<span class=bg_bpub_book_author>Евгений Поселянин</span> <br>Святая юность

Евгений Поселянин
Святая юность

(13 голосов: 2.7 из 5)
СодержаниеПолный текст Пред. главаСлед. глава 

Сентябрь

Мамант-отрок, мученик и великий чудотворец

(Память 2 сентября)

Родители Маманта, Феодот и Руфина, происходили из старого боярского рода, были славны и богаты.

Блаженная Руфина ожидала рождения первенца, когда они с мужем были схвачены одним из гонителей христианских и ввержены в темницу.

Феодот знал суровость мучителя и немощь своего тела. Он не хотел изменить Христу, но и страшился того, что не вынесет страшных мук. И он помолился Господу Богу искренней молитвой:

– Господи Боже сил, Тебя я благословляю и прославляю за то, что Ты сподобил меня ради имени Твоего быть вверженну в эту темницу. Но молю Тебя, Господи, прими душу мою из уз этих, видя немощь мою, чтобы не похвалился враг мой надо мной.

И Господь, создавший сердца наши и ведающий силы наши, услышал верного раба Своего и подал ему блаженную кончину. Призвал из темницы душу его и вселил в светлые обители небесные.

Объятая великой печалью о смерти мужа, Руфина перед трупом его рыдала и со слезами взывала к Богу:

– Господи, Ты, создавший человека и сотворивший от ребра его жену его Еву, повели мне идти тем путем, каким пошел муж мой. Прими меня в вечные обители Твои и Сам воспитай, как ведаешь, родившееся чадо. Будь ему отцом и матерью и хранителем жизни его.

Так вопияла в печали к Богу преданная жена, и Господь внял ее молитве, и она вознеслась в вечные обители, предав дух свой в руки Божии…

В городе Кесарии, где происходили эти события, была благородная, благочестивая и очень богатая жена по имени Аммия. Господь возвестил ей в ночном видении, чтобы она выпросила у властей тела мучеников, умерших в темнице, и воспитала как сына их ребенка.

С честью погребла Аммия в своем винограднике тела Феодота и Руфины, которые она нашла на полу в темнице, лежащие рядом. Она взяла с собой только что родившегося младенца, который сидел спокойно при телах родителей со светлым и веселым лицом. Взятый ею младенец не говорил в течение пяти лет и сказал свое первое слово ко второй своей матери, закричав ей: «Мама…» Вот почему и пошло ему прозвище Мамант.

Юный отрок обнаружил необыкновенные способности в учении. Сам ревностный христианин, он проповедовал христианство среди своих школьных товарищей. Учил их поклоняться Единому истинному Богу и Христу.

Когда в Кесарии новым игемоном было воздвигнуто гонение на христиан, ему было донесено, что знатный отрок Мамант развращает своих товарищей и учит их христианской вере.

Маманту шел тогда пятнадцатый год, и он только что схоронил вторую мать свою Аммию, которая умерла, оставив его наследником своих больших богатств.

Призванный к игемону, Мамант бесстрашно исповедовал себя христианином и смело заметил игемону, что он не имеет права прикоснуться к нему, так как он происходит из знатного сенаторского рода. Игемон убедился в том, что действительно Мамант – потомок знатного римского вельможи и что его воспитала знаменитая Аммия, сделавшая его наследником своих богатств.

Тогда игемон, заковав отрока в оковы, послал его к царю Аврелиану. И вот отрок – исповедник имени Христова – перед императором. Тщетно старается ласкательствами и богатством привлечь император юношу, обещая взять его в свой дворец, осыпать милостями и почестями. Предложения отвергнуты, и начинаются пытки.

Тело опаляют кипящими смолой факелами, но пламя кидается на лица палачей. На него бросают град камней, но камни падают на тело, как мягкие благовонные цветы. С грузом на шее его бросают в море, но Ангел Господень, блистая, как молния, является палачам, готовым совершить казнь, и палачи разбегаются, а Ангел на руках своих возносит святого отрока на гору высокую в пустыню и приказывает ему там жить.

Начинаются чудные дни, и открываются дивные вещи.

Сорок дней и сорок ночей Мамант постится на этой горе, и, как новому Моисею, ему дается в руки новый закон, ибо с неба сходит к нему глас Божий и жезл. Взяв в руки жезл, он, по повелению гласа, ударяет жезлом в землю и принимает в руки свои из недр земли Евангелие. Создав малую часовню, отрок в ней молится и читает чудным образом полученное Евангелие.

По повелению Божию к нему со всей пустыни приходят звери, как овцы к пастырю, и по глаголу уст его ласкаются к нему и повинуются ему. Пищей ему служит молоко диких зверей. Он их доит, делает из молока сыр не только для себя, но и для нищих. Накопив сыру, он носит его в город и раздает нищим.

Слух о необыкновенной жизни отрока доходит до нового игемона, который посылает на гору отряд солдат схватить Божия отрока. Всходя на гору, солдаты встретили самого Маманта, который спрашивает их, кого они ищут. Они думают, что он пастух, и отвечают ему:

– Ищем Маманта, который живет где-то в этой пустыне. Не знаешь ли ты, где он?

– А зачем ищете? – спрашивает Мамант.

– Игемону донесли на него, что он волхв. Он послал нас схватить его, чтобы предать мукам.

– Хорошо, я вам укажу его, только зайдите раньше в мою хижину, отдохните и подкрепитесь пищей.

В хижине отрок предложил солдатам свои сыры, и, пока они ели, к Маманту стали сходиться, по обычаю своему, лани и дикие дойные козы. Надоив молока, он поставил его перед воинами, а сам стал молиться. И в это время стали всходить на гору дикие звери. Воины бросились к мученику, а он просил их не бояться и открыл им, что он тот самый Мамант, которого они ищут. Воины просили его, чтобы он запретил зверям нападать на них. Мамант обещал им полную безопасность и велел идти к игемону, уверяя их, что вслед за ними придет и он сам.

И вот новое исповедание и новые муки…

Опять строгают ему тело железными когтями. Но даже мускул не дрогнул на лице его. Тверд был взгляд очей его, поднятых к небу, откуда он ждал себе помощи. И во время мук прозвучал с неба голос:

– Крепись и мужайся, Мамант.

Вскоре после пытки его бросили в темницу, где было еще сорок человек. Когда все изнемогли от голода и жажды, святой отрок помолился, и в темницу влетел голубь, неся в устах пищу чудную, сладчайшую меда. Он положил ее перед Мамантом и вылетел вон. Пища эта великим знамением умножилась, как некогда в руках Христа умножилось в пустыне для народа небольшое количество имевшегося хлеба.

В полночь, по молитве святого, двери темницы отверзлись, и все заключенные вышли из нее. Остался только один святой Мамант.

Наутро его бросили в раскаленную печь, но после трех дней он был найден в ней невредимым. Тогда стали выпускать на него зверей… Но голодная медведица, выпущенная на него, спокойно улеглась у его ног, обнимая их своими лапами. Лютый леопард быстрым скачком положил лапы свои на плечи ему и языком ласково лизал пот его тела.

В это время громадный лев, последовавший за мучеником из пустыни и оставшийся по повелению его вне города, вторгся в цирк и, чудным образом получив на мгновение дар слова, возгласил: «Ты – мой пастырь, который пас меня на горе». И стал терзать язычников, находившихся на площади. Сам игемон еле спасся от ярости льва. Лев успокоился только тогда, когда мученик велел ему бежать обратно в пустыню.

