются черты дес­по­тич­но­сти и бес­смыс­лен­ной жесто­ко­сти — бес­смыс­лен­ной настолько, что воз­ни­кает пред­по­ло­же­ние о пси­хи­че­ской неурав­но­ве­шен­но­сти этого чело­века. Так что нет ничего уди­ви­тель­ного, если у девочки обна­ру­жи­лись несо­мнен­ные при­знаки пси­хо­ло­ги­че­ского кризиса…

Что же счи­тает при­чи­ной своих пере­жи­ва­ний сама девочка? «Конечно, тяжело и обидно; но глу­бину моей души это не затра­ги­вает. По-насто­я­щему плохо мне оттого, что мама как будто бы устра­ни­лась. Если мы начи­наем ругаться, она про­сто встает и ухо­дит в свою ком­нату. Мне вообще кажется: ей до меня совсем нет дела, ее инте­ре­сует только, какую я сей­час немец­кую книжку читаю, как у меня с англий­ским, сыта ли я, не нужны ли мне новые джинсы. Что у меня на душе — она не знает и знать не хочет! Я все время об этом думаю, потому я такая зареванная…»

«Мы, дей­стви­тельно, — всту­пает в раз­го­вор мать, — почти не раз­го­ва­ри­ваем, ведь любой раз­го­вор так или иначе сво­дится к обсуж­де­нию их кон­фликта. Я же не хочу в него всту­пать: так хотя бы види­мость чело­ве­че­ских отно­ше­ний в семье сохра­ня­ется. Худой мир, зна­ете ли, лучше доб­рой ссоры… Я ста­ра­юсь ради дочери; если бы не она, мы раз­ве­лись бы уже давно. Я тер­пела и ста­ра­лась не пода­вать виду все эти годы, хотя наши отно­ше­ния дав­ным-давно разладились…»

Отно­ше­ния раз­ла­ди­лись, семья рушится; и «ради дочери» роди­тели сохра­няют фасад сво­его брака. Но ведь девочка суще­ствует внутри этого стро­е­ния, и жить на раз­ва­ли­нах вза­и­мо­от­но­ше­ний роди­те­лей очень неуютно. Воз­можно, отец, столь жестоко обра­ща­ясь с доче­рью, мстит жене. А может быть, он таким обра­зом пыта­ется нако­нец выну­дить ее не закры­вать перед его носом дверь в свою комнату…

Жена, избе­гая скан­да­лов, любой ценой ста­ра­ясь сохра­нить семью, так при­выкла скры­вать свои пере­жи­ва­ния и чув­ства, что порой ей кажется: она вообще утра­тила спо­соб­ность что-либо чув­ство­вать. Про­яв­лять чув­ства она разу­чи­лась совер­шенно. Именно эту ее неспо­соб­ность дочь пере­жи­вает осо­бенно мучительно.

Вот и полу­ча­ется все как по напи­сан­ному, газет­ному клише: то, что назы­ва­ется мир­ным сосу­ще­ство­ва­нием, на деле может быть вой­ной. Войн же без потерь не бывает…

Вниз по лестнице, ведущей вниз…

Кон­вен­ция о пра­вах ребенка — доку­мент, при­ня­тый ООН и рати­фи­ци­ро­ван­ный Рос­сией… Семей­ный кодекс… Закон о пре­ду­пре­жде­нии наси­лия в семье…

Все это — серьез­ные доку­менты, при­зван­ные защи­тить права детей, предот­вра­тить жесто­кое обра­ще­ние, сек­су­аль­ные зло­упо­треб­ле­ния, экс­плу­а­та­цию детей, обес­пе­чить им крышу над голо­вой, про­пи­та­ние, обра­зо­ва­ние и так далее… Ни у кого, пожа­луй, не вызы­вает сомне­ний необ­хо­ди­мость и важ­ность этих доку­мен­тов, ведь нару­ше­ний прав детей — огром­ное мно­же­ство: сироты, без­дом­ные дети, жертвы войны, голо­да­ю­щие и боль­ные. Трудно к этому отно­ситься без­раз­лично; мы ужа­са­емся, сочув­ствуем — однако оста­емся при этом исклю­чи­тельно наблю­да­те­лями. Нам кажется: если речь идет о нару­ше­нии прав детей, то име­ются в виду лишь те, спору нет, несчаст­ли­вые, но дале­кие от нас дети — из газет­ных и теле­ви­зи­он­ных репор­та­жей. Мы думаем, что наших детей это не каса­ется. И в самом деле, мы своих детей не истя­заем, наши дети не голо­дают, не ски­та­ются, мы забо­тимся о них, охра­няем, обе­ре­гаем от опас­но­сти, учим, вос­пи­ты­ваем… Одним сло­вом, стараемся.

…Вот, к при­меру, семья, обра­тив­ша­яся в пси­хо­ло­ги­че­скую кон­суль­та­цию. Их про­блема в том, что млад­ший сын, маль­чик три­на­дцати лет, время от вре­мени не при­хо­дит ноче­вать; слу­ча­ется, что про­па­дает и по нескольку дней кряду… Семья пол­ная: отец, мать и двое детей. Мате­ри­аль­ное бла­го­по­лу­чие оче­видно: отец пре­успе­ва­ю­щий, хорошо зара­ба­ты­ва­ю­щий про­фес­си­о­нал, часто при­гла­ша­е­мый по кон­тракту то в Канаду, то в Аме­рику, и маль­чику уже дове­лось про­учиться неко­то­рое время в аме­ри­кан­ской школе. Но и там про­блемы у него воз­ни­кали такие же, как и в школе мос­ков­ской… Он неважно учится, даже по англий­скому полу­чает «двойки», хотя имел язы­ко­вую прак­тику и гово­рит почти сво­бодно. Много про­гу­ли­вает, а когда это ста­но­вится известно дома и начи­на­ется раз­би­ра­тель­ство, ведет себя все­гда оди­на­ково: отмал­чи­ва­ется, обе­щает испра­виться, стре­мится как можно ско­рее уйти из дома — и не воз­вра­ща­ется ноче­вать. Ночует по сосед­ству на чер­да­ках, послед­ний раз спал в лифте… Роди­тели ищут его, но чаще всего без­ре­зуль­татно; он меняет места ноче­вок, а при­я­тели его не выдают. Когда их спро­сили, почему маль­чик не идет домой, ребята ска­зали, что он боится — отец его убьет.

Все это мне взвол­но­ванно изла­гает мать под­ростка; отец же от ком­мен­та­риев воз­дер­жи­ва­ется. Когда я осто­рожно инте­ре­су­юсь, нака­зы­вают ли маль­чика и каким обра­зом, отец всту­пает в раз­го­вор. Он рас­ска­зы­вает мне, что при­кла­ды­вает массу уси­лий «для исправ­ле­ния сына»: часами сидит с ним над физи­кой и мате­ма­ти­кой, пыта­ется помо­гать и по дру­гим пред­ме­там… Но тому «все неин­те­ресно», он рвется на улицу, готов про­во­дить там целые дни. Нака­зы­вать, конечно, при­хо­дится, но отец маль­чика не бьет: «Я держу ремень в руках, когда объ­яс­ня­юсь с ним, но ни разу его не уда­рил!» Ока­за­лось, это не фигура речи. Име­ется в виду насто­я­щий ремень.

В Кон­вен­ции о пра­вах ребенка есть осо­бая ста­тья, посвя­щен­ная обес­пе­че­нию его без­опас­но­сти в семье: в этой ста­тье среди про­чего ска­зано: страны, при­со­еди­нив­ши­еся к Кон­вен­ции, при­ни­мают все «необ­хо­ди­мые зако­но­да­тель­ные, адми­ни­стра­тив­ные, соци­аль­ные и про­све­ти­тель­ские меры с целью защиты ребенка от всех форм физи­че­ского и пси­хи­че­ского наси­лия» в семье. Уди­ви­тель­ное дело: семья, кото­рая должна быть вер­ней­шей защи­той ребенку, ока­за­лась тем, от чего его нужно защи­щать. Ни у кого не воз­ни­кает сомне­ния в необ­хо­ди­мо­сти подоб­ных мер, когда ребе­нок ста­но­вится жерт­вой жесто­кого обра­ще­ния и сек­су­аль­ных пося­га­тельств со сто­роны род­ствен­ни­ков, да еще если род­ствен­ники — соци­ально опас­ные субъ­екты. Тогда вроде бы все ясно — ребе­нок явно стра­дает, без вме­ша­тель­ства обще­ства обой­тись нельзя… Воз­можно даже, раз­лука с такими род­ствен­ни­ками обер­нется для него бла­гом. Совсем иная ситу­а­ция скла­ды­ва­ется, когда наси­лие заклю­чено в нед­рах так назы­ва­е­мой бла­го­по­луч­ной семьи и счи­та­ется непре­мен­ным усло­вием пра­виль­ного вос­пи­та­ния. Именно это и назы­ва­ется пси­хи­че­ским наси­лием. Очень часто мы при­бе­гаем к такого рода наси­лию, нака­зы­вая ребенка, — и не отдаем себе отчета в том, насколько реа­лен нано­си­мый ему вред. Пси­хи­че­ское наси­лие — это не физи­че­ское воз­дей­ствие. Оно направ­лено на запу­ги­ва­ние, подав­ле­ние воли ребенка, уни­же­ние его досто­ин­ства. Послед­ствия же при­ме­не­ния пси­хи­че­ского наси­лия к детям, как пра­вило, вопло­ща­ются либо в нервно-пси­хи­че­ских рас­строй­ствах, либо в нару­ше­ниях раз­ви­тия и соци­аль­ной адаптации.