Язычники скрежетали зубами от гнева и требовали от игемона, чтобы волхв и кудесник побит был каменьями. В невыразимой ярости один из жрецов ударил трезубцем по чреву святого. Кишки его вывалились наружу, и мученик взял их, поддерживая руками, и пошел за город, неся их. Вода текла из него вместо крови, и одна христианка собирала эту кровь.

Для святого это была последняя мука. Отрок в недалеком расстоянии от города вошел в каменную пещеру и остановился в ней. И был тогда с неба глас, призывавший его в горние селения, и он с радостью отдал дух свой в руки Господа своего, за Которого так усердно пострадал.

Так принял венец мучения Мамант-отрок.

Из детства пророка Моисея

(Память 4 сентября)

От древнего Иакова, переселившегося к сыну своему Иосифу в землю египетскую со своими сыновьями, произошло многочисленное потомство, быстро размножавшееся. Наконец, число потомков Иакова в земле египетской стало так многочисленно, что во время войн евреи могли выставлять до шестисот тысяч мужей.

Египетские фараоны опасались, что евреи могут войти в соглашение с их врагами и причинить им немало хлопот. Они стали всячески подавлять евреев и томить их изнурительными работами. Больше для удовлетворения своего тщеславия, чем для пользы народа, фараоны воздвигли руками евреев те громадные здания в городах и пирамиды в пустынях, которые составляют поныне удивление человечества. Однако и при тяжких трудах размножение евреев не прекратилось, и фараоны приказали повивальным бабкам египетским убивать еврейских младенцев мужского пола. Но бабки уклонялись от этого приказания. Тогда фараоны приказали, чтобы всякий египтянин, встретивший еврейского мальчика, бросал его в реку.

В это время жил в Египте еврей из колена Левиина по имени Авраам. Он имел уже детей, Аарона и Мариам, когда у него родился второй сын. В течение трех месяцев мать скрывала его, а потом для спасения его придумала такую уловку: она положила мальчика в осмоленную корзинку и пустила эту корзинку в поросшее тростником место у излучины реки, там, куда ходила обыкновенно купаться дочь фараона. Молодая Мариам, сестра новорожденного, была поставлена матерью наблюдать, что будет.

Вот фараонова дочь пришла к реке, услыхала плач ребенка, увидала тихо колыхавшуюся на поверхности корзинку и послала прислужниц достать ее. Вид красивого ребенка, плакавшего в корзине, возбудил в девушке большую жалость, и она захотела взять его на воспитание. Надо было достать ему вместо матери кормилицу. Мальчик плакал, не принимая груди ни одной из евреек, которых к нему приводили, пока Мариам не привела к нему его матери.

Таким образом, родной сын был отдан на вскормление своей матери. Выкормив его, она принесла ребенка к дочери фараона, и та оставила его у себя и назвала его Моисеем, что значит «взятый из воды».

Царевна была привязана к прекрасному мальчику, который выказывал большие дарования.

Однажды она принесла его к своему отцу. Фараон, любуясь младенцем, возложил на него свой венец, украшенный различными языческими изображениями. Но мальчик нисколько им не восхищался, а, сняв его с себя, швырнул его на землю. Жрецы дали этому поступку младенца роковое значение: будто бы это значит, что младенец впоследствии похитит у царя престол. Поэтому они советовали немедленно удалить мальчика, но некоторые из жалости старались объяснить этот поступок невинным неведением ребенка. В доказательство же того, что он мог это сделать без умысла, они принесли горячий уголь, и мальчик, схватив уголь, положил его к себе в уста и повредил себе язык, потому он всю жизнь остался косноязычным. Это спасло Моисея.

 

 

При царском дворце мальчик был превосходно обучен жрецами всем наукам, которые в то время были известны в Египте. Блестящие дарования заслужили ему всеобщее уважение и доверие царя. Фараон предоставил ему главное начальство над войском в войне с Эфиопией. Дело кончилось успешно. Но почести, которые воздал ему за его победу народ, внушили царю зависть к Моисею и зло на него. Сам же Моисей скучал при языческом дворе. Ему хотелось жить среди своих соплеменников. Он добровольно удалился из Египта в землю Мадиамскую, откуда и был вызван Богом, чтобы вывести евреев из Египта для владения землей обетованной.

Детство Иоакима Горленко, будущего святителя Белгородского, Иоасафа

(Память 4 сентября)

Выходец из знатной и богатой малорусской семьи, занимавшей видные служебные места, родной внук по матери малорусского гетмана Даниила Апостола, святитель Иоасаф, старший сын своего отца, отказался от ждавшей его судьбы – привольной и богатой жизни, служебных отличий и почестей – для того, чтобы в иноческом образе служить Христу.

Тихо прошли детские годы Иоакима. Вероятно, уже тогда начинал он подвижничать: то потихоньку старается недоедать за обедом, то ускользнет от шума большого семейного жилья, заберется в чащу леса, молится, зовет к себе Бога.

По крайней мере, о последующей поре его жизни рассказывают так: подрастающим юношей приезжал он домой. Родители его давали иногда пиры со множеством гостей. На серебряных блюдах разодетые гайдуки обносили дорогие кушанья, а в углу громадной комнаты задумчиво сидел Иоаким и ел хлебные корки. На некотором расстоянии от Прилук лежит одно из бывших горленковских имений, Замостье, принадлежащее теперь Закревским. В саду, сбегающем к живописной реке Удаю, сохранились развалины небольшой каменной часовни, в которой подолгу молился Иоаким Горленко.

Одно таинственное событие приподымает несколько завесу, которой окутано навсегда его детство.

По 9-му году родители отправили старшего сына учиться в Киев. Через несколько времени отец его сидел как-то вечером на крыльце своего дома. Думал о будущем сына, прикидывал, как бы вернее обеспечить за ним должность полковника прилуцкого… Вдруг видит он, точно небо раскрылось в высоте. Стоит там на коленях сын его, а перед сыном Та, в Которой сердце его с трепетом узнало Царицу небес, и говорит Богоматерь мальчику: «Довлеет Ми молитва твоя». И тут двое Ангелов слетели к коленопреклоненному Иоакиму и накинули на него архиерейскую мантию. Отец понял, что сыну его предстоят монашество и архиерейство, спросил Богоматерь: «А нам, Царица, кого оставляешь?» Но ответа не было. Светозарное видение погасло. Небо закрылось над этим проблеском будущего, и Андрей Дмитриевич очутился опять один на крыльце. Он пошел к жене поскорей рассказать ей о случившемся, но по дороге все забыл.

Значит, были уже тогда эти молитвы, которые Богоматерь принимала с благоволением от восьмилетнего подвижника.

Годы учения, воспоминания Киево-Печерской лавры, предания прошлого, цепь чудес, из которой сплетена ее история, – как бы живой, спустившийся на землю кусок неба; густой звук ее колоколов; мрак ее пещер; повесть о людях, распявших себя Христа ради и в вольных муках нашедших бессмертие; веющий над лаврой образ Девы, таинственной ее Игуменьи; волны народа, приходящего сюда, чтобы ощутить душой этот сияющий здесь отблеск вечного Града и покойнее ждать потом конца земного изгнания…

Обступают чуткую душу лики заживо схоронивших себя в пещерах людей. Слагается решимость их вере подражать, на крестном пути искать счастья.

И вот Иоасаф первый год иночества не ел вареной пищи. «Сестрица, – признался он перед смертью любимой сестре своей, – слишком большая строгость вначале мне века не дает дожить».