Вот и в нашем слу­чае: отец ремень в ход не пус­кал — «как можно», мы ведь циви­ли­зо­ван­ные люди, знаем, что руко­при­клад­ство недо­пу­стимо… Однако он сумел так запу­гать сво­его и без того не очень устой­чи­вого маль­чика, что тот, спа­са­ясь, ока­зался на улице. Улица же живет по своим жест­ким зако­нам: маль­чику уже пред­ло­жили и спирт­ное, и поды­шать парами клея, чтобы «посмот­реть муль­тики». Ему стало дурно, поэтому пока он огра­ни­чился лишь про­бой. Жизнь на улице тре­бует денег; он тас­кает по мелочи из кар­ма­нов, про­дал кое-что — и это только начало…

Пси­хи­че­ским наси­лием часто обо­ра­чи­ва­ется и наша соб­ствен­ная бес­по­мощ­ность, и нетер­пи­мость, и роди­тель­ские амби­ции, неже­ла­ние, неуме­ние стро­ить отно­ше­ния с детьми на основе вза­им­ного ува­же­ния и сотруд­ни­че­ства. Как часто мы более или менее созна­тельно зани­маем в семье началь­ни­че­скую пози­цию, выстра­и­ваем орга­ни­за­ци­он­ную вер­ти­каль: папа — дирек­тор, мама — зам, дети — под­чи­нен­ные. Дирек­тор все­гда прав, потому что он дирек­тор, его нужно ува­жать и бояться. А без наси­лия не будет ни дис­ци­плины, ни порядка.

Обще­из­вестно, однако, что наси­лие в семье вос­про­из­во­дится; при­ме­няют жесто­кое обра­ще­ние, как пра­вило, именно те, кто в дет­стве сами были его жерт­вами. Вспом­ним сказку Л. Н. Тол­стого, где маль­чик объ­яс­няет, что выре­зает дере­вян­ную чашечку, из кото­рой соби­ра­ется кор­мить тюрей за печ­кой отца, когда тот соста­рится — так кор­мят теперь его дедушку… Дей­стви­тельно, золо­тое пра­вило: не делай дру­гому того, чего не жела­ешь себе.

Быть может, не так уж далеки от наших соб­ствен­ных ситу­а­ций теле­ви­зи­он­ные сюжеты о несчаст­ных и обез­до­лен­ных детях? Ведь мой паци­ент из вполне циви­ли­зо­ван­ной семьи ночует на чер­да­ках вме­сте с бом­жами, с бег­ле­цами, спа­са­ю­щи­мися от жесто­ко­сти отцов-алко­го­ли­ков, от при­ста­ва­ний поклон­ни­ков мате­рей-про­сти­ту­ток… Похоже, что выстра­и­ва­ется некая общая лест­ница, лест­ница, по кото­рой ска­ты­ва­ется ребе­нок — жертва наси­лия в семье. Лест­ница общая для нас всех, и конец ее для вся­кого ребенка оди­на­ково печа­лен. Лишь сту­пеньки, на кото­рых стоят раз­ные роди­тели, нахо­дятся на раз­ном уровне… Но отли­чие это, похоже, лишь коли­че­ствен­ное. Так что и столь дале­кие, каза­лось бы, от нашей жизни теле­ви­зи­он­ные сюжеты на самом деле тоже «про нас»…

Когда раскалывается мир…

Schizophrenia (шизо­фре­ния) — слово, извест­ное всем; известно всем также, что это — тяж­кое пси­хи­че­ское забо­ле­ва­ние. Бук­валь­ное зна­че­ние слова (schizo — рас­ка­лы­ваю, phren — душа, ум, рас­су­док) как нельзя более точно опре­де­ляет сущ­ность пси­хи­че­ских рас­стройств, воз­ни­ка­ю­щих при этой болезни. Чело­век пере­стает осо­зна­вать себя целост­ной лич­но­стью, его эмо­ции и чув­ства ста­но­вятся про­ти­во­ре­чи­выми, неадек­ват­ными; мысли теряют кон­крет­ность и целе­на­прав­лен­ность; пове­де­ние дела­ется немо­ти­ви­ро­ван­ным, даже неле­пым… Глав­ное же рас­строй­ство, воз­ни­ка­ю­щее у боль­ных шизо­фре­нией, — это амби­ва­лент­ность, двой­ствен­ность побуж­де­ний, эмо­ций, вос­при­я­тия, мыс­лей — сло­вом, то, что в обы­ден­ной речи назы­ва­ется «раз­дво­е­нием личности».