Он жил своей жизнью. Особый мир, великие воспоминания, захватывающие душу. Особые люди, столь отличные от обыкновенных людей. Пусть они невидимы глазом, все равно слышат, отвечают.

С 11 лет Иоаким начал мечтать о монашестве. Когда по 19-му году он заговорил о том с родителями, им были тяжелы эти разговоры. Спорить он не хотел и решил действовать тайно. 20 лет от роду в пещере Межигорского монастыря принял он рясофор с именем Иоасаф. Это имя того индийского царевича, который, ради подвига иноческого, оставил царство.

Первый год искуса Иоасаф скрывал от родителей, что он живет в Межигорье. Оставленный им в Киеве доверенный слуга получал письма родителей и отвозил в Киев письма молодого «панича». Уже став Иоасафом, сын послал родителям откровенную весть о себе. Они долго тужили, но пришлось примириться.

Святитель Иоасаф почил 10 декабря 1754 года, 49 лет от роду.

Юный праведник преподобный Иоасаф Кубенский, князь Заозерский

(Память 10 сентября)

Князь Заозерский Андрей Дмитриевич родился в 1436 году и приходился родным внуком великому князю Московскому Василию Васильевичу Темному, а по матери своей был потомком знаменитых князей Ярославских.

Благочестие наследовал княжич Андрей от своего отца. Отец его близко знал преподобного Дионисия Глушицкого. По усердию князя к монашеству, преподобный в его области основал обитель Глушицкую и Куштскую.

Князь Андрей был ребенок, вымоленный родителями, и, как многие такие дети, с детства отличался особым благочестивым настроением.

То были тяжелые времена – времена частых голодовок, моровых поветрий, разных набегов, в которых татары разоряли города и села. В один из таких набегов и погиб князь Андрей, вскоре скончалась и княгиня Мария, и княжич Андрей, которому было двенадцать лет, остался сиротой с большим богатством, как единственный сын.

Когда думаешь о той обстановке, в которой прошло детство княжича Андрея, представляешь себе тихий терем, княгиню Марию, сидящую в креслах, а около, на скамеечке, – княжича Андрея, которого она держит за руку… Какой-нибудь странник или инок мерным голосом рассказывает о подвигах святых, об иноках, которым в северной Руси положил начало преподобный Сергий Радонежский и которые от него стали распространяться по пустыням и дебрям нашего севера.

И те люди, о которых рассказывает инок, больше привлекают, поражают воображение княжича, чем люди его положения, князья в венцах с соболиными опушками, в дорогих парчовых одеждах. Святее кажется ему рубище отшельников, и больше пиров манит его сухой хлеб да студеная вода из ручья, которыми питались они в своей почти бесплотной жизни. Внезапная смерть родителей указала юному княжичу, куда ему идти и к чему ему стремиться.

Прирожденный монах, он теперь более чем когда-либо чувствовал, что в жизни ему нет иного пути, как монастырь. Он уединился в тихом Спасовом монастыре на острове Каменном, стоявшем посреди громадного озера Кубенского. Когда он стал просить игумена принять его в число братии, игумен страшился исполнить это вследствие его высокого рода. Но князь успокаивал его словами, которые сказал о Себе Христос Спаситель: «Не приидох, да Ми послужат, но да послужу Аз».

Игумен просил только князя, чтобы, приняв на себя иго Христово, он не обертывался вспять. При пострижении князя было наречено ему имя Иоасаф. Иоасаф был индийский царевич, который ради Христа отрекся от царства и был великим подвижником-иноком.

Двенадцатилетний инок Иоасаф изумлял братию своими подвигами. Он постоянно ходил ко всем службам, тут только и видели его братия, так как все остальное время он проводил один, в глубоком молчании.

Отрезанная волнами озера от мира, обитель действительно была уединеннейшим местом, где забывался мир.

Сколько было чудного в этом отроке, охваченном любовью Божественной! Быстро зрела его душа. В короткое время княжич взошел на такую высоту, что в нем стали действовать благодатные дары.

За вольное отречение от своего удела и от мирской славы княжича Андрея, инока Иоасафа, Господь дал ему обетование населить весь этот удел иноками, которые будут подражать ему.

Однажды в своей келье Иоасаф совершал пение псалмов, как вдруг раздался голос свыше: «Мир тебе, возлюбленный угодник Мой, Иоасаф».

– Я раб Твой, – отвечал трепетно отрок, – что обо мне судила, Владыко, благость Твоя?

– Видишь остров сей пустынный? – отвечал голос Господень. – Вокруг озера, сколько в долготу его и сколько в широту, ради тебя все Я заполню постниками, славящими имя Мое.

– Господи, – воскликнул Иоасаф, падши на землю, – если всесильна крепкая рука Твоя, если сбывается всякий глагол Твой, молю Твою благость, дай мне уразуметь, откуда придет все для подвизающихся в пустыне.

– Если они сохранят Мои заповеди, – отвечал голос, – и не будут думать ни о чем житейском, то Я сам обо всем этом промыслю…

Еще живя в теле, юный инок Иоасаф был как бы вне тела. Однажды благодать Божия вознесла его в райские селения, и он созерцал там дивные откровения, насыщался невещественной пищей, и тогда земная пища стала ему еще несносней. Он только раз в неделю, по воскресеньям, после причащения подкреплял себя пищей, затем всю неделю оставался в посте. Ему было семнадцать лет от роду, когда он почувствовал изнеможение…

Тогда призвал он к себе игумена с братией, заклинал их именем Божиим ничего не нарушать из устава обители. Когда ему становилось немного легче, он шел в церковь. На праздник Рождества Богоматери велел вести себя к алтарю для причащения, вернулся в келью и уже больше не вставал. Мысль о том, что он покинет их, была для братии так тяжела, что они предпочли бы сами умереть вместо него.

Итак, с трепетом смотрели они все, и среди них глубокие старцы, на медленное угасание того юноши, который мальчиком пять лет назад вступил к ним в обитель и за эти пять лет всех их превзошел своими подвигами, так что мог бы быть теперь учителем каждому из них. Все подходили к нему по очереди прощаться, и всех он обнимал и благословлял, как отец своих детей, прося их молиться за него.

Во время чтения молитвы на исход души он внезапно поднялся, подал игумену кадильницу. При том, склонив колени, он стал молиться Пречистой Матери Божией, чтобы Она за него и за братию обители была ходатаица к Своему Сыну. Он поминал всех родственных князей и княгинь, всех православных христиан и потом, возлегши на смертное ложе, просил братию молиться и сам шептал молитву, когда его душа воспарила в горние селения.

Так перешел он к Тому Богу, Которого одного любил от первых сознательных дней своих и к Которому Единому стремился. Лицо его в час кончины просияло светом. Это было десятого сентября 1453 года.

Тело князя-подвижника было отнесено в церковь, но гроб оставался поверх земли, так как от мощей его текли исцеления.

Святые великомученицы Вера, Надежда, Любовь и мать их София

(Память 17 сентября)

Эта мать представляет знаменательный пример единения в вере родителей и детей и утешительный пример христианской стойкости. Имена их столь распространены в русском быту, называя собой те три верховных христианских чувства – веру, надежду, любовь, сочетание которых образует Софию – премудрость христианскую.

В царствование гонителя христиан Адриана, императора римского, в Риме жила вдова София. Овдовев вскоре после рождения младшей дочери, она угождала Богу молитвой, постом и милостыней и воспитывала в вере своих детей.

Прекрасна была жизнь этой маленькой семьи. Девочки рано обучились чтению, любили молиться. То они читали Священное Писание, то занимались домашней работой и женскими рукоделиями.

Слух об их добродетели и выдающейся красоте прошел по всему Риму. И начальник Рима Антиох услыхал о них и узнал разом, что они христианки. Он донес на них царю, и София с дочерьми была вытребована к Адриану.

Жарко молилась вдова с дочерьми перед выходом из тихого дома своего на подвиг во имя Христово. Вот они идут по улице Рима, взявшись за руки, как светлый сплетенный венец, и все время действует в них молитва к Тому, Кто повелел не бояться убивающих тело и не могущих убить души. Дойдя до царских палат, они осенили себя крестным знамением, прося у Бога помощи.

На великолепном престоле, окруженный советниками и стражей с обнаженными секирами, восседал Адриан с разочарованным и скучающим видом. Отдав императору подобающую честь, вдова с дочерьми бесстрашно стала перед ним. На эту пытку они пришли, словно явились на долгожданный пир… И быть на таком пиру, казалось им, высшая в мире почесть…

Недолго поговорил с ними царь. Подивясь их благородному виду, он послал их на несколько дней к одной вдове, по имени Палладия, а через три дня велел представить их на суд.

Кто перескажет всю ту заботу, которую приложила София к тому, чтобы за эти дни укрепить ревность своих дочерей!

Она говорила им еще и еще о той несказанной муке, которую принял Христос за людей, о том безоблачном счастье, которое ожидает их на небе после кратковременных мук, о том, как Христос взирает на них, ожидая от них великого подвига. Она рисовала им, как все вместе они соединятся у Христа в нескончаемом ликовании… И речи эти падали на добрую почву: дочери Софии определили себя на муку.

И вот настал час суда. Адриан предлагал девицам всевозможные почести, если они принесут жертвы богам, иначе угрожал им смертью.

– Богу одному кланяемся мы, – отвечали подсудимые, – угроз твоих не боимся. Нам сладко будет пострадать ради любви нашей ко Христу.

Царь спросил у матери о возрасте детей.

– Первое дитя мое называется Верой, и ей двенадцать лет. Вторая – Надежда, и ей десять лет. Имя третьей – Любовь, ей девять лет.

Подивился царь разуму таких юных девиц и стал по очереди уговаривать их.

Веру он принуждал совершать жертву богине Артемиде и за отказ велел бичевать ее, а потом отрезали ей грудь, и тогда из раны истекло молоко вместо крови. Потом была принесена железная решетка, которую раскалили огнем и в течение двух часов палили на ней мученицу Веру, но она, взывая к Богу своему, не была опалена. Ее бросили в кипящий смолой чан, но и там она чувствовала себя, как в прохладной воде. И, наконец, не зная, что делать с ней, мучитель велел казнить ее мечом.

Услыхав этот приговор, Вера в радости воскликнула к матери: «Молись за меня, чтобы не скончалось течение мое. И приду к желанному концу и увижу любимого Господа и Спаса моего».

– Помните, сестры, – сказала она им, – Кому вы обещались верностью и Кому вы себя уневестили! Помните, что мы назнаменованы святым крестом Господа нашего. Будем же терпеть до конца! Одна мать нас породила. Одна воспитала и учила… Пусть будет у нас и один конец. Идите за мной к ожидающему нас к Себе Жениху!

И девушка обнялась с матерью и сестрами и радостно пошла под меч. Не скорбела мать о кончине ее, ибо любовь к Богу победила в ней сердечную печаль и тоску по детям. Боялась она только одного: чтобы не изменил кто-нибудь из ее дочерей Богу. Вере она говорила:

– Все, что я вытерпела ради тебя, – все ты мне воздала, пролив за Христа твою кровь. Иди же, возлюбленная дочь моя, обагренная кровью своей, словно одетая в багряницу. Явись перед очами Жениха своего и помяни перед Ним меня, убогую мать твою, и помолись о сестрах твоих, чтоб сошло на них то мученическое терпение, которое показала и ты.

И, склонив голову, мученица Вера была усечена мечом. А мать обняла многострадальное тело ее, славя Христа Бога, принявшего дочь ее Веру в небесный чертог.

Не мог сокрушить мучитель твердости также и второй сестры, Надежды.

Ее бичевали, скоблили с нее тело железными когтями, и тогда от потоков истекавшей от нее крови шло чудесное благоухание.

Со светлым лицом, сиявшим благодатью Святого Духа, она смотрела на мучителя и говорила ему: «Вот ты не можешь победить малую отроковицу, а я принимаю страдания, как райскую сладость». Тогда ее бросили в котел с кипящей смолой. Котел растопился, и смола обожгла палачей. Наконец, и ее император велел казнить мечом. Радостно кинулась она в объятия матери, обняла сестру, подошла к замученной Вере и бесстрашно преклонила молодую голову под меч.

Осталась девятилетняя Любовь.

Все силы убеждения своего употреблял мучитель, чтобы она исполнила его волю, а потом стал изощрять на ней свою жестокость. Ее тело вытягивали на кресте, ударяя ее в это время жезлом, и члены рук и ног выходили из суставов. От ударов текла с тела кровь, и земля под ней напоялась кровью отроковицы, как от дождя.

– Произнеси только: «Велика богиня Артемида», и я отпущу тебя, – взывал мучитель.

– Велик Господь мой Иисус Христос, – был ответ мученицы.

Тогда ее подвели к раскаленной печи, и она сама вбежала в нее и ходила в ней, как в прохладном месте; пламя, вырывавшееся из печи, стало опалять народ и самого царя, который спасся бегством.

Стали сверлом провертывать тело мученицы, но Господь укреплял ее, и мучители были посрамлены. Страдая от ожогов, император осудил Любовь на казнь, и она прославила Бога за то, что Он дал ей пострадать за Него вместе со своими сестрами.

А все время страдания ее мать укрепляла ее своими молитвами. И по совершении казни ее мужественная София соединила тела Веры, Надежды и Любви и на колеснице отвезла их за город и схоронила их на высоком месте.

Три дня провела она у гроба их, восхваляя и благодаря Бога, и уснула в Господе сном смерти, погребенная верными вместе со своими дочерьми. Вместе унаследовала она с ними и Царство Небесное: не телом, а своим сердцем в дочерях своих она пострадала за Христа.

Так скончала мудрая премудростью София жизнь свою, принеся Троице в дар трех дочерей своих – Веру, Надежду и Любовь.

О святая и праведная София, какая из жен так спаслась через чадородие, как ты, родившая таких детей, которых уневестила Спасу и которые, пострадав за Него, с Ним теперь царствуют и прославляются!.. Смотря на лютые муки и смерть любезных чад твоих, ты подавила в себе естественное страдание за них как мать, но радовалась и сама молила их, чтобы они не щадили для Христа временной жизни своей!..

Семья мучеников (дивная судьба детей Евстафия Плакиды)

(Память 20 сентября)

Эти чудные события развернулись в конце первого и в начале второго веков христианской эры.

Плакида был знаменитый воевода императоров Тита и Траяна. Он был одним из тех язычников, которые, еще не зная истины христианской, ведут жизнь добродетельную: накормить голодного, прикрыть одеждой нагого, помочь бедствующему, выкупить из темницы неоплатного должника – вот какие радости влекли к себе Плакиду.