Клас­си­че­ская пси­хи­ат­рия пола­гает, что при­рода шизо­фре­нии исклю­чи­тельно эндо­генна (то есть порож­дена внут­рен­ними при­чи­нами). Однако рас­строй­ства, подоб­ные эндо­ген­ным, воз­ни­кают и у пси­хи­че­ски здо­ро­вых людей — в кри­зис­ные пери­оды жизни. Сход­ство душев­ных рас­стройств, свой­ствен­ных под­рост­ко­вому воз­расту, с шизо­фре­ни­че­скими заме­чали мно­гие пси­хо­логи и пси­хо­па­то­логи. Сход­ство это не только внеш­нее: под­рост­ко­вая пси­хика дей­стви­тельно при­об­ре­тает на опре­де­лен­ном этапе «болез­нен­ные» черты. Они бывают выра­жены более или менее ярко, про­яв­ляют себя в пол­ном объ­еме или частично. В ситу­а­ции кри­зиса эти пре­хо­дя­щие рас­строй­ства ста­но­вятся более глу­бо­кими, заметно похо­жими на болезнь. Юноше порой оши­бочно ста­вят диа­гноз шизо­фре­нии, поскольку его созна­ние рас­щеп­ля­ется, рас­ка­лы­ва­ется; а про­ис­хо­дит это, когда рас­ка­лы­ва­ется, раз­ру­ша­ется его мир.

…Мать сына-сту­дента при­шла с три­ви­аль­ными, на пер­вый взгляд, про­бле­мами: «хво­сты», парень не явля­ется на зачеты, ситу­а­ция на грани отчис­ле­ния из вуза. А теперь бро­сил учиться вовсе; ничем не занят, ничем не инте­ре­су­ется, пове­де­ние и реак­ция непред­ска­зу­е­мые… Сын — от сме­шан­ного брака. Отец — гру­зин, живет сего­дня на родине, сде­лал там карьеру. Но это теперь, а раньше вся семья жила в Москве, здесь роди­тели закон­чили аспи­ран­туру, защи­ти­лись… Отец — док­тор наук, мать — кан­ди­дат. Когда Гру­зия стала отдель­ной стра­ной, отец решил: ему сле­дует жить именно там — есте­ственно, с семьей. Несколько лет семья с сыном-под­рост­ком про­вела в вою­ю­щей, чужой для матери стране. Попа­дали под обстрелы, мерзли зимой, сто­яли в оче­ре­дях, с тру­дом кор­ми­лись. Впро­чем, все это легло на плечи жены — муж много и очень успешно рабо­тал. Ноша для нее ока­за­лась непо­силь­ной, тем более что был выбор: роди­тели в Москве, а там — совсем дру­гая жизнь. Нача­лось суще­ство­ва­ние на две страны: рас­ста­ваться с мужем она вовсе не хотела, а у него и работа, и карьера, и буду­щее — всё в Гру­зии… Сына бук­вально раз­ры­вали надвое: он сме­нил мно­же­ство школ, гру­зин­ских и рус­ских. Теперь — живет и учится в Москве, не знает, что будет завтра…

Юноша строй­ный, очень худой, по-южному кра­си­вый, блед­ный до жел­тизны, лицо застыв­шее как маска… Отве­чает неохотно, пря­чет глаза… Пыта­ется утри­ро­вать гру­зин­ский акцент, ерни­чает; но все это — с совер­шенно непо­движ­ным лицом… Все это — совсем не смешно и настолько неадек­ватно, что про­из­во­дит жут­ко­ва­тое впе­чат­ле­ние. «Где вам,— спра­ши­ваю,— хоте­лось жить, здесь или в Гру­зии?» — «Не знаю. Когда я здесь, я рвусь к отцу; но и в Гру­зии долго оста­ваться не могу». — «Вы гово­рите по-гру­зин­ски?» — «Как по-рус­ски». — «А вы вообще-то кем себя счи­та­ете?» —«Как раз этого я понять не могу… Я не знаю, кто я, не знаю, какой язык у меня род­ной, не пони­маю, где я живу… И вообще — живу ли? Я даже не знаю, чего я хочу. А раз так, сами поду­майте, зачем мне учиться, какой в этом смысл?»

На этот вполне резон­ный вопрос отве­тить, пожа­луй, нечего. Я пыта­юсь ска­зать ему, что жизнь пусть даже и в невы­но­си­мых, нече­ло­ве­че­ских усло­виях имеет смысл. Мой паци­ент оста­ется по-преж­нему без­участ­ным, но уже не пря­чет глаза; быть может, он меня услышал…

Печально, но факт: соб­ствен­ные роди­тели лишили ясно­сти и смысла жизнь сво­его ребенка. Но, ска­жут мно­гие, вино­ваты ли они в том, что их жизнь сов­пала с пере­лом­ным пери­о­дом жизни страны? Нет, их вина иного рода; впро­чем, и не вина, навер­ное… Они ведь и сами стра­дают, мать, во вся­ком слу­чае; она ведь пони­мает, что про­изо­шло: «Если бы вы видели, какой он был раньше весе­лый… Что же мы наделали?!»