Он жаждал красоты. Душа его старалась подольше быть сам-друг с природой, наслаждаясь ее неизменной и вечно обновляющейся красотой. И тут порой, забыв захватывающее увлечение охоты, он становился задумчивым, точно душа его жаждала, искала чего-то, чего он назвать еще не мог: сам того не зная, он тоской тосковал по неведомому, но чуемому Богу…

Как-то раз Плакида тешился охотой на серн. Любо было ему скакать по мягким лугам с зеленой нежной муравой, углубляться в прохладную чащу леса, где путь прорезал неожиданный ручей, тихо журча по наклонному руслу… Тогда воевода сходил с коня и, набрав в пригоршню холодной воды, утолял ею жажду от долгого движения.

Великолепный олень привлек к себе внимание Плакиды, и он погнался за ним. Было что-то бесконечно прекрасное в этом сильном беге гордого животного, которое бежало, словно стелясь по земле, не касаясь ее копытами, загнув кверху голову с великолепными ветвистыми рогами. И этого царя лесов преследовал Плакида на великолепном арабском коне. Благородный конь соревновался в быстроте с оленем; в неудержимой силе бега все менее и менее пространства оставалось между оленем и лошадью.

Порой расселина в скале, в которую страшно было заглянуть по ее глубине, порой ручей попадались на пути. Легкими и быстрыми скачками и олень и лошадь переносились через эти препятствия все вперед и вперед. Ветер свистел в ушах Плакиды, надувал складки его легкой шелковой одежды… Вот-вот сейчас настигнет: участь оленя решена!

Олень вскочил на высокую скалу и быстрым взором окинул бывшее перед ним пространство.

Все было кончено: бежать дальше было нельзя, скала обрывалась круто над пропастью. Там, на страшной глубине, вставали вершины деревьев, виднелась луговина, но это было далеко – бежать было некуда. Олень остановился. Охотник уже ликовал.

Но тут совершилось необычайное дело. Олень обернулся головой к Плакиде, и в громадных ветвистых рогах его появилось знамение креста из световых лучей… И казалось, что Кто-то распятый на этом кресте смотрит на воеводу любящим взором, в котором виден был и укор… И голос раздался к охотнику:

– Зачем ты гонишь меня, Плакида?..

Опустив голову на грудь, еле видя дорогу, по которой он ехал, возвращался домой Плакида… В ушах все звучали, отдавались в сердце эти слова таинственного голоса, который он слышал.

Та сила, к которой он стремился, еще не зная ее, сама шла к нему навстречу. Он трепетал, чувствуя на себе теперь избрание этой силы. Жизнь открывалась перед ним – новая, таинственная, прекрасная, захватывающая. У испытанного в боях воеводы блестели в глазах слезы. Счастье переполняло грудь и рвалось из нее.

А в мыслях мелькало у него: «Все отдать Ему, призвавшему меня, доказать Ему мою верность, пожертвовать всем, пострадать, пострадать и в Нем одном найти награду за это страданье».

Когда Плакида вернулся домой и рассказал о том, что с ним было, жена поведала ему виденный ею сон. Во сне ей кто-то говорил: «Завтра ты, твой муж и твои сыновья придете ко Мне и познаете Меня. Я Иисус Христос, истинный Бог, посылающий спасение тем, кто Меня любит…»

И в ту же ночь Плакида был крещен с супругой и двумя сыновьями, Агапием и Феопистом, во Христа и наречен Евстафием.

Мальчики Евстафия были веселые, здоровые дети. Они любили слушать рассказы отца о его походах, о дальних странах, куда ходил он в поисках воинского счастья, о смертельных опасностях, которым он подвергался, и тогда дети с каким-то страхом смотрели на глубокую впадину над плечом отца, – остатки смертельной полученной им раны.

Дети и сами мечтали о том, как, подросши, они станут воинами, как сами увидят новые, чудные страны. Порой во сне они видели жаркую битву и просыпались, встревоженные, горя от восторга.

Не благополучие, а великое несчастье принесло Плакиде принятие веры. Одно за другим стали поражать его страшные бедствия. Он в скором времени совершенно разорился, и так как ему было неловко оставаться там, где жил он доселе в богатстве, роскоши и почете, то он решил с женой отправиться в Египет.

Детей веселила эта новая жизнь. У них не образовалось еще привычек, которые делали бы тяжелым для них бедствием потерю благосостояния. Их занимал переезд в приморский город и плавание по морю: луна, отражающаяся и играющая в воде, и великолепные зори там, где бесконечное небо утонуло в бездонности моря. Они строили детские планы своей новой жизни, тогда как их стерегла новая беда.

Владелец корабля, прельстившись красотой супруги Евстафия, удержал ее силой на корабле, а Евстафия с сыновьями высадил на берег и поплыл далее.

Что переживал Евстафий и дети, лишившиеся супруги и матери? Но надо было думать о себе и искать населенных мест. Вот подошли они к большой, быстро текущей реке, и Евстафий, искусный во всех телесных упражнениях и хороший пловец, решил переплыть реку, по очереди перенеся на другой берег своих сыновей.

Но, когда он поплыл со старшим, он услыхал сзади себя страшный рев и, обернувшись, увидел, как лев громадной величины подбежал к его сыну и быстро унес его в пустыню.

Сколько силы духа надо было для того, чтобы в ужасе не погрузиться самому в волны. Но лишь только Евстафий вышел с уцелевшим мальчиком на берег, как к нему подбежал крупный волк и унес второго сына.

И остался Евстафий один, без богатства, без жены, без детей, никем не знаемый, никому не нужный. И вместо всего, что у него было и что у него пропало, у него остался один только Бог.

Можно думать, что страшное испытание, вынесенное Евстафием, было наложено на него Господом для того, чтобы дать человечеству пример того, что нет той бездны горя, из которой Господь сильной десницей не мог бы извлечь человека.

Жена Евстафия, оставшись с похитителем на его корабле, не была им оскорблена, так как Господь наказал его страшной болезнью и смертью. Высадившись на берег, она жила неподалеку от того места, где жил Евстафий, своим трудом добывая себе пропитание.

Оба сына его остались целы, так как прибрежные пастухи отбили одного мальчика у льва, а землепашцы убили волка, который тащил мальчика. Обоих детей эти люди взяли к себе и воспитывали, и мальчики выросли здоровые и выдающиеся силой и разумом, нося во всем существе своем признаки знатного своего происхождения.

Между тем в Римской империи развертывались события, в которых вспомнили о Плакиде. Понадобились военное искусство и решительность этого славного воеводы.

Император Траян обещал громадную награду тем, кто его отыщет и доставит ко двору.

Два верных друга Плакиды взялись разрешить эту задачу, после долгих упорных поисков отыскали его живого в одном селении и привезли его в Рим. Приняв начальство над войском, Плакида убедился, что войска слишком мало, и был объявлен немедленно по империи спешный набор.

Среди присланных молодых и сильных солдат были и два сына Евстафия, Агапий и Феопист. Они на первом смотру привлекли на себя внимание воеводы. Какое-то нежное, необъяснимое чувство влекло его к этим двум молодцам. Вероятно, с горечью подумал Плакида, его дети были бы теперь так же сильны и рослы.

Евстафий довершил возложенное на него дело блестящей, громовой победой.

Продолжая дело Свое, Господь соединил теперь вместе разрозненное семейство.

Агапий и Феопист с тех пор, как судьба свела их в одном лагере, жили между собой в тесной дружбе. Как-то раз они в палатке стали вспоминать свое детство. Старший воин рассказывал младшему, как он жил с родителями в детстве в богатстве и почете в Риме; как мать у них отнял корабельщик, с которым они плыли в Египет; как лев унес его с берега реки и как пастухи отняли его у льва.