Когда раз­ру­ша­ется при­выч­ная жизнь, рас­сы­па­ется усто­яв­шийся быт, рас­па­да­ются связи — дру­же­ские, род­ствен­ные, чело­ве­че­ские,— неустой­чи­вая (именно неустой­чи­вая, а не боль­ная изна­чально) пси­хика под­ростка ока­зы­ва­ется осо­бенно уяз­ви­мой. Когда подоб­ные ката­клизмы про­ис­хо­дят в мас­штабе целой страны, ребенку есть где укрыться, у него есть воз­мож­ность уце­леть. Семья спо­собна и должна ока­заться между ним и враж­деб­ным миром, защи­тить его и убе­речь его созна­ние от рас­щеп­ле­ния, от мучи­тель­ной раз­дво­ен­но­сти. Эта семья рух­нула, не защи­тила — юное созна­ние не выдер­жало, раскололось.

Психохирургия

Менее всего пси­хо­ло­ги­че­ская помощь и пси­хо­те­ра­пия похо­дят на хирур­гию: и спо­собы воз­дей­ствия на болезнь, и сте­пень опас­но­сти душев­ных рас­стройств для жизни чело­века — всё это, как пра­вило, несо­по­ста­вимо. Однако бывают слу­чаи, когда обсто­я­тель­ства вынуж­дают и пси­хо­те­ра­певта дей­ство­вать столь реши­тельно, что ста­но­вится ясно: не такое уж бес­кров­ное наше заня­тие; при­хо­дится ино­гда резать по живому, без анестезии.

Эта исто­рия — в пол­ной мере исто­рия болезни, но и в более «мяг­ких» ситу­а­циях воз­можны подоб­ные взаимоотношения…

…Они при­шли на прием вдвоем, вдвоем они и живут: мать и дочь. Отец умер, когда девочке было три года. Мать не вышла в дру­гой раз замуж: «Решила, что должна посвя­тить себя дочери!» «Мы все­гда вме­сте, — гово­рит мать, — вообще у нас уди­ви­тель­ная связь, ника­ких тайн друг от друга». Удив­ляться, дей­стви­тельно, есть чему. Они пора­зи­тельно похожи: жести­ку­ли­руют, гово­рят, ходят совер­шенно оди­на­ково, совер­шенно оди­на­ково одеты и постри­жены. Девушка два­дцати лет выгля­дит вполне орга­нично и в пару­си­но­вых баш­ма­ках на вере­воч­ной подошве, и длин­ню­щей хла­миде «эко­ло­ги­че­ского» цвета; коро­тень­кий боб­рик ей очень и очень к лицу. Мать одета в под­рост­ко­вом вкусе и про­из­во­дит дико­ва­тое впечатление…

Пер­вым делом она сооб­щает мне, что дочь ее «фак­ти­че­ски инва­лид», они обо­шли массу спе­ци­а­ли­стов, никто не помог, и я, есте­ственно, «послед­няя надежда». Мно­го­словно, сбив­чиво, неве­ро­ятно экс­пан­сивно она рас­ска­зы­вает мне, что ее дочь стра­дает тяже­лым нев­ро­ти­че­ским рас­строй­ством — фобией. Основ­ное — страх обще­ния с людьми; она зады­ха­ется в толпе, осо­бенно в метро, испы­ты­вает тош­ноту, как только ока­зы­ва­ется среди людей, напри­мер в уни­вер­си­тете, где она учится. Хорошо она чув­ствует себя только дома — да и то, если нет гостей. При­ступы тре­воги обычно сопро­вож­да­ются неуто­ли­мым голо­дом — она ест и не может оста­но­виться. А когда желу­док пере­пол­ня­ется, вызы­вает у себя рвоту и успо­ка­и­ва­ется. Это-то и есть основ­ная про­блема.  «Поду­майте! — бук­вально рыдает мать. — Ведь так она про­сто от голода помрет!»

Дочь ее сидит рядом, ника­ких при­зна­ков исто­ще­ния и обез­во­жи­ва­ния орга­низма неза­метно: кожа глад­кая, упру­гая, хоро­шего цвета, белки глаз — чистые. Она не худая и не тол­стая, у нее не выпа­дают волосы и явно не лома­ются ногти. Вид у нее раз­не­счаст­ный, на мать смот­рит как заво­ро­жен­ная, согласно кивает голо­вой: «Да, я, дей­стви­тельно, фак­ти­че­ски инва­лид, у меня, и правда, нет будущего…»

Инте­ре­су­юсь осто­рожно: чем она в свои два­дцать лет и будучи «фак­ти­че­ски инва­ли­дом» зани­ма­ется? Выяс­ня­ется, что учится она в уни­вер­си­тете на чет­вер­том курсе, ака­де­ми­че­ского отпуска по болезни не оформ­ляла, «хво­стов» нет. Учиться ей нетрудно; да вот обще­ние с «посто­рон­ними» мучи­тельно. Она оди­нока, един­ствен­ный близ­кий чело­век — мама. Лич­ной жизни ника­кой, да и «как она может у меня полу­читься, пока я так больна! Мама права — нужно сна­чала выле­читься, хотя надежды мало…»