Дрожа, с широко раскрытыми глазами, младший слушал рассказы воина и, вскочив со своего места, бросился к нему в объятия с криком: «Брат, брат мой!»

Встретясь, братья не знали, что в это время жившая в этом месте мать их, сидя за палаткой, слышала всю их беседу. Она пока не открылась детям, но решила пойти к воеводе Плакиде, который в то время находился в тех же местах, открыться ему и просить взять ее в Рим, где надеялась найти мужа своего. Она пришла к Плакиде… и узнала его.

Недолго наслаждалась своим счастьем Богом разрозненная и Богом соединенная семья.

Вскоре умер Траян, и престол занял гонитель христиан император Адриан.

В торжественном триумфе своем въехав в Рим как победитель, Евстафий не захотел войти в капище, и Адриан присудил его с женой и сыновьями на муки. Он бросил всю семью в медного вола чудовищного размера, раскаленного докрасна, и здесь мученики, помолясь спокойно, предали души свои в руки Божии.

Когда через три дня вола открыли, оказалось, что мученики Божией силой сохранились невредимы: чудный покой сиял на их ликах, ни один волос не был опален. Тела мучеников были сейчас же погребены христианами.

Страдания мученика Евстафия, супруги его Феопистии и сыновей их, Агапия и Феописта, относятся к сто восемнадцатому году. Мощи святых мучеников покоятся в Риме, в церкви, воздвигнутой во имя мученика Евстафия.

Юный страдалец, князь Гавриил Иоаннович Бельский – преподобный Галактион Вологодский

(Память 24 сентября)

В старой Вологде, в Свято-Духовом монастыре, почивают под спудом мощи преподобного Галактиона, убитого во время великой русской смуты в 1612 году.

При раке преподобного хранятся железные вериги. На них вырезаны многозначительные слова: «Раб Божий Гавриил во имя Отца и Сына и Святого Духа обещался терпеть до конца».

Богомольцы надевают на себя эти вериги и тогда вспоминают о тех великих муках, какие понес на земле так терпеливо преподобный Галактион.

Когда напомнишь себе, для какой славы он родился и в каком уничижении он прожил, тогда личные несчастья как-то тают в своих собственных глазах и становится стыдно за то, что иногда роптал на маловажные несчастья…

Кто же был преподобный Галактион?

За малолетством сына последнего из русских великих князей, Василия Третьего Иоанновича, правителем Руси был знаменитый боярин князь Иван Феодорович Бельский, состоявший с малолетним Иоанном в родстве. В 1533 году у князя Бельского родился сын Гавриил, будущий великий подвижник.

В то время грамотность и книжное учение не были общим достоянием даже в боярской среде. Но князь Бельский был одним из просвещеннейших людей своего времени. Любя сына своего, он и его постарался образовать: приучал его к чтению книг, воспитывал в нем страх Божий и усердие к православной вере и к ее обрядам. Недолго судьба-злодейка дала Гавриилу, однако, возможность пользоваться наставлениями отца.

Во дни детства будущего Грозного царя ведавшие делами бояре постоянно грызлись и ссорились между собой. Они думали только о собственной своей пользе, и нахождение у власти князя Ивана Феодоровича Бельского, человека прямого, честного, великодушного и правдивого, было для них невыгодно. Несколько раз уже они удаляли его в ссылку, а ночью со второго на третье января 1542 года князья Шуйские схватили князя у его дома тайно от малолетнего государя и утром отправили его на Белое озеро, где он был заключен в тюрьму. Но и заключенный он казался для бояр страшным. Они опасались, что юный царь, питавший к князю особое расположение, снова его освободит и прикажет ему по-прежнему сидеть в боярской Думе… Весной было отправлено на Белое озеро трое наемных людей, которые зарезали Бельского в его тюрьме.

Родные и друзья семьи Бельских трепетали за участь малолетнего княжича Гавриила. Шуйские могли добраться и до него. Поэтому они спрятали мальчика, тайно вывезли его из Москвы и поселили его в Старице (теперь уездный город Тверской губернии).

Тяжелы были те дни для маленького Бельского. Быть любимым, лелеянным сыном первого московского боярина, жить в довольстве богатейшего княжеского дома, видеть постоянно ласку и заботу отца и стать никому не нужным, скрываемым мальчиком, над жизнью которого занесен нож…

Долго, вероятно, вспоминал Гавриил те часы, которые он проводил с отцом в его покоях.

После трудов управления, по вечерам, старый Бельский любил звать к себе сына и, занимаясь над любимыми своими свитками, читая писания разных мудрецов, часто поглядывал на мальчика с живыми глазами, который, стараясь не шелохнуться, с любопытством озирал все вокруг в покоях своего отца, к которому был привязан крепкой, нежной любовью.

Начитавшись, бывало, князь Иоанн сажал сынка на колени и начинал ему рассказывать…

Не сказки рассказывал в длинные зимние вечера князь Иоанн княжичу Гавриилу… Он говорил сынку о тех святых, которые любили Бога больше, чем свою жизнь. Он рассказывал ему о великих мучениках, которые гибли на аренах, оторвавшись от семьи, отказавшись от родителей, жен, от всех почестей и богатства только для того, чтобы иметь право в час смерти воскликнуть в лицо ожидающему Богу: «Я христианин…» Он рассказывал о тех преподобных, что оставляли славу мира, уходили в неведомые пустыни, не видали десятки лет людского образа, которым вороны приносили пищу и которые в этом уединении своем, в голоде и жажде, были счастливее, чем великие цари на своих престолах. Он говорил о том, как Бог испытывает те души, которые полны Им и которые ищут Его.

И какая-то отрада сходила тогда на душу ребенка. И он говорил себе, что хотел бы быть таким же, как эти люди, принести Богу такие же, как они, жертвы.

И вот теперь час этой жертвы пришел – пришел так рано и неожиданно.

Беспечный, веселый мальчик умер в княжиче Гаврииле вместе с крушением его жизненного счастья. В память дорогого отца княжич стремился исполнить в точности то, чему учил его отец. Он думал о Боге, молился, ходил всякий день ко всем церковным службам, дома читал Священное Писание. Только во всех этих действиях находил он некоторое утешение от постигшего его горя.

Порой ему казалось после долгой усердной молитвы, что тень отца веет над ним и что кто-то невидимый ласково и заботливо склоняется над его душой. И тогда из глаз его капали одна за другой тихие слезы покорного и облегченного заветной любовью горя и освежали иссохшее от скорби его юное сердце.

Княжич Гавриил в Старице жил недолго. Он потихоньку покинул ее и пришел в Вологду, которая была много дальше от Москвы и являлась для него более надежным и безопасным приютом.

В Вологду явился он в простой и бедной одежде, выдал себя за бесприютного сироту, устроился в посаде у одного сапожника и стал изучать его ремесло. Мальчик был старательный, понятливый и трудолюбивый и легко привык к работе. Так протекли отроческие годы молодого князя Бельского, наследника одного из самых блестящих боярских родов, пока там, в далекой Москве, у Двора, кипели страсти и разыгрывались большие события…

Годы шли за годами, Иоанн подрос и сам вступил в управление государством. Одним из ближайших к нему людей был родной дядя князя Гавриила – князь Димитрий Феодорович Бельский.