«Но почему, — спра­ши­ваю, — вы решили, что больны неиз­ле­чимо? Ведь подоб­ных слу­чаев масса — и люди поне­многу при­спо­саб­ли­ва­ются, учатся справ­ляться с такими, как у вас, симп­то­мами… Да и сами симп­томы вполне под­да­ются лече­нию». — «А вот мама мне гово­рит: она чув­ствует — все без­на­дежно, я не поправ­люсь. А она не оши­ба­ется! Между нами такая связь! Если у нее что-нибудь болит, ей не нужно гово­рить мне об этом — я и так знаю, потому что сама тут же заболеваю…»

Да, связь, дей­стви­тельно, между ними очень проч­ная, сим­био­ти­че­ская. Мать дер­жит дочь крепко, ведь она «посвя­тила ей жизнь», не вышла вновь замуж. Суть дела состоит здесь в том, что, испы­тав силь­ное потря­се­ние и душев­ную боль, когда стала моло­дой вдо­вой, мать девочки неосо­знанно, быть может, не реши­лась на дру­гой брак — чтобы огра­дить себя от воз­мож­ных в буду­щем стра­да­ний, ведь и вто­рой муж мог бы уме­реть. Она вце­пи­лась в дочь, пре­да­лась все­цело заботе о ней. Под­со­зна­тельно она ста­ра­лась при­вя­зать девочку к себе как можно крепче — не давать ей взрос­леть, ста­но­виться само­сто­я­тель­ной. Ведь это неми­ну­емо при­вело бы к разлуке…

Отча­ян­ный, пани­че­ский страх оди­но­че­ства застав­лял мать делать все, чтобы девочка нуж­да­лась в ней посто­янно, не давать ей ни малей­шей сво­боды. В этих усло­виях девочка и не могла вырасти иной, чем она есть, — крайне неуве­рен­ной в себе, бес­по­мощ­ной, эго­цен­трич­ной, тревожной.

Однако жизнь берет свое, нужно учиться, полу­чать про­фес­сию — сло­вом, выхо­дить в мир. Сохра­нить сим­био­ти­че­скую, жиз­ненно важ­ную для матери связь с доче­рью, можно только под­дер­жи­вая страхи девочки, укреп­ляя ее неуве­рен­ность в себе. Не слу­чайно, реаль­ными все эти симп­томы стали именно в тот момент, когда девочка попы­та­лась дей­стви­тельно выле­теть из гнезда: она пол­года была на ста­жи­ровке — за гра­ни­цей и окон­ча­тельно «стала инва­ли­дом» по возвращении.

Не нужно думать, впро­чем, что мать моей паци­ентки — зло­дейка, наме­ренно иска­ле­чив­шая душу дочери. Это не так; но для того чтобы помочь девочке, при­дется дей­ство­вать очень реши­тельно, дей­стви­тельно хирур­ги­че­ски. Опе­ра­ция эта для матери будет очень болез­нен­ной, но пупо­вину, столь прочно свя­зы­ва­ю­щую их, необ­хо­димо, нако­нец, перерезать…

Лучшее — враг хорошего

Бес­смерт­ная фор­мула «Хотели как лучше…», похоже, явля­ется фор­му­лой жизни не только обще­ства в целом, но и отдельно взя­той семьи. Ну разве не добра желают роди­тели своим детям, когда, к при­меру, про­ве­ряют каж­дый шаг ребенка, учатся вме­сте с ним, детально вни­кают в нюансы его вза­и­мо­от­но­ше­ний со сверст­ни­ками, пере­жи­вают вме­сте с ним все хит­ро­спле­те­ния под­рост­ко­вых интриг, слу­жат пове­рен­ным его дет­ских и недет­ских тайн, когда тре­буют соблю­де­ния пра­вил и режима, при­учают к дис­ци­плине? Хотят роди­тели «как лучше», однако резуль­тат зача­стую ока­зы­ва­ется плачевным.

Чтобы понять, почему так полу­ча­ется, нелишне попро­бо­вать разо­браться, чем же нередко на самом деле явля­ются эти бла­гие наме­ре­ния и отчего так­тика муштры и шаги­стики, как пра­вило, делает всю вос­пи­та­тель­ную стра­те­гию в семье без­на­дежно провальной.

В пси­хо­ло­ги­че­скую кон­суль­та­цию ино­гда при­хо­дят оба роди­теля, чаще — мать при­во­дит ребенка. Отец, деле­ги­ро­ван­ный семьей сопро­вож­дать паци­ента, — слу­чай ред­кий, все­гда име­ю­щий спе­ци­аль­ную при­чину: быть может, матери нет в живых, или состо­ялся такой не часто встре­ча­ю­щийся раз­вод, когда ребе­нок почему-то остался с отцом, или же роль матери в семье столь ничтожна, что дове­рить ей сколько-нибудь ответ­ствен­ное дело счи­та­ется невозможным…

Необыч­ность ситу­а­ции вынуж­дает меня сразу поин­те­ре­со­ваться, где мать маль­чика, почему она не смогла прийти. Ответ полу­чаю чет­кий и кате­го­ри­че­ский: «Она у нас жен­щина, под­вер­жен­ная фан­та­зиям, момен­тально впа­дает в панику и исте­рику, поня­тие дис­ци­плины ей чуждо, толку от нее вы все равно не доби­лись бы…»

Мой собе­сед­ник при­че­сан воло­сок к волоску, с пре­крас­ной выправ­кой, застег­нут на все пуго­вицы и крю­чочки. С ним две­на­дца­ти­лет­ний маль­чик, образ­цово-пока­за­тель­ный на вид с совер­шенно заре­ван­ным лицом. Здо­ро­ва­ется веж­ливо, садится ров­ненько, как отец, спинки стула спи­ной не каса­ется, колени тесно сомкнуты, пятки вме­сте, носки врозь; заметно, что напря­жен до послед­него предела.

Жалобы на вне­запно воз­ни­ка­ю­щие у маль­чика вспышки раз­дра­жи­тель­но­сти с кри­ком, сле­зами, кате­го­ри­че­ским отка­зом под­чи­няться рас­по­ря­же­ниям отца.

У нас вообще, — рас­ска­зы­вает отец, — вся жизнь под­чи­нена стро­жай­шей дис­ци­плине. Я, зна­ете ли, убеж­ден, что поря­док важ­нее всего, я тре­бую неукос­ни­тель­ного соблю­де­ния режима дня, слежу посто­янно, чтобы он зани­мался как следует.

— И как же следует?

— У нас все рас­пи­сано по мину­там, иначе нельзя добиться высо­ких резуль­та­тов и в учебе, и вообще в жизни.

— А маль­чик, он согла­сен с вами?

— Неважно, согла­сен он или нет, он дол­жен подчиняться.

— Но он под­чи­ня­ется не все­гда, отказывается?

— Да не то чтобы отка­зы­ва­ется. Вот исте­рики стал устра­и­вать, пла­чет, кри­чит. Осо­бенно по выход­ным, поду­майте, прямо с утра теле­ви­зор хочет смот­реть. Но с этим бы я еще спра­вился, так вот в послед­нее время его утром в выход­ные не добу­дишься, не под­ни­мешь, гово­рит: «Зачем мне про­сы­паться?» Это же прямо пато­ло­гия какая-то, ведь в выход­ные дни столько нужно успеть, и я не на работе, могу проследить.

— Но ведь нужна и пере­дышка, вы не согласны?

— А как же! Лыжи, про­гулки — это обя­за­тельно, только он все это не любит, ему бы теле­ви­зор или музыку свою слу­шать, и глав­ное, все норо­вит в своей ком­нате закрыться.

— Вся­кому чело­веку нужно одному побыть, хотя бы ино­гда, вам не кажется?

— Может быть, вы и правы, но про­хла­ждаться вре­мени нет, иначе он ничего в жизни не добьется, а что такое быть неудач­ни­ком, я‑то знаю, можете мне поверить!..

Говоря все это, отец маль­чика выгля­дит не про­сто взвол­но­ван­ным, он явно стра­дает. Похоже, что на этот раз в пси­хо­те­ра­пии нуж­да­ется в первую оче­редь именно он, а потом уж мальчик.

Чем же стра­дает этот чело­век? Его муче­ние назы­ва­ется пер­фек­ци­о­низм, то есть стрем­ле­ние к немыс­ли­мому совер­шен­ству. Однако немыс­ли­мого совер­шен­ства достиг­нуть невоз­можно. В род недуга это стрем­ле­ние пре­вра­ща­ется, когда ему сопут­ствует низ­кая само­оценка. Само­оценка моего собе­сед­ника в тече­ние послед­них лет не про­сто сни­зи­лась, она рух­нула, рух­нула вме­сте с раз­ва­лив­шимся при­выч­ным порядком.

— Струк­тура, в кото­рой я про­слу­жил всю жизнь, раз­ру­шена пол­но­стью. Я не остался без работы, но преж­него поло­же­ния теперь не имею, у меня все время ощу­ще­ние потери почвы под ногами. Я посто­янно бес­по­ко­юсь и боюсь, что и с вос­пи­та­нием сына не справ­люсь. Я, может, и давлю на него, но желаю ему только добра!

Вот что точит моего собе­сед­ника, вызы­вает у него посто­ян­ную тре­вогу и напря­же­ние, вынуж­дает осу­ществ­лять тоталь­ный кон­троль и бес­пре­рывно тере­бить и дер­гать сына, ведь он — его един­ствен­ная теперь надежда на успех! Муд­рено ли, что маль­чик устал и не хочет по утрам просыпаться.