Обстоятельства сложились так, что княжичу Гавриилу было теперь безопасно открыть свое местопребывание и занять в жизни подобающее ему место. Он мог принять отцовское наследие и быть взысканным царскими милостями как сын покойного князя, любимого царем. Но та громадная душевная работа, которая произошла в княжиче Гаврииле при крушении его земного счастья, не осталась для него бесплодной. Он был один из людей, которые желали сохранить свое благополучие вместе с теми, кому они беззаветно отдали свою привязанность; без них не ждущих уже от жизни ничего, кроме горя и мук.

Он решил не возвращаться в Москву, а остаться в том бедном сапожном ремесле, в которое он укрылся от злодейки-жизни. Он думал, что легче спасется в скромной доле, чем среди искушений мира, славы и богатства. Желая окончательно закрепить себя в простонародном быту, он женился на простой девице из посада. С женой он жил хорошо. Работы у него было достаточно, и он наслаждался тихим счастьем в некотором довольстве, заработанном постоянным трудом. У него родилась дочь. Счастье его казалось полным, как вдруг жена его умерла. Этот новый удар окончательно убедил Гавриила, что ему не дается мирское счастье, и он решил посвятить себя окончательно духовной жизни и в подвигах искать себе утешения.

Избранный им образ жизни был необыкновенно тяжек. Он заковал себя в тяжелые железные вериги, и все время, остававшееся у него от ремесла, которым он кормил себя и свою дочь, проводил в молитве. Когда дочь его подросла и могла сама трудиться, он решил порвать с миром и постригся в монашество с именем Галактион. Он вошел тогда в затвор, жил в тесной келье, приковав себя цепью к ее двери. Добрые люди приносили ему пищу, которая состояла из сухого хлеба с водой, и протягивали ему эту пищу через оконце. Он никогда не спал лежа. Когда же сон овладевал им, он становился на колени и немного забывался, держась за цепь. Он достиг весьма преклонных лет и был убит в Смутное время, 24 сентября 1612 года, одной из тех шаек ляхов, которые во множестве бродили тогда по всей России.

Как тяжек был путь этого человека, который вытерпел на своем веку более, чем Иов Многострадальный, и показал больше, чем он, терпения!

Да будет благословенна память этого праведника, начавшего страдать с детских лет!

Пусть в наших маленьких испытаниях, когда ропот станет овладевать нашим сердцем, образумят нас эти несколько слов, вырезанных на тяжелых веригах преподобного Галактиона: «Обещался терпеть до конца».

Детские годы Варфоломея, будущего Сергия Преподобного, игумена Радонежского и всея России чудотворца

(Память 25 сентября)

Это было в начале четырнадцатого века, когда так тяжело жилось русским людям. То были годы тяжелого неволья, когда никто не был уверен в завтрашнем дне.

Князь, которого вызывали в Орду, не знал, вернется ли он оттуда целым, не сложит ли там головы своей, спасая свою душу и отказавшись изменить Христу.

Грустные сказки старые няни рассказывают в длинные зимние вечера своим питомцам. Заунывным голосом повествуют они о том, как брали татары город Владимир, как в старом Успенском соборе, строения Андрея Боголюбского да Всеволода Третьего, взошла семья великокняжеская на хоры и заложила их за собой кирпичами, чтобы не достаться в руки татар, и как татары, разбив двери собора, вломились в него, подожгли, и дым, подымаясь кверху, задушил женщин и детей великокняжеской семьи, и понеслись в небо души их вместе с душами князей, за стенами Владимира сложивших в неравном бою свои головы. Рассказывают они о прекрасном князе Васильке Ростовском, которого после битвы у Сити татары долго волокли за собой, уговаривая согласиться служить им, и убили его, наконец, в Шеренском лесу… Рассказывают, как пал в страшной битве при Сити великий князь Георгий Всеволодович и тело его было потом найдено епископом Кириллом на поле битвы с отрубленной головой, перевезено во Владимир, и голова нетленных мощей чудесно срослась с телом. Рассказывают о благоверной княгине Евпраксии, как получила она весть о смерти от татар молодого супруга и как с грудным младенцем бросилась с высоты своего терема в пропасть, чтобы не попасть живой в руки победителей.

И широко раскрывали глазенки русские дети, внимая этим страшным рассказам. А временами, когда они расшумятся за играми, няня или старый дядька скажет им: «Тише вы, шалуны этакие! Послушайте-ка, что говорит земля!»

И дети припадают ухом к земле и слышат какой-то неясный грозный гул.

– Это русская земля стонет, – говорят старики, смахивая слезу. – Послушайте, как русская земля стонет.

И в тогдашних взрослых, и в тогдашних детях жило одно страстное желание – воли, освобождения из-под ненавистного татарского ига.

И чутким детям снятся то страшные битвы с грудами обезглавленных русских тел, с торжеством победителей: татары, настлав на живых пленных дощатые полы, пируют под звуки их хрустящих костей. То чудятся им новые битвы и русские знамена с изображениями Христа, Богоматери, угодников, носящиеся в буре грозной сечи.

Русские богатыри грудью наваливаются на темные полчища агарян, и – о, счастье, о, радость! – те не выдержали, побежали, и родная Русь торжествует!..

Об этом снилось. Об этом мечталось. Об этом молилось… Вот каких гостей видали тогдашние монастыри.

Эти гости – то князья,
В орду идущие с казной…
То их княгини, их семья,
В разлуке плачущие злой…
И черный люд, безвестный люд,
Со всей Руси идет-бредет…
В грехах все каяться идут —
Да страшный гнев Свой Бог уймет…
Идут с пожаров, с поля битв,
Ища исходу хоть слезам
Под чтенье тихое молитв,
Под пенье ангельское там…
И в темных маленьких церквах
Душистый воск горит, как жар,
Пред образами в жемчугах —
Сердец скорбящих чистый дар…

И вот Господь послал страждущей Руси большого человека. Человек этот был Преподобный Сергий Радонежский, выросший среди тоски и подневолья. Преподобный Сергий, кроме охватившей все его существо любви к Богу, имел еще одну безграничную привязанность – к своему страдающему народу.

Он не мог, по монашескому призванию, которому он отдался, служить мечом истерзанной родине, но он имел два великих в его руках орудия – любовь и молитву. Переживая страдания и бедствия родины, выслушивая тоску приходивших к нему и открывавших ему свою душу людей, он чутким сердцем своим учуял, что на Руси накопилась великая сила, что борьба с татарами, на которую раньше никто не отваживался, возможна, что эта борьба должна кончиться русской победой. И он с детства молился о том, чтобы Господь пришел на помощь русскому народу и взыскал его Своей милостью. И чем старше он становился, тем неотступней становилась его молитва…

Преподобный Сергий Радонежский был сыном ростовского боярина Кирилла и супруги его Марии.

(Бояре Кирилл и Мария пользуются почитанием богомольцев; редкий из них, отправляясь в Троицкую лавру к Преподобному Сергию, не зайдет в Хотьков монастырь, в двенадцати верстах от лавры, и не поставит свечу у гроба родителей великого печальника русского народа.)

Некоторую склонность к подвижничеству Преподобный Сергий обнаружил еще в младенчестве. Так Варфоломей (мирское имя младенца) не хотел брать грудь матери, когда она принимала в пищу мясо; в среду и пятницу совершенно отказывался от груди.

Кто проникнет в тайну душевной жизни ребенка – будущего великого подвижника, кто уследит за теми часами его, когда вдруг до боли захочется ему уйти всецело в молитву, когда уста сами зашепчут Божие имя и руки потянутся туда, к высокому небесному своду, за которым им видится сияние Божией славы!..

Кто опишет эту начавшуюся в сердце жажду самоотвержения, жажду отдать Богу все, что есть, – силы, мысли, чувства, сделать Его одним своим доверенным и не любить никого, кроме Него, и ни о ком, кроме как о Нем, не думать, ни к кому иному не стремиться и ни о ком не мечтать… Кто изобразит эту чистую детскую молитву, когда еле умеющие лепетать уста с таким усердием произносят священные слова и когда тот мир, куда молится ребенок, тот мир, что стоит над землей, ему так ясен, словно он сам в этот мир залетел.

В семилетием возрасте Варфоломея начали учить грамоте. Товарищами его по учению были два его брата, Стефан и Петр, из которых первый был старше его, а второй младше. Те двое учились успешно, а Варфоломей не мог постичь грамоту. Это было ему очень тяжело: сверстники над ним смеялись, учителя наказывали, родители выговаривали. В этом горе своем и постоянном унижении Варфоломей горячо молился Богу, чтобы Бог просветил его разум.

Как-то раз мальчик был на лугу, откуда он должен был привести лошадь домой. На лугу было хорошо и привольно. Кругом плоская равнина убегала во все стороны, раздольная, просторная. Высоко вставали в Ростове белые здания собора, колокольни. По краям горизонта виднелись церкви, где утром ярко блестела на солнце блестящая полоса озера Неро; луг после недавнего дождя благоухал крепким духом цветов, чистые хрустальные капли дрожали и блестели на высокой траве.

Мальчику хотелось от души насладиться тем, что было вокруг него. Но на сердце у него было тяжело, и время от времени он смахивал с глаз рукой слезы. Только что прошел неудачно урок: учитель накричал на него, братья надсмеялись. И вместо того, чтобы любоваться, как он любил, красотой этого летнего дня, он шел с понурой головой, погруженный в свою тяжелую думу: «Как это другие без труда усваивают себе грамоту, а я сколько ни стараюсь, ничего не выходит. Порой кажется, что забыл и то, что уже раньше знал…»

Вдруг мальчик остановился. Под большим развесистым дубом, стоявшим одиноко на лугу, молился старый инок. Обратясь лицом к солнцу, он шептал неслышную молитву, падал на колена, прикасаясь головой к земле, потом поднимался снова для нового земного поклона.

 

 

Что-то особенное почувствовал Варфоломей в ту минуту, как увидел инока. Ему хотелось непременно принять от него благословение. Он неподвижно постоял, чтобы не нарушить его молитвы, и подошел к нему тогда, когда монах, положив последний поклон, стал отходить от дуба.

– Что надо тебе, чадо? – спросил монах, когда мальчик подошел к нему, скрестив руки для благословения.

– Грамота не дается мне, – сказал он, – не нахожу себе покоя, наказывают, бранят, а я изо всех сил учусь. Помолись за меня, чтобы Бог помог мне, вразумил меня.

Инок ничего не ответил. Он молча опустился на колени и начал молиться. Мальчик опустился около него, и душа старого инока и душа страдающего отрока слились в одной молитве: «Господи, просвети меня. Господи, наставь меня. Господи, прекрати мою муку», – вот те мысли, с какими обращался он к Богу… Инок, окончив молитву, встал. Поднялся и Варфоломей. У инока было торжественное выражение лица. Подняв глаза к небу, он возложил руку на голову мальчика и произнес: «С сего дня Господь дает тебе, чадо, разумение грамоты, ты превзойдешь в учении братьев и сверстников твоих».

– Прими и вкуси, – добавил он и подал при этом Варфоломею что-то вроде просфоры. – Через этот дар, – тихо промолвил он, – ты получишь разумение Писания…

Посмотрев на мальчика ласковым взором, старец хотел идти в свой путь, но Варфоломей убедил его зайти в дом его родителей, так как они почитали иноков.

Кирилл и Мария встретили старца сочувственно, предложили ему пищи.

– Вкусим сперва пищи духовной, – ответил он.

Все стали молиться. Старец велел Варфоломею читать псалмы Давида.

– Я не умею, отче, – сказал огорченный мальчик.

– Читай, – ответил старец, – отныне Господь дает тебе разумение грамоты.

И он зачитал… Стройно, непрерывно полились вдохновенные речи псалма из уст Варфоломея, точно у него открылись очи. Буквы, казавшиеся раньше непреодолимыми, теперь все словно стали ему подвластными.

Родители не могли прийти в себя от изумления.

Старец стал прощаться. Он возложил крестообразно руки на голову Варфоломея и сказал отцу его:

– Ваш сын будет великим перед Богом и людьми, он будет избранной обителью Святого Духа и служителем Святой Троицы…

Получив чудесное знание грамоты, Варфоломей стал еще сосредоточенней, чем прежде. Всякой мыслью своей он желал благодарить Бога за Его милости.

Он строго постился, в среду и пятницу он совершенно не вкушал пищи. Хлеб и вода служили ему достаточным питанием в остальные дни. Молчаливый, он больше слушал, чем говорил, и то, что он видел в жизни, он слагал в своем сердце.

Тут начал он понимать общее русское горе и стал молиться о том, чтобы Господь посетил Русь.

Часто, когда с ростовских колоколен уже раздавался благовест к заутрени, не ложившийся еще с вечера Варфоломей стоял на молитве. Он звал Бога. Он просил Его вспомнить стольких русских страдальцев и за них помиловать всю землю… И когда он молился, на этой молитве посещали его светлые видения…

Ему казалось, что он слышит звук какой-то великой битвы… Какой-то светлый витязь, как высоко парящий орел, гонит татар. Русские знамена носятся по полю, осеняя победу, и Бог с высоты небес благословляет русский народ…

Много лет прошло с тех пор, как отрок Варфоломей молился о том, чтобы Господь послал волю подневольной русской земле… И вот настали заветные дни, Русь собралась померяться силами с татарами. Димитрий Донской, собираясь идти на Мамая, пришел просить совета у чтимого старца, Преподобного Сергия, бывшего отрока Варфоломея. И когда говорили они от души к душе, старец ободрил великого князя. Он предсказал ему полную победу над татарами, хотя с великими жертвами.

Когда Димитрий Донской, стоя на берегу Дона, колебался, переходить ли ему реку, прискакал от игумена Сергия посланец, везший Богородичную просфорку и грамотку из Троицкого монастыря. Преподобный советовал князю, не медля нимало, сразиться. Этим советом прозорливый игумен предупредил несчастье – соединение Мамая с польским королевичем Ягайлом, который спешил навстречу своему союзнику и в день битвы находился от Куликова поля всего в тридцати верстах.

И вот наступил столь страстно, столь долго и упорно жданный, вымоленный час… Светлый витязь Димитрий Донской носился по полю, и под своими знаменами, с криком «за игумена Сергия», русские гнали татар. И Бог Руси осенял победителей с высокого неба Своим благословением.

А в дремучем лесу, в монастырьке Святой Троицы, Преподобный игумен Сергий стоял на молитве и душой участвовал в битве. Он видел русскую победу, он называл поименно падавших воинов.

Мечта его детства, мечта его юности и почти всей его жизни воплощалась. И он словно слышал, как падают оковы с освобождаемого народа и как для него начинается новая, счастливая и широкая жизнь…

Пред. страница К оглавлениюСлед. страница

Ещё статьи о воспитании

Комментировать

 

Пожертвовать