Вот так и полу­ча­ется у любя­щих, забот­ли­вых роди­те­лей, глаз не смы­ка­ю­щих в попе­че­нии о своих детях. Они, и правда, «хотят как лучше», но не зря ска­зано: луч­шее — враг хорошего.

И в заключение…

Каж­дая несчаст­ли­вая семья, как было ска­зано неко­гда клас­си­ком, несчаст­лива по-сво­ему. Мно­гим из нас кажется, будто наши труд­но­сти и про­блемы с детьми уни­кальны; более того, нередко мы думаем, что кон­фликты с детьми слу­ча­ются «только у нас». Однако опыт пока­зы­вает: и в нед­рах самых «бла­го­по­луч­ных» семей про­ис­хо­дят тяж­кие столк­но­ве­ния, близ­кие люди муча­ются, не пони­мая друг друга.

В этом нет ничего уди­ви­тель­ного — ведь ста­но­вясь впер­вые роди­те­лями, мы начи­наем новую жизнь с чистого листа, чужим опы­том здесь не обой­тись. Наш роди­тель­ский стаж исчис­ля­ется воз­рас­том наших детей, мы рас­тем и совер­шаем ошибки вме­сте с ними. Вме­сте с ними мы пус­ка­емся в путе­ше­ствие, и нужно быть гото­вым к раз­но­об­раз­ным при­клю­че­ниям и опас­но­стям. К сожа­ле­нию, мы лишены воз­мож­но­сти воору­житься точ­ной кар­той, чтобы зара­нее пред­ви­деть и обойти все пре­пят­ствия… Но вос­поль­зо­ваться «путе­выми замет­ками» дру­гих людей и немного сори­ен­ти­ро­ваться стоит. Именно такими замет­ками, воз­можно, и послу­жили вам про­чи­тан­ные в этой книге истории.

Навер­ное, где-то вы обна­ру­жили сход­ство со своей ситу­а­цией. Вы уви­дели, как скверно все может обер­нуться: слу­чаи, здесь опи­сан­ные, все без исклю­че­ния дра­ма­тичны, хотя и каж­дый по-сво­ему. Может быть, раз­гля­дев это сход­ство, вы суме­ете изме­ниться, посмот­рите на про­ис­хо­дя­щее с вами и вашим ребен­ком дру­гими глазами.

Вы теперь зна­ете: мно­гое, что окру­жа­ю­щие при­ни­мают за нару­ше­ния дис­ци­плины, капризы, дур­ной харак­тер, изба­ло­ван­ность и рас­пу­щен­ность детей, на самом деле может быть про­яв­ле­нием душев­ного рас­строй­ства. Вы теперь пони­ма­ете: в подоб­ном слу­чае без помощи спе­ци­а­ли­ста не справиться.

Вы убе­ди­лись, труд­но­сти пове­де­ния и харак­тера наших детей не воз­ни­кают сами по себе. Они все­гда порож­да­ются нашими соб­ствен­ными про­бле­мами. Когда ребе­нок ста­но­вится невы­но­си­мым, полезно вспом­нить, что детей нам не аист приносит…

Про­чи­тав эту книжку, вы согла­си­тесь, пожа­луй: уни­вер­саль­ного сред­ства, спо­соб­ного помочь избе­жать или предот­вра­тить кри­зис­ные ситу­а­ции с детьми, нет. Что нужно делать, чтобы все и все­гда были счаст­ливы, мне неиз­вестно. Однако мой про­фес­си­о­наль­ный опыт поз­во­ляет обо­зна­чить то, чего по отно­ше­нию к детям нужно ста­раться НЕ делать.

НЕ запу­ги­вайте, не угро­жайте ребенку — полу­чен­ное таким спо­со­бом послу­ша­ние под­ры­вает веру ребенка в себя и в вашу любовь.

НЕ при­бе­гайте к наси­лию — наси­лие все­гда воспроизводится.

НЕ про­во­ци­руйте, не шан­та­жи­руйте, не под­ку­пайте ребенка — вы даете тем самым ему нагляд­ный урок мани­пу­ли­ро­ва­ния людьми и чувствами.

НЕ оце­ни­вайте, не срав­ни­вайте ребенка — при­ни­майте его таким, какой он есть.

НЕ сдер­жи­вайте своих чувств — ста­рай­тесь сле­до­вать при этом прин­ципу «здесь и теперь»: чув­ства, выра­жен­ные post factum или аван­сом, редко ока­зы­ва­ются подлинными.

НЕ замал­чи­вайте про­блемы и кон­фликты — выска­зы­вайте сами и непре­менно выслу­ши­вайте детей.

НЕ при­но­сите жертв — ребенку не может быть хорошо, если плохо вам.

НЕ отвер­гайте ребенка — как бы тяжко он ни провинился.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки