Полное собрание сочинений Б. М. Маркевича. Том десятый. С.-Петербург. Типография (бывшая) А. М. Котомина, Фонтанка, д. No 93. 1885.
Бездна. Правдивая история[1]
Посвящается Елене Сергеевне Рахмановой.
Tempora quibus nec vitia nostra, nec remedia pati possumus.
Livius.
Пролог
I
Пред троном красоты телесной
Святых молитв не возжигай…
Н. Павлов.
Глухой, словно осипший от непогод и времени, колокол старинной каменной церкви села Буйносова, Юрьева-тожь, звонил ко всенощной. В воздухе начинало тянуть предвечернею свежестью на смену палившего утром жара. Высоко под лазоревым небом реяли ласточки, бежали волокнисто-белыя гряды веселых летних облачков.
Церковь со своею полуобрушенною, как и сама она, оградой и пятью, шестью кругом нея старыми березами, Бог весть каким чудом уцелевшими от безпощадного мужицкаго топора, стояла особняком у проезжей дороги, на половине разстояния между селом и усадьбой бывших его господ, принадлежавших к древнему, когда-то княжескому и боярскому роду Буйносовых-Ростовских. Когда-то верст на двадцать кругом сплошь раскидывались владения этих господ… Но времена те были уже далеки…
В минуту, когда начинается наш разсказ, у церковной ограды остановилась легонькая, на рессорах, тележка с тройкой добрых гнедых лошадок в наборной по-ямщицки сбруе. Молодой парень-кучер, стоя лицом к кореннику, озабоченно и поспешно оправлял свернувшуюся на езде несколько на бок дугу. Чей-то запыленный, легкой летней материи раглан лежал на обитом темно-зеленым трипом сидении тележки.
— Что это, Григория Павловича лошади? раздался за спиной кучера звучный гортанный голос молодой особы, медленно подходившей к церкви со стороны пространного сада, за которым скрывалась усадьба.
Тот обернулся, узнал знакомую «барышню», снял шляпу и поклонился:
— Точно так-с, ихния!
— Где же он?
— А сичас вот в церковь прошли… ко всенощной стало-быть…
Какая-то странная усмешка пробежала по ея губам.
— Откуда едете? коротко спросила она чрез миг.
— Из Всесвятского… От генерала Троекурова, добавил он как бы уже с важностью.
Она чуть-чуть усмехнулась еще раз, вытащила из кармана юпки довольно объемистый кожаный портсигар, прошла за ограду и, заметив в мураве растреснутую могильную плиту с полустертыми следами высеченной надписи, уселась на ней, дымя закуренною тут же папироской.
Парень искоса повел на нее глазом и как бы одобрительно качнул головой. «В акурате барышня!» говорило, казалось, его румяное, бойкое и самодовольное лицо.
«Барышня» была действительно очень красива в своем простеньком, но изящно скроенном платье из небеленого холста, убранном русскими кружевами с ободочками узора из красных нитов, под которым вырисовывались пышно развитыя формы высокаго девственного стана, и в соломенной шляпе à la bergère, утыканной кругом полевыми цветами, только-что нарванными ею в поле. Из-под шляпы выбивались густыя пряди темных, живописно растрепавшихся волос кругом правильнаго, строго-овального и бледного лица. Над большими, цвета aquae marinae глазами резко выделялись от этой бледности кожи тонкия, как говорится, в ниточку, дуги почти совершенно черных бровей… «Берегись женщины бледной, черноволосой и голубоглазой», говорят в Испании…
Она курила и ждала, упершись взглядом в растворенную дверь храма, откуда доносилось до нея уныло торопливое шамканье старого дьячка.
Так прошло с четверть часа.
Но вот на проросшую травой каменную паперть вышел из церкви белокурый, статный молодой человек лет тридцати с чем-то, с пушистою светлою бородкой и миловидным выражением свежаго и нежного как у женщины лица. Он сразу заметил девушку и, с мгновенно засиявшим пламенем в глазах, поспешно сбежал со ступенек к ней.
— Что-жь это вы до богомольства уже дошли? с какою-то холодною едкостью насмешки спросила она его первым словом, не трогаясь с места.
Он покраснел, не находя ответа, смущенный не то вопросом, не то радостною неожиданностью встречи с нею.
— Да-с, вот проезжали, зашли, возразил за него грубоватым тоном вышедший вслед за молодым человеком толстяк средних лет, в черепаховых очках и просторном люстриновом пальто, — не мешало бы и вам, полагаю, зайти лобик перекрестить: завтра большой праздник, второй Спас…
— Ах, доктор, это вы! перебила она его с пренебрежительным движением губ, в ответ на его замечание:- Вы к нам? Сестра посылала в вам сегодня нарочно…
— Да-с; посмотрим вот да него, посмотрим… Новые симптомы какие-нибудь заметили?
— Все то же!… Возбужден очень был вчера вечером, ночью никому спать не дал…
Толстяк скорчил гримасу:
— Ну, и требовал?..
— Само собою!
— И дали?… Сколько?
— Не знаю, спросите сестру… Я в это не вмешиваюсь, — гадко! воскликнула она вдруг с отвращением, подымаясь со своей плиты и направляясь за ограду.
— А на чьей это могилке изволили вы проклажаться между прочим? спросил, оглянув покинутое ею сидение, все с тою же гримасой на толстых губах, доктор, в котором читатель, смеем надеяться, успел узнать знакомаго ему Николая Ивановича Фирсова[2].
— Не знаю, ответила она через плечо, — кого-нибудь из доблестных предков, надо полагать…
Он быстро и значительно поглядел на молодаго человека, как бы говоря: «хороша, а?» Тот подавил вырывавшийся из груди его вздох и опустил глаза.
— Прикажете, я вас довезу, Антонина Дмитриевна? спросил ее Фирсов, когда они втроем вышли на дорогу, где стоял экипаж приезжих.
— А Григорий Павлович же? В этой таратайке третьему места нет.
— А Григорий Павлович маленько подождет меня… Я к вам ведь не на долго-с. Мы вот спешим, чтобы засветло к ним в Углы поспеть: у Павла Григорьевича Юшкова опять подагра разыгралась.
Антонина Дмитриевна иронически прищурилась на него:
— А я предлагаю вам ехать одному. Это будет удобнее для вас… и для меня. А мы вас с Григорием Павловичем подождем в саду… Пойдемте, Григорий Павлович, проговорила она чуть не повелительно, двигаясь по краешку пыльной дороги.
Молодой человек послушно пошел за нею.
Доктор досадливо поглядел ему во след, но делать было нечего: он крякнул, ввалился кое-как с помощью кучера в тележку и покатил в усадьбу.
— Вам запрещено к нам ездить? не замедляя шага и не глядя на своего спутника, спросила его нежданно девушка.
Ему точно кто плеснул водой в лицо. Он вскинул на нее сверкавшие глаза, но сдержался.
— Я не мальчик на помочах, Антонина Дмитриевна, выговорил он, насколько мог спокойнее, — и ваш вопрос по меньшей мере странен…
— И чтобы вы не вздумали ослушаться, к вам даже ментор приставлен, продолжала она тем же тоном, будто и не слышала вовсе его возражения.
— Ментор? кто это?..
— А вот этот Фальстаф. который вас по заутреням возит. Скажете — нет?
И она громко разсмеялась:
— Как он это тонко придумал увезти меня, чтобы спасти своего Телемака от соблазна, и как, должно быть, бесится теперь, что это ему не удалось!.. Какой ответ в самом деле будет он теперь Троекуровым держать?..
Досадой и тоской отзывались эти шпильки в душе молодаго человека. На лице его сказывалось страдание.
— С чему говорите вы мне этот… вздор? вырвалось у него невольно.
— Не «вздор», — это вы напрасно! Кому же неизвестно, что вы состоите на положении любимчика у здешняго великаго генерала, насмешливо подчеркнула она, — и что вы им предназначаетесь в мужья его Машеньки? Он поэтому, как дальновидный господин, и счел нужным установить заранее наблюдение за вашею moralité.
— Ничего подобного нет и не бывало! горячо протестовал Юшков: — Машенька Троекурова — пятнадцатилетняя еще девочка; родителям ея вероятно и, в голову до сих пор не приходило думать о ея замужстве… И не такие они люди вообще, чтобы загадывать об этом заранее… Я эту семью глубоко уважаю и люблю, Антонина Дмитриевна, поспешил он прибавить веско, в очевидном намерении не допускать ее продолжать разговор в этом тоне,- а Борису Васильевичу лично многим обязан…
— Как же, слышала, невозмутимо объяснила она:- от жандармов спас когда-то и нигилиста обратил в верноподданного и «блюстителя основ», как говорит Щедрин.
Юшков вспыхнул до самых волос. Он разсердился не на шутку.
— Вы напрасно думаете уколоть меня вашими насмешками, проговорил он дрожащим от внутренняго возбуждения голосом, — я убеждения мои не почитаю нужным оправдывать ни пред кем.
Она обернулась к нему и широко улыбнулась:
— Я вас об этом и не прошу. Какое мне дело до ваших, да и до чьих бы ни было «убеждений»? У меня у самой их никаких нет.
Улыбка у нея была прелестна, а низкий гортанный голос, мягкий и проницающий, так и просился в душу молодаго человека. Гнев его стих мгновенно.
— Мне никто не «запрещает» и запретить не может бывать у вас, Антонина Дмитриевна, начал он чрез минуту с заметною уже робостью и прерываясь в речи, — но, признаюсь вам, я сам… удерживаюсь, и если бы не встретил вас сейчас, я… действительно… я не вошел бы к вам в дом, а дождался бы вот тут, у церкви, пока Николай Иванович не вернулся бы от вашего батюшки…
— Очень любезно! Почему же это так, можете ответить?
— Вы сами знаете…
— Что я знаю?
— То, что вам до меня никакого дела нет.
— Нет, медленно промолвила она, — я люблю таких… невинных, как вы.
Он готов был разсердиться опять…
— Это я вам не в укор говорю, успокоительно добавила она:- напротив! Сама я, может быть, чувствовала бы себя счастливее, если бы могла, вот как вы, во что-то верить, чему-то служить…
— Да разве без этого, скажите, можно жить? с оттенком чуть не отчаяния перебил он ее.
— Вот как видите, засмеялась она, выпрямляясь вся, словно для того, чтобы дать ему возможность оценить весь безукоризненный склад ея роскошного облика, — и даже железным здоровьем пользоваться при этом.
Он безсознательным движением схватился за голову.
— Зачем напускаете вы на себя такой цинизм, Антонина Дмитриевна!
Она пожала плечами:
— Кто же вам сказал, что я «напускаю на себя», во-первых; и почему правда, по-вашему, — «цинизм»?
— Да разве можно так думать в ваши годы, с вашею наружностью… при вашем уме, наконец? пылко воскликнул он:- неужели «ничего во всей природе», как сказал Пушкин, благословить вы не хотите?
— Ни кто и ни что «во всей природе» в благословении моем не нуждается, иронически возразила она на это.
— Ведь это ужасно! продолжал он горячиться. — Я первую такую, как вы, девушку — женщину вообще — встречаю в жизни. И я не хочу верить, не верю, чтоб это было искренно… Нет в мире, даже в животном мире, существа, которое могло бы обойтись без привязанности, без ласки… без любви.
— На языке науки то, что называете вы «любовью», имеет другое имя, безпощадно отрезала она в ответ:- вы напрасно о «животном мире» упомянули. Физиология не допускает произвольных фантазий вашей эстетики.
Он не отвечал: это было уже слишком резко, слишком «цинично», действительно…
Они стояли теперь пред рвом, окаймлявшим старый, пространный и запущенный сад усадьбы ея отца. Ров успело уже почти до верху завалить от времени и неприсмотра.
Люди и животныя ближайших деревень равно безпрепятственно проникали чрез него для всякой своей потребы в этот «барский» сад, — разбитый при Елисавете искусным в своем деле французом, выписанным из Версаля тогдашним владельцем Юрьева, генерал-поручиком Артемием Ларионовичем Буйносовым, сподвижником Апраксина и Ласси в Семилетней Войне,- и распоряжались в нем на полной своей волюшке: поедали и вытаптывали молодую поросль, сдирали кору с лип и берез, рубили на веники сиреневые кусты… Следы старых аллей давно исчезли; их заменили змеившияся во все стороны тропинки. проложенныя овцами и крестьянскими детьми, бегавшими сюда, в силу старой рутины, «по ягодки и орешки», давно уже повыведенные здесь в общем разоре… Угрюмо звенели посохлыя вершины, чернели пни поломанных бурей или сваленных наспех воровским топором вековых деревьев; вытравленная скотом на луговинах трава выдавалась кое-где по низям приземистою, жидкою отавой…
Юшков вслед за Антониной Дмитриевной перепрыгнул через ров и очутился с нею в саду. Она, молча, бережно и гадливо глядя себе под ноги, повела его извилистою тропинкой по направлению к видневшейся издали каменной скамье, серевшей под низкими ветвями коряваго старого дуба.
— Знаете вы, как называлось это место в старину? спросила она вдруг, дойдя до него и оборачиваяясь к своему спутнику.
— Не знаю.
— Храм утех.
Он засмеялся.
— Сериозно! Тут стояла, говорят, статуя Венеры, и напудренныя бабушки назначали здесь по ночам своим любезным амурныя rendez-vous.
Молодаго человека снова покоробило от этих слов. Она заметила это и надменно повела губами:
— Что, не понравилось выражение? Mauvais genre находите?
— Нахожу некрасивым, да, твердо произнес он, — но меня еще более возмущает эта вечная злоба в ваших речах.
— Злоба! повторила она как бы невольно, опускаясь на скамью, глянула ему прямо в лицо и проговорила отчеканивая:
То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидеть[3].
Жуткое чувство охватило его вдруг. Он точно в первый раз видел теперь эти глаза… В первый раз, действительно, поражало его в соединении с тем, что выговорено было ею сейчас, соответствующее выражение ея голубых, с мертвенным блеском цветного камня глаз… «Тут все порешено и похоронено, тут ни пощады, ни возврата к свету нет», пронеслось у него в мысли внезапно и скорбным откровением… По телу его пробежала нервная дрожь; он сел подле нея, провел себе рукой по лицу:
— Вы решительно желаете упорствовать в своем человеко и мироненавидении? сказал он насилованно-шутливым тоном.
— А вам бы очень хотелось помирить меня с ними?
Он быстро поднял голову:
— Да, я долго лелеял в душе эту надежду.
— А Троекуров, что же… а ваши пуритане — отец и дядюшка — что бы сказали?
Он готовился ответить… Она остановила его движением руки:
— Нет, пожалуйста, без объяснений; я знаю заранее все, что можете вы мне сказать. Это потеря слов была бы одна…
— Позвольте однако, Антонина Дмитриевна, вскликнул он неудержимо, уносимый тем странным, мучительным обаянием, которое, не смотря ни на что, производила она на него, — я хотел только заявить, что если бы вы захотели…
— Вы бы не остановились ни перед каким препятствием, договорила она за него:- знаю наперед, я вам сказала. И я на это отвечу вам со свойственным мне «цинизмом», как вы выражаетесь. Я бы со своей стороны ни на что и ни на кого не поглядела, если бы выйти за вас замуж почитала для себя выгодным. Но я этого не нахожу.
Он переменился в лице, растерянно взглянул на нее…
Она обвела взглядом кругом:
— Вы видите это разорение, нищету, мерзость? Мне нужно по меньшей мере полтораста тысяч дохода, чтобы вознаградить себя за все то, что выносила я до сих пор среди этого.
— Я их не могу вам дать! с прорывавшимся в голосе негодованием выговорил Юшков.
— Я знаю, невозмутимо подтвердила она: — а Сусальцев повергает их к моим ногам, промолвила она с ироническим пафосом.
— Вы думаете итти за Сусальцева? чуть не криком, крикнул молодой человек.
— А что?
— Ведь это купчина, человек иного мира, иного воспитания!…
Она перебила его смехом:
— Сословные предразсудки en l’an du Christ dix huit cent septante six, как выражается мой маркиз-папаша? Вы прелестны своею наивностью, Григорий Павлович!…
— Вы правы, воскликнул он опять, вскакивая с места, — я наивен, я глуп, — я совсем глуп, чувствую! Пред вашею реальностью мне остается только смиренно преклониться, подчеркнул он с каким-то ребяческим намерением уколоть ее в свою очередь.
Она и бровью не моргнула на это.
— Как жаль, что сестра моя Настя не видит вас в этом прекрасном негодовании, медленно проронила она; — она почитает себя нигилисткой, но имеет сердце чувствительное и питает в нем тайное, но страстное обожание в вам.
— Ваш сарказм и сестру родную не щадит! возразил он досадливо, морщась и краснея невольно.
— Напротив, это я из участия к ней. А что вы не последовательны, в этом я не виновата.
— Чем «непоследователен?» недоумело спросил он.
— Вы так хлопочете о спасении, о примирении с жизнью женских душ, погибающих в «отрицании». Отчего же относитесь вы неотступно с этим ко мне,- к неисцелимой, вы знаете, — а не попробуете там, где действительно, я вам отвечаю, «елей ваших речей благоуханных» может пойти в прок… Или в самом деле, примолвила она, зорко остановив на нем загадочный взгляд, — олицетворяющееся во мне зло имеет такую неотразимую привлекательность для добродетельных эстетиков, как вы?
Юшков растерянно взглянул на нее — и не нашел еще раз ответа…
II
Ed or, negletto e vilipeso, giace
In le sue case, pover, vecchio e ciecco…
Machiavelii.
Доктор Фирсов, между тем, въехав на красный двор усадьбы, давно поросший травой и на котором паслись теперь три стреноженныя чахлыя лошади, велел остановиться пред крыльцом длиннаго, каменного дома, с таким же над середкой его каменным мезонином, построенного в том казарменном стиле ящиком, в каком строилось все и вся в русских городах и селах в Александровскую и Николаевскую архитектурныя эпохи. Он осторожно спустил с тележки свое громоздкое туловище и, приказав кучеру отъехать ждать его на большую дорогу позади сада, прошел в открытыя настежь сени, не совсем доверчиво ступая подошвами по разсохшимся и разъехавшимся местами половицам. Сени вели в огромную, бывшую танцовальную залу с безчисленным количеством окон по длине ея и ширине, с полуобвалившеюся штукатуркой расписанного букетами плафона и с разбитыми стеклами взбухших и загнивших рам, хлопавших от сквозного ветра с треском ружейного выстрела; вместо всякой мебели стоял в этой зале объемистый, нагруженный пудовыми булыжниками, каток для белья и, от окна к окну, подвязанныя концами к задвижкам, тянулись веревки, на которых просыхали какия-то женские шемизетки. Две, следовавшие за залой, гостиныя представляли тот же вид запущенности и разорения: окна без занавесей, надтреснувший от мороза долго нетопленных зимой комнат мрамор подоконников, выцветшие и порванные обои с пробитыми в обнаженном кирпиче дырьями гвоздей из-под висевших когда-то на них ценных зеркал и картин, давно сбытых или хищнически забранных в чужия руки… Сборная, недостаточная по объему покоев мебель, увечные столы и стулья всяких эпох и видов мизерно лепились здесь вдоль панелей или кучились по углам безпорядочным и безобразным хламом, покрытым черным, сплошным слоем пыли, к которому годами не прикасалась человеческая рука… Ряд «приемных аппартаментов», в которых очевидно давно уже никто не принимался, замывала «боскетная», служившая теперь жилищем владельцу этих развалин, — бывшему советнику посольства, отставному камергеру и действительному статскому советнику, Дмитрию Сергеевичу Буйносову.
Здесь было несколько чище и удобопоместительнее. Комната оправдывала свое название «боскетной» довольно хорошо сохранившимися на стенах ея старинными, теперь уже не находимыми более нигде обоями, изображавшими древнегреческий пейзаж, во вкусе Первой Империи, с оливковыми рощами, аттическими храмами, стадами белорунных овечек, пастушками и пастушками, лежащими обнявшись на зеленых берегах голубых ручьев. Разделена она была пополам грубо крашеною под красное дерево, домодельною сосновою перегородкой, на которой навешано было в почернелых рамах несколько фамильных портретов: суровыя или улыбающияся лики пудреных кавалеров с лентами и звездами на форменных, обшитых галунами кафтанах… Такой же домодельный, длинный жесткий диван, крытый дешевым ковром, расположен был вдоль перегородки; проделанная в ней дверь вела в заднюю, темную часть комнаты, уборную хозяина. В передней, кроме дивана, стояли старинный письменный стол Jacob (красного дерева с медью), такое-же бюро со стоявшими на нем английскими часами Нортона, звонившими каждую четверть часа каким-то таинственно-серебристым звоном, и два, три древния, глубокия кресла, обитыя порыжелым сафьяном. Темныя сторы завешивали на половину длинныя, в четыре стекла вышины, окна, выходившие в сад.
У одного из этих окон сидел теперь сам больной в новеньком, изящном, о двух больших, легких колесах, кресле-самокате, обратившем первым делом внимание входившего доктора.
— С обновкой! проговорил он веселым тоном, останавливаясь на пороге комнаты: — давно-ли обзавелись?
— А, доктор, здравствуйте! как бы несколько свысока произнес Дмитрий Сергеевич, уронил руки на колеса и двинул ими кресло свое шага на два вперед;- да, вот видите, j’ai acquis le moyen de me remuer quelque peu.
— Из Москвы выписали?
— «Выписал!» захихикал он вдруг горьким смехом:- un gueux comme moi, на какия деньги мне… «вы-пи-сы-вать?» повторил он таким же ироническим и не совсем твердым голосом:- милостивец один, un bienfaiteur, преподнес мне… в даяние…
— Это такой? допытывался любопытный как женщина провинциальный эскулап.
— Ну, этот здешний… le Rothschild de l’endroit, vous savez…
— Совсем не саве, засмеялся тот, — не знаю, про кого вы говорите.
— Ну, как же (и рука недужного неверным движением махнула по воздуху)… Je ne puis jamais me mettre dans la tête ces fichus noms-là… Суз… Сусликов enfin! вскликнул он чуть не радостно, словно поймав за хвост ускользавшее от него имя.
— Су-саль-цев, Пров Ефремович Сусальцев, протяжно отчеканивая, поправил его из-за перегородки чей-то женский голос.
— Суздальцев, c’est èa! закачал он утвердительно головой, — Пров Ефимович Суздальцев… Суздаль, une ville du gouvernement de Wladimir… Пров, qui évidemment vient du latin: probus… Bien nommé du reste, très juste, — этакая, знаете, простая, честная русская душа… Il me revient tout à fait (то-есть он мне совсем нравится) ce garèon-là! тоном покровительственного одобрения примолвил он.
— Здравствуйте Настасья Дмитриевна! крикнул доктор, не слушая его более.
— Здравствуйте, отозвалась она, выступая из двери с наволочкой в руке,- спасибо, что приехали!..
Она была ниже ростом сестры, которую напоминала, впрочем, общим характером черт, худа, или, как говорится, жидка на вид. Густая масса темных, довольно коротко остриженных волос, собранных под черную синелевую сетку, словно придавливала к низу ея тонкий и легкий облик своим безполезным для нея изобилием. Но ея большие, нисколько не похожие на глаза Антонины, коричневые в синем белке, словно из-за какой-то чуть прозрачной дымки строго и спокойно глядевшие глаза — были великолепны. На желтовато-бледном лице явственно сказывались следы забот и безсонно проводимых ночей… Одета она была в длинную, синяго цвета, похожую покроем на рясу монастырского служки, холстинковую блузу, перетянутую в талии широким кожаным кушаком на пряжке.
Фирсов, сморщив брови; повел на нее искоса участливым взглядом.
Она подошла ко креслу отца, вытащила из-за спины его подушку, быстро сменила грязную наволочку принесенною ею свежею и, не глядя ни на кого, заговорила, обращая речь к доктору:
— Я вас опять просила приехать, Николай Иваныч, потому что знаю вас за порядочного человека и что вы не откажете, хотя мы не только не в состоянии платить вам за визит, но еще…
— А вот и не приеду больше никогда, с сердцем перебил он ее, — коли станете чушь городить!
Недужный в свою очередь заметался в своем кресле.
— Quel manque de goût, quelle absence de tact! восклицал он, хватаясь за голову и принимаясь качаться со стороны на сторону:- ведь они теперь ничего этого не понимают, доктор… Дочь моя, ma fille, скорбно подчеркнул он, она не понимает, что это ложное смирение, cette fausse humilité… что это всем обидно… и вам, и мне… Ну да, я теперь нищий, un gueux… Я когда-то давал des dix pounds[4] à Londres за докторский визит… а теперь не могу… я ничего не могу… Но я — je suis un Буйносов… я не всем стану одолжаться… Я умею ценить ваши procédés… Вы порядочный человек, вы не требуете как лавочник… comme ce sacré кабатчик, mon ех-раб, который смеет… отказывать… когда я умираю с холода… Кровь моя стынет, доктор, лед, у меня лед в жилах… я согреться прошу… согреться… et ce misérable… ce misera…
Язык у него путался; он оборвал, уткнул нежданно свою всклокоченную седую голову в угол подушки и всхлипнул жалобным, ребяческим всхлипом.
Тяжелое впечатление производили эти жалкия и безполезныя как в бреду слова его и слезы… Это был человек лет шестидесяти пяти, сухо сложенный и мускулистый, с породисто-тонкими чертами гладко выбритаго лица и со сказывавшимися в каждом его движении признаками тщательнаго, по-старинному, прежде всего светского, но несомненно культурного воспитания. Красиво изогнутый нос, строго очерченныя, еще совершенно черныя брови и чрезвычайно изящная линия губ, свидетельствовавшая о сильно развитом в его природе чувстве вкуса, вызывали на первый взгляд понятие чего-то характерно-своеобразного и далеко не дюжиннаго. Но налитая кровью сеть подкожных жилок, бежавших как нити паутины по этому оголенному лицу; но отекшие, слезившиеся глаза, то тревожно бегавшие по сторонам, как бы с намерением куда-то запрятаться, то нежданно и лихорадочно вскидывавшие свои неестественно расширенные зрачки под безобразно приподнимавшияся брови; но робкий, срывавшийся звук голоса, странно противоречивший иной раз самоуверенному и властному, по старой привычке, пошибу его речи, не оставляли сомнения, что пред вами находился давно порешенный, давно отпетый человек…
— Вы слышали? мрачно улыбаясь кривившимися губами, указала на него взглядом дочь:- из-за этого вот он в прошлую ночь грозил мне, что повесится… Мочи моей с ним более нет! вырвалось у нея чрез силу.
— Не хорошо, Дмитрий Сергеич, не хорошо! произнес укорительным тоном Фирсов, грузно опускаясь в кресло подле его сидения и отыскивая у него пуль-с под рукавом его затасканнаго, из больничного верблюжьяго сукна скроеннаго, по-домашнему, длинным рединготом, халата.
Буйносов наклонился к нему и заговорил порывистым и дребезжащим шопотом.
— Вы не верьте… не верьте всему, cher docteur… Ну да, c’est vrai, j’ai été un peu excité hier soir! Но я… мне тоже «мочи нет» — со мной здесь поступают, как… как дочери Лира avec leur pauvre père, «most savage and unnatural»…[5] Elles ont beau jeu… я без ног, без сил, без денег, un pauvre paria mis hors la loi… Moi, un Буйносов!
— Ну, конечно, словно прошипела дочь (чувствовалось, что, она была раздражена до полной невозможности сдержаться), — в день венчания на царство батюшки-осударя Алексея Михайловича «князь Юрий, княж Петров сын, Буйносов Ростовский на обеде в Грановитой палате в большой стол смотрел». Не раз слышала от вас об этом подвиге… Еще бы не гордиться после этого!…
Старик замахал руками.
— «Смотрел», потому что он старший стольник был, c’était son devoir, и в тот же день в бояре пожалован был. Я это сто раз объяснял ей, доктор, а она нарочно, elle le fait exprès…
— А есть у вас еще те капельки, которыя я ему намедни прописал? спросил Фирсов, оборачиваясь на девушку.
— Есть.
— Дайте ему!… Ему раздражаться вредно, примолвил он, заметно напирая на последния слова.
Губы и брови ея сжались. Она молча направилась за перегородку.
— Вот моя жизнь, доктор! тотчас же начал опять больной. Он приподнял голову, глаза его заискрились болезненным блеском: — «Таков-ли был я разцветая»? comme а dit Пушкин.
— Ну, что уже об этом, Дмитрий Сергеевич! Не вернешь! молвил Фирсов убаюкивающим голосом старой няни: «Ничего, мол, светик мой, зашибся, — пройдет»…
Но тот продолжал возбужденным и обрывавшимся в безсилии своем языком:
— Нет, вы не знаете, вы поймите только! J’ai reèu une éducation de prince, я говорю на пяти языках… я был самым блестящим кавалером моего времени. В двадцать лет maître de ma fortune… И какая фортуна! пять тысяч душ, не заложенных, в лучших губерниях… Il ne m’en reste plus rien que ce trou, эта Аракчеевская казарма, от одного вида которой у меня под ложечкой болит… Выстроил ее при отце моем un triple coquin d’intendant, который тут был, Фамагантов…
Он засмеялся вдруг почти весело:
— Quel nom, ah? Фа-ма-гантов… C’était si comique, что я пятнадцать лет продержал его здесь из-за этого… из-за смеха, который доставляла мне каждый раз эта подпись: «маиор Фамагантов» — под его рапортами… Он мне рапорты писал, по-военному… C’était un майор в отставке. Et voleur avec cela!… Я сюда прежде никогда не ездил: вид этого дома me soulevait le coeur. Когда мне случалось приезжать летом в Россию, я бывал в моем Тамбовском имении, Заречьи, qui me venait de ma mère, — она рожденная княжна Пужбольская была… Там дом — дворец, строенный по планам Растрелли… On me volait de tous les côtés, я знал, mais qu’у pouvais-je faire? Я служил за границей, при посольствах… le meilleur de mon existence у а passé… Я самим покойным Государем был назначен почетным кавалером, chevalier d’honneur, при коронации de la reine Victoria… Первый секретарь в Париже, потом советник в Вене aux plus beaux jours de l’aristocratie autrichienne… Des succès de femme en veuxtu — en voilа, et partout… Я с именем моим и состоянием мог жениться на знатнейшей невесте в Европе et arriver à tout…
Доктор счел нужным вздохнуть и развести руками в знав участия в этой исповеди.
— J’ai agi en gentilhomme… Я дал имя мое бедной дворянке — они мне соседи были по Заречью, — que j’avais eu la maladresse de séduire, проговорил он шопотом, — я женился на ней… On m’а toujours reproché cette bêtise… С такою женой, действительно, — elle ne savait même pas le franèais, — я не мог уже более думать о дипломатической карьере… даже в Петербурге не мог жить… Но я всегда был un honnête homme: я как совесть мне говорила, так и сделал… Et puis c’était une si excellente et douce créature, — знаете, как по-русски говорится, безответная такая, m’adorant de toute son âme…
Он тихо заплакал и стал искать кругом выпавший у него из рук платов — утереть глаза.
Фирсов поднял его с полу и подал ему. Он продолжал, всхлипывая и разводя платком по лицу дрожавшими пальцами:
— Она мне говорила, умирая: «Без меня у тебя все прахом пойдет; ты слишком барин большой, слишком доверчив и прост»… Прост, — elle me l’a dit en toutes lettres, конечно не в обиду мне, pauvre femme… И она была права: после ея смерти началась для меня la grande dégringolade… Я тогда жил в отставке, в Москве…
— А там двухаршинныя стерляди, инфернальная Английского клуба, Цыгане и прочая. усмехнулся и подмигнул отставной жуир-доктор.
— А эманципацию вы забыли? вскликнул Дмитрий Сергеецич, — l’émancipation qui m’а achevé?
— Ну да, конечно, согласился тот;- так ведь с этим ничего не поделаешь, ваше превосходительство, помириться: надо… И слабость осилить постараться, добавил он впоилголоса.
Старик заметался опять в своем кресле, отворачиваясь от него:
— Oh, mon Dieu Seigneur, оне здесь pour un petit verre de plus готовы съесть меня!
— Вы вот из-за этих птивер без ног сидите, а будете продолжать — и того хуже будет, предваряю вас серьезно.
Глаза сверкнули и туловище недужного быстро перевалило в сторону говорившего:
— Что хуже, что еще может быть хуже? залепетал он трепетным шопотом:- la mort?.. Я зову ее, как избавительницу. Я сам… я сам… (Он оборвал на полуфразе, испуганно оглядываясь кругом)… Чем скорее, тем лучше!.. Все прошлое, все мое сокрушено и попрано… Я родился барином, таким и умру dans ma misère, — а они, ma descendance, вы слышали, они плюют… ils crachent avec délice на все, что было свято для меня и для отцов моих… Сын был — и нет его… Он ушел «народу служить»… учить мужиков господам горло резать… Это мой сын… первенец мой, comme on dit!.. На что же жить еще, для кого? Нищ, стар, безсилен, un fardeau et une honte pour tout ce qui m’entoure…
Он засмеялся нежданно опять, как бы про себя, едким? надрывающим смехом:
— Avoir passé la moitié de sa vie à danser des cotillons avec des princesses du sang — и дойти до того, что какой-нибудь кабатчик…
— Да какой кабатчик? что это он вам дался, Дмитрий Сергеевич! перебил его Фирсов с изумлением.
— Я вам это скажу, ответила вместо него дочь, выходя из-за перегородки и протягивая доктору пузырек с лекарственными каплями:- он (она кивнула на отца,) вчера, не довольствуясь тою порцией (она как бы не решалась прибавить, чего,), которую вы дозволили ему давать, стал требовать от меня еще. У меня оставалось в бутылке на небольшую рюмку. Я налила ему. Ему показалось мало. Начались крики, слезы, отчаяние… Я ему говорю: «вам это вредно; запрещено, да и нет больше, все: в целом доме ни капли более не найдешь». Он и слушать не хочет: «посылай на село, к Макару»!.. А с чем послать? Мы забрали у Maкара на двадцать рублей слишком в долг, и он, отпуская последний штоф, объявил решительно Мавре, что не станет больше в кредит давать… А у меня ни гроша не было, — я так и говорю ему, но он…
— Epargnez nous ces ignobles détails!
И Дмитрий Сергеевич замахал руками… Но голос его звучал гораздо более принижением, чем повелительностью:- доктору это нисколько не может быть интересно…
— Я и не для «интереса», не для забавы его начала об этом, возразила девушка (она говорила теперь с полным самообладанием, медленно и отчетливо): — я передаю ему факты, я не имею права скрывать их от него… Вы сравниваете себя с королем Лиром, жертвой безчеловечных дочерей. Пусть доктор, специалист, скажет, насколько вы правы, а я виновата, стараясь удержать вас от того, что вам вредно… Что он дозволил, я вам даю, — вы и сегодня утром и пред обедом получили вашу порцию. Макар не давал больше в кредит, — у меня кольцо с изумрудом оставалось от покойной матери: я сегодня отправила его в кабак в обезпечение долга, и вы свое получили… Что же еще делать, чтобы вы не почитали вашу «descendance» вашими злодеями?…
Старик внезапно схватил себя за голову и залился истерическим плачем, встряхивавшим все его тело как в жестокой лихорадке:
— Кольцо, l’anneau de sa mère… в кабак… она его в кабак отдала… для… для меня!.. Я… je suis un monstre, docteur!.. Я довел детей моих… до нищеты… до такого унижения… Настя, ma fille, прости… отца, несчастного твоего отца!.. Я… я обезумел от старости и страданий, ma pauvre tête s’en va… Я оклеветал ее, обидел, а она… C’est mon Antigone, docteur, она тут, всегда, при мне, день и ночь, ходит за мною, старается развлечь… Она мне книги читает… Elle m’а relu mon vieux Corneille, Shakespeare… и недавно, вот, комедию одну Островского… C’est horriblement vulgaire… Но у нея талант… не будь она Буйносова, из нея выйти бы могла une grande artiste… Elle а des inflexions de voix si touchantes, что я плачу… как ребенок… Как вот теперь… когда она… когда она отдала… а ее misérable Макар l’anneau de son infortunée mère.
— Ну успокойтесь, ну успокойтесь, ваше превосходительство! заговорил Фирсов, наклоняясь опять к нему и вглядываясь ему в лицо. — Накапайте-ка ему капелек двадцать пять, обернулся он к девушке.
Она подошла к отцу с рюмкой, приставляя ее к его губам. Он послушно выпил до дна, откидываясь назад, с пригвожденным к ней взглядом, и, оторвавшись от стекла, прильнул к ея руке с тихим всхлипыванием:
— Mon Antigone! прошептал он чуть слышно.
Все лицо ея дрогнуло; она отвернулась, отводя руку из-под его губ.
— Что, спит как — плохо? поспешил спросить доктор, морщась, чтобы не выдать защемившего у него на сердце чуветва безконечной жалости к обоим им…
— Всю ночь на пролет не спал сегодня, сказала Настасья Дмитриевна.
— Аппетит есть?
— Никакого.
— Мне холодно, проговорил старик плачущим голосом, глядя искательным взглядом на Фирсова.
— Ну, ну, не замерзнете! усмехнулся тот:- это вам от безсонницы кажет…
Он поднялся с места и, обращаясь опять к девушке:
— Чрез полчаса дайте ему ложку хлорала и затем каждые полчаса по ложке, пока уснет. Сон абсолютно необходим вам, Дмитрий Сергеевич: вы и согреетесь от него, и успокоитесь… Ну-с, а теперь прощайте! На возвратном пути из Углов, денька через два, заеду в вам опять.
— А вы в Углы… Зачем? быстро спросила Настасья Дмитриевна.
— У Павла Григорьевича подагра разгулялась опять… Не молод человек, увечен, серьезное может разыграться. Приехал за мною Григорий Павлович, мы вот с ним и отправились.
— Григорий Павлович с вами? Где же он?
— А мы тут у церкви встретились с вашею сестрой, отвечал Фирсов, хмурясь:- сидит с ней у вас в саду, меня дожидаючись.
Словно искра блеснула и тут же померкла в коричневых глазах девушки. Она быстро отвела их.
— Ну-с, сказал доктор, — прощайте!.. А вы, ваше превосходительство, надеюсь, будете умницей: ни себя волновать понапрасну, ни дочь огорчать не станете… Надо вам и ее пожалеть, добавил он ему на ухо, протягивая руку на прощанье.
Старик ухватился за нее обеими своими:
— Я знаю, доктор, знаю, зашептал он, весь дрожа и ежась, — я ее измучил бедную, я… Mais soyez tranquille, я ничего не буду просить больше у нея, я послушен буду… Только теперь позвольте… мне холодно… un petit verre, un tout petit verre… согреться… réchauffer mes veines glacées…
Фирсов пожал плечом:
— Птивер… опять! Не можете до ужина дождаться! Ведь этак мы никогда сна не добьемся. Извольте-ка хлоралу принять, а там получите положенное в свое время, промолвил он строгим тоном.
Дмитрий Сергеевич испуганно заморгал слезывшимися глазками и словно ушел весь в глубину своего сидения.
— Мавра, посиди с отцом! приказала между тем Настасья Дмитриевна вошедшей в комнату приземистой и колодообразной бабе, повязанной платком и с передником под мышками:- я доктора провожу…
И она вышла с ним из комнаты.
III
Из ближайшей гостиной выходила дверь на балкон с лестницей в сад.
— Держитесь ближе к стене, молвила девушка Фирсову, спускаясь по ней:- доски посередке все прогнили, того гляди провалятся.
Толстяк испуганно прижался к сторонке, медленно переступая ногами по краю ступенек.
— А вы бы поправить велели, пробормотал он, — не Бог знает, чего стоит.
Она уже сбежала вниз и глядела на него оттуда невеселым взглядом.
— «Не Бог знает чего», повторила она, — а откуда его взять? Живем-то все мы, знаете, на какой доход? Чудом каким-то мельница осталась у него одна, свободная от долгов. Четыреста рублей платит. Все остальное заложено в банке и по второй закладной у Сусальцева. Землю обрабатывают крестьяне изполу, и дохода от хлеба и других статей едва хватает на уплату процентов… Я зарабатываю переводами в журнале Прогресс рублей тридцать в месяц. Ну и считайте, сколько-то всего выйдет. А ведь всех накормить, напоить и одеть надо, и на лекарство ему что идет… да что на одне тряпки свои сестрица моя, Антонина Дмитриевна, из общаго дохода издержит, добавила она со внезапным раздражением в голосе.
— Мое дело сторона, барышня, молвил на это доктор, успевший тем временем благополучно спуститься бочком с ненадежной лестницы, — а только мне известно, что еще в прошлом году Борис Васильевич Троекуров предлагал вашему батюшке…
Глаза у Настасьи Дмитриевны так и запылали; она перебила его.
— Ах, пожалуйста, не говорите об этом!.. Милостыни мы от вашего большаго барина принимать не намерены… Он, действительно, присылал сюда прошлою зимой Григория Павлыча со всякими великодушными предложениями: уплатить Сусальцеву и перевести закладную на себя, причем хотел Юрьево взять в аренду, из доходов его уплачивать проценты по всем долгам, а отцу моему обезпечить чистаго дохода две тысячи четыреста рублей в год.
— Так чего же вам лучше! воскликнул Фирсов.
— Он нам подачку предлагал! с сердцем возразила она:- я знаю. что может дать Юрьево: земля выпахана, лугов мало, скота содержать нечем, — за уплатой процентов он «аренду» выплачивал бы отцу из своего кармана… и тешился бы сознанием, что он содержит нас от щедрот своих. А этому никогда не бывать!.. Господин благодетельствовать нам вздумал, и в то же время презирает нас со всей высоты барства своего и денег…
— С чего это вы взяли?
Но она перебила опять:
— Не притворяйтесь незнайкой, сделайте милость, меня ведь вы не проведете! Вы лучше меня знаете, какого мнения во Всесвятском о нашем «нигилистическом гнезде», как они там говорят… Когда мы поселились здесь, он (она разумела отца,) непременно требовал, чтобы мы туда ездили… Я не могу без отвращения вспомнить теперь об этих поездках! Когда мы приезжали, весь дом превращался в окаменелость какую-то. Сама краснела, конфузилась и, если тут находилась дочь ея, спешила под разными глупыми предлогами выслать ее из комнаты… чтоб она одним воздухом не дышала с такими зачумленными, как мы. «Генерал» ваш становился учтив до гадости, — тою грансеньорскою учтивостью учтив, которая в намерении своем равняется пощечине и на которую пощечиной же так и подмывает тебя ответить… С ним, с несчастным нашим, были очень любезны, — но во всех глазах так и читался трепет, как бы он не сделал чего-нибудь неприличнаго… Ну и дождались! Не доглядела я раз как-то, он и показал себя им во всей прелести… С тех пор мы туда ни ногой, а они, разумеется, и тени не показали желания продолжать с нами знакомство… Так с какого права, с новым взрывом гнева заключила Настасья Дмитриевна, — осмеливается господин Троекуров предлагать нам милостыню!..
— Ну-с, это ваше с ним дело, как знаете! молвил на это Фирсов, нетерпеливо дернув плечом (он с видимым неодобрением и неохотой слушал ея речи), — а что касается вашего больнаго, то я скажу вам-с, что он плох… и что вам следовало бы как-нибудь… помягче что-ли… обращаться с ним. Что-жь понапрасну-то раздражать человека в таком положении!.. Да-с, помягче, повторил он, внезапно нахмуриваясь, — и присмотром не оставляйте. Он вот все о смерти толкует… и такое словечко у него вырвалось: «Сам я, говорит, сам»… При его мозговом состоянии идейка-то эта легко в манию превратиться может… а тут и до греха не далеко… Так вы уж поосторожнее с ним как-нибудь!…
— Ах, болезненно вырвалось у девушки в ответ, — знаю я все это, знаю!… Сердце переворачивается у меня от жалости в нему… А с тем вместе такое зло иногда на него берет!… Я справиться с собой не могу. Сейчас бы, кажется, отдала всю себя за него на растерзание, а иной раз сама готова, рада колоть его и мучить… Он добр, да, мягок как ребенок, но в сущности глубокий эгоист. Он в сущности всю жизнь прожил «барином», то-есть ни о ком не заботясь и ни о чем серьезно не думая.
— Такой уж век их был, барышня, ничего с этим не поделаешь, заметил примирительно доктор.
Но она, не слушая его, продолжала с возрастающею горячностью:
— Он жалуется на нас, на брата… А как воспитал он нас?… Матери мы лишились рано; он сдал нас на руки глупой старой Француженке, бывшей своей… любезной, которая весь день спала, или румянилась и ходила жаловаться ему на нашу непочтительность, а он при нас. же издевался над ней и называл «vieille ramollie»… Учились мы, Бог знает, как и чему. Пока были деньги, нанимали нам учителей всяких наук, нужных и ненужных, потом и совсем никаких; сами мы уж с сестрой, вздумали в гимназию… С братом тоже: он был очень способен, но не усидчив, пылок, перебывал во всевозможных заведениях, нигде не упрочился, безцельно ходил вольнослушателем в университет. Отец относился в этому с полным равнодушием… Если, как говорит он теперь, сын его «плюет на все то, чем жили и чему веровали отцы», и отдает свою жизнь на… на другия цели, как бы через силу выговорила девушка, и черная тень пробежала по ея лицу, — то кто же виноват в этом? Что посеешь, то и пожнешь, не даром сказано…
«Действительно», молвил про себя Николай Иванович Фирсов: «безобразие сеяло, безобразие и взросло, только с другаго конца, а какое лучше — уж право не знаю»!..
— Скажите, спросил он громко своим добродушно-грубоватым тоном:- давно стал он зашибать?
— Еще в Москве, ответила она с глубоким вздохом, — вот когда начался этот его разгром… Случилось это как-то вдруг разом… Имения наши, дом в Денежном переулке, последний стакан в этом доме,- все было продано. Мы переехали во флигелек дома тетки, сестры его, графини Лахницкой, на Остоженке. Сестру Тоню она вызвала жить в себе в Петербург, а мы тут, брат Володя и я, провели с ним полтора года в четырех маленьких комнатах. Вот тут он с отчаяния, полагаю, и от скуки… В Английский клуб он перестал ездить: он не имел духа являться «нищим», как говорил он, пред людьми, знававшими его в другом положении, никого не хотел видеть, не принимал, — и целые дни не выходил из комнаты… Началось с того, что он все больше и больше рому стал подливать в чай свой вечером… Я ему как-то раз заметила; он засмеялся и отвечал мне, что «Англичане пьют каждый вечер, но что это не мешает им быть владыками Океана». Но после этого он стал скрывать от нас, прятал бутылки в печь, под кровать… В это время умерла тетка Лахницкая, дети ея продали дом какому-то купцу, Антонина Дмитриевна вернулась из Петербурга, никого там не заполонив… и мы решились переехать все сюда, в единственный угол, принадлежащий еще нам на этом свете… и то, с горькою улыбкой договорила Настасья Дмитриевна, — благодаря исключительной любезности господина Сусальцева.
— Да, действительно, грузно засмеялся толстяк, — купчина этот, видно, самых галантерейных правил индивидуй: не то ужь, что подносит, на колесах подвозит дары свои.
Он подмигнул с явным намерением лукавства:
— Его превосходительству на пользу; а в угождение чье, можете мне сказать?
— Не в мое, конечно!
И она как бы презрительно поморщилась.
— Та-ак-с! комически протянул он:- сестрица Антонина Дмитриевна на сей раз заполонила?… Ну, что-жь, и прекрасное это дело! не дождавшись ответа, воскликнул он чрез миг, весело потирая руки: — одно разве, что купец, да по нынешним временам где же богачей дворян взять! На батюшкину фанаберию сестрица ваша, само собою, внимания не обратит, — так я говорю, барышня?
— А вам этого очень хочется? нежданно выговорила Настасья Дмитриевна.
— Чего это? спросил он, несколько огорошенный.
— Чтобы сестра вышла скорее за Сусальцева и отняла бы этим у вас страх за Григорья Павловича Юшкова?
Толстяк добродушно засмеялся опять:
— А ведь вы в точку попали, барышня, в самую точку! Дай Бог сестрице вашей в полное свое удовольствие лгать, в золоте купаться, а что для Григорья Павловича она особа совсем не подходящая, это точно, скажу вам, так!.. И не только не подходящая, примолвил он с усиленным выражением, — а даже опасная, можно сказать.
Ироническая, чтобы не сказать горькая, усмешка скользнула по губам девушки:
— И, по-вашему, опасность эта для него минет, как только станет она женой другаго?
Он поднял разбежавшиеся глаза на нее, но она уже вскинулась с места и торопливо пошла вперед по тропинке, ведшей в глубь сада, вглядываясь прищуренным взглядом в каждую прогалину, открывавшуюся меж деревьев.
Фирсов, тяжело отдуваясь, засеменил за нею на своих коротеньких и пухлых ножках.
IV
Антонина Дмитриевна и Гриша (мы позволим себе для удобства называть его старым, знакомым читателю[6] уменьшительным его именем,) сидели на каменной скамье бывшего Храма Утех, о существовании которого здесь свидетельствовала действительно безобразная груда извести и камня, — обломки пьедестала давно кем-то я куда-то увезенной статуи Венеры. Разговор их смолк. В полускучающей, полуусталой позе, закинув руку за затылок и прислонясь им к стволу дуба, покачивавшего над ними свои вырезные листья, девушка недвижно и безцельно глядела вверх на проходящия облака, а Гриша, опустив слегка голову, с ноющим сердцем и приливавшею в голове кровью, пожирал искоса взглядом ея соблазнительный и надменный облик… В памяти его проносилось где-то давно читанное им сказание о таинственных нимфах древней Эллады, обитавших в заповедных лесах, посвященных Диане; неисцелимым безумием карали оне дерзновеннаго, решавшегося проникнуть под ревниво хранившие их от взора смертных сени и узреть их роковыя красы. «Любовь к ней — гибель одна», говорил себе молодой человек, «но отчего же неотразимо так влечется в ней чувство?»… И он вздрагивал под впечатлением какого-то мгновенного суеверного ужаса…
— А вот и Ментор ваш идет за вами, а с ним и ваша жертва, услышал он, как сквозь сон, ея металлический, насмешливый и невозмутимый голос.
Он быстро поднял глаза и невольно покраснел, увидя подходившую в нему Настасью Дмитриевну.
— Здравствуйте, Григорий Павлович, протягивая ему руку, проговорила она, насколько могла спокойнее, но с такою же невольною краской на лице и с мучительным сознанием смущения своего в душе.
Он, молча, с глубоким поклоном пожал ея холодные пальцы.
— А мы о тебе сейчас говорили, сказала ей сестра все тем же своим насмешливым тоном:- Григорий Павлович питает к тебе большую симпатию.
Брови Настасьи Дмитриевны судорожно сжались:
— Я твоих шуток не прошу! отрезала она.
— Нет, право! Спроси его самого.
Выразительные глаза девушки вскинулись на миг на Гришу, полные тревожного ожидания, и тут же опустились. пока он учтивым и несколько смущенным голосом произносил вынужденный ответ свой:
— Я вас действительно очень уважаю, Настасья Дмитриевна…
— Очень вам благодарна… Не за что!
Она отодвинулась от него, но, как бы спохватившись, спросила тут же:- У вас, говорит Николай Иваныч, батюшка заболел?
Он не успел ответить.
— Если бы не такой случай, мы бы конечно Григория Павловича у себя в Юрьеве не имели счастия видеть, протянула Антонина Дмитриевна. И звук ея голоса был теперь почти нежен и каким-то внезапным задором сверкнули остановившиеся на нем глаза.
Его всего словно приподняло вдруг; взгляд его загорелся…
— Вы никогда особенно не ценили это «счастие», mademoiselle Antonine, произнес он дрогнувшим голосом в виде шутливаго со своей стороны упрека, но Настасья Дмитриевна мгновенно побледнела от этих слов.
Сестра поглядела на нее, улыбнулась победною улыбкой и тут же, в довершение торжества:
— Да, почти презрительно сказала она:- я ценю только то, что может быть на что-нибудь полезно…
Губы молодаго человека побелели от досады и боли:
— Слова ваши даже не совсем учтивы, Антонина Дмитриевна!…
Она захохотала:
— Учтивость — вещь не современная; спросите у Насти: она у нас по части прогресса сильна.
— Оставишь-ли ты меня когда-нибудь в покое! гневно воскликнула та…
— Пора, Григорий Павлович, пора! послышался голос нагнавшего компанию доктора.
Гриша снял шляпу и, как бы забывая в-торопях подать руку своим собеседницам, поклонился им общим поклоном и тронулся было к своему спутнику. Он чувствовал себя злым донельзя…
— Мы вас проведем до дороги, молвила тем временем, как ни в чем не бывало, Антонина Дмитриевна, подымаясь со скамьи.
— Позвольте мне в таком случае предложить вам руку, поспешил сказать Гриша сестре ея, подвертывая локоть.
Антонина Дмитриевна, не удостоивая их взглядом, прошла мимо и, продев руку свою под руку доктора, зашагала с ним в ногу.
— Вас, конечно, не скоро теперь увидишь? порывисто и полушопотом спросила Настасья Дмитриевна Гришу, пройдя с ним несколько шагов.
— Это более чем вероятно, ответил он с напускною небрежностью тона: — от меня здесь никакой и никому пользы ждать нельзя, иронически добавил он, намекая на только-что сказанныя ему сестрой ея слова.
Она окинула его быстрым взглядом и засмеялась нервным, глухим смехом:
— А пословицу знаете: от мила отстать, в уме не устоять?
Он понял, поморщился и пожал плечами:
— Я отвечу вам другою: и крута гора, да миновать нельзя… Желаю от души вашей сестрице исполнения всех ея желаний…
Они молча дошли до канавы, чрез которую, все также ведя под руку красавицу Антонину, осторожно перебирался теперь толстяк доктор.
— Я прощусь здесь с вами, Григорий Павлович, сказала Настя, останавливаясь:- мне пора к моему больному… Надолго, значит, прощайте? вырвалось у нея помимо воли.
— Не знаю, Настасья Дмитриевна, но во всяком случае, если бы… еслиб я на что-либо мог пригодиться вам, или кому из ваших, прошу не стесняясь располагать мною; я готов во всякое время.
— Спасибо!… Даже верю, что с вашей стороны это не одни слова… Вот, добавила она с насилованным смехом, — если удастся мне когда-нибудь поступить на сцену, я напишу вам, чтобы вы непременно приехали на мой дебют.
— А разве вы собираетесь?
Но она, не отвечая, кивнула ему коротким кивком и побежала стремглав по направлению в дому. Нервы одолевали ее: еще миг, думалось ей, и она «разревется как дура, — очень нужно!»…
— А вы куда же мою романтическую сестрицу девали? спросила Антонина Дмитриевна Гришу, когда он очутился подле нея и доктора на большой дороге, где ждали их лошади.
— Достойная особа сестрица ваша! наставительно отчеканил вместо него Фирсов, строго воззрясь в нее сквозь очки.
— Чего же это именно достойная? насмешливо подчеркнула она.
— Известно чего: всякой похвалы — и подражания, да-с, подчеркнул он в свою очередь, с явным уже намерением укола.
— Ни того, ни другаго, презрительно уронила на это она, — потому что она никогда не достигает того, чего ей хочется. Métier de dupe est un sot métier, говорят Французы.
Фирсов досадливо передернул очки свои, готовясь ответить ей какою-нибудь резкостью, но Гриша дернул его за рукав:
— В разговорах с Антониной Дмитриевной последнее слово всегда остается за нею: это аксиома, проговорил он тоном учтивой шутки:- нам остается только преклониться и уехать.
— Воистину так! засмеялся толстяк, сдернул фуражку с головы, низко опустил ее, надел опять и полез в подъехавшую к ним тележку.
Гриша отвесил девушке такой же почтительный поклон и прыгнул в экипаж вслед за своим спутником.
Антонина Дмитриевна послала рукой поцелуй в воздух:
— Передайте это от меня Машеньке Троекуровой! произнесла она с насмешливым пафосом, прищуренно глядя на молодаго человека.
— Пошел! крикнул он кучеру, надвигая на лоб шляпу чуть не злобным ударом по ея мягкой тулье.
— Экая ведь язва эта особа! заговорил доктор, едва тронулись они с места.
Гриша не отвечал.
— А хороша, говорить нечего, чертовски хороша; гетера древняя, как выражается дядюшка ваш Василий Григорьевич… Поразительный даже можно сказать женский субъект, примолвил толстяк, косясь на все так же безмолвного своего товарища. — А я ведь секрет про нее знаю, выложил он чрез миг опять, подмигивая и хихикая с самым лукавым видом.
— И я знаю, произнес спокойно Гриша.
— А ну-те-ка, ну-те, что вы знаете?
— Замуж она выходит…
— За кого?
— За купца за этого, за Сусальцева.
— В точку! Неужто сама сказала?
— Сама.
— Ишь ты, шельма!…
И он всем грузным туловищем своим повернулся к Юшкову:
— Ну, а вы что-жь?
Гриша не мог не улыбнуться.
— А я что? Я — ничего.
— Ничего? протянул, покачивая сомнительно головой, тот:- смотрите вы, вам, может, как вот раненым в сражении, с перваго раза и не кажет, а потом… резать приходится…
— Я давно ее от себя отрезал, Николай Иванович, поверьте! не дал говорить ему далее молодой человек, подымая на него свои голубые, внезапно заискрившиеся глаза;- в ней есть что-то демоническое, неотразимое… какое-то обаяние бездны что-ли, — я сознавал это в минуты самаго безумного увлечения ею… С вами я буду говорить совершенно откровенно, как никогда не решился бы, да и не имел случая говорить с отцом или с Борисом Васильевичем… Они оба ни единым словом никогда не проговорились о догадках своих насчет отношений моих в ней, хотя я в глазах их постоянно читал, что они об этом думают… Раз только у Александры Павловны вырвалось: «Vous vous perdez, Гриша!» когда, в ея присутствии, подали мне во Всесвятском записку, посланную туда на мое имя Антониной Дмитриевной и в которой она просила меня просто о какой-то книге. Я показал эту записку, вместо ответа, Александре Павловне, но она только вздохнула, покачала головой и вышла из комнаты…
— Помню, при мне было, сказал Фирсов;- известно, каждому, кто вас любит, радости мало видеть, как вас в омут тянет… Ну, а с наставлениями опять, да советами к вам лезть без спроса тоже ведь не приходится, потому вы не маленький: сам-мол, скажете, знаю, что мне вред, а что польза!…
— И знаю действительно, почти с сердцем вскрикнул Гриша, — и давно знаю! Вы совершенно правы, — я не маленький, мне тридцать четвертый год, — давно пора самому уметь отличать добро от зла… Я так и поступал: вы знаете, что я пред нынешним днем полтора месяца сюда носу не казал, и не вздумал бы и сегодня… У нас с вами так и условлено было, что вы зайдете к больному, а я буду вас у церкви ждать… Я не виноват, что она тут очутилась, когда мы вышли на паперть…
Все это было так, — но он слишком горячился, слишком доказывал, и старый практикант не то недоверчиво, не то лукаво усмехался кончиками губ, внимая его пылким речам.
— Знаю, знаю, молвил он, — собственнолично бичевочкой себя повязали, на хотение свое намордничек надели — полные баллы за это заслуживаете… А только что скажу я вам на это одно…
— Что еще? вырвалось нетерпеливо у Гриши.
— А то, что искренно вам желаю я никогда более не встречаться с нею.
Молодой человек усмехнулся через силу:
— Она выходит замуж, — гарантия, кажется, достаточная для вашего успокоения.
Толстяк вздохнул даже:
— Ну, батюшка, гарантии этой два гроша цена… И даже напротив!
— Что «напротив?»
Тот обернулся на спрашивавшего, воззрился в его недоумевающее лицо — и неожиданно фыркнул:
— Ах вы невинность, невинность!..
Он не договорил и, пыхтя от натуги, полез в карман своего раглана за портсигаром…
V
Ужасный век, ужасныя сердца!
Пушкин. Скупой Рыцарь.
Красавица Антонина долго и недвижно следила прищуренными глазами за удалявшимся экипажем. Обычная ей, не то злая, не то скучающая, улыбка блуждала по ея губам. Она чувствовала себя в ударе; она еще бы потешилась над этим «Телемаком с его Ментором», исчезавшими за облаком пыли, поднявшейся из-под колес их тележки, словно говорила эта улыбка.
Солнце садилось. Большое крестьянское стадо, мыча и теснясь в узком прогоне меж двух плетней, выбегало с пароваго поля на дорогу к селу; с глухим звяканием его колокольцев сливался в гулком воздухе визгливый гик погонявших его босоногих мальчишек в заплатанных рубашках, в рваных шапках на затылке. Лохматыя собаки неслись за ними, лениво полаивая, как бы во исполнение давно надоевшей им обязанности…
Девушка гадливо поморщилась: «русская идиллия», как выражалась она внутренно, была ей глубоко и как-то особенно ненавистна, — и отвернулась от поднявшейся опять из-под коровьих копыт пыли, которую ветер нес ей прямо в лицо. Глаза ея в ту же минуту остановились на подвигавшемся довольно быстрыми шагами с этой стороны дороги по ея направлению каком-то прохожем.
Он был одет в дырявый и длинный монашеский подрясник, перетянутый наборчатым ремнем,[7] как любят носить у нас деревенские коновалы и Цыгане-барышники, с черною суконною фуражкой фабричного фасона на голове и узловатою палкой в руке. Высокий и тонкий, с реденькою, короткою и светлою бородкой, он, повидимому, был еще очень молод, не смотря на далеко не юношеское выражение испитаго лица его, истрескавшегося от солнца, ветра и наслоившейся на нем нечистоты в продолжение очевидно дальняго пути.
Девушка глядела все внимательнее по мере его приближения: из-под воспаленно-бурой коры, покрывавшей это лицо, все яснее для нея выступали как бы знакомыя ей черты. В глазах ея загорелось видимое любопытство…
Он также, и давно, узнал ее. Поравнявшись с местом, на котором стояла она у канавы, он торопливо и как бы тревожно окинул взглядом кругом и, убедясь, что, кроме их двоих, никого нет, поспешно перебежал разделявшую их ширину дороги и очутился подле нея.
— Тоня! проговорил он глухим голосом.
— Так это ты в самом деле! вскликнула она:- гляжу издали, точно Володя… Что-жь это за костюм? Откуда ты?
Он сурово глянул на нее:
— Долго разсказывать — и не здесь конечно!.. Говори скорее: могу найти я у вас убежище, дня на два, на три… Потом уйду опять…
— Травят, — а? коротко выговорила она, и пренебрежительная усмешка скользнула слегка по ея алым губам.
Его передернуло.
— Отвечай на то, что спрашивают, отрезал он:- никого у вас?
— Никого. Был Юшков с доктором; сейчас уехали.
— А чрез сад пройти — не увидят?
Она пожала равнодушно плечами.
— Не знаю, а впрочем кому там?
— Так идем скорее!
Он перебрался вслед за нею чрез канаву в сад.
— А что старик? спрашивал он, шагая рядом с нею под деревьями и поминутно оглядываясь.
— Все то же.
— То же? как бы уныло протянул он.
— От хороших привычек отставать к чему же? ответила она со злою усмешкой.
— По тебе вижу! такою же усмешкой ухмыльнулся и он.
— Что по мне?
— Та же ты все!
— Какая?
— Змея, известно, объяснил он, вскидывая плечом.
Но она не сочла нужным оскорбиться:
— По мудрости, засмеялась она, — сравнительно с тобою и Настей, — змея действительно!
— А Настя что, здравствует? оживляясь вдруг, спросил он.
— Твоими молитвами, — на сцену готовится, примолвила она, все так же смеясь.
— С ним все возится?
— Как следует… Он ведь теперь совсем без ног, примолвила Тоня будто en passant, — с того самаго дня, как ты исчез…
Что-то словно кольнуло молодаго человека под самое сердце; брови его болезненно сжались.
— Доигрался! проговорил он сквозь зубы по адресу отца, как бы с намерением осилить занывшее в нем чувство. И тут же переменяя разговор:
— А куда вы меня поместите? спросил он: — в комнату мою, бывшую рядом с ним, я полагаю, теперь не удобно… Да и показываться-ли мне ему — не знаю, право, промолвил он, задумавшись.
— Комнату твою теперь занимает Настя… а ты, пожалуй, можешь в ея бывшую, в мезонине, небрежно объяснила Антонина Дмитриевна, — я тебя туда проведу и скажу Насте, она устроит как-нибудь…
— У меня, сказал помолчав Володя, — давно намечено одно место в доме. В буфете, в углу за шкафом, люк есть, а под ним лесенка в пустой подвал: там вина да варенье хранились, должно быть, в пору барства… Ну, а теперь соломки охапку или сенца натаскать туда, и преотлично будет на этом царском ложе последнему из Буйносовых, подчеркнул он со злобною иронией. — У вас все одна Мавра слугой?
— В доме одна… Кухарка и прачка на кухне живут…
— У Мавры девочка дочь… Ну, эта не выдаст — немая! усмехнулся он. — Так я вот там поселюсь… В случае чего шкаф стоит только на люк надвинуть — и ищи меня под землей! процедил он, кривя губы.
— А искать будут?
И она пытливо вскинула на брата свои красивые и холодные глаза.
— Ну, веди, веди! нетерпеливо возгласил он вместо ответа, кивая на выходившее в тот же сад «черное крыльцо» дома, в которому подходили они в эту минуту.
Она, не торопясь, все с тем же пренебрежительным выражением в чертах, поднялась по ступенькам крылечка, прошла чрез пустую бывшую «девичью» и вывела брата в длинный и широкий коридор, освещенный с противоположного конца его стеклянною дверью, выходившею в «танцовальную залу», уже знакомую читателю. Прилепленная в одной из стен этого коридора, крутая и почти совершенно темная лестница в два колена подымалась в мезонин, состоявший из четырех весьма просторных комнат, отделенных одна от другой тонкими досчатыми перегородками (в предположениях строителя дома, майора Фамагантова, мезонин этот должен был служить «запасною половнной», предназначавшеюся для приезда гостей, или помещения «гувернанток» и «учителей»; но половина эта так и осталась не отделанною ни им, ни его преемниками). Одна лишь из этих комнат, избравшая себе в жилище Антониной Дмитриевной, имела несколько жилой вид. Она нашла средство оклеить голое дерево чистенькими обоями, обить пол дешевым серым сукном, повесила ситцевыя занавеси на окна и кисейныя над кроватью, и велела перенести сюда и отчистить и исправить все, что нашла еще годного в мебельной рухляди дома. На стенах у нея выглядывали из золотых рам кое-какия хорошия гравюры, на столах и комодах разставлены были иныя ценныя bibelots, полученныя ею в дар в пору пребывания ея в Петербурге у тетки, графини Лахницкой, или поднесенные ей недавно «Ротшильдом de l’endroit», как выражался ея отец, Провом Ефремовичем Сусальцевым. Она теперь одна жила в мезонине — жила особняком, выходя из своей комнаты лишь для прогулок и изредка в обеду вниз (ей «претила» грубая кухня деревенской кухарки, и она по целым неделям иной раз питалась шоколатом, конфетами и страсбургскими пирогами из дичи и foie gras, которые привозил ей вместе с Maccou новейших французских романов, буквально поглощавшихся ею за один присест, все тот же очарованный ею Сусальцев). К отцу заходила она раз в день, по утрам, «когда», по выражению ея, «он был еще возможен», здравствовалась с ним, обменивалась двумя, тремя словами (он сам как бы смущался ея присутствием, ежился и помалчивал,) и величественно удалялась в свой «апартамент», где проводила целые дни за чтением Габорио, Зола е tutti quanti, и куда, кроме Сусальцева, которого принимала она здесь «в виде особой милости», имела доступ лишь Варюшка, дочь Мавры, немая, но шустрая девчонка лет четырнадцати, специально забранная ею себе в горничныя, и которую она весьма скоро отлично умела выдрессировать на эту должность.
«Непрезентабельнаго» брата, в его «лохмотьях и грязи», она, само собою, не сочла нужным допустить в это свое sanctum sanctorum, и повела его прямо в отдаленнейшую от своей, выходившую на двор, бывшую Настину комнату. Мебель здесь состояла из какого-то криваго стула, двух стульев и старого дивана с вылезавшею из-под прорванной покрышки его мочалой.
Молодой человек так и повалился на этот диван, раскинув руки и упираясь затылком в его деревянную спину.
— Ну же и устал я! проговорил он, усиленно дыша и с судорожным подергиванием лицевых мускулов.
Он скинул фуражку; длинные, белокурые волосы его, влажные и спутанные, разсыпались жидкими косицами по плечам… Была пора, еще недавно — это был цветущий красивый юноша, но целый век темных деяний и смертельных тревог успел пройти для него с той поры…
Что-то похожее на жалость промелькнуло на ледяном лице безмолвно взиравшей на него сестры:
— Я тебе сейчас Настю пошлю, сказала она и вышла из комнаты.
Он долго сидел так, порывисто и тяжело дыша, с раскинутыми руками и ощущением глубокаго физического изнеможения. Он словно теперь только, достигнув «убежища», сознавал, до какой степени доходила его усталость… «Вздумайся им арестовать меня теперь, я бы, кажется, и пальцем пошевельнуть не мог», пробегало у него в голове.
Но за этою мыслью пронеслась другая. Он привстал, приподнял свой подрясник и вытащил из-под него два, подвязанные к пёрекрещивавшимся у него через плечи бичевкам, довольно объемистые холщевые мешка с какими-то повидимому бумагами или книгами.
«Куда бы припрятать это покамест?» думал он, окидывая взглядом кругом себя.
Гул быстро подымавшихся по лестнице ступеней донесся до его слуха… Он первым побуждением готов был подвинуть мешки под диван, но тут же приостановился:
— Это Настя!…
Это была действительно она, запыхавшаяся, с тревожным волнением в чертах, в выражении широко раскрытых глаз…
— Володя! чрез силу воскликнула она, переступая через порог комнаты и не чувствуя себя в силах произнести другаго слова.
Она быстро направилась в нему, протягивая на-ходу руку… Ее подмывало кинуться ему на шею, прижаться головой в его груди… Но она знала: он не любил «нежничанья».
Он и точно удовольствовался коротким, товарищеским пожатием этой сестриной руки и спокойно проговорил: «Здравствуй, не ожидала?» Но по блеснувшей на миг искре под его веками она поняла, что он был рад ее видеть, рад в самой глубине своего существа.
Она, удержав руку его в своей и сжимая ее безсознательным движением, тихо опустилась на диван подле него.
— Что? выговорила она только шопотом, неотступно глядя ему в лицо.
— Что! повторил он дрогнувшим вдруг от злости голосом, воззрясь в свою очередь в ея коричневые глаза:- по всей России как зайцев пошли ловить…
— Но ты…
— Я?… был, да весь вышел.
— Это что же? не поняла она.
— Очень просто: взяли, да уйти успел.
Она похолодела вся, выпустила его пальцы:
— Ах, Володя!…
Он чуть не сердито дернул плечом:
— Ты что же думала, будут они век с нами в жмурки играть? Глупы они, глупы, а все же и у них самолюбие когда-нибудь должно заговорить…
Он машинально поднялся с места, по давней привычке толковать «о сериозных предметах», расхаживая по комнате, но тут же сел опять; ноги его дрожали и подкашивались.
Сердце сжалось у сестры его:
— Как ты утомился, Володя, тебе бы лечь, уснуть…
— Теперь не заснешь пожалуй от самой усталости этой… А поесть чего-нибудь да выпить, я бы с удовольствием… С утра ни маковой росинки…
Она вскочила:
— Ах, а я и не подумаю!… Сейчас!… У нас сегодня баранина была, осталась… Выпить тебе чего же, квасу хочешь?
— А посущественнее не дашь? усмехнулся он:- для него ведь держишь, чай?…
— Ты уж успел привыкнуть! вырвалось у нея со вздохом:- хорошо, я принесу…
В дверях в эту минуту показалась Антонина с папиросой во рту:
— Ну, а в чистый вид не полагаешь ты его привести уж кстати? брезгливо кивая на Володю, спросила она сестру.
— У тебя тут в комнате умывальник, вода… Могла бы сама предложить! с сердцем возразила Настя, поспешно выходя за дверь.
— Пожалуй!… Пошли мне снизу Варюшу, я велю подать ему.
Брат повел на нее недобрым взглядом. Губы его шевельнулись с очевидным намерением «оборвать» ее. Но он сдержался и проговорил обрывисто:
— Дай папиросу, — двое суток не курил.
Она молча подошла в дивану, высыпала на него все папиросы из своего портсигара, поморщилась еще раз с видимым отвращением на лохмотья брата и все так же безмолвно и величественно повернулась и ушла к себе.
VI
La fiammo d’esto incendio non m’assale.
Dante. Inferno.
Она пришла опять чрез час времени. Ее весьма мало озабочивала судьба брата, — она давно разумела его как «tête fêlée» и «неудачника», которому «ничего в жизни и не оставалось делать, как гибнуть вместе с такими же, как сам он, шутами»; но приключения его могли, «должны» были быть любопытны. Эти переодевания, скитальчества, бегства — «тот же Габорио», говорила она себе… И пришла слушать, как ездила в Петербург на литературныя чтения, устраиваемыя известными господами в пользу какой-нибудь отставной гарибалдийки» (sic) или «студентов, не имеющих возможности кончить курса в университете по независящим от них обстоятельствам».
Володя, — мы будем продолжать называть его так, — умытый, в статском платье (Настасья Дмитриевна добыла ему жакетку, брюки и сорочку из оставленных им дома белья и одежды) и сытый, сидел на своем диване, рядом с младшею сестрой и затягивался всласть оставленными ему Тоней папиросами, закуривая их одну вслед за другой о пламя стоявшей на столе одинокой стеариновой свечи в позеленелом медном шандале. Он как бы просветлел весь лицом и духом, облекшись в это свежее белье, насытив голод и подкрепив силы двумя большими рюмками очищенной. Какое-то на миг затишье слетело ему в душу, а с ним и иное что-то прежнее, лучшее…
Он уговаривался с Настей «об отце», когда Тоня вошла в комнату: ему хотелось видеть «несчастнаго», но он и боялся этого, — он знал, что окончательный удар старику был нанесен им, Володей, его исчезновением из-под родительского крова, для целей, которых сам он не скрыл от отца. Старик, действительно, лишился ног в тот самый день, полтора года назад, когда Володя под каким-то предлогом уехал на крестьянских дровнях в ближайший уездный город и прислал ему оттуда письмо («и к чему я это сделал тогда? лучше было бы просто ничего не писать, пусть бы думал, что я в Москву уехал попытаться что-ли опять в университет поступить», говорил теперь сестре молодой человек, покусывая губы), письмо, в котором говорил отцу, что он идет, что он «обязан итти в народ, помочь избавиться ему от тираннии правительства и господ»…
— Что же бы ты теперь мог сказать ему? тоскливо и тихо говорила в свою очередь Настасья Дмитриевна:- ведь ты не отказался от своих убеждений?
— Конечно, нет! ответил он с каким-то намеренным жаром, взглянув искоса на подошедшую в ним старшую сестру.
— Так чтобы хуже ему после этого свидания не сделалось, Володя! Ведь он непременно начал бы говорить с тобою об этом, — это его idée fixe, главное, что его гложет… Он еще сегодня: «Mon fils», говорит, «un Буйносов, ennemi de son souverain et de sa caste»…
Володя слушал ее, раздумчиво покачивая головой.
— Феодал, молвил он как бы про себя, — наивный, убежденный феодал! Он и между своими-то ископаемое какое-то… Сравнительно с остальною консервативною слякотью некоторого с этой стороны даже уважения достоин.
— От вас это «уважения»? презрительно отчеканила Тоня, скидывая ногтем мизинца пепел с папироски.
Он не удостоил ее ответом.
Она протянула руку к столу, на котором лежали теперь его мешки с бумагами:
— Что это ты с собою притащил: прокламации?
— Оставь, пожалуйста! крикнул он, схватывая их и закидывая себе за спину.
Настало общее молчание.
— Что, ты будешь, или нет, разсказывать свои aventures? заговорила она первая:- я для этого пришла сюда.
— И с этим можешь отправляться восвояси, отрезал он:- никакими моими «aventures» потешать я тебя не намерен.
— И не нужно! Le petit chose Доде, по правде сказать, гораздо интереснее того, что ты можешь разсказать… Bonsoir, la compagnie! заключила она театрально-комическим поклоном и удалилась.
— И что это она из себя изображает? злобно, едва исчезла она за дверью, спросил Володя Настасью Дмитриевну.
Та пожала плечом.
— Как всегда: презрение ко всему, что на нее не похоже.
— А у самой-то что в голове? вскликнул пылко молодой человек.
— Собственная персона и деньги.
— Которых нет, хихикнул он.
— Но будут, и большия.
Он взглянул не нее вопросительно.
— Откуда?
— Про Сусальцева слышал?
— Это который Шастуновское Сицкое купил…
— И которого мы состоим должниками;- он самый.
— Ну, так что же?
— Она положила выйти за него замуж.
— Так мало-ли что!..
— Нет, это у них дня три как порешено.
— Что ты!
— Я тебе говорю.
— А он знает? спросил помолчав Володя:- ведь это опять ему удар будет: «дочь-мол моя, Буйносова, за аршинника, за пейзана», примолвил он, явно насилуя себя на иронию.
— Я ему не говорила и не скажу, поспешила сказать девушка.
— А сама придет ему объявить — и того хуже, заметил он, морщась.
Настасья Дмитриевна взглянула на брата влажными глазами.
— Подождала бы хоть… Ему не долго, по словам доктора…
На миг настало опять молчание.
— Когда я ушла от него, он засыпал, начала она опять:- я ему дала хлоралу, он сегодня принял без отговорок. Если тебе хочется видеть его, Володя, я тебя проведу потом к нему, когда он будет крепко спать…
Но мысли брата ея были уже далеко от предмета их разговора. Он, встав с дивана, шагал теперь вдоль комнаты, опустив голову, и лицо его, казалось ей, становилось все мрачнее каждый раз, когда он из темного угла выступал опять в круг света, падавшего от свечи, стоявшей на столе… Собственная ея мысль с новою тревогой словно побежала за ним.
— Володя! тихо проговорила она.
— Что?
Он остановился.
— Как же ты…
Она не имела духа досказать вопрос свой. Но он понял.
— Да вот как видишь, молвил он, силясь усмехнуться, — где день, где ночь, с севера на юг, с запада на восток… Россию-матушку вдоль и поперек исходил, всякия рукомесла и коммерции произошел: во Псковской губернии кузнечил, в Саратовской наборщиком был, в Киеве в Лавре богомолкам финифтяные образки продавал… Да и мало-ли! махнул он рукой, не договорив и принимаясь опять с нервным подрагиванием плеч шагать по комнате.
— Где же, вся холодея, спросила она, — где же тебя… взяли?
Он остановился опять и заговорил, — заговорил со внезапным оживлением, как бы ухватываясь инстинктивно за случай выговориться, «выложить душу», пред этою сестрой, единственным существом, нежность которого была ему обезпечена в этом мире.
— Под Нижним, в деревне Мельникове… Три дня сидел я там в кабаке, мужиков поил водкой, объяснял им, что пора скинуть им петлю, все туже с каждым днем затягивающуюся кругом их шеи, пора отказаться от податей, питающих правительственный деспотизм, пора наконец отнять у дворян и эксплуататоров землю, обрабатываемую мозолистыми руками обнищалаго народа… Объяснял, разумеется, счел нужным прибавить Володя в ответ недоумело-вопрошавшему взору сестры, — объяснял понятным, мужицким их языком…
— И что же? спросила она.
— Поддакивали, горько жаловались в свою очередь на «тяготу», на безземелие, на полицию, — и пили, жестоко пили, благо подчивал я не щадя… Вел я все в тому, что-б они миром положили податей не платить и требовать прирезки от помещичьей земли…
— И согласны они были?
— Галдели во все голоса, — а их тут чуть не вся деревня собралась, — одобряли: «не знаем-мол, как тебя звать, а только спасибо тебе, что нас, темных людей, уму-разуму учишь, и безпременно мы так, значит, миром всем положим… Что-жь мол дармо платить-то!.. И насчет земли все это ты по истине говоришь»…
— Чем же кончилось?
Саркастическая усмешка, словно помимо воли разскащика, пробежала по его губам:
— Сидел, говорю, я с ними тут три дня. Голова от дурмана разлететься готова, а в кармане ни гроша уж не осталось. «Ну, говорю, ребята, надо какой-нибудь конец сделать, а то что же так попусту нам с вами в кабаке языком ворочать; сходку собрать надо, говорю, теперь, порешить настоящим манером, а то у меня и денег-то больше нету поить вас»!.. «Н-е-е-ту»? протянули кругом. И за этим словом вся эта пьяная орава так и навалилась на меня: «Ребята, к становому его»!.. И отвели.
Настасья Дмитриевна будто предвидела это заключение и только головой повела.
— Дальше что же?
— Становой, как следует, в «темную» посадить велел, а становиха, сочувствующая нам личность, уловчилась выпустить меня, — сам-то он благо уехал в другой конец уезда, где тоже один из наших орудовал; снабдила меня вот тем подрясником, в котором ты меня видела, — брат у нея тут случился, послушник из Бабаевской пустыни, — и пять рублей на дорогу дала… Разлюбезная особа, усмехнулся Володя:- денег мне ея до самой Москвы хватило, на пароходе до Твери, а оттуда на товарном поезде…
— А из Москвы как жь ты?…
— Как видела, пешандрасом пятый день марширую…
— И как же? дрогнул голос у спрашивавшей:- кормиться ведь чем-нибудь нужно было…
— Гроши!… В ином месте даром кормили из-за этого самаго монашеского подрясника… Да и перехватил к тому же малую толику в Москве, у одного там нашего, легальнаго.
— Долго оставался ты в Москве?
— Утром приехал, к ночи ушел.
— Разве негде было тебе остановиться?…
— Ненадежно… Общая травля пошла, забирают одного за другим… Ловкий прокурор завелся у них… Ну, и жандармерию подтянули, как видно… Весь клубок до конца размотают, злобно пропустил он сквозь зубы.
Наступило молчание. Сестра с побледневшими губами, вся выпрямившись на диване. следила за ним глазами. И кто скажет, какою мукой исполнены были теперь голова ея и сердце! «из-за чего, из-за чего обрек он себя на гибель!» стояло гвоздем в ея помысле.
— И у других… та же неудача? пролепетала она.
Он вопросительно взглянул на нее…
— Народ пропаганде вашей не сочувствует? пояснила она.
Он только кивнул, закусив губу.
— Так что же тогда, Володя!…
Темною тучей обернулось на нее лицо брата.
— Наше дело правое, мы должны были итти — и пошли! промолвил он с горячим взрывом, как бы оправдывая себя не только в ея, но и в собственных глазах.
Она почуяла этот оттенок в его выражении:
— Правое-ли, Володя, подумай! воскликнула она, безсознательно заламывая руки: — правое-ли, когда те, для кого приносите вы себя в жертву, не признают, не принимают вас и выдают врагу!…
— Все равно! возразил он нетерпеливо: — вековое рабство отняло у этих людей всякое сознание их гражданских прав: наш долг пробудить их! Мы должны были итти, и пошли… и будем действовать. пока последняго из нас не забрали! повторял он с лихорадочно прерывавшимся голосом и путаясь ногами на ходу; — революцию можно вызвать в России только в настоящее время, — понимаешь? Теперь, или очень не скоро… быть может, никогда! подчеркивал он: — теперь обстоятельства за нас; чрез десять, двадцать лет они будут против нас… Понимаешь ты это… донимаешь?
Она уныло закачала головой:
— Нет, Володя, не понимаю… То, что я вижу вокруг себя, то, с чем сам ты вернулся теперь, все это, напротив…
Он махнул нетерпеливо рукой, прерывая ее:
— Да, ты не понимаешь! Так слушай…
Он продолжал, как бы отчитывая выученный урок:
— Каждый день, каждый час, отделяющий нас от революции, стоит народу тысячи жертв и уменьшает шансы на успех переворота… Это очень просто, пояснил он; — пока, теперь то-есть, самый сильный и могущественный враг, с которых приходится нам бороться, — это правительство. Но враг этот стоит совершенно изолированный; между ним и народом не существует еще никакой посредствующей силы, которая могла бы помочь врагу остановить и удержать народное движение, раз бы оно началось. Дворянство сокрушено самим правительством; tiers état еще не успело выработаться… Но пройдет еще несколько лет, и условия эти изменятся. Уже теперь существуют в зародыше все условия для образования у нас, с одной стороны, весьма сильного консервативного элемента крестьян-собственников, с другой — капиталистской, торговой и промышленной, консервативной же буржуазии. А чем сильнее будет это образовываться и укрепляться, тем возможность насильственного переворота станет более проблематическою… Говори же, должны-ли мы были, или нет, итти в народ с революционною пропагандой именно в настоящий момент, когда нам благоприятствуют общественныя условия?…
— Да, медленно и тихо проговорила она, — вы и пошли, и чего же достигли?… Ведь дело ваше оказывается та же сказка про синицу, которая похвалялась, что море зажжет…
Он не ожидал этих слов, этого обидного сравнения; изможденныя щеки его покрылись мгновенным румянцем, глаза сверкнули.
— Давно-ли ты стала плевать на наши убеждения? крикнул он язвительно, закидывая назад свои длинные волосы машинальным движением руки.
Но она не смутилась; она решилась высказать ему все:
— К чему ты говоришь это, Володя? Вопрос не в «наших убеждениях», а в том пути, который вы избрали, чтобы помочь народу. Путь этот не верен, вы должны это видеть теперь… То, что ты мне сейчас проповедывал, вы вычитали у ваших женевских вожаков: вы могли обольщаться их теориями, пока пропаганда была еще у вас только в намерении… Но теперь, теперь, когда вы испытали на деле такое ужасное разочарование… Ты упорствуешь, ты хочешь доказать мне и себе самому, что вы были правы… Но я тебе не верю, ты не можешь этого сериозно думать!… Я не умнее тебя, но я предчувствовала, и с каждым днем становилось для меня яснее, что ничего, кроме того, с чем ты вернулся теперь домой, не может ожидать ваше дело.
— Откуда же этот дар пророческого предвидения? спросил он с неудачным намерением глумления, затягиваясь во всю грудь и пуская дым в потолку, что-б избегнуть невольно тревожившего его блеска устремленных на него зрачков ея.
— Оттого, пылко выговорила она, — что я хочу правде прямо в глаза смотреть, а не тешиться обманом, как бы люб он для меня ни был… Народу не нужна ваша пропаганда, он ея не хочет!… Он совсем не то, что мы думали… Мы с тобою в Москве читали Лассаля, изучали вопрос о пролетариате. Но наш крестьянский мир, народ, это совсем не то. Я теперь третий год вожусь с крестьянами, бываю в их избах, лечу их; я пригляделась в ним, прислушалась, поняла… То, что ему нужно, этому народу, вы никогда не будете в состоянии дать ему! Вы все на экономической почве думаете строить, а у него в мозгу и в сердце два крепкия слова засели, которых топором у него не вырубить: Бог на небе и Царь на земле. И не верит он вам потому, что чует в вас врагов этих своих заветных понятий.
— Да, силясь усмехнуться, возразил ей брат. — пока не успели насчет сего научить его уму-разуму.
Она пожала плечами.
— Нет! Народ наш гораздо умнее, гораздо проницательнее, чем мы это себе представляли, Володя… Он свою правду, ту правду, которую мы признать не хотим, держит неколебимо в голове… Вспомни, например, хоть историю Герцена с раскольниками, у которых он думал найти ядро для революции в России, и как он удивлен был, что эти же раскольники, преследуемые правительством, оказались, — я еще недавно перечла разсказ об этом у Кельсиева, — самыми верными подданными Царя…
Володя перебил ее гневным возражением:
— Кельсиев, разве это авторитет! Он предатель был и шпион.
— Ах, опять эти слова! воскликнула Настасья Дмитриевна возмущенным голосом, — шпион, предатель!.. А если это неправда, если он действительно, вот как я теперь, мучительно. но неизбежно пришел… должен был притти к этому разочарованию во всем, чему пред этим верил!.. Ведь и я, значит, по-твоему, тоже предательница, потому что не верю больше в революцию, не верю тому, о чем мы с тобой так пламенно мечтали, думая, что это так необходимо и так легко должно осуществиться… Но не могу же я вдруг обратиться в слепую и глухую, когда то, что я вижу кругом, говорит мне с каждым днем все сильнее, что эти мечтания наши — ложь была одна и призрак, что ты… что все вы губите себя напрасно, и мало того, что губите себя, совершаете еще величайшее преступление пред тем же народом, во имя которого вы будто бы действуете…
— Преступление! растерянно повторил Володя.
Страстная убежденность сестриной речи пронимала его насквозь; она забирала его теперь за самые корни тех мучительных сомнений, которыя не раз охватывали его душу в продолжение его революционной эпопеи и против которых каждый раз ратовала его воля с тою же энергией, с какою выступали древние отшельники на борьбу с соблазнами искушавшего их духа тьмы.
— Да, преступление — и худшее из всех! подтвердила она с какою-то неженскою силой выражения:- вы под именем свободы хотите навязать ему деспотизм, в тысячу раз ненавистнейший, чем тот, от которого вызываетесь избавить его; вы насиловать совесть его хотите, снести с лица земли то, что искони ему дорого и свято — и заменить это… Чем заменить? воскликнула она зазвеневшим вдруг какою-то безнадежностью голосом, — что могли бы дать мы, ты подумай, этому народу вместо богов, которым молится он до сих пор?… Ведь у всех у вас идеала никакого нет, кроме все той же революции, во что бы ни стало!… Разве этим может быть жив человек народа, выросший на иных…
Брат перебил ее еще раз (он видимо хватался за последний аргумент свой):
— Мы ничего не намерены «навязывать»; мы стремимся уничтожить тот старый, сгнивший до тла сословный и правительственный строй, который препятствует свободному проявлению народной воли, — мы анархии хотим!…
— Анархии, да, знаю… Ну, хорошо! а там что?
— Там, молвил он, качнув головой снизу вверх, — там сама жизнь покажет, что нужно будет делать[8].
— А хочешь, я тебе скажу, чем бы выразилась эта народная воля, если бы вы как-нибудь, помимо ея, успели разнести «старый правительственный строй» и заменить его вашею анархией? Он, народ, призвал бы того же Царя, против которого вы идете, и чем безпощаднее стал бы расправляться Царь с вами, «бунтовщиками», тем выше поднялся бы он в его глазах… Дико это, невежественно, — как хочешь разсуждай, — но для меня это так же неопровержимо теперь, как то, что предо мною эта свеча горит!..
Молодой револкщионер прыгнул с места, словно ужаленный.
— Так что же из слов твоих вывести следует? что мы не только не нужны, но еще и вредны тому сахому, скованному по рукам и ногам, русскому человечеству, мужику и рабочему, на освобожденіё которого обрекли мы свою жизнь, — что мы же, мы — злодеи его и губители?…
— Не нужны ему и вредны для самих себя, да, молвила Настасья Дмитриевна, усиленно переводя дыхание;- я чувствую, как это тяжело тебе слышать от меня, чувствую по той мучительной внутренней работе? чрез которую сама я прошла, пока дошла до того? что ты теперь от меня слышишь… Ведь и мне досталось это не легко, Володя, не легко было мне отказаться от того, на чем воспитали мы себя с тобою с тех самых пор, как стали самостоятельно думать… Когда ты решился итти тогда, полтора года назад, после этого письма к тебе от Волка, я уже прозревала нашу фальшь, чуяла ошибку, но ничего не сказала тебе, не останавливала, — я еще не доверяла вполне своим впечатлениям… Ты для меня, ты знаешь, был до сих пор самое близкое существо на свете,- но ты знаешь тоже, что я сумела бы пожертвовать всем, начиная с себя самой, тому, что для меня истина; я духом не робка и не слабонервна. Я понимала хорошо, на какую опасную игру ты шел тогда, и не отговаривала тебя ни единым словом потому, что ваше — наше еще тогда для меня — дело казалось еще мне великим и необходимым… Еслиб я продолжала в него верить, я, не моргнув глазом, приняла бы весть о ссылке твоей в Сибирь; я видела бы в тебе мученика святой идеи, которой покланялась всю жизнь… Но теперь, когда ты сам на себе испытал весь этот обман, я не могу, я должна тебе все выговорить. Безсмысленно итти на каторгу и унести с собою за это в награду презрение и проклятие того самаго народа, который ты воображал себе облагодетельствовать… И ты сам это чувствуешь, сам понимаешь, Володя! горячо вскликнула девушка, — не можешь не понимать…
Она замолкла мгновенно, пораженная видом мучительного страдания, которое прочла теперь на его лице. Он был бледен как полотно, губы его дрожали…
— К чему ты это мне говоришь!… забормотал он прерывавшимся голосом:- еслиб я и в самом деле… к чему говорить!… Итти мне назад — разве это возможно? Отказаться… от революции значит не жить более… Ведь это — ты верно сказала, — одно, одно, что у нас есть!…
Она трепетно и безмолвно прислушивалась к его словам, опустив глаза, чтобы не смущать его их выражением, чтобы дать ему полную волю выговорить все, что лежало у него на дне души и неудержимо, чуяла она, просилось теперь наружу.
Он зашагал еще раз по комнате, сожмуривая веки как бы от какой-то внезапной физической боли.
— У нас нет других идеалов… задач других нет, говорил он все так же обрывисто и глухо, — вне этого дела мы… мы ни на что не годны, да!.. Ведь на этом, пойми ты, на этой абсолютной идее революции успело воспитаться уже целое поколение молодежи… поколение, восприявшее с детства одни лишь чувства отрицания и ненависти ко всему существующему строю…
Он вдруг оборвал, подошел к сестре и заговорил мгновенно изменившимся, почти ласковым голосом:
— Скажи сама: ну что-б я стал делать, перестав быть революционером? Куда бы ты определила меня: в сторожа, в солдаты, в надсмотрщики по акцизу?..
— Ах, Володя, неодолимо сказалось ею, — все лучше, чем твоя жизнь!..
Он горько усмехнулся.
— Но ведь для иной нужно то, чего у меня нет. Я ничему сериозно не учился, ни к чему не приготовлен… Да и не впряжешься в другия оглобли. Когда мысль как по рельсам привыкла в течение целых годов бежать все по одному и тому же направлению, не заставишь ты ее с бухты-барахты повернуть в другую сторону и начать на изнанку то, над чем изощряла она себя целые годы… Ты женщина: у вас эти переходы как-то легче и естественнее совершаются… Искреннее-ли вы, или беззастенчивее, не знаю… Но я…
Он вдруг словно что-то вспомнил, вздрогнул, — и проговорил мрачно и веско:- Понимаешь-ли ты, чем пахнут эти слова: «ренегат» и «предатель!»… Ты говоришь: «разочарование»; положим, я могу видеть… Но до этого никому нет дела, я должен итти, подчеркнул он, — итти до конца…
— Куда: в тюрьму, в Сибирь?..
— В тюрьму, в Сибирь, как бы безсознательно повторил он, встряхнув головой, и добавил с насилованною веселостью:- у нас, известно, из Сибири прямая дорога — в Женеву.
— А там что: нищета, праздность, толчение воды…
— Пошлют сюда опять, сказал он на это.
— И ты снова… не договорила она.
— Снова! кивнул он утвердительно.
— Ведь это безумие. безумие! могла только выговорить она.
Недобрым блеском сверкнули глава брата в ответ ей. Дух тьмы успел уже вполне восторжествовать теперь над колебанием его на миг смутившейся воли.
— Каждое положение в жизни, заговорил он наставительным тоном, — влечет неизбежно за собою известныя, истекающия из самой сути его последствия в ту или другую сторону. Медик может заразиться в своем госпитале и умереть в три дня от злокачественной жабы, но за то может прославиться; солдату в сражении предстоит или пуля в лоб, или Георгиевский крест за отбитое знамя… Мы — те же воины революции, и шансы в той же мере у нас: Нерчинские рудники, или перевернуть Россию и стать над нею главами… Кто же, скажи, из нас, из проклинающей с детства весь существующий порядок молодежи, — а имя ей легион, — откажется от этой игры?
— Вы проиграли ее, о чем же говорить еще! горячо возразила девушка.
Он засмеялся коротким, презрительным смехом:
— Наше дело — та же тысячеглавая гидра древних; оно безсмертно. Снесешь одну голову, — на место ея наростают тут же три другия. Мы разбиты сегодня, — завтра мы воспрянем с новыми, свежими силами на борьбу, на победу!…
— На победу! повторила она с болезненным звуком в голосе.
— Да, сказал он, кривя губы, — ея по-твоему быть не может, потому, что народ не свободы, а все того же своего Царя-де хочет?
Она только головой повела…
Он подошел к ней, низко наклонился, — лицо его вдруг стало каким-то зеленовато-бледным, — и он процедил медленно и чуть слышно:
— Ну, а что, если мы его подымем не против Царя, а из-за Царя?
Она не поняла, но вздрогнула вся разом внезапным лихорадочным ознобом и широко раскрытыми зрачками вперилась испуганно в это позеленевшее братнино лицо…
Но он быстро откинулся от нея, отошел… и в то же время догоревшая до конца свеча в шандале вспыхнула в последний раз и потухла. Настасья Дмитриевна вскочила на ноги и зашаталась… Ей сделалось вдруг невыразимо страшно.
VII
Ночь была безлунная, тучи заволакивали небо…
— У Тони есть свечи; погоди, я сейчас… молвила девушка, направляясь в потьмах к двери.
— Тсс!… послышался ей вдруг в этой тьме встревоженный шопот брата.
Она остановилась как вкопаная, напрягая слух, притаив дыхание…
Из коридора доносились подымавшиеся снизу по лестнице легкие, но торопливые шаги.
— Идут! проговорил чуть слышно над самым ухом ея Володя.
— Нет, это… это Варюша… к Тоне верно за чем-нибудь…
Она ощупью добралась до перил лестницы, схватилась за них, наклоняя голову вниз:
— Варюша, ты?
Девочка, услыхав голос, прыгнула через три ступеньки на площадку, схватила ее за платье, взволнованно мыча что-то своим немым языком.
— Ты к Тоне? спросила замирая Настасья Дмитриевна.
— Мм!… мм!… все также дергая ее судорожно за платье, отрицательно, как поняла Настасья Дмитриевна, ответила та.
— Ах, Боже мой, тут как в погребе, я не вижу тебя… Погоди!
И она кинулась на узкую полоску света, выбивавшуюся из-под дверей у Антонины Дмитриевны на другом конце коридора, рванула замок, вбежала в комнату…
Сестра ея, в ночном белом пудермантеле, в атласных туфлях на босых ногах, с распущенными по плечам длинными, высыхавшими волосами (она только-что совершила свои омовения пред сном), сидела, протянувшись на кушетке, и читала Le petit chose при свете стоявшей подле на столике розовой спермацетовой свечи в изящном бронзовом бужуаре,- подарке все того же влюбленного Сусальцева.
Настасья Дмитриевна, не проронив слова, схватила этот бужуар и выбежала с ним в коридор.
— Это что за невежество! визгнула разъяренно Тоня, бросаясь за нею.
Но растерянное выражение сверкавших глаз брата, испуганный вид Варюшки — оба стояли теперь тут, за порогом ея комнаты, озаренные пламенем свечи, которую держала в руке Настя, — обратили негодование ея в изумление и чаяние чего-то необычайнаго.
— Что случилось? пробормотала она. — Ты что, Варюшка?..
Немая девочка разом вся обратилась в движение; голова, плечи, руки, лицевые нервы — все заходило у нея. Она то приподымалась на цыпочки, будто намереваясь достигнуть какой-то высоты, то протягивала пальцы вперед и загибала их один за другим, жалобно цыкала языком, кивала в сторону дома, обращенную на двор, не то вопросительно, не то испуганно поводя взглядом на Володю…
— Какие-то люди, и много их, проговорила Антонина Дмитриевна, привыкшая понимать ее. — Тебя ищут, скороговоркой примолвила она по адресу брата.
— Да, да, закивала утвердительно немая.
— Ты была на дворе?
— Да.
— Для чего?
Девочка как бы смущенно усмехнулась и поникла своею маленькою, худенькою головкой.
— Это ты ночью в огород бегала огурцы воровать? строго проговорила Антонина Дмитриевна: — кого же ты видела?
Варюшка быстрым движением подняла руку в уху.
— Разглядеть не могла, темно, — но слышала разговор: так?
— Да, да!
— Что же ты слышала?
Девочка так же быстро указала глазами на Володю и перехватила наперекрест пальцами кисти своих рук.
— Выследили, арестовать приехали, процедил сквозь зубы Володя.
— Уходи, уходи скорее… чрез сад можно! воскликнула через силу Настя.
— Не уйдешь теперь… оцепили, должно быть…
— Да, да! закивала опять немая.
— Лишь бы успеть, вспомнил он вдруг, — в буфете люк есть, в подвал… я говорил Тоне… Если надвинуть шкаф… не отыщут…
— Так скорее идем, идем! возгласила Настасья Дмитриевна и побежала к лестнице.
— Отдай мне мой бужуар! крикнула ей вслед сестра:- как же это ты туда с огнем идешь? Ведь если дом окружили, так со двора вас как на сцене увидят… В буфетной даже и стекла в окнах все разбиты…
Та остановилась, растерянно обернулась на поспешавшего за нею брата.
— Как же найти в этой темноте?… пролепетала она.
Глаза у немой так и забегали. Она схватила молодаго человека за руку:- «я и в потьмах найду место», говорило все как бы радостно загоревшееся лицо ея, — и потащила его за собою.
— Она прячет в этом подвале все, что стащит в огороде, объяснила смеясь догадливая Тоня, — можете ей довериться!
Она взяла бужуар из рук сестры, посветила им, пока они втроем спускались с лестницы, и, вернувшись в свой апартамент, закурила папироску и уселась опять за чтение Le petit chose…. Но строки и буквы прыгали у нея пред глазами, и она досадливо кинула книгу на столик… «Дорвался таки до последняго, проносилось у нея скачками в голове,- как глупо!… Переодевания, прятания в подвале, точно в старых романах… И все равно отыщут, в тюрьму посадят, сошлют… Да еще какия-то прокламации с собою притащил, вспомнила она, — что-б и нас всех заодно с ним, пожалуй, затасуали». И брови ея сжались озабоченно и злобно.
А виновник ея довуки с Настей и Варюшей, спустившись в нижний этаж (они, чтобы не отстать друг от друга, держались за руки, — немая впереди,), пробрались в буфетную и направились к левой ея стене, где, между дощатым кухонным столом для мытья посуды и старым крашеным шкафом, в котором до ближайшей стирки держала Мавра, мать Варюши, грязныя господские скатерти и салфетки, прорезан был в полу люк над пустым давно ни в чему не служившим каменным подвалом, вышиной в полтора человеческого роста, и пространством шага в четыре во все стороны, с двумя решетчатыми отдушинами, выходившими на «красный двор» над самой землей.
Девочка, присев на корточки, тотчас ощупала железное кольцо, ввинченное в люк, приподняла его и, удерживая одною рукой над головой своею, с замечательною для своих лет силой юркнула под него, как змея, на узкую лесенку, спускавшуюся в подвал, не выпуская руки Володи и как-то особенно дергая ее: «Спускайся-мол скорее!»
— Придержи; Настя! шепнул он сестре.
Она различила в темноте край приподнятаго люда, уцепилась за него обеими руками… Спутники ея благополучно спустились в подземелье…
Пронизывающею, могильною сыростью обдало там сразу молодаго революционера; он вздрогнул всем телом, машинально шагнул к отдушинам, откуда несло еще не успевшим остыть после жаркаго дня воздухом…
А Варюша между тем совала ему в пальцы что-то гладкое и хвостатое: это были две длинныя морковки, оставшияся у нея тут в углу из запаса всяких съедобных в сыром виде овощей, которыя она имела страсть похищать тайком с огорода.
— Спасибо, сказал он, невольно усмехаясь и сжимая ея руки, — я есть не хочу…
Вдруг он почувствовал, что ея губенки крепко прижались в его руке, и что-то влажное и теплое капнуло в то же время на нее…
— Ты добрая девочка, Варя, вырвалось у него дрожащим звуком:- поцелуй меня!..
Но она уже карабкалась вверх по лестнице, словно ничего не слышала… Люк опустился.
— Ну, вот и погребли заживо! с напускною шутливостью, чтобы не дать воли забиравшему его жуткому чувству, сказал себе чрез миг Буйносов, услыхав глухой скрип чего-то тяжело скользившего над головой. Это Настя с Варюшкой общими усилиями, напрягая мышцы и напирая руками, передвигали с места, на сколько могли беззвучно, к счастию их — в эту минуту пустой и потому не особенно грузный сосновый на ножках шкаф, норовя наугад поставить его так, чтобы скрыть под ним кольцо и железныя петли люка.
— Должно быть, довольно, прошептала наконец Настасья Дмитриевна; обшарь рукой, Варя!
Девочка кинулась на земь, тщательно обвела ладонями кругом и под шкафом: дно его прикрывало теперь совершенно и кольцо, и петли… Она задергала утвердительным движением барышню за платье.
— Верно, Варя? спросила для большаго убеждения своего та.
— Мм!.. мм!.. промычала немая и потянула ее за собою в двери: «Нечего-мол более нам делать здесь».
Оне, все также в потемках, поспешно поднялись вверх в мезонин. Варюша побежала к Антонине Дмитриевне. Настя осталась в коридоре, прижавшись к перилам лестницы в ожидании, «что будет далее». Сердце у нея невыносимо билось, ноги подкашивались…
Брат ея тем временем стоял у своей отдушины, напряженно прислушиваясь к долетавшим сквозь узкое отверстие ея звукам: кто-то будто переступал подошвами по траве тут же, в ближайшем от него разстоянии, и от времени до времени тяжело переводил дыхание. Но, кроме стеблей росшаго у стены бурьяна, которые мог он сквозь решотку осязать рукой, Володя ничего во мраке различить не мог… «Стоит тут кто под окном, или мне это только представляется?» как винтом сверлило у него в голове,- и ничего мучительнее этого вопроса, казалось ему, не испытывал он еще с самаго рождения; в его душе ныла злобная, невыносимая тоска…
Но вот уже совершенно явственно зашуршали в бурьяне чьи-то ноги: кто-то торопливо подходил к дому, к тому самому окну буфетной, под которым находился подвал.
— Что? донесся до Володи короткий шепотком вопрос басоваго голоса.
Другой — «а, вот он, стоял-таки тут!» пронеслось в голове молодаго человека, — такой же низкогортанный голос отвечал тем же шопотом:
— Приходили, кажись, сюда в комнату, ваше всблародие, — верно это. Без огня, и разговору не слыхать было, а только ходили, стульями что-ль двигали… И с опаской, надо быть, ваше всбл… потому, чтобы шуму не было старались, это я верно дослышал.
— Предварить успели! досадливо пробормотал первый из говоривших:- из-за плетня, я заметил тогда, выскользнула какая-то фигура… Гляди, если бы вздумал кто из окна, ты так и навались…
— Будьте покойны, ваше… пропуску не дадим.
— Да окно заметь хорошенько…
— Замечено, с угла четвертое.
— Ну, значит пропал я! проговорил мысленно Буйносов, стискивая зубы…
VIII
Следовавшие за возвращением ея наверх минуты показались вечностью Настасье Дмитриевне. Она все стояла на верхней площадке лестницы, опершись о перила ея, устремив глаза вниз и ожидая каждый миг, что «вот они сейчас, сейчас войдут, пойдут шарить по всем комнатам…» «Они к нему заберутся, разбудят!» ударило ее внезапно словно камнем в голову: вся поглощенная тревогой о брате, она забыла об отце «несчастном»…
Она кинулась вниз, пробежала в свою комнату, соседнюю с покоем старика; осторожно потянула дверь к нему, вошла на кончиках ног…
Он спал, уложенный подушками, у окна, в глубоком вольтеровском кресле, служившем ему обыкновенно ложем, (больныя его ноги не переносили лежачаго положения,) — спал мирным, редко дававшимся ему сном. Маленькая керосиновая лампа под стеклянным колпаком, прикрытым зеленым бумажным абажуром, поставленная на какой-то старинной тумбе из красного дерева, за спинкой кресла. освещала ободком падавшего от нея света верх его черепа, его всклокоченные, густые и не совсем еще седые волосы. Дыхания его почти не было слышно…
«Заснул как ребенок, после стольких ночей, и если вдруг теперь…» И сердце нестерпимо заныло у девушки.
— Мавра, наклонилась она к толстой бабе, приставленной ею к больному на время своего отсутствия и качавшейся теперь от одолевавшего ее сна. сидя на стуле насупротив его, — если будет шум в доме… и его разбудит, скажи… скажи ему, повторила она прерывавшимся голосом, — что-б он не безпокоился… что гости… господин Сусальцев — знаешь? — Пров Ефремович… Ну, что он приехал… понимаешь?..
— Пров Е… А чего-жь этто он по ночам ездит?.. У нас, барышня, сами знаете, про гостей белья нет… Разве с собою привезли… залепетала в ответ, протирая глаза обеими руками и зевая до ушей, мать Варюши.
— Тебя о белье не спрашивают, возразила ей чуть не плача Настасея Дмитриевна:- ты только скажи ему… если он услышит и спросит: кто… Успокой его, понимаешь? Скажи, что приехали… ночевать, гости… И ни за что сама не отходи от него, пока я не вернусь!…
— Чего-жь уходить-то, сама знаю, не бросить их недужнаго! пробурчала угрюмо Мавра, очевидно уколотая раздраженным тоном барышни.
Та, все так же поспешно и осторожно, выскользнула из комнаты и направилась опять в коридор.
На противоположном конце его, за стеклянною дверью, ведшею в залу, блеснул, показалось ей, свет — и в тот же миг погас… Но вот опять вспыхнул он, все сильнее разгораясь… Там были люди, до нея уже доносился гул двигавшихся ног… «Сени у нас со двора никогда не запираются, там и замок давно проржавел», сообразила она, — «они прямо и взошли».
Она безтрепетно направилась в залу, отворила дверь…
— Кто тут, что нужно? громко и твердо выговорила она.
Только-что зажженный фонарь с круглым медным рефлектором мгновенно приподнялся на уровень ея лица и ослепил ей в первую минуту глаза. Но в то же время раздался чей-то, будто уже слышанный ею голос, и кто-то быстро подошел к ней:
— Mademoiselle, je vous prie, ne vous effrayez pas, nous ne sommes pas des brigands! говорил он, сопровождая эти слова каким-то слащаво-любезным хихиканьем.
Она узнала не очень давно назначенного в их уезд исправника, который, не далее как две недели назад, приезжал к ним в Юрьево «рекомендоваться» и очень потешал ея сестру Тоню своею комическою особой. Это был худой, на длинных ногах, господин лет тридцати шести, с придурковатым выражением вытянутаго вперед, как бы постоянно чему-то удивлявшегося лица и с необыкновенным апломбом размашистых движений и витиеватой французской речи. Звали его Сливниковым. Бывшего гвардейского кавалериста, «des revers de famille» — успел он объяснить в тот же первый приезд свой, — «заставили его обратиться теперь в одну из спиц государственной колесницы, un des rayons du char de l’état»… Тоня, пронеслось нежданно тут же в памяти Настасьи Дмитриевны, так и расхохоталась ему на это в лицо, и когда он спросил ее, «чему она так весело смеется», она пресерьезно уверила его, что это от удовольствия, доставленного ей его «остроумным сравнением»…
— Mademoiselle Bouinossof, одна из двух дочерей здешняго владельца, с церемониймейстерскою важностью округляя руки и сжимая губы сердечком, представлял он между тем Настасью Дмитриевну, двинувшемуся к ней за ним военному в голубом мундире с полковничьими погонами, державшему в руке осветивший ее потайной фонарь. Другой, довольно большаго объема, экипажный фонарь с зажженною в нем свечей выступил в то же время из сеней, несомый здоровым, усатым жандармом, за которым следовали какой-то мизерного вида человечек в сибирке, подпоясанный красным крестьянским кушаком, и знакомый Настасье Дмитриевне мужик с бляхою на кафтане — полицейский сотский села Буйносова. Военный (она не ясно различала черты его немолодаго, обросшаго волосами лица,) подошел к ней с учтивым поклоном:.
— Долг службы, сударыня, заставляет нас потревожить ваш покой… произнес он как бы несколько конфузливо, низким и приятным голосом:- вы, впрочем, повидимому, не изволите рано ложиться спать? добавил он тотчас за тех совершенно иным — «инквизиторским», сказала она себе,- тоном.
— У меня старик-отец больной… я иногда всю ночь не раздеваюсь, проговорила она поспешно. — Что же вам угодно… в эту пору… ночью? сочла она нужным спросить еще раз, придавая, насколько позволяло это ей все сильнее разыгрывавшееся внутри ея волнение, выражение недоумения своему лицу.
— О болезненном состоянии вашего батюшки нам известно…
— Oh, mademoiselle, croyez bien que je me suis fait un devoir de le constater! вмешался, разводя руками и склоняя галантерейно голову, изящный исправник.
— Нам известно, повторил, хмурясь и неодобрительно взглянув на своего болтливаго спутника, полковник, — и мы постараемся, насколько это будет зависеть от нас, не безпокоить его…
Он примолк на миг и произнес затем будто несколько смущенно опять:
— Мы имеем поручение арестовать брата вашего, сударыня… бывшего студента Владимира Буйносова…
— Брата! его здесь нет! крикнула она с какой-то внезапною злостью.
Он с видом сожаления повел плечами и возразил тихо и не сейчас:
— Братец ваш выслежен шаг за шагом от самой Москвы и прибыл сюда в седьмом часу вечера… Нам очень тяжело, поверьте, сударыня, примолвил он с выражением полной искренности в интонации, — она почуяла это, — но мы обязаны исполнить наше поручение.
— Le service de l’état, mademoiselle, счел опять нужным присовокупить от себя исправник Сливников, выкидывая вперед обе руки и ловко вытягивая при этом кончиками пальцев безукоризненно выглаженные рукавчики сорочки из-под обшлагов своего полицейского сюртука.
— Это ваше дело! отрезала Настасья Дмитриевна замиравшим голосом, — но я предваряю вас, что вы… никого не найдете… и только перепугаете на смерть моего несчастного отца… Он теперь заснул после многих ночей… страдания… Не входите по крайней мере к нему, ради Бога! вырвалось у нея безсознательным стоном из груди.
Голос у жандармского штаб-офицера дрогнул в свою очередь:
— Клянусь вам, сударыня, что мы войдем к нему лишь в крайнем случае… Где его покой?
— На противоположном конце дома… Из этой залы направо, через две комнаты, боскетная, — так называли прежде, — это его спальня теперь…
Полковник кивнул головой и, приподняв фонарь свой, двинулся к коридору:
— По левой руке что? спросил он.
— Ряд необитаемым или пустых комнат; бывший кабинет, столовая… буфетная, словно проглотила она, — большая девичья, в которой спит единственная наша служанка в доме, с девочкой-дочерью, и выход на черный двор…
— А братец ваш где помещается? спросил опять полковник самым натуральным тоном.
Она была так озадачена этим вопросом, что осталась без языка в первую минуту…
— Брат, когда жил с нами, резко и подчеркивая проговорила она оправившись, не видя, но чувствуя «инквизиторский взгляд этого человека», неотступно прикованный в ней, — занимал комнату рядом с отцом, ту, в которой живу я теперь… Но он уже полтора года как уехал отсюда… и мы с тех пор не видали его…
Полковник направил пламя своего фонаря в глубь коридора:
— Эта лестница в верхний этаж ведет?
— Да, в мезонин.
— Большое там помещение?
— Четыре комнаты.
— Заняты кем-нибудь?
— В одной из них живет сестра моя; другия тоже пусты… там и не бывает никто: нас всего ведь трое в этих хоромах, с плохо выходившею у ней иронией отвечала она, между тем как все сильнее и невыносимее разбирали ее страх и тоска.
— Прелестная сестрица ваша только-что започивала, надо полагать? молвил игриво господин Сливников, улыбаясь и покручивая вытянутые в нитку à la Napoléon III усы свои.
— Не знаю… я сидела внизу, у батюшки… Она давно спит, вероятно; теперь уж поздно…
— Нет, мы видели сейчас свет на верху… mais un instant après огонь погас, tout est retombé dans l’ombre…
— Комната вашей сестрицы на двор выходит? спросил жандармский полковник тем же своим неторопливым и естественным тоном.
— Нет… в сад, ответила она, инстинктивно запинаясь…
— Значит, не в ея комнате, подчеркнул он, — видели мы сейчас со двора огонь?
Вся кровь прилила к голове Насти. В той комнате, откуда они со двора могли видеть огонь, она сейчас была с Володей, и там — только теперь вспомнила она, — остались его мешки с бумагами… с бумагами, которыя все откроют, все докажут… А он забыл о них и она также… О, Господи!..
— Я сейчас узнаю, я у нея спрошу, пробормотала она растерянно, порываясь вдруг бежать на верх.
Штаб-офицер остановил ее движением руки:
— Я попрошу вас, сударыня, позволить мне сопровождать вас… Фурсиков, обратился он к не отстававшему от него маленькому человеку в сибирке,- свету бы побольше!..
— Сею минутой! быстро ответил тот, вытаскивая из кармана два стеариновые огарка и зажигая их тут же о свечу фонаря у жандарма.
— Не угодно-ли, сударыня? промолвил полковник, кивая по направлению лестницы и в то же время наклоняясь в уху Фурсикова, которому прошептал несколько слов. — А ты бери свечу, свети нам! приказал он стоявшему у дверей коридора сотскому.
Деревенский полициант, приняв дрожавшими руками огарок из рук Фурсикова, двинулся вперед с испуганным лицом, немилосердно стуча своими смазными сапогами.
— Разуться бы ему, ваше… а то на весь дом слыхать, шепнул полковнику, юркнув к нему бочком, человек в сибирке.
С сотского мигом стащили сапоги, причем он, по собственной уже инициативе, поспешно скинул с себя кафтан и, легкий теперь как птица, неся высоко над головой зажженный огарок и постоянно оборачиваясь на следовавших за ним «жандарского командира и барышню», зашагал вверх по ступеням.
Девушка едва волочила ноги; в глазах у нея двоилось, ссохшияся губы словно прилипли одна к другой. «В голове ни одной мысли не осталось», чувствовала она.
Не доходя двух ступенек до коридора в мезонине, она вдруг дрогнула вся и чуть не опрокинулась навзничь… Спутник ея поспешно поддержал ее за спину. Она откинулась, словно ужаленная этим прикосновением, прижалась к перилам с каким-то внезапным, нервным страхом, устремив глаза на пламя свечи в руках стоявшего над нею, уже на самой площадке, сотского…
И в этот миг услышала она громкий, преувеличенно громкий, возглас сестры:
— Кто это, кто идет?… нельзя… я не одета!…
Настя вдруг теперь, будто вскинутая рессорой, очутилась наверху и жадно устремила глаза вперед…
Антонина Дмитриевна в ночной кофте, с распущенными по плечам волосами и бужуаром в руке, стояла на поpoге той роковой комнаты но правой стороне коридора, где…
«О, Боже мой, если она только догадалась и успела спрятать, пронеслось в голове ея сестры, — я ей все, все прощу я буду благословлять ее всю жизнь!»…
А та все с тем же преувеличенным выражением недоумения, испуга и негодования продолжала восклицать:
— Настя, кто это, зачем?… Ах!… визгнула она уже совсем отчаянно, увидав поднявшегося вслед за сестрой голубаго штаб-офицера с потайным фонарем своим в руке, дунула на свою свечу, подалась телом назад в комнату и захлопнула пред собою обе половинки двери.
— Прошу вас, сударыня, не извольте безпокоиться… начал было тот.
Но она не дала ему продолжать:
— Дайте мне выйти, дайте пройти в свою комнату!… Я сюда зашла нечаянно… Вы меня в осаде держите! кричала она из-за двери не то сердитым, не то шутливым голосом.
— Сделайте одолжение, извольте пройти, мы вам не мешаем.
За дверями послышался ея смех:
— Как «не мешаете?» Я вам говорю, я не одета, а у вас целая иллюминация… Отойдите хоть немножко от двери… я проскользну как тень за вами.
Невольная улыбка пробежала под густыми усами пожилаго жандармского служаки: его подкупил на миг этот женский молодой смех, звучавший так искренно, казалось ему. «Веселаго темперамента особа», подумал он.
— Извольте, сударыня, я глядеть не буду.
И он подвинулся вперед на несколько шагов.
— Тоня, можешь пройти! крикнула ей сестра.
За спиной полковника послышался скрип раскрывшихся дверных половинок, легкие шаги быстро скользнули по половицам, и с другой, левой стороны коридора раздался голос: «Благодарствуйте, monsieur le gendarme», и щелк замкнувшейся двери.
Штаб-офицер поспешно обернулся и направил фонарь свой вслед этому голосу: чуткое ухо его различило в них какую-то подозрительную ноту…
Но особа с «веселым темпераментом» успела уже исчезнуть за дверями, противоположными тем, из которых она только-что выбежала.
Он поморщился с выражением упрека по собственному адресу и, молча, в сопровождении не отстававшего от него сотского, вошел в эту только-что оставленную его комнату.
Настасья Дмитриевна, остановясь на пороге, так и вонзилась дальнозоркими глазами в глубь ея.
Там, на столе, еще не прибранные, стояли блюдо с объеденным до кости бараньим ребром, прибор, графинчик с водкой… Сердце у нея захолонуло… А на диване, на диване — она помнила, как брат, сидя на нем, вырвал мешки, свои у Тони из рук и кинул в угол, — там-ли еще они?… Нет, их там нет более, нет!… «Тоня успела пронести их за спиной этого голубаго, — умница, спасительница!»… А он, он, видимо, имел подозрение и думал тут найти что-нибудь… Как он осматривает все внимательно!… наклонился вот над диваном… даже руку, руку в прореху под покрышку сунул… «Ищи, ищи, хитрее тебя нашлись!» говорила себе мысленно девушка с охватившим ее теперь мгновенно безумно-радостным ощущением и отважно, с невинным выражением на лице, глядя на обратившегося к ней в эту минуту штаб-офицера.
— Это ваш братец изволил здесь ужинать? иронически проговорил он, зорко в свою очередь глядя ей в глаза.
Она молча и пренебрежительно приподняла лишь на это плечи, как бы не находя даже нужным ответить словом на такой несообразный вопрос, и тут же безсознательно обернула голову на шум раздавшихся за нею в коридоре торопливых шагов.
Мимо нея, напоминая собою ручного журавля, готовящагося взмахнуть со двора на кровлю птичника, пронесся на длинных ногах своих исправник Сливников, направляясь к жандармскому штаб-офицеру. Он наклонился к его уху и зашептал о чем-то, возбуждавшем очевидно в нем необычайное волнение. Его вытянутое вперед, кувшином, лицо изображало одновременно таинственность, усердие и внутренний трепет…
— А-а! протянул в ответ на это шептание штаб-офицер с мимолетною усмешкой. — Я вас попрошу остаться здесь, сказал он ему, сжав вдумчиво брови, — и…
Он приостановился, повел взглядом на девушку:
— Если бы сестрице вашей угодно было… одеться и принять господина исправника в своем покое, я был бы вам очень благодарен.
— Зачем это? вырвалось у нея невольно испуганным тоном.
Он продолжал, как бы не слыхав:
— Я бы и вас попросил пробыть с сестрицей и господином Сливниковым… имеющим честь быть вам лично знакомым, покамест я не вернусь сюда?
— Что же, это вы нас теперь арестовать хотите? вскликнула Настасья Дмитриевна с намеренною запальчивостью.
Ее поразил тот оттенок чуть не женской мягкости, с которым отвечал ей этот «инввизитор»:
— Не имею относительно этого никакого приказания, а смею просить вас остаться здесь, сударыня, из одного, поверьте, участия к вам.
Она похолодела вся вдруг: тайник брата ея отыскан, поняла она как-то разом…
Полковник отвел между тем исправника в угол:
— Постарайтесь непременно, обрывисто и вполголоса молвил он ему, — войти к этой барышне… к другой…
— Знаю, замигал тот, и сумрак его лица внезапно сменило сияние удовольствия, которое обещало ему возлагаемое на него поручение:- mademoiselle Antonine, персона необыкновенная!
— Чем так?
— Красота… Une cariatide, mon colonel! И ум… пирамидальный ум!… Она воспитывалась в Петербурге, в доме тетки, известной графини Лахницкой… в салоне которой и я блистал когда-то! примолвил он нежданно и испустил глубокий вздох.
— Ну, так посмотрите, что-б она не провела вас, эта умница!… Придется, может быть, сделать обыск в ея комнате, а до времени я буду вас просить внимательно наблюдать за нею… да и за сестрой не мешает… чтобы чего-нибудь не успели оне утаить или уничтожить…
Господин Сливников усмехнулся самодовольно и игриво:
— Полковник, можете быть покойны; самыя коварныя женщины в свете, могу сказать, не были в состоянии провести меня; j’ai des yeux de lynx pour pénétrer leur astuce… Но полковник не счел нужным слушать далее. Он вышел в коридор и, приказав сотскому оставаться со своим огарком на площадке лестницы «и никого не пускать вниз до его возвращения», сам быстро спустился по ступенькам в нижний этаж.
IX
«Что же делать, что же делать теперь?» словно клещами рвало в мозгу Настасьи Дмитриевны. За несколько мгновений пред этим «ни одной мысли не оставалось у нея в голове», говорила себе она;- тысячи обрывочных, путавшихся, противоречивых, мучительных мыслей одолевали ее теперь. «Бежать вниз за этим голубым, или не бежать?…» Они, очевидно, объясняла она себе, отыскали подвал под буфетом, — «оне с Варюшкой в темноте не надвинули, верно, шкафа так, чтобы прикрыть им весь квадрат люка, и поперечная линия одной из сторон его могла обозначиться на глади некрашеного пола,» — они брата ея берут в эту минуту… А если нет, перекидывало ее вдруг в противоположную сторону, — если она ложно истолковывает волнение, замеченное ею на лице этого прибежавшего снизу «глупаго исправника», и его шушукание à parte с тем?… Может быть, напротив, «они там в отчаянии, что ничего найти не могут…» Бежать туда, показать, что этим интересуешься, — не усилит-ли она этим их уверенность, что тот, за кем приехали они, спрятан в доме?… Она и без того уже, казалось ей опять, «слишком много разговаривала с этим жандармом, недостаточно хорошо сыграла роль: ей следовало не разговаривать, а показать самое решительное негодование, что смеют ночью врываться, из-за каких-то безсмысленных подозрений, в дом мирных граждан, к больному старику и беззащитным женщинам…» Да, но они не приняли бы слов ея в уважение, и вышло бы хуже: «они без церемонии ворвались бы в нему, к несчастному…» Нет, итти нельзя, — надо оставаться здесь «гордо и равнодушно», спокойно ждать. А между тем, всплывало снова кипучею волной в голове ея, — а между тем «они теперь его, Володю…»
— С чем это вы сейчас прибежали к этому… господину жандарму? не выдержав, обратилась она со внезапным вопросом в исправнику, очутившись с ним вдвоем в коридоре, в полутьме.
Он тотчас же напустил на себя вид необыкновенно таинственный, выкинул руки вперед, вытягивая рукавчики свои из-под обшлагов, и отчеканил медленно и веско:
— Вы мне позволите не отвечать вам на этот… тенденциозный вопрос, si j’ose m’exprimer ainsi.
— Почему так и что тут тенденциознаго? протянула она с досадливою иронией в тоне.
— La discrétion est le premier devoir de mon état, mademoiselle, объяснил он, склоняя голову несколько набок и быстро, старо-кавалерийским пошибом, сдвигая в то же время каблуки свои, на которых, впрочем, увы! уже не звенело шпор.
— Это одне пошлыя французские фразы — больше ничего! вскликнула Настя вне себя.
Господин Сливников очень оскорбился.
— Позвольте, милостивая государыня, процедил он с ядовитою учтивостью, — выразить вам мое удивление, слыша со стороны женской особы… такия… странныя определения!.. Я имел честь быть принятым у тетушки вашей, la comtesse Lachnitzki… и вообще dans les meilleurs salons de Pétersbourg… и никак не ожидал, чтобы из ваших… pour ainsi dire, уст… Я, впрочем, не считаю себя в праве, прервал он себя вдруг, — заниматься моею… personnalité в эту минуту. Обязанность моя заставляет меня просить вашу сестрицу… mademoiselle Antonine Bouinossof… сделать мне честь принять меня для… для некоторых… Где ея комната? отрезал он, никак не отыскав надлежащаго термина, чтобы выразить, для чего именно нужно было ему видеть «mademoiselle Antonine».
— Сестра моя ложится, если не совсем уже в постели! с неодолимым испугом в голосе ответила ему на это девушка, — ея нельзя видеть!
— Я не имею права в этом сомневаться, возразил он на это с оттенком все той же некоторой ядовитости: — час, действительно, несколько поздний… Но, вы понимаете, le service de l’état avant tout, я вижу себя принужденным…
— Но это не возможно, совершенно не возможно! громко, горячо, не давая ему продолжать, протестовала она.
— С кем это ты споришь, Настя? раздался голос Антонины из-за двери в ея комнату («спорившие» стояли как раз насупротив этой двери).
— С господином исправником… monsieur Сливников, которого ты знаешь… Он непременно для чего-то. хочет тебя видеть… Разве можно этого требовать… от девушки… в такое время? растерянно залепетала ей в ответ сестра.
— Pour service d’état, mademoiselle, жалобною фистулой, для вящшаго убеждения красавицы, счел нужным пропеть в свою очередь исправник, — иначе, vous comprenez, я слишком… je suis trop bien élevé, mademoiselle…
— Вы одни? спросила Антонина.
— То-есть вдвоем, захихивал он:- mademoiselle votre soeur и я.
Она тоже засмеялась за дверями:
— А тот же где, l’oiseau bleu?
— Он пошел вниз… ответила, не договорив того, что просилось ей на язык, Настя.
— А-а!.. Хорошо, погодите, я сейчас сделаю себя презентабельною, к страшному изумлению своему услышала она ответ сестры.
Сливников вскинул победно голову вверх и вытянул еще раз из-под обшлагов свои безукоризненно свежие рукавчики.
Минут через пять ключ щелкнул в замке, дверь отворилась, показалась щедушная фигурка Варюши, с любопытством устремившей свои большие, черные глаза на незнакомаго ей господина, и из глубины только-что освещенной лампою, просторной, наполненной мебелью и представлявшей вообще весьма «комфортабельный» вид комнаты послышались слова хозяйки:
— Войдите!… Bonsoir, monsieur Сливников!
Она полулежала на низкой кушетке, словно вся потонувшая в широких и длинных складках облевавшей ее кашемировой блузы пунцоваго цвета с бежавшим по всем краям ея широким узором à la turque; такого же цвета ленточный бант с длинными концами перехватывал на затылке ея распущенные волосы. Белая, изящная, до локтя обнаженная рука свободно подымалась над опавшим вокруг ея широким рукавом блузы, упиралась на спальныя подушки, лежавшие под головой ея, и на ладонь этой руки опирался в свою очередь ея чуть выдававшийся вперед, словно выточенный подбородок… Она смотрела какою-то «восточною царицей» в этой лежачей, нестесненной позе, в этих ярких цветах и пышных складках: так, по крайней мере, представилось восхищенному исправнику, «блиставшему когда-то» в салоне графини Лахницкой. «Клеопатра, принимающая Антония», пронеслось у него несколько смутным, но приятно защекотавшим его вдруг воспоминанием.
Он быстро направился к ней, расшаркиваясь от самаго порога и широко округляя руки.
— Mademoiselle, j’ai bien l’honneur…
— Mo-onsieur, протянула она преувеличенным тоном французской актрисы.
Она приподнялась слегка и медленно повела на него снизу вверх не то скучающим, не то насмешливым взглядом.
Он стоял теперь пред нею и глядел на нее в свою очередь не то восторженно, не то растерянно, с высоты своего длинного туловища.
— Садитесь же, раз вы здесь, уронила «Клеопатра», видимо тешившаяся его заметным смущением. — Вы желали видеть меня для какого-то… service d’état. Так вы, кажется, сказали?.. Что же вам угодно?
Бедный Сливников окончательно растерялся: в мозгу его никак не слагалось ясного представления, какая именно роль предлежала ему в этом «service d’état».
— Mon Dieu, mademoiselle, промямлил он, — vous comprenez qu’il у а des circonstances…
— Говорите, пожалуйста, по-русски, перебила она его тоном капризного ребенка:- мы ведь с вами не мазурку на бале танцуем…
— Да, вы правы, Антонина Дмитриевна, воскликнул нежданно на это со вздохом, похожим на стон, бывший кавалергард, встряхивая плечами, на которых уже давно отсутствовали рогожки блестящих серебряных эполет, — время счастливых мазурок для меня навек миновало; я здесь по должности… je ne suis que l’esclave d’un triste devoir…
И, проведя себе рукой по волосам, он эффектно опустился прямо против нея на стул, стоявший рядом с валиком кушетки, в который упирались ея, вдетыя в крохотныя туфли, обнаженныя ноги, и так и замер вдруг в страстном созерцании их. Глаза у него заискрились, как у старого кота пред куском курятины.
Она, не смущаясь и не отдергивая этих выступавших из-под края блузы нежно белых, узеньких, породистых ног, чуть-чуть охваченных кругом меховою темною оторочкой ея пунцово-атласных «mules», застукала ими как бы нетерпеливо по валику:
— Вы мне все же не объяснили, в чем состоит теперь этот ваш «devoir?»
Он хотел ответить… но только руками развел.
— Ваша светскость не решается выговорить роковаго слова, засмеялась она своим холодным, ироническим смехом; так я вам скажу сама. Вам нужно у меня… как это говорится?.. обыск сделать?
Исправник прижал стремительно обе руки ко груди:
— Mais pas du tout, mademoiselle, вы ошибаетесь… Я, во всяком случае… мне ничего подобного не предписано…
— Пожалуйста, можете! молвила она на это, будто не слыхав его возражения и все также лежа с закинутыми за голову руками. — Варя вам даст мои ключи, ищите! Je vous défie найти что-нибудь у меня: я ни сама писать, ни получать писем терпеть не могу, а когда получаю — рву, прочитав…
— Я вам верю, Антонина Дмитриевна, верю! поспешил заявить он, наклоняясь с места чуть не до самых туфель ея («сейчас бы их долой, а губами к этой peau rose — и не оторвался бы, кажется, до смерти! » проносилось в голове господина Сливникова в эту минуту).
Но вдруг он невольно приосанился и насторожил уши:
— А еслиб у меня были… еслибы мне вздумалось держать у себя… чьи-нибудь бумаги, говорила «Клеопатра» с каким-то загадочным подчеркиванием и разстановкой, — неужели вы думаете, что я… не успела бы их скрыть, уничтожить… сжечь наконец, прежде чем вы или этот ваш голубой господин догадались бы притти искать их у меня?
— Сжечь? повторил совершенно безсознательно исправник, — где?
— А хоть бы вот тут! медленно проговорила она, ленивым движением руки указывая на печь со створчатыми медными заслонками, подле которой стояла ея кушетка. — Вы разве не слышите, что здесь гарью пахнет? спросила она его чрез миг с тем же загадочным выражением на подергивавшихся злою усмешкою губах.
Он недоумевая глядел на нее… Гарью, и даже именно жженою бумагой, пахло действительно, казалось ему, даже казалось, что он это почувствовал, как только вошел в комнату… Но, «еслиб это была правда, неужели бы она решилась первая, так открыто и смело…»
Настасья Дмитриевна, вошедшая вслед за ним и с мучительною тревогой прислушивавшаяся к этому разговору из глубины комнаты, встретилась в эту минуту взглядом с глазами Вари. Девочка стояла в углу, за спиной исправника, и указывая ей быстрым движением опущенных век на две чугунныя вьюшки, вынутыя из трубы и лежавшие на полу за выступом печки… Сомнения не оставалось: Володины мешки сгорали в эту минуту за этими притворенными медными заслонками… Настасья Дмитриевна, со внезапным порывом. подбежала к сестре, схватила ея руку и крепко, судорожно сжала ее.
Та мельком оглянула ее, и в мимолетной усмешке, скользнувшей по ея губам, сказалось обычное ей высокомерное, чтобы не сказать презрительное, выражение.
— Вы видите, как сестра моя довольна много, monsieur Сливников? обратилась она тут же к нему.
— Я вижу, что вы ужасно любите мистифировать вашего ближняго, широко засмеялся он на это, решив внутренно, что «прелестная красавица» тешится и даже несколько кокетничает с ним.
— Вы думаете?..
И, не ожидая ответа, она, с капризным laisser aller светской женщины, перекидывающейся от скуки с предмета на предмет в беседе с неинтересным гостем, перебила себя новым вопросом:
— Скажите, пожалуйста, как мог такой человек, как вы, попасть в исправники?
Сливников так и просиял (он, разумеется, понял ея слова в самом лестном для себя смысле,) и, отблагодарив ее за любезность нежно умиленным взглядом, взъерошил волосы нервною рукой и вдохнул из самой глубины легких:
— Hélas, mademoiselle, я сам часто делаю себе этот вопрос… Mais que voulez vous, — la fatalité! Я был молод, мое положение, чад некоторого успеха в свете, и… puisqu’il faut tout avouer, примолвил он с неподражаемым пафосом, — и… заблудшия женщины меня потеряли…
Антонина Дмитриевна привскочила на своей кушетке, спустила ноги, подалась. лицом прямо к его лицу:
— Как вы сказали: кто вас потерял, какия женщины?.. И, не выдержав, так и покатилась со смеху…
Бывший гвардеец чуть не свалился со своего сидения. Он не ожидал этого безцеремоннаго, этого оскорбительного смеха, — он так мало ожидал его в эту минуту… Все лицо его запылало, губы задрожали. Неведомо, что нашел бы он ответить «дерзкой особе», если бы в этот самый миг гул выстрела, внезапно раздавшегося в нижнем этаже дома, не поразил слуха всех бывших в комнате…
— А-а! безотчетно крикнули в перепуге обе сестры…
Настя кинулась со всех ног в коридор. Исправник, опрокинув впопыхах два стула, сверкая не то злобно, не то растерянно блуждавшими глазами, понесся стремглав за нею.
— Куда вы, куда, сударыня?.. нельзя, я не могу позволить! кричал он, догоняя ее и схватывая за руку.
Она с негодованием вырвала ее.
— Пустите меня… пустите… вы с ума сошли!..
— Нельзя, говорю вам, нельзя… я не дозволяю!… Сотский! наскочил он в азарте на злосчастного мужика с бляхой, который ни жив, ни мертв, с побледневшим как полотно лицом, продолжал все так же стоять у перил со своим огарком, — ты мне жизнью своей и детей твоих ответишь, если кто-нибудь выйдет отсюда без моего приказания!…
И он чуть не кубарем, путаясь и цепляясь каблуками за ступени, полетел вниз по лестнице.
X
Настасья Дмитриевна не ошиблась в первом предположении своем: тайник брата ея был открыт маленьким человеком в сибирке (это был один из самых бойких московских «агентов», действительно выследивший нашего «пропагандиста» от самой Москвы и успевший о прибытии его в Юрьево дать знать верст за восемь в уездный город находившемуся там по случаю начавшихся в губернии арестов жандармскому полковнику,), — открыт по следу, оставленному подошвами ея и Варюши на слое пыли, покрывавшей пол буфетной, и по продольной щели люка, выглядывавшей из-под шкафа… Об этом обстоятельстве и прибежал наверх Сливников известить жандармского штаб-офицера. Тот, осмотрев место, тотчас приступил к делу; велел отодвинуть шкаф, поднять люк за открывшееся кольцо его и, наклонившись сам над зачерневшею пред ним глубиной подвала, направил в нее свет своего фонаря… Из глубины этой в тот же миг раздался выстрел…
Когда наш, глубоко уязвленный сестрами Буйносовыми, исправник влетел в дверь буфетной, он в первую минуту едва мог дать себе отчет в том, что совершалось пред ним. Со двора в окно, с грохотом сабли и звоном стекла, посыпавшегося из сорванных рам, стремительно влезал на звук выстрела оставленный там для наблюдения жандарм. Полковник, все также держа в руке свой простреленный, но не погасший фонарь, стоял над отверстием подвала рядом с Фурсековым, светившим кому-то вниз большим экипажным фонарем в одной руке и зажженным огарком в другой. Снизу из темени подвала доносился гул какой-то борьбы, глухие возгласы и тяжелый хрип ускоренных дыханий.
— Гляди, что-б он в тебя… коротко, не договаривая, остерегал сверху полковник.
— Не выпалит, ваше всбл… за руки держу, отвечал снизу голос.
— Держи! кричал Фурсиков, быстро передавая фонарь свой и огарок подоспевшему со двора жандарму и готовясь сам спуститься в подземелье с развязанным кушаком своим в зубах.
— Оставь… сдаюсь! послышался из подвала другой голос.
— Как отняли, так и сдаешься, ответил на это добродушный солдатский смех. И из подвала поднялась до пояса по лестнице бравая фигура другаго служиваго в жандармской форме, прыгнувшего туда прямо, помимо этой лестницы, едва успел раздаться выстрел.
— Ривольвер ихний извольте получить, ваше… доложил он, протягивая оружие начальнику и принимая веревку из рук сыщика. — Связать прикажете? обрывисто и понижая голос спросил он чрез миг.
— Выходите! молвил вместо ответа штаб-офицер, наклоняясь в отверстию.
Фигура служиваго исчезла, и вместо него, медленно подымаясь по ступенькам, показался бледный как смерть «пропагандист», порывисто переводя дух сквозь судорожно стиснутые зубы, злобно сверкая глазами, неестественно бегавшими по сторонам.
— Обыскать… может нож… или что… подшепнул как бы в виде вопроса Фурсиков на ухо полковнику.
Он, не ожидая разрешения, подскочил в Буйносову и как-то очень быстро и ловко провел сзади руками по обеим сторонам его туловища от плеч и до сапожных голенищ, запустив по пути эти рук и в карманы (оказавшиеся пустыми) его жакетки, плачевно изодранной в пылу единоборства… и, также быстро выхватив переданный им в руки жандарма зажженный огарок, кинулся с ним светить оставшемуся в подвале товарищу:
— Гляди, Лазарев, шептал он, ложась грудью на край люка и опуская свой светоч в отверстие на всю длину руки, — не подвинул-ли он где чего… Кирпич ощупай… может где вынут…
— Ваша фамилия? коротко, для формы, спрашивал между тем арестованного штаб-офицер.
— Не желаю отвечать, резко ответил на это тот.
— Ах, батюшки-светы, барин наш молодой! визгнула в то же время какая-то женщина у двери, выходившей в коридор.
— Что за особа? вскинулся с места безмолвный до сих пор исправник Сливников, находя нужным заявить и о своем усердии. Он кинулся было за нею…
Но «особа» — это была старуха Мавра, выбежавшая стремглав на шум выстрела из комнаты старика Буйносова, — успела уже исчезнуть во мраке коридора…
Охая и вздрагавая с испуга, вбежала она теперь обратно в «босветную», где больной, разбуженный и встревоженный тем же выстрелом, лихорадочно метался в своем кресле.
— Qu’est ce qu’il у а?… что за шум… кто стрелял тут? забормотал он;- вы оставили меня одного… Настя где, ma fille? говорил он озираясь, — где барышня?..
— Не знаю, батюшка, ничего не знаю, заголосила баба в ответ, — не видала… Стало, и их забрали…
— Кого?.. кого «забрали»?.. Что ты говоришь? вскликнул старик, затрясшись весь и ухватываясь костлявыми пальцами за ручки кресла.
— И ума не приложить, кормилец, что у нас тут деется! Народу понаехало — страсть! Полиция, жандары, видать… И с барчуком с нашим, с Володимером Митричем…
— С Вольдемаром, с моим сыном! перебил ее барин:- жандармы, говоришь ты, привезли? Жандармы!…
Он тяжело, судорожно перевел дыхание, примолк на миг, как бы соображая
— Ils l’ont pris, — c’est cela!… Так должно было кончиться, je l’avais prévu depuis longtemps…
Голос его оборвался. Он разсуждал громко с самим собою, примешивая, по обыкновению, французские фразы к русской речи, болезненно мигая отяжелевшими веками и растерянно уставившись на свою толстую собеседницу…
— Доподлинно доказать этого не могу, батюшка, объясняла она ему тем временем:- привезли, стало, их, аль сами они были тут попрятамшись, а только я своим глазам видела: они сами и есть, из подвала, что под столом в буфетной, изволите знать, — гляжу, по лестничке оттедова подымаются, Володимер Митрич наш, значит… А их тут сичас жандар, аль какой там другой из ихних, — потому дым и тёмно, хоша фонари у них, так комната-то глубокая, сдали не различить, — только он его, голубчика моего, за рученьки, за ноженьки… вязать знать хотел… Я тут сичас и убегла со страху, всхлипнула в заключение Мавра, жалостливо качая головой.
Глаза старого «кавалера посольства» мгновенно блеснули искрой:
— И он, Voldemar, выстрелил в того, кто наложил на него руку?
— И, что вы, барин, не стреляли они, не, чего Бога гневить!… Разве в подвале стреляли… потому оттедова дым шел… а чего не видала — не могу сказать…
— Il а voulu же tuer, le malheureux, лепетал про себя Дмитрий Сергеевич, — il а songé à l’honneur de son nom… Un Буйносов «на скамье подсудимых», comme ils disent а présent! Смерть лучше, да, — cela aurait mieux valu… Он жив? как бы безсознательно спросил он вслух.
— Живы, батюшка, живы, насчет этого не извольте безпокоиться! Говорят. Сама слышала: «Не хочу, мол, говорят, отвечать»!… Громко так выговорили, в голос… А уж что им отвечать требуется — не могу доподлинно доложить, не дослышала…
Голова старика изнеможенно упала на грудь:
— Они привезли его теперь сюда pour le confronter avec sa scoeur, с Настей… Elle а toujours partagé ses idées subversives… Они и ее возьмут, — ils me la prendront… Ah! c’est le dernier coup!… вырвалось у него стоном.
Мавра подбежала к нему:
— Не извольте убиваться, батюшка-барин, может Бог даст…
Он повелительным движением руки заставил ее замолчать и повел кругом себя долгим взглядом неестественно расширившихся вдруг зрачков. Внутри его словно созревало в эту минуту какое-то важное, крупное решение…
— Assez souffrir! проговорил он наконец чуть слышно, и, обращаясь к Мавре:- ты ступай, ступай опять туда! сказал он, — и оставайся пока… ну, пока они там совсем… Ты мне не нужна, понимаешь?
Она недоумевая поглядела на него. Ее так и подмывало бежать опять на зрелище происходившего в буфетной, но она боялась «барышни», строго наказывавшей ей не покидать недужнаго.
— А как если вам что потребуется, барин? нерешительно проговорила она.
— Ничего мне не требуется; ступай! Я… я спать буду…
— Разве барышню отыскать пойду… Спросить их…
Он замахал опять руками и чуть не плачущим голосом:
— Не нужно, крикнул он ей, — никого мне не нужно, говорят тебе, ни тебя, ни барышни… Я, понимаешь, я покою… я спать хочу…
Баба помялась на месте — и вдруг широко осклабилась:
— Может, выкушаете… на сон грядущий? не то лукаво, не то таинственно подчеркнула она.
Глаза его внезапно так и запрыгали, губы судорожно затряслись:
— А у тебя… есть? прошептал он, подмигивая.
— На шкалик осталось… С моим удовольствием, примолвила она, выходя за перегородку и, повозившись там с минуту, вынесла на подносе большую рюмку светлой влаги.
Он схватил ее дрожащими от жадности руками, пригубил, сморщившись, будто от какого-то гадливаго ощущения, и торопливо опрокинул затем себе в горло.
— Ну, вот… вот теперь и согрелся, заговорил он, гладя себя рукой по груди, с блаженным видом:- теперь я усну… крепко усну, засмеялся он каким-то странным смехом. — Прощай, Мавра, спасибо!…
Он приткнулся головой в подушке и закрыл глаза.
Мавра постояла, постояла над ним, — он оставался недвижим.
«Должно, започивали в самделе», решила она, «потому ежели теперича и сына у них родного забрали, так это они вполне чувствовать не могут; потому все, почитай, как не в полном своем разсудке,- и как если им, значит, во время свою плепорцию отпустить…»
Разсуждения своего она до конца не довела и, скинув для большей предосторожности стоптанные башмаки свои, которые сунула тут же под ближайшее кресло, поспешно понеслась босиком в коридор, пугливо прижимаясь во мраке к стенке и со страстным любопытством направляясь на свет, слабо выбивавшийся из буфетной.
Туда только-что вошло теперь новое лицо: невысокаго роста молодой человек, лет двадцати восьми, с жиденькими белокурыми волосиками на кругленькой головке и золотым pince-nez на вздернутом к верху пуговкой носике. Это был товарищ прокурора, Тарах-Таращанский (товарищи по Училищу Правоведения называли его «Трах-Тарарах»,), заигравшийся в ералаш у председателя Управы, в городе, и потому несколько опоздавший своим прибытием (он вместе с жандармским полковником состоял членом той же особой коммиссии по политическим делам и извещен был им своевременно об имевшем быть в Юрьеве арестовании).
Он тем более, казалось, старался придать внушительности своей наружности, чем менее дано ему было от природы. Он глядел надменно сквозь свои оптические стекла, и все лицо его имело такое выражение, будто он говорил себе в это время: «Ах, как здесь скверно пахнет»!
В расположении духа он был сквернейшем: во-первых, проиграл у председателя пять робберов сряду, а, во-вторых, выходя из тарантаса, запнулся высоким каблуком о подножку, упал и несколько зашиб себе коленку.
— Тут у вас сам чорт ногу переломит, говорил он фальцетом, фыркая и морщась, Фурсикову, выбежавшему на шум его экипажа встречать его в сени с огарком в руке. — Что, накрыли? коротко и как бы презрительно кинул он ему вопрос.
Агент передал ему обо всем происшедшем.
— Так!… Где-жь это у вас там? Проведите! произнес он повелительным и скучливым голосом.
Он вошел, прихрамывая, в буфетную, не протянул, а сунул, не размыкая пальцев, всю руку свою в руку жандармского штаб-офицера, тут же отдернул ее и проговорил сквозь зубы: «вы без меня уже все покончили, кажется», закинул голову в сторону арестанта, которого один из жандармов держал за локоть.
— Это что за живыя кандалы! грозно крикнул он вдруг:- прочь руки!
Ошеломленный служивый поспешно вытянулся, пристегнув по форме эти руки во шву своих брюк, и вопросительно покосился в сторону своего начальника.
Полковниу только чуть-чуть поморщился.
— Господин Буйносов? спрашивал между тем арестанта, разглядывая его с любезною, словно поощрительною улыбкой, товарищ прокурора. И тут же:- Вы, впрочем, нисколько не обязаны отвечать, поспешил он прибавить, — дело следствия уяснить и определить вашу личность.
Он отошел опять в полковнику и проговорил скороговоркой:
— Ничего не нашли при нем?
— Были, по всей вероятности, у него прокламации и эти их книги, отвечал вполголоса тот досадливым тоном, — но это, кажется, успели уничтожить… У него тут две сестры, пребойкия, повидимому, девицы. Я просил господина исправника понаблюсти за ними, пока я тут… распоряжался. Но, кажется, поздно. Он сейчас передавал мне: по его мнению, оне все сожгли в печке пред тем, как он вошел к ним. Он слышал, входя туда, запах жженой бумаги…
Таращанский разсмеялся, словно ужасно обрадованный:
— Само собою! Что же вы думаете, все эти лица глупее нас с вами, полковник? проговорил он почти громко.
Сливников, вертевшийся около разговаривавших, поспешил заявить в свою очередь, таинственно наклонясь к его уху:
— Un petit обыск у этих девиц ne serait pas à dédaigner, monsieur le substitut, подчеркнул он, считая нужным дать понять, что мне-мол, видите, известно даже то, как называется во Франции товарищ прокурора: — ce sont des personnes fort délurées, et même très insolentes, промолвил он, напирая (очень уж он чувствовал себя оскорбленным этими «девицами»).
— Вы же сами сейчас говорили полковнику, что эти «девицы» успели уже все сжечь, пренебрежительно ответил ему Таращанский, не глядя на него и вертя вокруг пальца шнурком своего pince-nez, — чего же там еще искать!.. И как это вы все, господа, любите безполезно усердствовать! проговорил он вдруг на манер сентенции: — арестуют теперь эту молодежь десятками по всем углам России, и у всех одно и то же находят: те же прокламации, та же Сказка о четырех братьях… Возы этого добра в Москву навезли. Лишний экземпляр вам что-ли нужен?..
Он пожал плечами, прищурился на молча внимавшее ему серьезное лицо пожилаго штаб-офицера и пропустил как бы в специальное назидание его:- Раздули все это юное фантазёрство в государственный заговор и…
Громкий голос арестанта не дал ему договорить:
— Что же вы, долго меня на ногах держать будете? насилованно грубо говорил он:- я устал, спать хочу.
— Вас отвезут сейчас спать в город, строго проговорил ему на это жандармский полковник.
— Оформить, действительно, можно будет там, завтра, одобрительно кивнул на это товарищ прокурора, разчитывавший застать партнеров своих еще в сборе у картежника-председателя.
Шум спора, торопливый топот чьих-то шагов за раскрытыми дверями буфетной прервали его еще раз.
— Это оне, вскликнул Сливников, — malgré ma consigne!..
Он кинулся в коридор.
— Что там такое? досадливо уронил Таращанский:- еще какой-нибудь избыток официального усердия!..
И он, вздев на нос pince-nez и вскинув голову вверх, отправился за исправником.
Он увидел его, раскидывающаго в волнении руками, лицом к лицу с молодою особой, казавшеюся не менее взволнованною, чтобы не сказать раздраженною, чем он сам. Мужик-сотский, все с тем же перепуганным видом, освещал ея бледное лицо, держа высоко над головой своей облепивший ему все пальцы стеарином огарок.
— Я не могу… я не хочу, наконец, говорила она вне себя, — оставаться там далее под стражей… Я не арестантка, я у себя в доме, имею право на полную свободу моих действий… Да, я насильно вырвалась оттуда, я оттолкнула вашего сторожа… и сбежала сюда… Что же, вы за это меня колесовать будете? вскрикнула она в заключение вызывающим тоном и сверкая влажными от проступавших на них слез негодования глазами.
— Mais permettez, mademoiselle, восклицал в свою очередь исправник, продолжая разводить руками, — вы понимаете, ma consigne…
— Позвольте! визгливо перебил его голос господина Тарах-Таращанского, и сам он выступил вперед. — Я имею честь видеть одну из… из хозяек этого дома, не правда-ли? обратился он к Настасье Дмитриевне;- я здесь представитель прокурорской власти, сударыня, и в этом качестве обязан выслушать… и удовлетворить всякое ваше… законное требование. Что вам желательно?
— Мне желательно, все так же пылко ответила она, — свободно пройти к больному отцу… к себе в комнату, наконец… А господин исправник поставил на верху у лестницы своего сотского и приказал никого не пускать оттуда…
— Mademoiselle, je ne fais pas de l’arbitraire, горячо протестовал Сливников, — я только исполнял приказание, данное мне господином пол…
— Позвольте! не дал ему договорить опять тот же фальцет. И низенький «представитель прокурорской власти» глянул снизу вверх на длинного исправника, как будто хотел его тут же спалить молнией своего взгляда.
Сливников, действительно, как бы оторопел весь… Видимо довольный произведенным впечатлением, Tapaщанский отнесся снова в девушке:
— Я не нахожу возможным одобрить образ действий господина исправника в настоящем случае, но, великодушно примолвил он, — смею думать, что он при этом руководился соображениями гораздо более гуманнаго, чем, так сказать, чисто полицейского свойства. Формальности службы заставили нас всех съехаться сюда для арестования одной личности… Я считаю безполезным называть ее… И зрелище этой процедуры не могло, конечно, доставить вам особенного удовольствия…
— И ее арестовали… эту личность? поспешила и едва была в силах проговорить она.
— Повидимому.
— Что это значит? удивленно спросила она, глядя на него во все глаза.
Он чуть-чуть усмехнулся:
— Арестованный назвать себя не пожелал.
«Я так и знала», пронеслось в голове Насти: «он не сказал своей фамилии; есть, может быть, надежда»…
— Скажите, вдруг вспомнила она, — кто стрелял здесь, — я слышала сверху, — он?
— Само собою, небрежно промолвил на это представитель юстиции, оглянулся и, видя, что сконфуженный исправник ушел опять в буфетную:- Это не должно безпокоить вас, добавил он. — выстрел не имел последствий, и мы обойдем вероятно и вовсе этот эпизод в нашем протоколе… А бумаги его вы сожгли? так и ошеломил он ее нежданным вопросом.
Она вся в лице переменилась, вздрогнула…
Он ухмыльнулся уже со всей высоты своего величия:
— Я, надо вам сказать, вообще всему этому не придаю никакого серьезного значения!…
Вышедший в коридор в эту минуту штаб-офицер притронулся к его локтю. Таращанский обернулся и отошел с ним в сторону.
— Я свое кончил, Валериан Петрович, сказал полковник, — и увожу сейчас арестанта. Если бы вы с вашей стороны сочли нужным произвести дальнейшее дознание в этом доме…
— Никакого! отрезал тот:- я бы девять десятых и тех, которые у нас сидят, отпустил на все четыре стороны, а не то что-б увеличивать их число…
Штаб-офицер мотнул головой, как бы говоря: «Это ваше дело»! и отправился распоряжаться своим…
XI
Кто-то в то же время дернул растерянную Настасью Дмитриевну сзади за платье.
Она быстро обернулась и увидала Мавру… Толстая баба вся тряслась, тяжело переводя дух…
— Что такое?… зачем ты здесь?… что батюшка? пробормотала девушка со внезапным замиранием.
— Не знаю, барышня, что и сказать, выговорила та чрез силу:- тёмно у них… и голосу не подают…
— Что значит «не подают»? Он спит?
— Не могу доподлинно сказать, матушка-барышня, потому вошла я к ним сичас — тёмно, смотрю, а сами видели — лампа у них горела… «Барин, говорю, а барин»!… а они голосу не подают. Я тут очень спужалася и побегла вас искать…
— Он спал, да, я видела… и у него горела лампа… Погасла как-нибудь, верно… Я говорила тебе не оставлять его… зачем ты ушла?… обрывались слова у Насти, пока она, не теряя времени, беглым шагом неслась в темную глубину коридора, по направлению к девичьей, чрез которую был ход в спальню больнаго.
— Сами они послали меня сюда, матушка, объясняла Мавра, поспешая за нею, — потому, как здесь выпалили, они мне: «Поди сичас, узнай», говорят… И вдругорядь посылали опять, после того, значит, когда я им про барчука, про Володимира Митрича докладывала…
— Ты ему сказала про брата?.. Господи!.. Разве не могла ты понять, что не следовало этого говорить ему!..
— А почем мне понять, барышня! Кабы вы приказывали, али что, а то, сами знаете, баба я темная, где мне разсудку занять… И ничего от эвтаго от самаго, что я сказала, вреда им не случилося, ей-же ей, говорю… «Ступай, говорят, опять туда, а я спать хочу,» — только всего и сказали они на этто…
В глубокой темноте вошли оне в девичью.
— Тут на лежанке коробка со спичками была, сказала девушка, — сыщи скорей!.. Шандал у него за перегородкой на комоде стоит…
И с нетерпеливою тревогой, с нестерпимо бившимся сердцем вошла сама, не ожидая, в его комнату, добралась ощупью до этого комода, судорожно ухватилась за попавшийся как-то сразу под пальцы ей шандал и проговорила полугромко — не испугать-бы, если спит:- «Папа»!..
Отзыва не последовало.
Она сдержала дыхание, судорожно насторожила ухо… «Папа»! крикнула уже она теперь…
— Мати Пресвятая Богородица, спаси нас! визгнула в свою очередь на этот крик Мавра, роняя из рук коробку спичек, с которою пробиралась к барышне.
Она кинулась подымать их с полу… Но дрожавшие пальцы только безсильно тыкались о шероховатыя половицы…
— Давай же, давай скорее огня! задыхающимся голосом взывала в ней меж тем Настасья Дмитриевна.
Она чиркнула об пол попавшуюся ей наконец под руки спичку, поднялась с нею. приложила к светильне, которую протягивала ей барышня…
Девушка выбежала с загоревшеюся свечей за перегородку.
Первым делом кинулись ей в глаза блеснувшие от света чуть не под самыми ногами ея осколки стеклянного матоваго колпака лампы, каким-то непонятным в первую минуту образом свалившейся с довольно широкой деревянной колонки, на которую она была поставлена… Колонка эта, как уже было упомянуто нами, стояла в одном из передних углов комнаты, рядом с окном, выходившим в сад, и за самым креслом больнаго, помещавшимся у этого окна. Взгляд девушки устремился на угол спинки этого кресла, в котором так привыкла видеть она потонувший в глубине большой подушки тонкий профиль старика-отца… Угол был пуст теперь, подушка лежала на сидении, наполовину свесившаяся вниз, — а внизу, у ножки кресла…
— Папа! крикнула она еще раз, бросаясь со свечей к тому чему-то невообразимо страшному, что увидела она тут, упала на колени, низко наклоняясь лицом в полу, простирая руки вперед…
— Мавра, ножницы… нож… скорее… разрезать! простонала она…
Баба метнулась к ней, наклонилась в свою очередь и отпрянула в невыразимом ужасе;
— Царица Небесная, покончили себя!.. Матушка-барышня, чтобы нам с вам в ответ не попасть! Полицея тут, жандары… Звать надо, людей звать скорее…
И, полоумная от объявшего ее страха, она выскочила из комнаты в коридор, голося:
— Кормильцы, родимые, спасите… со старым барином несчастие!..
Из буфетной в эту минуту выводили арестанта. Она прямо ринулась к нему:
— Сердечный ты наш, голубчик сизый, ведут тебя в темницу темную, за семь замков железныих, хоша бы дали тебе, младу вьюноше, напоследях с отцом родныим проститися!..
— Чего ты причитаешь, старая, что там случилось? перебил ее, быстро подходя, жандармский полковник.
— Не моя вина, батюшка, ваше сиятельство, видит Царица Небесная, не моя! заголосила она в новом перепуге,- сами они меня погнали…
— Кто погнал, куда? говори толком!
— Барин, генерал наш, сюда послали, когда палить тут стали, значит…
— Ну, и что же?
— А пока я тут в колидоре стояла, они, остамшись одни…
— Ну?…
— И сказать не смогу, ба-атюшка… страшно! истерически зарыдала она: там… над ними…. — барышня, Настасья Дмитриевна, убиваются…
Арестант, бледный как смерть, обернулся к штаб-офицеру; он сразу понял все:
— Слова ея значат, что отец мой лишил себя жизни, неестественно резко зазвенел его голос:- я хочу взглянуть на него!…
— Извольте! качнул головою тот.
— Еще не поздно, может быть, помочь можно, вскликнул товарищ прокурора, двигаясь первый с места:- куда итти? ведите! обратился он к Мавре. — Да огня давайте сюда побольше!…
— Quel drâ-ame, monsieur le substitut! вскидывая длинныя руки свои вверх, трагически протянул, шагая за Таращанским, исправник Сливников; на нем лица не было и губы его тряслись.
— Лазарев, ступай, можешь понадобиться! отдал полугромко приказание полковник одному из жандармов.
Все быстро направились в «месту пронсшествия»…
Настасья Дмитриевна стояла на коленях, поддерживая приподнятую ею с полу бездыханную голову отца. Он был еще совсем тепел, но надежды у нея не оставалось: жизнь — это было для нея очевидно, — безвозвратно покинула его… С перваго же взгляда стали ясны для всех условия, при которых мог он осуществить свое гибельное намерение. На стороне окна, ближайшей в креслу, в котором он проводил ночи, вбит был в стену большой гвоздь, о который обматывался толстый снурок подъемной сторы, никогда не спускавшейся на этом окне (недужный, просыпавшийся обыкновенно с зарей, любил глядеть на первую игру лучей солнца, восходившего прямо против него, в вершинах и прогалинах сада). Двойной конец этого снурка спускался до высоты ручки кресла и на разстоянии вершка от нея. Старик, по всем признакам, притянул в себе этот конец, сложил его в петлю, всунул в нее голову и рванулся всем телом со своего сидения вниз… От размаха откатившееся назад кресло ударилось в стоявшую за ним тумбу и свалило толчком стоявшую на ней ламцу, а снурок так оттянуло к низу, что голова кочти «асалась пола… Когда, покинутая перепуганною Маврой, Настасья Дмитриевна, с тою сверхъестественною мускульною силой, которая является у самых слабых существ в минуты великих опасностей и безумного отчаяния, приподняв на половину одною рукой рухнувшее наземь тело, вырвала другою из стены самый гвоздь, с которого спускался роковой снурок петли, и распустила ее, отец ея не подавал уже и признака жизни…
— Кончено! проговорила она теперь с каким-то потрясающим спокойствием, почти безсознательно обводя взглядом толпу собравшихся вокруг нея пришлых, чуждых ей лиц.
Никто из них не нашелся ответить в первую минуту. Слишком сильно было впечатление, слишком поразительна это зрелище…
— Помогите… поднять, проговорила она, осиливая себя.
Служивый жандарм, которого звали Лазаревым, выступил вперед.
— Не трогай! повелительно крикнул раздраженный голос.
И Владимир Буйносов, с перекошенным лицом, кусая губы и сверкая взглядом, протеснился к сестре:
— Держи крепче за затылок, обрывисто выговорил он, подходя к мертвому и ухватывая сам его под колени.
Но бодрость изменила девушке,- она пошатнулась… Сливников, забывая свои «обиды», кинулся к ней:
— Permettez moi de vous remplacer, mademoiselle!..
Тело перенесли на диван.
Глубокое безмолвие стояло кругом. Никто повидимому не знал, что ему делать далее…
Товарищ прокурора, как бы исполняя какую-то особую формальность, подошел к трупу со свечей в руке, освещая деревеневший уже лик и стеклянно-мутные, страшно выкатившиеся из-под век яблоки глаз…
— Глаза бы вы ему закрыли! шепнул словно сердито арестанту пожилой штаб-офицер, морщась и оттягивая себе усы до боли.
Молодой человек, машинально повинуясь, наклонился над этим страшным лицом, протягивая к нему дрожавшую руку… Рука сестры предупредила его: она опустила веки мертвеца, прикрыла их ладонью и как бы замерла вся при этом.
Она очнулась чрез миг, взглянула на брата безконечно-скорбным взглядом и, в неудержимом порыве, кинулась ему на грудь.
— Володя, прошептала она с прорвавшимся рыданием, — не забывай, на чью совесть должно пасть это!..
XII
Да как же не любить-с, сами изволите разсудить: Алимпиада Самсоновна — барышня, каких в свете нет…
Островский. Свои люди, сочтемся.
На другой день после переданного нами читателю, часу в одиннадцатом утра, у Антонины Дмитриевны в комнате ея, в мезонине, шел живой разговор со стоявшим пред нею рослым, чуть-чуть дородным, красивой наружности мущиной лет тридцати двух, с небольшою русою бородкой, подстриженною щеткой, и огромными, мужицкими, руками, выпиравшими из его лиловаго цвета шведских перчаток. Одет он был безукоризненно, в сплошной, темно-серый летний костюм; синий атласный галстук заколот был ценною черною жемчужиной величиною в ноготь; венские ботинки из желтой юфти обували его огромныя, как и его длани, ноги… Стоял он по привычке к вечному движению, не дозволявшей ему и четверти часа усидеть на месте…
— И, сделайте милость. говорил он, — не безпокойтесь ни о чем. Все будет, можете поверить, сделано прилично и хорошо… Если сестрице вашей, Настасье Дмитриевне, уж непременно этого требуется, мы можем счесться с нею после… А теперь уж позвольте мне все это взять на себя… Почитаю, так сказать, своим долгом… заранее, подчеркнул он со страстным взглядом по ея адресу, и тут же покраснел по самые волосы.
— Можете, протянула она в ответ с легкою усмешкой…
Она полулежала в кресле с закинутыми за затылок руками и глядела на него в упор своими прекрасными аквамариновыми глазами. — Знаете что, Пров Ефрем… Нет, перебила она себя, смеясь, — а никогда не привыкну к этому вашему имени!…
— Мудреное, действительно, усмехнулся и он, но брови его слегка повело: — на латинском языке значит хороший человек… Такой я и есть, могу сказать по истине, промолвил он уже совсем весело, — таким и здешний народ меня прозвал, — может, сами слышали: «строг, говорят, а справедлив»…
— А вы бываете, и точно, «строги?» спросила она, прищурясь и пристально воззрясь в него опять.
— Случается… С вами никогда не случится! воскликнул он неожиданно, с сияющим от внезапного прилива счастия лицом.
— Я и не позволю, медленно и холодно возразила она на это.
Проф Ефремович Сусальцев в свою очередь теперь пристально устремил на нее свои большие карие глаза. «Посмотрел бы я, как бы ты не позволила, кабы мне вздумалось!» словно сверкнуло на мгновение в этих глазах. Но он как бы тут же устыдился своей мысли и несколько смущенно промолвил:
— Вы, кажется, о чем-то начали было, Антонина Дмитриевна?
— Да, я хотела… Вы будете очень рады?
— Чему-с? изумился он.
— Повезти меня с собою в город… Ведь вам туда нужно?…
— Нужно, какже… насчет гроба и прочее… И вы со мною желаете прокатиться? Прелесть вы моя неописанная!…
Он схватил ея руку и жадно прильнул в ней губами.
— Да, к похоронам нужен траур, а у меня ничего черного нет… А, главное, уехать хоть на несколько часов ото всего этого, примолвила она со внезапным выражением отвращения на лице: — я мертвых, как ребенок, боюсь… мне везде слышится будто запах трупа…
Она вздрогнула:- я заболею непременно, если это должно продолжаться более суток…
— К чему же тянуть, помилуйте; завтра, в одиннадцатом часу, свезем на кладбище.
— Затруднения могут быть, говорят: ведь он не своею смертью умер…
— Будьте покойны: затруднения — побоку; имелись в виду — и устранены. Такой случай вышел благоприятный. Ночевал я в городе, на фабрике… На самом выезде она у меня, как знаете… Встаю я всегда рано, а тут так случилось, что, за счетами, да перепиской, и вовсе не ложился. Вышел на заре голову несколько освежить. Иду по шоссе, гляжу, в город тарантас едет. Знакомый господин, вижу, товарищ прокурора Тарах-Таращанский. «Откуда?» спрашиваю. Он мне тут и объяснил про ваш здешний… камуфлет… Очень я, знаете, обезпокоился за вас, и решил тотчас же сюда ехать; а между тем, в предвидении неприятностей, выспросил у него все, что и как, относительно вот этого самаго обстоятельства, что «неестественною смертью», как вы говорите… Он, Тарах этот, барин, знаете, очень легонький, — уж такая, должно быть, у всех у них порода, у этих судейских теперешних, с добродушным смехом ввернул говоривший, — за то с ним, спасибо, все легко и оборудовать. Человек в этом отношении самый, можно сказать, либеральный!.. Насчет исправника и говорить нечего: телячья голова, из кавалеристов, порядков никаких не понимает, — ну-с, и крючков тоже от него никаких ожидать нельзя. Главная загвоздка тут — поп здешний, он же и благочинный по этой местности… Только с этим народом известно какой разговор!.. Имел я уже с ним таковой: разстались мы вполне довольные друг другом… На всякий случай надлежащее свидетельство можно еще будет попросить у доктора, у Николая Иваныча, лечившего покойнаго; он человек хороший, конечно не откажет… Словом, заключил Сусальцев, — ail right, как говорят Джон-Були; проводим усопшаго до последняго жилища, как следует по закону христианскому, с честью и поминовением.
Но Антонина Дмитриевна не слушала его и преследовала свое в голове:
— Я бы часу лишняго не хотела провести здесь после похорон, сказала она:- придумайте, как это сделать; вы человек практический.
Он глянул стремительно ей в лицо и покраснел опять по самыя уши.
— Очень просто, ответил он дрогнувшим голосом, — переезжайте в Сицкое.
— С вам? Одна? вскликнула она, будто изумившись, — потому что сестра Настя ни за что не согласится…
— А хотя бы одне!.. Церковь у меня тут же в доме, Антонина Дмитриевна, поспешил он прибавить, испугавшись вдруг «неприличия», как подумалось ему, своего предложения:- когда лишь захотите назначить… не гостьей, хозяйкой станете в этом самом Сицком жить…
Она, словно застыдившись вся, поспешно опустила глаза.
— Не мне, а вам… назначить следует, пролепетала она невинным голосом пятнадцатилетней девочки.
Пров Ефремович нежданно всем своим грузным телом рухнул ей в ноги:
— За это слово миллиона мало! вскликнул он в неописуемом восторге:- впервой решились вы наконец подарить меня им. А то было у нас все будто кончено, а решительнаго, последняго, — вот этого самаго, — недоставало… Красавица вы моя желанная, женушка названная, — он безумно целовал ей колени, — так от меня, от меня зависит?.. Извольте! Чрез три дня. — дольше терпеть душа не в силах!..
— «Чрез три дня», повторила Антонина все тою же невинною интонацией, — какой вы решительный!.. Я впрочем таких люблю! усмехнулась она, и рука новой. Далилы как бы невольным порывом нежности пробежала по щетине волос Самсоновой головы, преклоненной пред нею. Алыя губы ея коснулись уха Сусальцева и прошептали чуть слышно:- хорошо, я согласна!..
Он вскинул голову вверх, ухватил ее за стан своею огромною рукой, привлек к себе и так и впился губами в ея губы.
Она оттолкнула его, вскрикнула от неожиданности и гнева:
— Мужик! вырвалось у нея… Но тотчас же, сдержавшись:- хоть бы позволения попросил сначала! примолвила она мягко, с капризною ноткой в голосе, давая этим оброненному ею жесткому слову значение шутки.
Он между тем вскочил на ноги, ударил себя ладонью по широкой груди:
— Эх вы, кисейная барышня, мужики-то получше ваших бояр умеют любить!..
— Это я вижу, сказала она, и Пров Ефремович мгновенно, как лед под лучами весенняго полудня, растаял и расплылся весь пред тою неотразимою улыбкой, с которою она теперь взглянула на него:
— Нет у меня противу вас ни воли, ни разсудка, вот что я вам скажу-с, проговорил он страстно и досадливо:- в бичевку вы меня, чувствую, скрутить можете… а куда уж я, кажись, на мягкую пряжу не похож! разсмеялся он громко своему сравнению:- так уж вы меня, барышня, поберегите сами немножко!
— А вот вы сядьте тут, против меня, — что это у вас за привычка вечно на ногах торчать, точно башня какая-то; затылок заболит глядеть на вас снизу! Садитесь и поговорим толком…
— Сел-с! возгласил он с веселою покорностью, опускаясь на стул прямо против ея кресла и укладывая каждую из рук своих на каждое из своих колен.
Она продолжала улыбаться ему своею очаровательною улыбкой:
— Вы вот сказали: «чрез три дня», и я согласилась. Но разве это можно?
— Почему не можно?
— Нужны формальности…
— Это точно, кого у кого в кармане грош. А если деньги, так всю эту формальность не то в три дни, в три часа обделать можно.
— Положим… Но мне, например, посаженые отец и мать нужны, шафер…
— Вопрос, действительно!..
Он качнул головой:- Вы как желаете, чтобы пофорсистее было, или попроще?
Она невольно поморщилась:
— Что это за выражение «пофорсистее» и для чего вы меня спрашиваете?
— За выражение извините, действительно мужицкое, другой раз не скажу. А спрашиваю потому, что если с шиком справлять свадьбу, так вам Бориса Васильича Троекурова с супругой в посаженые пригласить надобно: первыя лица по здешнему месту.
— Никаких Троекуровых и никакого шика! пылко возразила она:- и никого на свадьбе, кроме необходимых лиц.
— Сам я так полагал… особенно в виду того, что только-что вот, скажут, отца похоронили… Хорошо-с, перебил он себя:- в таком случае Николая Ивановича Фирсова, доктора, просите с супругой: люди подходящие, простые…
— Пожалуй, молвила Антонина с легкою гримасой.
— Ail right! Ну-с, а теперь на счет шафера… Имеете кого в примете?
Словно какая-то змейка пробежала у нея в глазах; она прищурилась, прикусила губу и чуть-чуть повела головой:
— Есть.
— Кто таков?
— Юшков, Григорий Павлович; вы его знаете?
— Предводителя старика сын, земец наш? знаю! Что же, малый отличный.
— Вы находите? сказала она насмешливо.
— Чего-жь не находить! Про него худа не слышно. Председателем в управу думаем его даже выбрать.
Антонина Дмитриевна закачала головой.
— Только он не пойдет, сказала она.
— Куда это: в, председатели управы?
— Нет, ко мне в шафера.
— Во! Почему так?
— Потому, что я выхожу за вас.
— За «мужика!»
У Сусальцева глаза засверкали.
Она лукаво значительным взглядом глянула на него:
— Если бы вы даже были великий князь, — все равно.
Он понял и широко, добродушно осклабился:
— Ривал, значит, мне был! Что-жь, губа-то у него не дура, сказать по правде…
Он наклонился, протягивая руку к ея руке:- Позволения прошу, подчеркнул он со смехом.
Она милостиво поднесла ему теперь сама эту руку свою под губы. Он с преувеличенною почтительностью приложился к ней и, удерживая ее в своей:- А дозволено будет спросить, молвил он со внутреннею тревогой, которую она тотчас же угадала под его веселым тоном, — почему у вас с этим самым Григорием Павловичем Юшковым дело не вышло?
— То-есть, почему я не вышла за него замуж?
— Вы сказали, красавица моя!
— Почему? повторила она — и так и погрузилась глазами в его глаза: — потому, что сила силы ищет, а он тряпка!
Сусальцев прыгнул с места, ударяя себя ладонью о ладонь в порыве восхищения:
— Сказали-тo ведь как метко: «сила силы ищет»! Как свайкой в самое кольцо хватили… Богатырь вы у меня просто, прелесть моя!…
Он сел опять, счастливый, польщенный, радостный…
— Ну, значит, и не нужно нам Григорья Павдовича! Поищем другаго… Прикажете, я вам моего Потемкина представить мору. Старенек, на ноги пал маленько, а господин совсем приличный, холостой, шаферскую должность исправить еще может отлично.
— Какой «Потемкин»? с любопытством спросила девушка.
Он расхохотался:
— Потемкинь, известно, фаворит был, так я этим самым прозвищем барина этого и зову; фамилия ему Зяблин, штабс-капитан в отставке, аристократ тоже, — потому он в той же фаворитской должности век свой провел, а теперь на подножном корму, так сказать, остался.
— Почему вы его вашим называете?
— А так, продолжал смеяться Пров Ефремович, — что я его, почитай, с имением, с этим самым Сицким, приобрел. Купил я его, как вам известно, у одного князька безпутнаго, Шастунов по фамилии, за полцены купил, сказать по истине… Один лес там всех моих денег стоит, увидите!… Ну-с, а как купил я, да въехал туда хозяином, узнаю, старичек там один во флигеле обретается на жительстве. Ни управитель, ни в должности какой, а так, докладывают мне, живет с самой смерти княгини покойницы, матери, то-есть, моего продавца. А баба эта, слышно, кулак была, миллиончика два сыну оставила; ну, а он, известно, по дворянскому обычаю, живо, годиков в пять, в шесть, все это в трубу спустил… Так у этой княгини, узнал я, жил в фаворитах лет двадцать сряду этот самый барин, Зяблин, и все, говорят, водила она его обещанием выйти за него замуж. Выйти не вышла, да и обезпечить его не подумала. Хватило ее в один прекрасный день ударом, как громом, пикнуть не успела. А он так и остался, как рак на мели: ни спереди, ни сзади ничего нет, и головы приклонить некуда… Так и застрял он тут в своем флигеле, в роде старой мебели. Князек, в память матери, велел его не трогать и довольствие ему отпускать. Ну, можете представить, какое уж тут довольствие, в пустой усадьбе: щи, да баранины кусок носили от управляющаго, — а человек-то на серебре, Французом-поваром изготовленное кушанье есть привык, — тяжело-с!… Пожелал я с ним познакомиться; вижу — человек воспитанный, деликатный: и робость-то в нем, и гонор барский при нищете, все это, знаете, сразу видать… «Вы, говорит он мне, сделайте милость, не стесняйтесь, я могу сегодня же выехать отсюда». — «Куда же вы, говорю, думаете?» А он мне на это: — «Все равно, говорит, и на улице умереть можно»… Меня, скажу вам-с, всего будто перевернуло от этих слов, жалость такая взяла… «А я так думаю, говорю ему, что вам здесь все же покойнее, чем на улице будет, и насчет смерти тоже повременить можно, а как если не побрезгуете моим обществом, так я очень рад буду; вдвоем, говорю, известно, позабавнее будет время волочить»… Так он у меня и живет четвертый год.
— Что же, он вас в самом деле очень «забавляет»? уронила насмешливо Антонина.
Сусальцев поморщился:
— Да вы, как это, может полагаете, что я его у себя в роде шута держу? Очень ошибаетесь в таком случае. Не таков, во-первых, у меня карактер, да и шутовь-то вообще в нашем коммерческом мире в настоящее время встретить можно разве только в комедиях господина Островского; мода на них давно прошла, поверьте слову!.. А насчет Евгения Владимировича Зяблина, так если я в шутку — и то не в глаза ему, — Потемкиным его называю, так в действительности-то я к нему, скажу вам откровенно, как к родному привязался. Барин, говорю, воспитанный, деликатный, и в доме его не слышно… Одна слабость…
— «Слабость», как бы испуганно повторила дочь покойного Дмитрия Сергеевича Буйносова.
— Самая невинная, не безпокойтесь, разсмеялся опять ея собеседник:- туалет. По целым часам проводит старичек у зеркала, галстуки новенькие повязывает, да ботинки примеряет… Открыл я ему кредит, до 800 рублей, у портного моего и сапожника в Москве,- он и блаженствует… Так вот-с, если вам угодно будет его себе в шафера взять, он таким джентльменом выйдет венец над вами держать, что лучше и не надо.
— Я очень рада буду, сказала Антонина Дмитриевна, помолчала и чрез минуту:- А после свадьбы куда мы с вами? спросила она небрежным тоном.
Сусальцев несколько оторопел:
— Я полагал, поживем в имении… Ведь у меня в Сицком дом дворец, Антонина Дмитриевна, добавил он в виде убеждающаго довода.
— Знаю… но я думала…
— Что вы думали, красавица моя? Как прикажете, так и будет!
— Я полагаю, что так как мы думаем жениться тотчас после… этой смерти, здесь кругом всякие толки пойдут, вы сами сейчас упомянули об этом. Я вообще глубоко равнодушна к тому, что про меня могут сказать; вы, не знаю!.. Во всяком случае лучше, чтобы ни до вас, ни до меня не доходили пока никакие людские пересуды и сплетни. А для этого, по-моему, самое разумное уехать.
— И то дело, согласился он с полувздохом. — Куда же прикажете?
— За границу.
— Можно!.. В местечко Париж, первым делом, разумеется? Могу послужить вам надежнейшим гидом. За науку много там денег просадил…
— Вы говорите свободно по-французски? сочла нужным справиться Антонина.
— Говорю… А по-английски и совсем хорошо, отвечал Пров Ефремович:- отец покойный три года выдержал меня на конторе у мистера Броули и К° в Лондоне… А для чего это вы меня спросили, говорю-ли я по-французски? молвил он через миг.
— Хотела знать…
Не совсем искренняя усмешка пробежала по его губам:
— Боитесь, что-б я в обществе держать себя прилично не умел?.. Будьте покойны, прелесть моя: не посрамим земли Русской и Богом данной нам аристократки-женушки.
— Перестаньте вздор говорить, сказала Антонина, шутливо ударив его пальцами по руке,- а распорядитесь лучше, чтобы коляску вашу подавали. Ѣхать в город, так сейчас. Ступайте, а я оденусь и сойду к вам на крыльцо.
— Повинуюсь моей повелительнице!…
Он все так же преувеличенно церемонно расшаркнулся пред нею и вышел из комнаты своею увесистою, слегка вздрагивавшею, как бы от преизбытка силы, походкой.
«Повелительница» его вдумчиво, нахмуренным и долгим взглядом повела ему вслед, потянулась в своем кресле, высоко подняв руки над головой, и, как бы от неодолимаго утомления уронив их разом на колени, прошептала:
— Уф, как с ним трудно будет!…
XIII
Quo vos vi, e quo vos vey!…
Из поэзии трубадуров.
Sunt lacrymae rerum.
Борис Васильевич Троекуров часа полтора назад вернулся во Всесвятское из своего малороссийского имения, куда он уехал только дней за десять пред тем и где думал прожить с месяц времени, но откуда поспешно примчался назад, испуганный телеграммой жены, извещавшей его, что сын их, тринадцатилетний Вася, заболел сильным дифтеритом.
Опасения оказались преувеличенными. Вернувшийся отец, прямо из коляски пробежавший в комнату мальчика, нашел его уже совершенно здоровым, и Николай Иванович Фирсов, которого он застал тут вместе с Александрой Павловной, воспользовался случаем сделать «при генерале жесточайшую», как выражался он, «сцену его барыне» за ея «вечные, безсмысленные страхи» и зато, «как она осмелилась, без ведома его, врача, отвечающаго за все, послать мужу лживую телеграмму».
Громкий, веселый смех присутствующих — обычное во Всесвятском последствие «грубостей» добряка-доктора — отвечал на его выходку. Но толстяк долго не хотел успокоиться и, уйдя от Васи вслед за Троекуровым в его кабинет, продолжал, расхаживая вдоль и поперек комнаты, язвить невыносимый нрав Александры Павловны, у которой-де «букашка вечно выходит Монблан, что в Швейцарии».
Хозяин, слушавший его и шутливо от времени до времени поддакивавший ему из-за растворенной двери своей спальни, где он теперь совершал омовения после дороги и переменял белье, но которому это наконец начинало надоедать, счел нужным переменить разговор:
— А что у нас новаго здесь? спросил он.
— «Новаго!» повторил Фирсов, останавливаясь на-ходу и как бы весь встряхиваясь от удовольствия, доставленного ему этим вопросом (он был «живая местная газета», как называл его Троекуров): — короб целый успели набрать, ваше превосходительство, за неделю вашего отсутствия.
— Вот как! Например?
— Перво-наперво — поимка политического преступника, с переодеваньями, прятаньем в подземелье, стрельбой и прочими бенгальскими огнями, как следует быть мелодраме; второй акт, самоубийство старца; третий, похороны и пир в три этажа по этому случаю. Апофеоз — неожиданная свадьба. И все это в четыре дня времени! Живо? По сенсационности «событиям из американской жизни», как пишется в газетах, не уступит, а?..
Борис Васильевич, вымытый, переодетый, вышел из спальни, присел к своему письменному столу и, закуривая папироску:
— Что такое, разсказывайте! промолвил он с обычною ему сдержанностью тона.
Доктор со свойственными ему в свою очередь кудреватостию и обилием речи пространно передал о «катастрофе» в усадьбе Буйносевых.
— Это ужасно! вырвалось с невольною дрожью у его слушателя.
— Я предвидел, что он этим кончит, бедный старец, молвил Фирсов, — и предварял дочь, Настасью Дмитриевну, что-б она глядела за ним в оба, что она и делала, надо ей в этом отдать справедливость… Да тут случилась эта история поимки брата ея, нигилиста… минутки не доглядела, а тот и… Эта Настасья Дмитриевна изо всей семьи одна заслуживает сочувствия и даже уважения… хотя и с нея этою нигилятиной маленько каплет, да все она человек, а ведь те…
— Что она думает делать?
— И сама, полагаю, не знает пока… Вот осмотрится…
— Не нужно-ли ей чего? спросил, как бы застыдясь и глядя себе в ногти, Борис Васильевич.
Доктор понял и махнул рукой:
— Не примет! Гордости у нея в сколько! — он показал себе на горло:- в актрисы все собиралась…
— А сестра ея?
— Сестра? повторил со внезапным смехом толстяк:- а это вот самое интересное. После всей этой катастрофы положение девиц, изволите понимать, оказалось не особенно утешительным. В доме ни гроша меднаго; отец чуть не на глазах полиции руку на себя наложил, значит, лишен по закону христианского погребения; брата в ту же ночь забрали жандармы. Хоть волком вой ведь в таком казусе; как быть, к кому прибегнуть?.. И тут-с неожиданно, — я-то впрочем об этом ранее знал, — как кукла из табакерки выскакивает молодчина, купецкий сын, известный вам Пров Ефремов Сусальцев, и, знаете, как в песне солдатской поется: «прилетел орел, все в порядок привел». Кого попросил, кого подмазал, похороны безпрепятственно справил, а после похорон закатил в городе,- Настасья Дмитриевна, да и та тоже, Антонина, ни за что не хотели поминального обеда у себя в доме,- закатил, говорю, пир в три этажа, на который пригласил все наше чиновничество и земство и за шампанским, встав в рост, объявил нам…
— И вы там были? усмехнулся Троекуров.
— Как не быть! Я тут в некотором роде главную роль играю; слушайте дальше!… Объявил вам, говорю, что «он имеет честь вступить чрез два дня в брак со старшею дочерью того достойного лица, которому только-что отдан последний христианский долг, Антониной Дмитриевною Буйносовой, и считает по этому случаю своим долгом принести сердечное извинение своим одноземцам и вообще достопочтеннейшим лицам зде присутствующим» — так и выразился, буквально, — «за то, что не имеет возможности пригласить их на свадебное торжество, так как, вследствие семейного горя, постигшаго будущую жену его, торжество это может произойти лишь в самом тесном родственном кружке «и, так сказать, инкогнито». Не вру, так и отпустил — нарочно, примолвил Фирсов, — потому малый он далеко не глупый и не безграмотный, а выдавать себя за простячка и тем легче людей морочить страсть любит!… После этого вынимает он какое-то письмо из кармана, с глубоким поклоном передает его мне, я как раз против него за столом сидел, и обращается торжественно с речью: «Позвольте-мол, высокоуважаемый Николай Иванович, передать вам заключающуюся в этих собственноручных строках к вам нареченной невесты моей Антонины Дмитревны просьбу ея, как не имеет она никого в эту минуту более близких ей, и по особому уважению своему к вам, сделать ей честь принять на себя быть ей за отца при бракосочетании ея со мною, а также передать достойнейшей супруге вашей, Анфисе Дмитриевне, таковую же просьбу удостоить быть у нея заместо матери…» И заметьте, шельмец, как ловко подвел, передавая мне эту просьбу и письмо ея при всех и врасплох, что-б я, в случае чего, и предлога не успел найти к отказу…
— Ну, и что же свадьба?
— Перво-наперво выехали мы туда, часу в одиннадцатом, в великолепном экипаже, ландо, который он прислал за нами. Проехали пятнадцать верст в какия-нибудь двадцать пять минут; кони — черти! Хорошо-с! Подкатили под крыльцо. Глядим, вышел встречать нас невообразимый франт какой-то, в перчатках, в лакированных ботинках, усы в сосульку помадою прикрученные. Шляпу снял, расшаркивается и мямлит что-то непонятное. А лицо — что твое яблоко печеное и ножки от ветхости подвертываются. Воззрился я в него… Батюшки, да это Зяблин, — знаете, тот, что при старухе Аглае в должности помпадура состоял; находится он теперь у Сусальцева в том же Сицком на положении не то приятеля, не то метрдотеля… Поняли мы из его жестов, что хозяин нас на верх просит. Пошли. По лестнице бежит навстречу нам сам. Жену мою сейчас под руку и ведет в гостиную знакомить с невестой; та с похорон отца за два дня пред тем на жительство к нему переехала. Очень любезна, само собой, благодарит нас и, как настоящая уже хозяйка, предлагает повести нас и бывших еще тут посаженых самого, тетку его какую-то старую и дядю-глухаря, дом осмотреть. Сам, услыхав это, так и просиял. «На половину, говорит, князь Лариона ведите»! Этот самый князь Ларион Шастунов, значит, о котором вам известно от Василия Григорьевича Юшкова; ну а что он за барин был такой — моему Прову, разумеется, не ведомо. «Пожалуйте», только говорит, и Анфису мою опять под руку… Вижу, и мне тоже надо, подвернул локоть калачиком, подхватил Антонину, — зашагали… Ну-с, палаты барские — одно слово!.. И не съумею вам просто выразить, Борис Васильевич, как тяжело мне тут стало вдруг, сказал доктор, и в голосе его нежданно послышалась далеко не привычная ему невеселая нота. — Не родился я барином, как вам известно, и никаких особенно аристократических инстинктов в себе до сих пор не замечал. А тут мне как бы обидно за прошлое стало, за то, что в этих палатах со всех стен будто живым словом говорит… Сын этот Аглаин, шушера, должно быть, безмозглая, продал заглазно Сусальцеву имение с усадьбой все как-есть, со всем в ней находившимся, не выговорив себе, хотя бы на память о роде своем, ни единой вещицы от предков… И все это так тут и осталось на этой половине «князь Лариона»: портреты их семейные. Матушка-Екатерина во весь рост, генералы на конях в звездах и лентах — времени ея орлы, бюсты мраморные, миниатюры, картины чудесныя…
— Знаю, перебил, сдвинув слегка брови, Троекуров, — я все это хотел купить у Шастунова после смерти его матери, но он не согласился, и вслед затем, как меня известили, поспешил покончить с Сусальцевым… Он очевидно мне не хотел продать…
— Отчего так?
И у любопытного доктора так и запрыгали брови.
Борис Васильевич только плечом пожал, и мимолетная, не то презрительная, не то унылая усмешка скользнула под его полуседыми усами.
— Что же Пров Ефремыч, спросил он тут же, — очень чуфарится доставшимся ему наследием Шастуновых?
— Ходит кругом, как медведь по гумну, пальцем тычет: «Взгляните, говорит, вот на этот портретец: сочно как писано!» Про сочность-то он от кого нибудь слыхал, а кем писано и кто писаный — ничего он про то не знает и ничего-то это ему не говорит. Батька его в Вятской губернии лыком торговал, с того богатеть начал что на 500 верст кругом липовые леса ободрал, так что о них теперь и помину в тех местах не осталось. Одну он эту родовую доблесть и завещал сынку. Так этот, знаете, ходит теперь посередь тех ликов мраморных и писаных, да и думает, должно быть, про себя: «те, с коих вас тут сняли, господа были большие, воины знаменитые, кровью своей и делами Россию великою сделали, а вот я, вахлака-кулака сын, в хоромах ихних теперича хозяином состою, потому, значит, пришло наше царство мужицкое, и мы теперь на место их потомков сядем»…
Троекуров одобрительно кивнул на эти слова и спросил опять:
— Ну, а супруга его теперешняя что?
— Про нее что говорить! Как рыба в родной стихии в этой роскоши себя чувствует; большая барыня из нея так светом и светит, хотя по званию и купецкая жена она теперь… Покажет она Прову видов, да и отполирует его при этом, пожалуй. Он, полагаю даже так, не без этого разсчета и жениться на ней вздумал, между прочим, потому, говорю, малый по природе далеко не глупый и не без амбиции…
— А курьезный она экземпляр женщин новой формации, насколько я мог заметить, когда она еще ездила сюда с отцом, вдумчиво сказал Борис Васильевич:- из нея будто воздушным насосом всю женскую сущность вытянули и в жилы вместо крови накачали какого-то vinaigre de toilette с подмесью доли крепкой водки. Цинизм безсердечия, который она любит выказывать, совершенно в ней искренен, и доходит у нея даже до известного градуса действительной силы: она многих покорит в течение своей жизни, но едва-ли найдется, кто покорил бы ее в свою очередь.
— Я таких бы в пеленках еще придушивал! пробурчал с сердцем Фирсов.
Собеседник его разсмеялся:
— А еще посаженым отцом у нея был. Хорош!
— Был-с, действительно, разсмеялся и доктор, — и не только посаженым, а и за шафера, противу всякаго закона, все время, почитай, выстоял.
— Как так?
— А так, что шафером у невесты назначен был этот самый помпадур бывший, Зяблин, да уж больно ветх оказался на эту должность. Как вынес поп венцы, да пришлось ему руку, во всю длину вытянув, — рослая ведь она, знаете, — на цыпочки подняться с этим венцом над нею, не выдержал старый франт: ноженьки подогнулись, рука туда, сюда… Думаю, или по голове ее сейчас хватит обручем медным, или сам свалится. А рядом с ним женихов шафер, родня ему какой-то, верзила здоровенный; ему бы, олуху, сейчас товарищу в помощь притти, подхватить у него венец другою рукой, да продержать, пока тот отдохнет, а он стоит истуканом, глазами в затылок Прова упершись, не видит ничего. Ну, а я тут сзади с Анфисою стою по званию нашему посаженых. Вижу, плохо дело, подскочил, взял у Зяблина венец, держу… А он и совсем осовел, отошел назад, на стул опустился… Я так все время и отбыл за него, и кругом налоя за ними крутился…. с животом этим моим, можете себе представить! Анфиса моя чуть не задохлась, зажимая себе рот платком, чтобы не наскандалить смехом на всю церковь… Ужь за то что хохоту было потом, за завтраком, когда старый франт стал извиняться пред новобрачной, уверяя ее, что «зрелище счастия, ожидающаго единственного друга его, Прова Ефремовича, так глубоко взволновало его, что он не мог удержать своих слез и, как в тумане, передал на несколько мгновений, не помнит кому, венец, который держал над головой прелестной новобрачной»… Ну-с, а после завтрака, поспешил докончить Фирсов, заметив выражение как бы некоторой скуки на лице своего патрона, — подкатил под крыльцо великолепный дорожный дормез, выписанный Провом по телеграфу из Москвы, единственно для переезда с молодою женой из Сицкаго в город, двенадцать верст всего-с, а там сели они на железную дорогу и покатили.
— Куда?
— За границу.
— А! Надолго?
— Я вот с этим самым вопросом обратился к Прову; только вместо него она мне ответила: «А сколько, говорит, мне поживется!…» Подольше бы, матушка, подумал я тут, — тем нам приятней!..
— А вам что?
Он повел губами:
— Я все, знаете, в виду нашего… Григория Павлыча…
Борис Васильевич иронически усмехнулся:
— Дитятку от лихорадки оберегаете?
— Подальше от зла, все лучше, знаете…
— А мужественно схватиться с ним грудь о грудь и побороть его — нет!.. Удивительное переживаем мы время! Сильных бойцов оно дает лишь на гибель и преступления, а в противоположный лагерь подставляет одних каких-то… сладкопевцов Сикстинской капеллы, чтобы выразиться прилично, не годных ни на какую борьбу, безвластных над самими собою…
Он оборвал, примолк на минуту и договорил:- Еслиб этой барыне вздумалось его только пальцем поманить, Григорий Павлович ваш промучился бы и простонал бы сутки целыя, забившись в какой-нибудь угол, а на другия помчался бы на четвереньках за нею за границу, хотя бы это должно было стоить жизни старику отцу его!..
Николай Иванович Фирсов открыл было рот для возражения, но не нашел или не хотел высказать его и только вздохнул; вслед затем, вытащив часы, проговорил скороговоркой: «А мне в больницу пора», и торопливо вышел из кабинета.
XIV
И как вино, печаль минувших дней
В моей душе чем старей, тем сильней.
Пушкин.
Борис Васильевич остался один.
Он оперся локтем о ручку кресла и головой об руку, закрыл глаза и впал в глубокое раздумье…
Двенадцать лет прошло с тех пор, как разстались мы с ним, читатель, и десять с того времени, когда он снова, генералом в отставке, водворился на постоянное жительство в своем Всесвятском, покидая его лишь изредка для недолгих поездок за границу на морские купанья или в Рагац, где он лечился от испытываемых им в довольно сильной степени нервных страданий, — последствий тяжкой раны в череп, полученной им в лесах Люблинской губернии, во время польского мятежа… Ему в настоящую минуту минуло сорок семь лет. Не смотря на почти сплошную седину волос его и бороды, он все еще казался свеж и моложав на вид; но в глазах, глубоко ушедших теперь под полукруг бровей, не сверкал уже прежний, непреклонный блеск стали; его заменил сдержанный, как бы безотрадный пламень мысли, прошедшей чрез суровую внутреннюю работу…
Тревога, причиненная ему телеграммой жены, безсонная ночь в вагоне, разсказ доктора о смерти старика Буйносова и наконец разговор о Грише Юшкове, все это ударило опять по его нервам и болезненно натянуло их… Он был не доволен собою, «резкостью» суждения, выговоренного им сейчас о молодом человеке, горячую привязанность которого к себе он знал и в котором сам — давно-ли еще это? — видел будущаго зятя… Нет, конечно, не такого «нетвердаго на своих ногах» спутника жизни нужно его Маше,- и «Александра Павловна согласится с ним»… Но имел-ли право он, Троекуров, относиться так неснисходительно к тому, что заставило бы, как выразился он, этого молодаго человека «побежать на-четвереньках» за чужою женой, за женщиной, к тому же не любившею его? Ту же вековечную повесть безсмысленной или преступной, но поглощающей, но неодолимой страсти, не довел-ли он сам ее некогда до последней страницы, и при каких условиях, при каких отягчающих обстоятельствах! Гриша свободен;- он был женат, отец семейства, он губил — безпощадно сознательно, «мерзко» губил — не одного себя, и не пал окончательно в бездну не по своей воле…
Много воды утекло с той поры, но, благодаря-ли раздраженному состоянию его организма, или тому строгому, чтобы не сказать аскетическому, настроению, которое уже давно владело им, воспоминания о заблуждениях его прошлаго принимали у него с течением лет все более и более острый характер. На него находили иной раз припадки душевной тоски, в которых он проникался какою-то нестерпимою злостью к самому себе, ко всему «безсмыслию и греховности» прожитой им жизни, и томился, и казнился ими, как какой-нибудь отшельник древней Фиваиды…
И теперь такия же едкия воспоминания проносились пред ним. Но они бежали далее, захватывали период времени, следовавший за отъездом его из Всесвятского, куда он в те дни думал никогда не вернуться… Он видел себя командиром полка среди враждебного края, где все кругом дышало изменой, где в глазах самих офицеров своих, смущаемых доходившими до них чрез Евреев листками Герцена[9] и социалистическою проповедью петербургских журналов, он читал недоумение и колебание… Он весь отдался делу своему, службе, вызывая примером своим ревность в подчиненных, строго затягивая узды распущенной до него дисциплины. Полку его суждено было принять удары первых, еще веривших в себя, сил поднявшегося возстания. Банды были многочисленны, схватки упорны; солдаты выбивались из сил, преследуя чрез густые леса и болота по горло выроставшие как из-под земли то здесь, то там новые и новые сброды повстанцев. Троекуров был неутомим: в тревожной, ответственной боевой жизни он находил отвод от тех мучительных личных помыслов, которые глодали ему душу; чем-то былым, юным, «кавказским» веяло на него среди этих лесов Холмщины, из-за каждаго дерева которых выглядывал враг, ожидался выстрел… И вот однажды — как живо помнил он этот день! — он, во главе двух рот, над которыми принял начальство сам, выступил ночью в поход и, после утомительнейшаго перехода во мраке по неведомым лесным тропинкам, очутился на заре пред помещичьею усадьбой, в которой, как было ему донесено лазутчиками, имела ночевку довольно значительная банда инсургентов. Застигнутые врасплох, лишенные рачительно принятыми мерами возможности бежать в какую бы то ни было сторону, повстанцы решились отчаянно защищаться. Они засели в двух-этажном хозяйском доме, в службах, окружавших его, в хлевах и амбарах, и производили оттуда чрез все отверстия убийственный огонь по осаждавшим. Из числа последних человек уже тридцать выбыло из строя. Разъяренные солдаты натаскали под градом путь охапки соломы, сена и и щепок под входную, загроможденную изнутри, дверь дома — и зажгли их… Дверь вспыхнула чрез несколько мгновений; огненные языки побежали вверх, цепляясь за решетчатую дратву стенной облицовки, обнаружившейся из-под обвалившейся от выстрелов глиняной штукатурки; дым черными клубами повалил в окна, на половину заваленныя со стороны осажденных всякими подушками и перинами… «Они сдадутся сейчас, или ни одному из них не выйти оттуда живому», сказал себе Троекуров. Он слез с лошади, кинув поводья ея сопровождавшему его всюду конюху своему, Скоробогатову, — котораго, надеемся, не забыл читатель, — и стоял шагах в тридцати напротив загоравшегося здания, внимательно следя за происходившим и постукивая машинально по высокому сапогу кончиком нагайки, висевшей у него по обыкновению на кисти правой руки. Действительно, чрез несколько минут из круглого окна чердака под самым фронтоном дома высунулась длинная жердь с подвязанным к ней, в виде парламентерского флага, белым носовым платком. Троекуров кинулся к своим, вламывавшимся уже сквозь пламя на лестницу, с поднятою рукой и громким приказом: «Ребята, сдаются… Смотри, брать живыми, не колоть!» И в то же мгновение он услыхал за собою испуганный возглас Скоробогатова: «Берегись, ваше вскблагородие!» а над собой из второго этаж голос, кричавший по-польски с сильнейшим русским акцентом: Пальце (стреляйте), панове, то сам их довудца (начальник) есть!» Он быстро поднял голову на этот голос, показавшийся ему знакомым. Он узнал теперь и говорившего… Тот мгновенно свесился всем туловищем через подоконник с револьвером в руке и крикнул уже прямо по его адресу по-русски: «А, нагаечник! Так на-жь тебе!..» Глаза Троекурова мгновенно застлало туманом, — он ничего уже далее не помнил…
Когда он, как узнал это впоследствии, на десятый день пришел в сознание, была ночь. Он лежал на постели в довольно просторной, незнакомой ему комнате, освещенной низкою лампой, заставленною от него каким-то развернутым большим фолиантом, но тусклый пламень которой дозволил ему различить две человеческие фигуры, безмолвно и недвижно сидевшие у него в ногах. Одною из них был доктор Фирсов, другою — жена… Он скорбно вспоминал теперь: он узнал ее тотчас же и тут же закрыл поспешно глаза под наитием какого-то досадливого, чуть не злаго ощущения. Он как-то сразу сообразил все: он был ранен, она извещена была об этом и приехала, не теряя минуты, оставив детей на руках «какой-нибудь Лизаветы Ивановны», — приехала с домашним врачом своим, со всеми средствами к успешному его врачеванию, с несказанною тревогой в душе, с неотступною решимостью не покидать его постели до его выздоровления… или смерти… Ко всем винам его пред нею присоединялась еще новая ответственность за все те муки, которыя испытывала она теперь из-за него, присоединялась и тяжесть благодарности за ея «непрошенное великодушие»…
И долго не был он в состоянии одолеть это чуть не враждебное чувство к ней, к этому преданному и тихому женскому существу, исхудавшему и бледному как наволока подушки, на которой покоилась его забинтованная голова, молча и не отрываясь глядевшему на него своими впалыми, казавшимися теперь огромными, темно-карими глазами. Долго еще, пользуясь своего действительною физическою слабостью, он притворялся, что не замечает ея присутствия, избегал ея взгляда, не говорил ни с ней, ни с «ея» доктором, внушавшим ему теперь со своей стороны какое-то отвращение, и отвечал на их вопросы отрывистыми междометиями, имевшими целью отнять у них надежду на дальнейшия объяснения… Но, угадывала или нет Александра Павловна то, что происходило на душе у ея мужа, он ни разу не мог заметить в выражении лица ея, в тоне речи или невольном движении какой-либо признак неудовольствия или тайного упрека. Он был жив, спасен, рана шла к лучшему, — ей ничего, казалось, другаго не нужно было… Она неслышною походкой скользила по комнате, подносила ему безмолвно лекарство в урочные часы, «перстами легкими как сон» приподымала и поддерживала больную голову его, когда полковой доктор, специально пользовавший своего раненого командира, с помощью Фирсова переменял на ней перевязки; и словно вся сама, благоухающая как ландыш в смирении своем, горела при этом лишь трепетным желанием, что-б он не замечал ея, не почитал себя обязанным благодарностью за непрестанный, денный и нощный, уход ея за ним…
Он заснул как-то рано вечером и проснулся глубокою ночью. Та же лампа за большим фолиантом мягко освещала комнату. Но Фирсова в ней не было. Одна она сидела на обычном месте, в ногах его, — сидела, уронив голову на край его ложа, и он, вглядевшись в абрис затылка ея и плеч, увидел, как вся она вздрагивала от рыданий, которыя заглушала в складках одеяла, покрывавшего его… Безконечное чувство раскаяния и жалости охватило его в эту минуту. «Саша»! проговорил он задрожавшим голосом… Она вскинула голову вверх, испуганно устремила на него глаза… «Прости меня»! прошептал он. Она вскрикнула, перекинулась через кровать к его руке, прильнула к ней — и так и замерла…
Месяца чрез полтора он ехал с нею в покойном дорожном дормезе, à petites journées (он далеко не был еще в состоянии переносить переезды по железным дорогам), на юг, в Италию, ища врачующей благодати солнца и уединения… Они нашли их в маленьком городке Пельи, на Генуэзской реке[10], огражденном от ненастий севера полукругом поросших пиниями гор, — счастливом уголке,?где вечно ясны небеса», где розы круглый год цветут не отцветая,
In grimer Laub die Gold-Orangen glüh’n,
Der Lorbeer hoch und still die Myrte steht[11]…
они поселились над городом, на Villa Doria, в старом palazzo XVII века, с фресками на стенах, высокими залами и волшебным видом на Геную и зелено-голубую даль Средиземного моря. Чрез две недели затем Анфиса Дмитриевна Фирсова, сияющая счастием (она лишь за два месяца пред тем вышла замуж за толстяка-доктора, сопровождавшего со Скоробогатовым Троекуровых за границу), с нянею и Немцем-курьером, говоривших на всех языках, привезли в полном здравии в Пельи детей из Всесвятского… Александра Павловна, как выражалась она, почувствовала себя теперь «как в Царстве Небесном»…
Медленно между тем поправлялся раненый. Он вспоминал, как в те дни просиживал по целым часам на террасе, под жгучим теплом италиянского зимняго солнца, устремив глаза на золотистую рябь тихо плескавшегося моря, без мысли, без движения, «живя, как говорил он себе теперь, сладкою и тупою жизнью растения». Его словно оковала здесь какая-то парализия психических отправлений, отупение ощущений и сознания… В таком состоянии провел он почти всю зиму… «Оттает, погодите!» утешал никогда не унывавший Николай Иванович Фирсов Александру Павловну, начинавшую серьезно тревожиться.
Скоробогатов, исправлявший теперь должность камердинера при своем «генерале» (Борис Васильевич произведен был в этот чин за то самое дело, в котором был ранен, — дело, кончившееся полонением почти всей банды, застигнутой в усадьбе), каждый раз, как входил к нему утром со свежевычищенным барским платьем на руке, вглядывался в него избока своими узкими, татарскими глазками и, сердито отвернувшись вслед затем, мурлыкал себе что-то под нос.
— Что это ты? спросил его однажды, заметив это, наконец, барин.
— Что-б тому, говорю себе, ваше превосходительство, неожиданно ответил старый служивый, — шельмецу этому на том свете ни дна, ни покрышки!
— Кому это?
— А что вот сделал вам так, что и по сейчас прежняго куражу не можете вы себе достать.
Глаза Троекурова усиленно заморгали… В первый раз в эту минуту воскресало в его памяти то, что произошло с ним тогда. Но он усиленно усмехнулся:
— Да, угодили меня ловко! как бы небрежно уронил он.
— А кто? полушопотом и подчеркивая молвил Скоробогатов, наклоняясь с нему, — успели заметить?
— Ннет! с усилием произнес Борис Васильевич.
— А я его признал, ваше пр… Самый тот есть шарлатан, с подвязною бородой, изволите помнить, что в Крусановских лугах кость вам перешиб. Наш, Русский, не то что-б из Поляков, — изменщик, стало быть… Не успел в матушке-Расее набаламутить, так, значит, в безмозглым с эвтим в слуги пошел… Беда! Стою этто я с вашим рыжим, как вы изволили слезть, — гляжу, флаг они выкинули: ну, думаю, пардону просят, наша взяла!… Вы тут сичас к дому бросились, — а он, вижу, в тот самый раз подбег к окну… Он, ваше превосходительство, он самый! Хоша в чамарке и на голове четыруголка ихняя, а я его издалечка сразу признал, — белесый такой, плюгавый из себя… Подбег, говорю, своим чтось кричит, а сам перегнулся по-над вас и из ривольвера сверху целит… Я тут лошадь бросил, с вам: «Брегись, кричу, ваше…!» А вы, гляжу, уж и с ног валитесь… Ах ты, Господи!… И Скоробогатов отчаянным движением ударил себя изо всей силы ладонями по бедрам… — Не дали-жь ему за то пардону солдатики, добавил он чрез миг, сверкнув глазами, — в решето штыкам искололи…
Троекуров с побледневшим лицом уперся в него взглядом. Он хотел сказать что-то… и не мог. Но старый солдат понял упрек, выразившийся в этом взгляде:
— А что-жь ему, анафеме, другого сделать, ваше пре — ство? возразил он недовольным тоном: — потому, первое сказать, Бога он своего забыл, противу своих воевать пошел; а вторым делом, как же он, пес, когда флаг они выкинули, — сдаемся, значит, в полон, — а он в само-то время стрелит?.. Собаке, говорится, собачья и смерть, так ему и надо было! сурово заключил он.
— Разсказывал ты об этом кому-нибудь здесь? спросил его Борис Васильевич после довольно продолжительного молчания.
— Что-жь мне разсказывать, ваше пре — ство! Сам понимаю…
— Что ты понимаешь?
И внезапная краска выступила на лице Троекурова.
— Потому что-жь тут хорошаго, что вы от своего чуть смерти не получили!.. За Расею стыдно, ваше… добавил он в виде объяснения.
— Хорошо, ступай… и что-б об этом никому!…
— Слушаю-с…
На летаргическое состояние, в которое погружена была до этой минуты мысль Троекурова, разговор этот произвел действие электрической искры. Он как бы вдруг встряхнулся весь, загорелся опять пламенем жизни… Но не на радость ему было это мгновенное воскрешение. Образ «изменщика», выстрелившего в него и исколотаго затем «в решето» его солдатами, стал неотступно и болезненно преследовать его теперь… «Почему так случилось», спрашивал он себя с какою-то странною, суеверною внутреннею тревогой, — «что среди вооруженного сброда повстанцев-Поляков я должен был натолкнуться именно на того единственного русского человека, которому убить меня могло доставить удовольствие? Неужели приписать это тому чему-то безсмысленному, что люди зовут «слепым случаем?»… Нет, слепых случаев не бывает, — все тесно связано к органически истекает одно из другаго в этом мире, причины и последствия, зло и наказание, и закон роковаго возмездия стоял не даром краеугольным камнем в верованиях древних народов… Кто мне докажет, что этот несчастный, стреляя в меня, не был избранным орудием кары, назначенной мне высшим определением, после чего погиб сам жестокою смертью за все то злое, что совершено было им в свою очередь на этой земле?..»
И то жгучее чувство самоосуждения. с которым он в Москве, по получении письма от княжны Киры[12], решил уйти ото всего в темные ряды армии, разгоралось у него с новою силой… Гроза тех страшных дней навсегда повидимому миновала теперь. Не исполнил-ли он в настоящее время, говорил он себе иронически, «все, что от порядочного человека требуется в подобных случаях»: покаялся, просил жену простить ему, и она великодушно, без колебаний и условий, даровала ему это прощение… Но всели это, удовлетворен-ли он в душе своей?… Нет, далеко, не все! Состоялось примирение, вернулось согласное супружеское сожитие; но обрел-ли он вместе с тем тот «истинный смысл жизни», которого не доставало ему до сих пор, ту высоту духовного подъема, которым определяется этот смысл?.. «Надеть узду на себя не трудно, — надо знать, для чего ты ее надеваешь», разсуждал Троекуров; «Александре Павловне никакой узды не нужно, чтобы находить в себе удовлетворение, которое та (он разумел Киру,} и я тщетно искали всю жизнь. Не потому-ли это, что она век свой думала о других и забывала о себе»?..
К жене он испытывал теперь чувство совершенно для него новое — чувство какого-то набожного благоговения. Душевный цвет ея будто впервые распустил пред ним все свои лепестки и охватил все существо его своим неотразимым ароматом… Чувство это выражалось у него наружно в какой-то прилежной, как бы почтительной внимательности в ней, к ея словам и мнениям, в малейшему желанию, которое он угадывал у нея. Прежний фамилиарный, легкий, чуть-чуть насмешливый тон его с нею, тон первых времен супружества, в котором сквозь нежность влюбленного мужа всегда невольно проглядывало сознание умственного превосходства его над нею, заменил теперь оттенок постоянной серьезности и уважительности в отношениях, в разговорах его с нею, будто боялся он оскорбить шутливым или легкомысленным словом ту чистую святыню, которую носила она в себе. Он будто постоянно ждал от нея каких-то откровений, каких-то «светочей в ночи»… Александра Павловна — все та же неизменная «Сашенька» первых дней — весьма скоро заметила эту перемену, но она не польстила ей, не обрадовала ея, — она ее страшно испугала. Она почуяла, что этот «сильный, умный человек», муж ея, чего-то требует теперь от нея, требует именно, объяснила она себе тут-же, того же «умнаго, что находил он, у Киры»… и чего «откуда же я ему возьму»? с отчаянием восклицала она внутренно… И вся она как улитка ушла вслед за этим в свою скорлупку…
Увы, благосклонныя читательницы мои, между этими супругами, которых бурная волна жизни вынесла, казалось, благополучно к новым медовым берегам, стало с этой минуты какое-то роковое недоразумение, образовался провал, которому с течением времени суждено было все упорнее итти в глубь. То, что по всем данным должно было им служить к теснейшей связи между ними, чуть не разводила их опять. «Не то, не то», сказывалось в душе Сашеньки в ответ на благоговейную внимательность к ней мужа, — «не то, что в те счастливыя времена, когда сажал он меня на колени и говорил: «Ну, разсказывай, глупая моя девочка»! Он кается, бедный, ему все еще стыдно предо мной, потому что он честный, благородный, и я ему навсегда простила все, все… но он ее все еще помнит, ему все хочется найти во мне то, что было в ней, а я не могу, не могу, заключала она со мгновенно проступавшими у нея из глаз слезами. «Она родилась ангелом милости и всепрощения», говорил в свою очередь мысленно Троекуров, — «но забыть все же она не в состоянии. Согнутый лист бумаги, как ни расправляй его потом, сохраняет навсегда след своей складки; в такой нежной душе, как ея, согнутому не разогнуться до самой смерти. Прошлое обаяние исчезло… Прежняго доверия… прежняго счастия она уже не в силах мне дать»!.. Оставалось довольствоваться, как с горечью выражался он мысленно, «внешним обрядом супружеского благополучия»…
Они вернулись в Россию. Борис Васильевич со страстною жадностью погрузился в дело управления своими обширными поместьями. Он весь был полон теперь помыслов «о других» и решимости осуществить их на практике.
Годы проходили. Многаго успел он достигнуть, — еще более посеянного им осталось безплодным, благодаря новым условиям быта нашей бедной родины… Но он не отчаивался, он упорно шел вперед в своих планах экономического и нравственного преуспения зависевшего от него сельского и рабочаго населения…
Годы проходили, но «согнутое» все также не разгиналось; между женой его и им состояло все то же густое облако недоразумения, для разсеяния которого достаточно было бы, может быть, одного слова, одного освещающаго слова… Но такия слова почему-то никогда не срываются с уст наших, когда они нужны… Троекуровы мало-по-малу как бы сжились с этим положением. Для обоих их проходила уже пора, когда человек дерзко и упорно требует у судьбы личнаго, непосредственного счастия. У них подростали дети, — подростала красавица-Маша, в которой отец ея с тайным восхищением узнавал всю душевную прелесть ея матери с чем-то более полным, более широким…
Образ ея в эту минуту проносился в мысленном представлении Бориса Васильевича. Стянувшияся на лбу морщины мгновенно разсеялись, и тихая улыбка пробежала по его губам. Он поднял веки.
Кто-то стучался к нему в дверь из гостиной и спрашивал его оттуда:
— Можно войти?
— Конечно! поспешил он ответить, узнавая голос жены и вставая итти навстречу ей.
Она была все еще очень хороша, не смотря на некоторую опухлость очертаний, причину которой следовало приписать гораздо более безтревожию деревенской жизни, чем тому, что названо Расином «des ans l’irréparabl outrage». Ей было еще только тридцать четыре года… Ея глаза «волоокой Геры» глядели все так же строго и прямо, но в складках губ было что-то невыразимо мягкое и притягательное… Губы эти как бы слегка подергивало теперь от волнения:
— Мне сейчас, тревожно заговорила она, входя, — доложили, что приехала Настенька Буйносова, — ты помнишь, la саdette, которая ходила за отцом… Он так ужасно погиб, — разсказывал тебе Николай Иваныч?… Tй верно что-нибудь нужно, и я велела скорее просить ее. Но она приказала ответить, что желает тебя видеть… Ты никогда их не любил… но она так несчастна теперь… Ты позволишь пригласить ее к тебе?
— Для чего спрашивать. Alexandrine? само собою!…
— Так я скажу…
Она повернулась итти и, приостановясь на пути, проговорила с радостною усмешкой:
— Васю Николай Иваныч пустил в сад гулять.
Он кивнул на это, усмехнувшись тоже, и спросил:
— А Маши все еще нет?
— Ведь раз верхом, она вечно на полдня пропадет! чуть-чуть поморщившись, проговорила Александра Павловна и вышла.
XV
Троекуров прошел сам в гостиную встречать приезжую.
Бледная, осунувшаяся, вся в черном, она была видимо несколько смущена, входя, но также видимо поборола тут же решительным усилием это смущение и, пожав слегка дрожавшими пальцами протянувшуюся к ней руку хозяина, проговорила твердо и спокойно:
— Вас вероятно должно удивить то, что вы видите меня у себя, Борис Васильевич, но…
— Прежде всего я этому искренно рад, Настасья Дмитриевна, перебил он ее действительно искренним и участливым тоном, как-то сразу заполонившим ее: — я был в отсутствии, вернулся только сегодня и сейчас узнал от Николая Ивановича Фирсова о вашем несчастии. Но не пройти-ли нам во мне в кабинет; там нам будет удобнее разговаривать…
В кабинете он усадил ее на мягкий диван и сел сам на стул против нея, ожидая, что она скажет.
Она начала не сейчас, как бы сосредоточиваясь и колеблясь:
— Смерть отца — не одно несчастие, павшее на меня, Борис Васильевич; в ту же ночь — вам вероятно известно? — брата моего увезли жандармы.
Троекуров повел утвердительно головой.
— Я о нем… о моем брате приехала говорить с вами, вымолвила она через силу.
Он с невольным в первую минуту изумлением глянул ей в глаза… Она поняла и, внезапно оживляясь:
— Я знаю, вам это может показаться…. безсмысленным с моей стороны, воскликнула она скорбно зазвеневшим голосом: — но я теперь… я одна на свете, не знаю, к кому обратиться за советом… за помощью.
Он порывисто ухватил ее за обе руки и крепко пожал их:
— Что могу я для вас сделать, Настасья Дмитриевна?
— Спасти его, если можете!
— Как? веско проговорил он.
Она опять замедлила ответом, как бы соображая, что именно хотел он выразить этим вопросом. Печальные глаза ея поднялись на миг на Троекурова и снова опустились…
— Я не знаю, заговорила она наконец, прерываясь чут не на каждом слове,- я решилась обратиться к вам, потому что мне известно… Григорий Павлыч Юшков мне сам это разсказывал… когда он студентом еще попался за прокламации… он вам одолжен был… что его выпустили… Вы, конечно, можете мне возразить, что Григорий Павлыч другое дело, что ваши семейныя отношения, дружба с его отцом…
— И прежде всего, договорил за нее Троекуров, насколько мор мягче, — и прежде всего уверенность, подчеркнул он, — что его революционерство было лишь временным безразсудством молодости, которое не имело и не могло пустить в нем корней, что заключения недельки на две меж четырех стен будет совершенно достаточно как для наказания, так и для отрезвления его. Так поняли и в Петербурге тогда, и его мальчишество не имело для него более серьезных последствий.
Он примолк на время, сосредоточиваясь в свою очередь, пытливо глянул ей в лицо и продолжал:
— Брата вашего я совсем не знаю… не видал даже никогда, кажется. Но вам я верю, Настасья Дмитриевна, произнес он с ударением, — и ото всей души желал бы помочь вам. Если вы дадите мне честное слово, что брат ваш такой же не совсем твердый на ногах, но не испорченный в корень молодой человек, попавшийся в сети, разставленныя ему каким-нибудь негодяем-товарищем, как было это тогда с Юшковым, я обещаю вам сделать для него все, что сделал… что был в состоянии сделать для того в свое время… Порядки по политическим делам, если вам известно, усложнены теперь участием в них суда; за успех моего ходатайства я могу отвечать еще менее, чем прежде… Но все равно, я готов поехать в Петербург, обратиться к министру юстиции, — я его знаю давно… и за отличного человека, — словом, сделать все, что от меня зависит… Но мне для этого надо ваше слово, Настасья Дмитриевна, заключил он.
Она сидела растерянная, глядя на него во все глаза: что должна… что могла она ответить ему?
— Брат мой не «негодяй», пробормотала она, ухватываясь в своем смущении за одно из выражений, употребленных им сейчас, нисколько не относившееся к ея брату:- он заблуждается, я признаю… Но побуждения его чисты и высоко честны!…
Глаза у Троекурова усиленно заморгали:
— Вес и значение слов, сказал он, — так передерганы у нас в последнее время, что в них разобраться трудно. Я оставлю поэтому совершенно в стороне вопрос о том, что следует в действительности разуметь под «чистотой» и «высокою честностью побуждений» вашего брата. В виду того, для чего вам пришла добрая мысль обратиться ко мне, мне нужно знать только одно: полагаете ли вы, что он в состоянии отказаться от этих своих «побуждений» и всего того, что из них исходит в его теперешнем катихизисе, или нет?
Она судорожно заломила скрещенные пальцы своих бледных рук:
— Что мне сказать, как отвечать за него!… Я знаю только, что его взяли… что его сошлют…
— Думаете-ли вы, что это будет несправедливость? спросил он.
Она пристально воззрилась в него и как-то неожиданно для самой себя воскликнула:
— Нет, я этого не думаю… но простить всегда можно!…
— «Простить», повторил он, — прекрасно! Что же, брат ваш после такого прощения отказался бы от революционной пропаганды и обратился бы в мирного гражданина?
Она безсознательно вздрогнула: последний разговор с «Володей», его заключительныя слова во всем их ужасе пронеслись у нея теперь в памяти:
— Не знаю… прошептала она чуть слышно.
— Из вашего ответа, извините меня, молвил на это помолчав Троекуров, — я, кажется, имею право заключить без ошибки, что тот, о «прощении» которого вы хлопочете, не сбитый временно с толку юноша, но убежденный, непримиримый враг существующаго порядка и может быть удовлетворен только полным разрушением его. Так это?
Он ждал ответа.
— Пропаганда их безвредна, нежданно ответила вместо этого ответа девушка, — и сами они это теперь видят. Народ не принимал их и выдавал властям.
Не то печальная, не то ироническая улыбка пробежала по лицу ея собеседника:
— А властям в свою очередь надлежало возмутителей отпустить на все четыре стороны, дабы народ знал, что то, что он извека, вместе со своими правителями, разумел делом преступным, правители эти теперь считают безвредною шалостью, что они слишком гуманны и либеральны стали, подчеркнул он, — что-б осмелиться мыслить и поступать так же безхитростно и здраво, как он, как этот народ?… Ведь так это выходит по вашему Настасья Дми…
Он не успел договорить. Двери из его библиотеки шумно распахнулись настеж и из них вылетела молодая девушка со шлейфом амазонки, перекинутым на руку, и в маленькой круглой мужской шляпе, тут же слетевшей наземь с прелестной, будто выточенной головки в порывистости движения, с которою она кинулась в Борису Васильевичу:
— Папа, голубчик, ты вернулся, как я счастлива! лепетала она низким грудным голосом, охватывая шею отца обеими руками и звонко, на всю комнату, целуя его в обе щеки: — мы только-что во двор вскакали, со Скоробогатовым, а Анфиса Дмитриевна мне из флигеля в окошко кричит: «генерал приехал!»… Я сейчас поняла почему — и прямо помчалась в твоему крыльцу… Et me voilà! расхохоталась она, раскидывая руки врознь: — тебя напугала телеграмма maman, да? Она отправила ее без меня, я бы никогда не допустила…
— Ты не видишь, что у меня гости, Маша? прервал он ее с улыбкой, словно солнечным лучом озарившею ему все лицо, поворачивая ее за плечо лицом в Настасье Дмитриевне, глядевшей в свою очередь со своего места на девушку глазами, полными невольного восхищения.
Она была в самом деле очаровательна. Высокая, широкоплечая и тонкая, белокурая как был отец, с более ярким, чем у него, золотистым оттенком целаго леса волос, двумя толсто-сплетенными косами падавших у нея до колен, с темными, как у матери, глазами и бровями, она была свежа как майская роза и здорова как горный воздух… Ей еще четырех месяцев не хватало до полных шестнадцати лет, но она была развита физически как восемнадцатилетняя особа и уже года полтора носила длинныя платья по настоянию отца, находившего «смешным, ridicule», говорил он, — «одевать ее ребенком, когда она успела на полголовы перерости мать», и к некоторому неудовольствию Александры Павловны, верной старым традициям, которую покойная Марья Яковлевна Лукоянова одевала в коротенькия юпочки и панталончики до шестнадцатилетняго возраста невступно.
— Ах, Боже мой, mademoiselle Буйно… Настасья Дмитриевна, вспомнила она, быстро подбегая в гостье с протянутою рукой, — как я вас давно не видала!..
— Давно! конфузливо улыбаясь, ответила та, пожимая ея пальцы;- я бы вас не узнала, вы так выросли… и волосы совсем будто другаго оттенка стали: они у вас теперь цвета спелаго колоса…
Троекуров утвердительно закивал:
— Blonde comme les blés, промолвил он смеясь.
«Que je l’adore et qu’elle est blonde»… — Чистыми, звучными контральтовыми нотами залилась вдруг во всю грудь Маша… И тут же, покраснев по самые глаза, с заблиставшими мгновенно на ресницах росинками слез, схватила обе руки гостьи, прижала их к себе…
— Простите, простите! воскликнула она:- вы в трауре… я знаю, у вас умер отец, а я, сумасшедшая…
Она также мгновенно опустилась, уронила себя в соседнее кресло и закрыла себе ладонями лицо.
Настасью Дмитриевну это ужасно тронуло. В этом доме, о котором еще так недавно она с такою желчью отзывалась доктору Фирсову, она чувствовала себя теперь как бы охваченною нежданно целою атмосферой искренняго благоволения и участия к ней… Она невольным движением нагнулась к девушке, притронулась к ея локтю…
Та откинула руки, повернулась к ней вся прямо:
— Поцелуйте меня, чтобы доказать, что вы на меня не сердитесь!..
И сама горячо прижалась к ея изможденному лицу своими свежими губами…
— Настасья Дмитриевна, я уверен, не сердится на тебя, потому что уже успела узнать тебя насквозь, сказал ей отец, продолжая счастливо улыбаться: — coeur d’or et tête folle.
— Да, maman меня за это всегда пилит, за мои extravagances, жалобно проговорила Маша по адресу Настасьи Дмитриевны.
Та не могла оторваться глазами от нея:
— Вы катались верхом? спросила она ее.
— То-есть, как «катались»? возразила девушка как бы чуть-чуть обиженно, — я по делу ездила.
— Куда? сказал Троекуров. И по тому вопроса гостья поняла, что он совершенно сериозно относился к сказанному дочерью.
— К отцу Алексею, в Блиново, отвечала она, — насчет Евлаши Макарова… Вообразите, обратилась она снова в Настасье Дмитриевне,- мальчуганчик необыкновенно способный, нравственный, — он у нас тут в школе на заводе первый ученик был, — и вдруг мать вздумала отдать его на бумагопрядильную фабрику в Серпухов. А там дети безо всякаго призора и учения, и страшное пьянство между рабочими; это значит погубить мальчика! Я и поехала в отцу Алексею, — его крестьяне там все очень уважают, что-б он уговорил его мать оставить Евлашу здесь… Ее какой-тo брат там в Серпухове с толку сбивает…
— Что-жь отец Алексей?
— Ах, папа, он очень жалуется, бедный! Ты помнишь, он добился, что Блиновские положили приговором, как у нас давно во Всесвятском, закрыть бывший у них кабаке, и ужасно этому радовался. Действительно, он говорит, ползимы прошло как нельзя лучше, безо всяких «скандалов», как он выражается; сами крестьяне очень довольны были и благодарили его. Только узнал об этом в Царстве Польском Троженков и велел поставить у себя постом кабак на самой меже Блиновских. «С тех пор, говорит отец Алексей, хуже прежняго пошло… Две семьи на прошлой неделе опять там положили разделиться: осенью»… Он просто в отчаянии… Ах, чтобы не забыть: я ему про твою мысль о страховании урожая сообщила…
— А! Что же он говорит?
— Говорит «превосходно», но что, по его мнению, это дело «всероссийское», а не одного уезда или даже губернии, а тем более одного хозяйства, как бы пространно оно ни было, что этим следует сериозно заняться правительству…
— Еще бы! вскликнул с живостью Борис Васильевич:- я записку об этом в прошлом году в Петербург послал… И, само собою, она там так и погибла в каком-нибудь департаментском столе… Виноват, Настасья Дмитриевна, перебил он себя, — мы тут с дочерью о своих делах, будто никого третьяго нет…
Она не успела ответить.
Маша с обычною ей стремительностью вскочила с места:
— А мне еще к maman нужно: она не знает, что я вернулась, и верно безпокоится, selon son habitude…
И она побежала к двери гостиной… но, не добежав. обернулась к отцу:
— Папа, а я Григория Павлыча видела!
— Где?
— Встретились на дороге. Он по своей должности (Юшков служил непременным членом в уездной управе,) ехал какия-то сведения собирать. Он сказал мне, что Павлу Григорьевичу совсем лучше, а что сам он сюда к обеду будет… Будет, будет, будет, чуть-чуть не запела опять Маша, но сдержалась, и со словами: «я сейчас вернусь, Настасья Дмитриевна!» выпорхнула из комнаты.
— Какая она у вас прелесть. Борис Васильевич! вырвалось неудержимо, едва она исчезла, у Буйносовой.
— Д-да! протянул он с благодарным взглядом:- даровита и дельна не по летам, не смотря на все свое ребячество…
Он замолк и задумался…
Что-то будто кольнуло теперь Настасью Дмитриевну. «Что же однако я здесь делаю?» вспомнила она: «в Володином деле он мне, как я предчувствовала, помочь отказывается. и я за это винить его не могу.» прошептал ей внутренний голос: «а за тем что-же у меня общаго со всеми ими!»… Но, странное дело, ей вместе с тем не хотелось уезжать…
Она тем не менее двинулась на своем диване с намерением встать и проститься, когда Маша влетела опять в кабинет, запыхавшаяся от быстрого бега через весь дом:
— Настасья Дмитриевна, ужасно торопясь заговорила она:- maman велела вас спросить, позволите-ли вы ей возобновить знакомство с вами? Ей очень хочется и, если вы согласны. она сейчас придет к вам сюда. *
— Ах, Боже мой, зачем же! вскликнула та, ужасно смутившись от мысли о неучтивости, сделанной ею, когда, но приезде своем, на приглашение слуги «пожаловать в генеральше» она весьма сухо ответила, что «желает видеть Бориса Васильевича Троекурова», и, быстро подымаясь с места:- я пойду к ней, если она позволит, подчеркнула она. — Ступайте, ступайте, Настасья Дмитриевна! с какою-то отеческою ласковостью в звуке голоса сказал ей на это Троекуров:- если кто-либо способен понимать и умягчать чужое горе, так это конечно Александра Павловна.
XVI
Как это сделалось, Настя Буйносова не съумела бы сказать, но колокол в столовой звонил к обеду, а она все еще сидела в маленьком будуаре хозяйки дома, вдвоем с нею, как бы вовсе забыв, что на свете есть нечто, называемое временем. То, что испытывала она теперь, похоже было на блаженное состояние усталаго и измерзшаго в долгом зимнем странствовании путника, погружающагося изнемогшим телом в теплую и благовонную ванну. Задушевный обиход ея собеседницы, сердечность ея незатейливой речи и неотразимая улыбка, глухая тишина уютного покоя, в котором беседовали оне, самая обстановка его, не резавшая глаза своею роскошью, но ласкавшая взгляд гармонией и изяществом общаго ея тона, убаюкали скорбную душу девушки. Накипь раздражения и муки, нанесенная в нее годами неумолчной тревоги, семейного разлада и унижающей нужды, распускалась в каком-то давно, или, вернее сказать, никогда еще неведанном ею чувстве внутренняго затишья. Она словно переставала быть прежнею собою и втягивалась вся в этот чужой, но уже как бы близкий и дорогой ей мир иных, мирных чувств, иных привычек, иных помыслов и задач… «За что же я их так не любила, что именно не нравилось мне у них»? проносилось у нея урывками в мозгу, — и она никак теперь уяснить себе этого не могла… Она только-что передала Александре Павловне, как после похорон отца дошла до такого изнурения, что не могла даже быть на свадьбе у сестры и пролежала у себя три дня одна одинешенька в Юрьеве, не имея силы двинуться ни единым членом, в каком-то каталептическом состоянии, — почувствовала себя получше только третьяго дня, «и едва,» говорила она, «вернулась способность думать, мысль о брате заныла во мне с такою силой, что я готова была сейчас же хоть пешком отправиться в Петербург… Но что могла бы я там сделать одна, всем чужая?… И тут я вспомнила разсказ Григорья Павловича Юшкова о том, что сделал для него ваш муж когда-то… и целый день вчера промучилась в колебании: обратиться к нему, или нет?…»
— Боже мой! даже воскликнула Александра Павловна:- что же могло вас остановить?
— Теперь мне самой это почти смешно кажется, с откровенною усмешкой ответила Настасья Дмитриевна, — но вчера я была еще под впечатлением прежняго… а прежде, я вам прямо признаюсь. Александра Павловна, мне тяжело было здесь.
Та вдумчиво остановила на ней свои большие глаза:
— Я вас понимаю. Вам приходилось переносить столько мучения и лишений, а у нас всего слишком много, и мы кажемся такими счастливыми, сказала она, выражая говорившее в ней глубоко христианское чувство этими наивными, в светском смысле почти неуместными словами.
— «Кажетесь?» повторила девушка с изумлением:- неужели только?..
Троекурова слегка смутилась и покраснела:
— Полное счастие — в небе, а здесь у каждаго свой крест и, по мере сил, дано каждому… И за все надо благодарить Бога! заключила она поспешно, увидав входившего слугу.
— Кушать подано, доложил он: — господа в столовой дожидаются.
— Пойдемте скорее! молвила хозяйка, вставая; — мы заболтались и прослышали звон, а им там всем есть хочется…
— Что же это такое! вскликнула растерянно Настя, — сколько наконец времени я у вас сижу!
— Чем долее, тем лучше, возразила хозяйка, пропуская руку под ея локоть и увлекая ее с собою к двери. Настасья Дмитриевна не противилась…
В столовой оне нашли в сборе весь домашний кружок Всесвятского. Только-что приехавший Гриша Юшков разговаривал спиной в двери с Машей, стоявшею в амбразуре окна, сквозь которое косой луч клонившегося к западу солнца обливал ея молодую красоту каким-то победным пурпурным сиянием. Она ему передавала что-то с большим оживлением, разводя руками и глядя ему прямо в лицо весело сверкавшими глазами… Увидав входивших, она бросила его, кинулась в гостье и возгласила громогласно. указывая рукой на молодаго человека:
— Настасья Дмитриевна, а вот и Григорий Павлович!
— Очень рада, пролепетала девушка со внезапным биением сердца. — Мы давно знакомы, сочла она нужным прибавить, пытаясь улыбнуться.
Он живо обернулся на ея слова, поклонился ей преувеличенно низким поклоном, причем в немалой досаде своей почувствовал, что покраснел, и, не отвечая, поспешил подойти к руке хозяйки.
— Павлу Григорьевичу лучше, мне Маша сказала, молвила Александра Павловна, целуя его по-старинному в лоб.
— Он даже к вам собирался сегодня, ответил он? — может быть, и прикатит после обеда.
— Ах, как я буду рада; сто лет мы с ним не видались!…
— Здравствуйте, барышня, здравствуйте! говорил тем временем подошедший к Насте Николай Иванович Фирсов;- узнал, что вы здесь, нарочно обедать пришел… Хвалю, хвалю, давно бы так! добавил он шопотом и подмигивая ей смеющимся взглядом.
— А вот этого джентльмена помните, Настасья Дмитриевна? спросил ее с улыбкой Троекуров, подводя в ней сына, тонкаго, как жердь, не по летам выросшаго мальчика, изяществом наружности своей представлявшего действительно тип юного «джентльмена», благовоспитанного и благодушнаго. Он, в противоположность сестре, был черноволос, как мать, с голубовато-серыми, как у отца, глазами, никогда словно не улыбавшимися.- Miss Simpson; monsieur Blanchard; Вячеслав Хлодомирович Павличек, воспитатель моего сына; Петр Петрович Молотков, преподаватель нашего училища; Владимир Христианович Пец, директор здешняго сахарного завода, медленно и явственно называя имена стоявших у стола лиц, познакомил с ними девушку хозяин… Она кланялась конфузливо и робко в ответ на их поклоны, обводя кругом разбегавшимися глазами: она так давно не была «в обществе», так отвыкла видеть «людей»…
Хозяйка посадила ее между собою и доктором, пригласив по другую свою сторону Пеца, которому хотела поручить что-то в Москве, куда он ехал завтра. Маша заняла обычное свое место, подле отца. Остальные разместились, кто как хотел. Обедали за большим круглым столом, одна форма которого как бы исключает всякую иерархию мест…
Общий, оживленный разговор завязался вслед за первым же блюдом. Мотив подала ему Маша, сообщившая учителю Молоткову о поездке своей к отцу Алексею в Блиново и об его обещании уговорить мать Евлаши Макарова оставить сына в школе.
— А не «уговорит», усмехнулся Борис Васильевич, — можно будет иначе…
Глаза Маши блеснули; она всегда угадывала мысль отца с полуслова:
— Я так и сказала отцу Алексею, папа, что я готова из своих денег заплатить ей вдвое против того, что мог бы ей посылать Евлаша из своих заработанных денег на Серпуховской фабрике.
— Не разоришься, усмехнулся он опять, — да и недолго бы пришлось платить. Ведь он у вас кончает, кажется? обратился он в Молоткову.
— В последний класс переходит, ответил тот.
— А потом что же: все-таки не миновать ему этой бумагопрядильни, которая так страшит Марью Борисовну?
— Жаль было, Борис Васильевич, сказал Молотков, упершись взглядом в оконечность приподнятаго им ножа, — мальчик замечательно способный!
— Так вы что же бы думали?
Молотков с улыбкой повел глазами в сторону Маши, подгонявшей его через стол самыми поощрительными кивками, и отвечал:
— Я бы мог его в год времени, Борис Васильевич, ко второму классу гимназии приготовить: он отлично пошел бы там.
— Зачем это вы мне ранее не сказали, Петр Петрович?… вмешался Юшков:- дядя мой, вы знаете, располагает процентами с капитала, оставленного ему князем Ларионом Васильевичем Шастуновым именно вот на такие случаи…
— Ах, оставьте, пожалуйста, Григорий Павлович, жалобным голосом прервала его Маша:- разве не можем мы это сами с папа устроить!… Ты молчишь, папа? тревожно воззрясь в отца, вскрикнула она тут же.
— «Устроить» не долго, сказал он ей, — но вопрос не в этом, а в том, на благо-ли это будет мальчику? Раз в гимназии, он приобщается в так-называемому у нас миру «интеллигенции» и порывает с тем, к которому принадлежит по рождению, по всем впечатлениям и складу понятий своего детства… Этот разрыв, как бы рано ни произошел он, не может не отзываться на всей дальнейшей жизни человека…
— Да, сожалительно, что в России это так есть! промолвил в полголоса Павличек, наставник Васи Троекурова, обращаясь к сидевшему подле него воспитаннику своему.
— Что вы говорите, Вячеслав Хлодомирович? спросил хозяин, до которого донеслись эти слова.
— Я говору, скромно, чтобы не сказать робко, отвечал молодой ученый, Моравец родом, успевший в течение четырехлетняго пребывания своего в России совершенно удовлетворительно овладеть ея письменным и разговорным языком, но до сей минуты все еще не справившийся, как говорил он, «со свистящею Ю и деревянным Л», — я говору, что следует весьма сожалеть о том обстоятельстве, на которое ваше превосходительство сейчас указало. В других странах образование не мешает оставаться в том кругу и при тех бытовых условиях, среди которых человек родился.
— Oh, en France c’est pourtant exactement la même chose, возразил m. Blanchard, бывший воспитанник Парижской политехнической школы и инженер, состоявший при заводе Троекурова по технической части и дававший детям его уроки французского языка и математики:-un fils de paysan qui a passé par le collège devient un bourgeois et ne retourne plus à la charrue de son père.
— Я знаю, знаю, во Франции это тоже так, завивал утвердительно головой Павличек; — но в Дании, в Швеции… в нашей стороне это не так, не так! Вы в Богемии… у Чехов, поправился он, — весьма часто можете видеть поселянина, имеющаго свое testimonium maturitatis в кармане, а иногда даже диплом от университета и который сам запрягает своих коней в фуру и едет с ними в поле работать.
— Ну, до этой мифологии нам далеко! громко засмеялся Николай Иванович Фирсов, почитавший как бы обязанностью своею постоянно относиться скептически к тому, что называл он «классическими фантазиями» Павличка, с которым был, не смотря на то, величайший приятель:- у нас как только «вышел из народа», так сейчас на теплое чиновничье местечко, а не выгорело — в нигилисты норовит.
— А Ломоносов, а наши иерархи? вскликнул неожиданно Вася с широко выступившим у него на щеках румянцем.
— Николай Иванович преувеличивает, по обыкновению своему, заговорил опять Борис Васильевич, быстро окинув сына как бы тревожным взглядом; — не один Ломоносов выходил и будет, надо надеяться, выходить в России из народа. Но по тому судя, как у нас ведется дело теперь, можно опасаться, что от народной почвы будут все чаще отрываться искусственно привлекаемые к высшему образованию люди дюжинных способностей и дрянного характера, годные лишь разве на пополнение известной армии «умственного пролетариата», то-есть жальчайшаго и вместе с тем опаснейшаго класса лиц, какой только может существовать в государстве.
— И это тем более верно, молвил директор завода Пец, Русский и православный, не смотря на свою немецкую фамилию, — что в последнее время стал замечаться такой факт, что этот люд низменное происхождение свое в какую-то заслугу себе вменяет и за нее привилегий требует… У нас в Технологическом институте, разсказывали мне, недавно такой анекдот произошел. Поставил профессор одному такому за ответ единицу на экзамене. Тот в амбицию, объяснения требует. «Сколько вы заслужили, столько я вам и поставил», говорит ему профессор. А тот себя в грудь кулаком, и выпалил: «Я, говорит, из народа вышел, мне лишний год на курсе просидеть разсчет составляет, так вы что-же мне кол ставите!»… Точно будто кто его просил «выходить!»…
— Ну, а профессор, само собою, доводом таким умилился до слез и выправил кол на тройку? спросил, надрываясь от смеха, толстяк доктор, за которым так и залился своим звенящим молодым хохотом Вася.
— Не знаю, но очень вероятно… там у нас либерализм теперь во всей силе.
— Eh bien, c’est la roue qui tourne, комически возгласил Blanchard, пожимая плечами: — on disait autrefois: «Saluez, vilains, voilà Crillon[13] qui passe!» Ils disent aujourd’hui: «Je suis vilain: fils des croisés, chapeau bas»..
— Bravo, monsieuer Blanchard!
И Маша порывисто захлопала в ладоши.
Галантный Француз приложил руку к сердцу и низко склонил по ея адресу лысую голову свою над тарелкой. Она снова обратилась к отцу:
— А я все же, папа, к прежнему, о Евлаше. Согласен ты на предложение Петра Петровича?
— А я вижу, ответил он с притворною досадой, — что у вас с Петром Петровичем устроен по этому случаю против меня заговор… Смотрите, примолвил он сериозно, — вы на ответственность свою берёте большое дело: целую судьбу человека… От бумагопрядильни, разумеется, следует его избавить. Но у нас же тут, во Всесвятском, ему, на самый-ли завод поступил бы он, или в контору, если он склонен более к письменным занятиям, обезпечена будущность, вполне соответствующая той рамке, в которой он родился, обезпечен заработок на все время, пока он будет к состоянии работать, и безбедное существование под старость…
— У нас на заводе особенное рабочее положение, объяснил вполголоса Пец, перегибаясь через стол к Настасье Дмитриевне, жадно, как он заметил, прислушивавшейся к разговору: — плата постоянным нашим рабочим увеличивается на десять процентов чрез каждыя пять лет; из нея же вычитается обязательно четыре процента в особую эмеритальную кассу, куда Борис Васильевич вносит со своей стороны ежегодно шесть процентов из чистой заводской прибыли. Из образовавшегося у нас теперь уже довольно значительного капитала рабочий, прослуживший у нас безупречно пятнадцать лет, получает от завода весь нужный материал и помощь деньгами, по разсчету, на перестройку, обязательную же, избы своей на каменную, по одному из имеющихся у нас для этих построек планов, по его выбору; а чрез двадцать пять, если захочет выбыть из завода, две трети последняго жалованья, которое он получал за работе, будут обращаться ему в пожизненную пенсию…
— Да это Лассалевское учение на практике! восторженно воскликнула девушка.
Пец засмеялся:
— Ужь не знаю, право, своим умом дошли, кажется…
— Я об этом предмете много думал в последние дни, Борис Васильевич, говорил тем временем Молотков;- у нас действительно теперь, благодаря льготам по военной повинности, многочисленным стипендиям в заведениях и так далее, искусственно, как вы верно заметили, привлекается к высшему учению много молодых личностей из низших сословий, для которых полученное ими образование обращается затем часто в источник страданий, а иногда и в гибель, развивая в них потребности не но мере средств и претензии не по мере способностей… Но ведь есть однако в народе натуры, исключительно даровитыя, для которых тесный круг образования элементарной школы оказывается недостаточным.
— Эти натуры сами, так или иначе, не безпокойтесь, всплывут на верх, веско выговорил Троекуров, — но народная школа никак не должна иметь в виду эти исключительныя натуры. Из крестьянского ребенка сделать грамотного христианина, а при этом подготовить его по возможности твердо, то-есть практично, к какой-либо ремесленной или промышленной специальности, которая дала бы ему средство зарабатывать хлеб свой там, где земля не окупает полагаемаго на нее труда, — вот единственная задача народного обучения. Задаваться иными, более «широкими» soi-disant целями, как делают это наши петербургские или екатеринославские педагоги, не только ошибка, а преступление, по-моему!..
— Никак уж не «мои», возразил усмехаясь молодой учитель, студент Вифанской семинарии, — уже потому, что эти господа ровно ничего своего здороваго не сказали нам до сих пор, а все лишь пережевывают и перемалывают, что прочтут в немецких книжках. Немецкая же школа нам не указ: вся она построена на рационализме, а у нас она может стоять только на Церкви; иной народ наш не признаёт, да и не признает никогда, пока останется верным себе и своей истории, Церковью созданной.
Троекуров утвердительно кивнул.
— Папа, возгласила Маша, сидевшая как на иголках в продолжение этого разговора. — уверяю тебя, что Евлаша останется таким же хорошим христианином и честным мальчиком в гимназии, как он был у нас в школе, а сидеть за книжкой ему, само собою, будет гораздо приятнее, чем за теркой стоять.
Все разсмеялись.
— Да, добавил Молотков, — у мальчика голова рефлективная.
— «Рефлективная!» повторил Борис Васильевич с веселою, безобидною иронией:- после этого мне остается конечно только сложить оружие.
Прелестные вишневые глаза Маши заблистали, как две звездочки:
— Так это можно почитать конченным, папа, да?… Она наклонилась к нему и в полголоса:- и умоляю тебя, что-б это из жалованья, которое ты мне даешь… Я хочу, что-б он был… как это говорится, Боже мой!.. да, что-б Евлаша был моим, собственно моим, стипендиатом, пока он будет в гимназии, а потом в университете… Потому что он непременно в университет поступит… и на исторический факультет, — я непременно потребую от него, — это самый лучший предмет занятий… И вообрази, папа, — голос ея звенел уже громкими и восторженными нотами, — из него вдруг выйдет замечательный человек, знаменитый ученый, которым похвалится вся Россия!…
— Россия учеными своими не привыкла хвалиться, комически застенчивым тоном произнес доктор.
— Потому что она их не знает, возразил Пец.
— Потому что они блещут в ней своим отсутствием, отпарировал тот.
— Потому что хвалить свое вообще, кажется, не в натуре русских людей, примирительно заметил Павличек, сидевший между ними.
— И любезно будто бы, и ядовито, у, как! расхохотался Фирсов:- сейчас виден Славянин, прошедший чрез горнило европейского образования; наша братия, неумытые русские люди, передразнил он слегка выговор Павличва.
Miss Simpson, чопорная пожилая Англичанка, молча все время пережевывавшая блюдо за блюдом своими длинными и крепкими зубами, при слове «неумытые» (она понимала по-русски), будто вскинутая пружиной, так и впилась через стол негодующим взглядом в лицо господина, выражавшегося так не gentlemanly.
Еще не подали сладкаго, как под окнами столовой, выходившей на двор, послышался стук подъезжавшего ко крыльцу экипажа.
— Это Павел Григорьевич! обратилась с радостным взглядом ко Грише Александра Павловна, безмолвствовавшая до сих пор, как всегда, когда при ней, как выражалась она не то шутливо, не то смиренно, «заводилис умныя речи».
— И даже с дядей, ответил он, глядя через спину в открытое окно.
Хозяин поспешно встал с места итти навстречу старикам-братьям; хозяйка последовала его примеру, а за нею поднялись и все остальные…
— Ну вот, ну вот, так и знал, архиерейская встреча, послышался затем в дверях смех и еще бодрый, густой бас старого моряка:- ну, не стыдно-ли? Ведь, чай, еще не дообедали?…
— Сейчас кончаем, говорила Александра Павловна, целуя его и Василия Григорьевича в голову.
— Ну и кончайте, а мы посидим с вами…
— Не хотите-ли чего-нибудь?
— Что это вы! Ведь мы с Василием старосветские помещики. Со смерти бедной моей Веры Фоминишны, вздохнул Павел Григорьевич (Вера Фоминишна скончалась от простуды года четыре пред тем, напившись ледяной воды из ключа после двухчасовой варки на солнце, при тридцати градусах жары, какого-то диковинного смородинного сиропа), — он у меня за Пульхерию Ивановну состоит: в час пополудни заставляет меня обедать.
— И что же, хорошо, Паша, ближе к природе, возразил тот с тихим и счастливым смехом, нежно пожимая в то же время обеими своими толстожилыми, дрожащими руками тонкую руку Маши, подбежавшей к нему с радостным приветом.
— Вот он и удовлетворен, продолжал смеяться моряк, указывая на брата, — увидел свой предмет и в небесах! Вы думаете — он для кого напросился приехать со мною сюда? Единственно для Марии Борисовны. Ночью ею бредит, не шучу!…
— Не совсем, не совсем, а есть немножко! сияя своими уже тускневшими, но все еще юношески восторженными глазами, молвил на это старик, не отрываясь ими от девушки.
— Не балуйте меня очень, Василий Григорьич, смеялась она, — а то я еще хуже стану, чем есмь.
— Нельзя, нельзя, пролепетал он как бы таинственным шопотом:- на разстоянии четверти века другую вот встречаю…
Он не договорил, и из-под его старческих покрасневших век выступили две крохотныя, как брызги осенняго дождя, росинки слез.
— Борис, говорила тем временем хозяйка, — у нас сладкое сегодня мороженое; я велю подать в гостиную. Messieurs et dames, je vous prie!…
Маша подхватила старого своего поклонника под руку и, медленно подвигаясь с ним нога в ногу, молвила ему на ухо:
— А я вот сейчас с вашим племянником так ссориться буду!…
— Чем он провинился, птичка моя райская, чем? испуганно пробормотал он.
Она засмеялась:
— Пусть сам вам потом разскажет. Только это не страшно, промолвила она успокоительно.
XVII
В гостиной хозяйка посадила опять подле себя гостью и, обращаясь к Павлу Григогорьевичу Юшкову:
— Вы Настасью Дмитриевну Буйносову помните? проговорила она, глядя ему прямо в глаза с выражением — будьте-мол, очень вас прошу, любезны с нею.
Услыхав фамилию Буйносовых, старый моряк безсознательно передернул обрубком отрезанной своей руки, и видимая тень неудовольствия пробежала по его лицу. Но взгляд Александры Павловны тотчас же смягчил его и переменил расположение к «этой особе»… «Не даром же, видно, взял ее под крылышки наш ангел» (так называл он в глаза и за глаза Александру Павловну), разсудил он.
— Какже-с, встречались здесь… А давно этому, годика два будет, отвечал он приветливым тоном.
Он подал ей руку, сел подле нея…
— Настасья Дмитриевна… совсем одна осталась теперь, как бы что-то желая объяснить, с задержкой произнесла Троекурова.
— Знаю, знаю… горе немалое! участливо вздохнул он, глядя на девушку, на впалые глаза ея и щеки. «С сестрой очевидно ничего общаго!» пронеслось у него в голове. — Вы остаетесь у себя в Юрьеве? спросил он.
— Нет, сказала она как бы несколько смущенно, — я думаю на днях в Москву ехать.
— На долго?
— Не знаю, но сюда я вероятно не вернусь.
— Тяжело слишком, я понимаю, промолвила Александра Павловна.
— В Москве поселитесь? спросил опять Юшков.
— Едва-ли, ответила она не сейчас и не сейчас опять добавила:- там меня прямо не примут…
— Куда?
Настя вдруг и совсем смутилась. Ответ — прямой ответ на вопрос, вызванный ея же словами, — как бы не осмеливался теперь выпасть из ея уст. «Как покажется это здесь странным, диким!» думалось ей… Она робко подняла глаза на хозяйку, но тут же, как бы прочтя в ея улыбке нежданное себе поощрение, мгновенно решилась:
— Я желаю поступить на сцену, выговорила она слегка дрогнувшим голосом.
Первая мысль ея однако оказалась верною. Павел Григорьевич, хмурясь, задергал себя за длинную, белую теперь как лунь бороду и опустил глаза; что-то испуганное, жалостливое сказалось в чертах хозяйки:
— В актрисы! скорбно дрогнул ея голос.
— Жить чем-нибудь надо, а я ни на что другое не способна, поспешно, с выступившею у нея вдруг краской на лице, объяснила девушка, будто извиняясь и стараясь в то же время доказать себе, что ей «все равно, что бы они ни думали об этом»…
Александра Павловна взяла ее за руку и, не выпуская ея из своей:
— Ведь это ужасная карьера, милая, прошептала она, — со всех сторон…
— Много уж грязи придется видеть! брезгливо отметил моряк.
— Знаете что, поторопилась заговорить Троекурова, испугавшись, что-б эти слова не оскорбили как-нибудь девушки, — не решайтесь так, сейчас… Поговорите сначала с Борисом Васильевичем. Он так много жил, видел в своей жизни и думал… Он вам может хороший совет дать…
— Верно! И Павел Григорьевич качнул головой:- Борис Васильевич в этом случае всех нас компетентнее, как пишут у нас теперь в газетах, как бы с новою брезгливостью добавил он.
— Право, милая, настаивала Александра Павловна, нежно пожимая ея руку и глядя ей тревожно в лицо, — поговорите с ним!… Вот он теперь толкует с monsieur Бланшаром и Николаем Ивановичем о новом корпусе, который они хотят пристроить в нашей больнице, а когда он кончит, мы его позовем…
— Ах, право, это напрасно, я… начала было Настя и не договорила: она чувствовала себя в каком-то заколдованном кругу, из которого не имела силы вырваться…
Маша тем временем, усадив подле Василья Григорьевича Юшкова учителя Молоткова, с которым он тотчас же и вступил по обыкновению в прение по поводу какого-то ненравившегося ему «новаго педагогического приема», поманила к себе рукою заговорившего было с miss Simpson Гришу, увлекла его с собою к окну, в сторону сада, и начала с оника:
— Зачем вы так не любезны были с нею?
— С кем это, с miss Simpson? с притворным смехом спросил он, будто не понимая, про кого она говорит:
— Без уверток пожалуйста! строго выговорила Маша:- Когда она вошла с maman в столовую, я нарочно назвала вас: вы поклонились ей, будто в первый раз ее видите. Это, во-первых, неучтиво, а во-вторых, une finesse cousue de fil blanc.
— Какая finesse? досадливо сморщась, воскликнул он, избегая в то же время ея глаз.
Но она неумолимо допекала его:
— Вы хотели показать maman… и всем, что вы с нею едва знакомы, когда это неправда, когда вы к ним постоянно ездили… Правда, не для нея, подчеркнула она с какою-то странною смесью веселой насмешки и серьезного упрека, — но ведь это все равно…
— Как, и вы туда же? вырвалось неудержимо у молодаго человека.
Брови у нея сдвинулись:
— Куда «туда же»? холодно и гордо уронила она.
Гриша глянул на нее искоса и счел за лучшее засмеяться опять:
— Кто это, скажите, дал вам право меня допрашивать… и вообще командовать мною? подчеркнул он как бы в шутку.
— Кто? пылко повторила она с засверкавшими глазами:- вы сами, ваше поведение!…
— Это еще что? какое «поведение»?…
— Разве мне не досадно… ведь вы мне как брат с детства… разве не досадно мне видеть, как вы маетесь и не имеете при этом le courage de vos sentiments… Ведь я вас насквозь вижу: вы стараетесь показать себя спокойным и равнодушным, думаете всех обмануть, а вам слово промолвить трудно со времени одной свадьбы.
Он хотел возразить, остановить ее, но она не дала ему на это времени:
— Все говорили, что это было бы для вас самое большое несчастие, и вы сами это, верно, увидели… потому что допустили, что не вы, а другой взял ее… Так будьте же тогда мущиной, не выдавайте, что вас мучит!… Еслиб это со мной случилось, я бы или поставила на своем против всего мира, или так съумела бы себя стиснут, что моя подушка не знала бы, что я думаю и чувствую! вскликнула красавица-девочка с выражением страстной и неодолимой энергии.
Гришу эта выходка окончательно взорвала:
— А я вас прошу, Марья Борисовна, отчеканил он, весь побледнев даже от досады, — избавить меня от ваших уроков. Я чуть не на двадцать лет старее вас…
— На семнадцать! поправила она скороговоркой.
— Все равно!.. И делать вам замечания мне относительно того… что до вас во всяком случае отнюдь не касается, пробормотал он, — по меньшей мере смешно!..
Она покраснела до самых ушей… но тут же разсмеялась, жалостливо глянула на него:
— Ну, так и погибайте, как знаете! А я таких мущин, как вы, уважать не могу…
И, стремительно вскинувшись с места, понеслась в противоположную сторону комнаты, опустилась на стул подле Василия Григорьевича и проговорила ему на ухо:
— Выпела ему все до конца.
— Что это, моя птичка? обернулся на нее; не поняв в первую минуту, старец.
— А я вам говорила: Грише, племяннику вашему…
— Да, да, Грише, блаженно засмеялся он;- «выпели», говорите… И хорошо, чтобы долго помнил, а?
— Желала бы!
И тонкия брови Маши сдвинулись еще раз.
— Ну, а он что же, благодарил, надеюсь?
Она чуть-чуть пренебрежительно приподняла плечи:
— Изволили разгневаться, по обыкновению… Он уедет с вами теперь в Углы и неделю целую потом сюда не покажется, чтобы доказать мне свое великое неудовольствие… А чрез неделю соскучится, положит гнев на милость, и все по-прежнему пойдет… Ведь я его наизусть знаю, дядя Базя, с легким вздохом примолвила девушка, несказанно радуя старика ласкательным уменьшительным, которым называла она его в детстве.
Большие голубые глаза его остановились на ней с невыразимою любовью:
— Пери вы моя!.. Виденье райской стороны!.. лепетал он восторженно на своем романтическом языке времен Светланы и Рыцаря Тогенбурга…
— Борис, молвила Александра Павловна подошедшему к ним мужу, — Настасье Дмитриевне надо будет посоветоваться с тобою об одном… предмете.
— Очень рад, поспешил он ответить, — тем более, что мы, кажется, утром не совсем успели договориться… Не пройдем ли мы опять ко мне, Настасья Дмитриевна, предложил он девушке,- здесь нам будет не так свободно.
Он усадил ее в кабинете на прежнее место, а сам опустив вдумчиво голову и засунув руку за борт застегнутаго сюртука, медленно зашагал по комнате:
— Мне не хотелось бы оставить в вас ни тени сомнения, начал он, — относительно искренняго, сердечнаго, скажу я, желания быть вам на что-либо пригодным. С несчастию, вы отнеслись ко мне, прося содействия именно в том, в чем я самым решительным образом должен отказать вам. Я не могу ходатайствовать, поймите, у властей по делу, к которому, будь я на их месте, я отнесся бы по всей вероятности еще строже, чем они… Вы говорили сегодня о «прощении». Я не допускаю прощения для тех, которые прежде всего о нем и не просят и, главное, не дали бы его сами никому, если-бы власть когда-либо попалась им в руки…
Он остановился на-ходу и пристально взглянул на молча внимавшую ему девушку с улыбкой, сквозь которую пробивалось выражение едкой внутренней горечи:
— На ваше счастие, сказал он, — таких безпощадных, как я, не много найдется в гуманнейшей России наших дней. Если я не почитаю возможным принять на себя ходатайство за вашего брата, то вы от этого нисколько не потеряете, — напротив! Выгородить его или довести, по крайней мере, степень его виновности до минимальнейших размеров будут стараться лица, гораздо более влиятельныя тут, чем мог бы быть в этом случае я.
— Кто такие? изумленно вскликнула Настя.
— Весь тот судебный персонал, чрез руки которого пройдет он: адвокаты, прокуроры, судьи…
— Вы думаете?… И в мысленном представлении ея в ту же минуту выросла маленькая и решительная фигура «представителя прокурорской власти» Тарах-Таращанского, и визгливый фальцет его прозвенел еще раз в ея ухе: «Я ведь всему этому не придаю никакого серьезного значения*. — Вы думаете? оживленно повторила она.
— Уверен, ответил с тою же едкою улыбкой Троекуров: — ведь судьи и подсудимые того же взращения цветки будут, тем же духовным млеком вспоенные, на тех же Чернышевских и компании воспитанные… Но об этом довольно!… Вы не гневаетесь на меня за мою откровенность? спросил он нежданно, протягивая ей руку.
— Хотела бы, не могу! слабо усмехнулась она, пожимая ее:- еще собираясь к вам, я внутренно чувствовала, что вы не можете дать мне другаго ответа, и поехала только, чтобы не обвинять себя потом, что не сделала в этом случае всего, что было в моей власти.
— И не раскаиваетесь теперь, что поехали? тихо и мягко спросил он.
— Нет, Борис Васильич, — и глаза ея засияли добрым сиянием: — я не ждала, признаюсь вам, того сердечного приема, который встретила здесь… и никогда не забуду его…
— Ну, и прекрасно, прекрасно!… не дал он ей говорить далее. Он подвинул кресло и сел к столу, прямо против нея: — а теперь поговоримте собственно о вас. О чем желает Александра Павловна, чтобы вы «посоветовались» со мною?
— Ее очень испугало, молвила со слабою усмешкой Настя, — намерение мое поступить на сцену.
— А вы желаете?…
— Да!… Вы этого тоже не одобряете? вырвалось у нея невольно…
— Это будет зависеть… сказал он.
— От чего?
— От того побуждения, которое подвигает вас на это намерение.
— Я сказала Александре Павловне: жить чем-нибудь надо, а у меня к этому, кажется, способность есть.
— И только?…
— Что?
— Только способность? подчеркнул он.
Она поняла… и поняла то, что «этот человек поймет ее» в свою очередь, что «ему можно будет сказать все», все то, о чем так много передумано ею, и чего до сих пор не находила она возможным поверить ни одной душе живой в среде своих… Не даром же глядел он на нее теперь «такими добрыми и умными глазами»…
— Ах, Борис Васильич, проговорила она задушевно, — я так намучилась… я туда ушла бы вся…
— В искусство? пояснил он.
— Да!… Я так давно живу одною этою надеждой!… В те долгие часы, которые я, бывало, проводила по ночам над ним… над несчастным отцом моим, вымолвила она чрез силу, с судорожным подергиванием губ, — я знала, что… при его состоянии… ему не долго жить, что я останусь потом одна, без средств, что надо будет мне приложить к чему-нибудь руки, я все упорнее… все любовнее, спешно примолвила она, как бы поймав на лету желанное выражение, — ухватывалась за эту мысль… Это был мой якорь спасения, Борис Васильич, примолвила она и смолкла на миг.
Он не отрываясь глядел на нее, от времени до времени поводя сверху вниз головою. как бы приглашая ее продолжать.
— Жить мне… да и всем нам… в Юрьеве было не легко, начала она снова:- с сестрой мы мало сходились, у нея другия требования… другия понятия… Брат ушел. Он… с этою слабостью своей… вечно терзавший себя воспоминаниями об утерянном прежнем, недовольный собою и нами, ни с чем не мирившийся и на все досадовавший как ребенок… И каждый день те же грошовые разсчеты, мелкия лишения, старческия, малодушныя жалобы его на недостаток удобств, в которым привык он с пелен… О муке я не говорю, но что горечи, что злости набиралось мне в душу, если бы вы знали!… А я не родилась злая, Борис Васильевич, мне тяжело ненавидеть и проклинать… Смириться я тоже не могла: недостаточно христианка я для этого…
— Вы не веруете? спросил совершенно спокойно Троекуров.
Но этот вопрос как бы смутил ее несколько.
— Я не атеистка, впрочем, словно извиняясь, ответила она, — я признаю неведомую… высшую силу… Но Провидение, как говорится, было слишком безпощадно ко всем нам, чтобы могла я верить в его «безконечную милость» и сносить с покорностью его удары во имя его «будущих…» гадательных наград, добавила Настя с неудачным намерением улыбки;- еслиб я веровала, сказала она по минутном размышлении, — как дается это иным… я ушла бы теперь, не задумываясь, в монастырь, в пустыню, «спасать себя молитвой и постом», как говорит старец Пимен у Пушкина…
Она остановилась вдруг, пораженная выражением страдания, сказавшегося в эту минуту на лице ея собеседника.
— Вы дурно себя чувствуете? быстро спросила она.
— Ничего, также поспешно проговорил он, — в голове несколько подергивает… старая обычная у меня боль, нисколько не мешающая мне слушать… Продолжайте, сделайте милость!
Девушка заговорила опять; она в этой исповеди своей находила какое-то неведомое ей до тех пор душевное удовлетворение.
— Христианского смирения во мне не было, повторила она, — но и доброму, что оставалось у меня в душе, я не хотела дать погибнуть в этом аду… Чем наполнить, на что отдать ее, душу, думала я безустанно, чтобы стоять внутри себя выше житейских терзаний… чтобы было у меня что-нибудь главное… недосягаемое… чему бы я могла предаться так, чтобы все возмущающее в жизни потеряло для меня всякое значение… Не знаю, так-ли я выражалась и понятно-ли для вас это чувство, Борис Васильич?…
— Совершенно, сказал он, — и совершенно понятно, что это «главное», на что могли бы вы «отдат душу», вы попытались искать в искусстве…
— Да, радостно воскликнула она, не правда-ли?… У меня к театру была страсть с детства; я помню, в Москве, на последния деньги, бывало, едешь с братом плакать над Садовским в Любиме Торцове… А что ночей на пролет провела я за Шиллером и Шекспиром… Я долго однако боролась с собою: я люблю детей, и у меня диплом из гимназии есть; я думала сначала посвятить себя педагогии, поступить куда-нибудь в учительницы. Но я слишком раздражена, слишком нервна; я бы воспитанникам своим принесла более вреда, чем пользы… А на сцене те же нервы могут еще службу мне сослужить: с помощью их я буду в состоянии вернее, тоньше принимать в себя и передавать внутреннюю жизнь лиц, которых мне придется изображать…
Она говорила с воодушевлением, с разгоравшимися все ярче глазами, и все лицо ея, впалое и желтое, словно преобразилось под светом этих дымчатых и глубоких глаз… «Да она просто красива»! сказал себе в изумлении Троекуров…
Он продолжал глядеть на нее, тихо покачивая головой.
— У вас сценическая, выразительная, подвижная наружность, — безспорно. Остается знать…
— Есть-ли у меня талант? договорила она за него.
— Да, усмехнулся он.
— Кажется, есть, ответила девушка без притворного скромничанья: — покойный отец думал так, по крайней мере, а у него было много вкусу и навыка, он так много видел на своем веку… Я прочла с ним много женских драматических ролей: Корделию, Дездемону, Марию Стюарт, Теклу в Валленштейне, и из нашего репертуара…
— Знаменитую Катерину в Грозе? неожиданно спросил Троекуров. И Настя не могла разобрать, похвалою-ли или иронией отзывался у него этот вопрос. Он впрочем не дал ей времени объяснить себе это:
— Во всяком случае вам следует, я полагаю, пройти известную подготовительную школу с каким-нибудь хорошим специалистом… А для этого, и не для одного этого, пока вы не поступите на сцену… средства нужны, Настасья Дмитриевна, молвил он, не глядя на нее и понижая голос.
— Я теперь обезпечена, воскликнула она: — тетка наша, Лахницкая, оставила по завещанию три тысячи рублей сестре моей Антонине с тем, чтобы она пользовалась процентами с них до замужства, а когда выйдет, передала бы их мне в полное распоряжение. Тетка предчувствовала, что Антонина со своею красотой найдет себе скоро богатаго мужа и не будет нуждаться в этих деньгах…
— Какия же это деньги три тысячи рублей? возразил оне: — на проценты их не проживете, а начнете брать из капитала, на долго-ли хватит?
— До поступления на жалованье. Ведь если окажется талант, не гроши же дадут! А не будет таланта, и капитала никакого не нужно будет: пойду в какую-нибудь общину, в сестры милосердия.
— Вы желали бы поступить в Московский театр?
— Конечно; но все равно, я и в провинцию готова.
— Там… потяжелее будет, проговорил он с разстановкой.
Она вздрогнула слегка и твердым голосом:
— После того, что суждено мне было испытать, сказала она, — ничто меня не устрашит и все от меня отскочит.
И так много внутренней силы послышалось в этих словах, что Троекурова точно всего приподняло:
— Идите же с Богом в путь, порывисто вырвалось у него, — и да хранит Он вас от недочетов и уныния!…
— Вы благословляете? благодарно и ласково глядя ему в лицо, проговорила Настя.
Он задумался вдруг и отвечал не сейчас:
— Александра Павловна будет, конечно, не довольна таким моим «благословением…» хотя, по обыкновению, ничем мне не покажет этого, добавил он с какою-то странною, унылою улыбкой и словно про себя;- для нея точно так же трудно допустить, чтобы девушка, как вы, могла решиться итти в актрисы, как и то, что-б эта девушка была «недостаточно христианкою», чуть-чуть подчеркнул он; но я позволю себе быть несколько… как бы это сказать, чтобы не слишком обидеть себя?… несколько объективнее в этом случае… Не всем дано, как ей, родиться безгрешною, impeccable et immaculée! Дух веры и смирения есть дар, величайший дар, и не дается он всякому, кто захочет. А душу живую все же чувствует в себе каждый, и так или иначе ищет отрешить ее от буднишней грязи, алчет — и у скольких это напрасно выходит, — отдать ее на что-то «главное недосягаемое», — вы хорошо это сказали! — в чем поглотилось бы его личное, назойливое, вечно ноющее я… Вы нашли его в искусстве — что же, с Богом, идите! повторяю. Искусство — то же спасение! Оно тоже луч из того неба… в «награды» которого вы не веруете.
Он оборвал вдруг и сморщился, будто от чего-то горькаго, как всегда это бывало с ним, когда иное слово в пылу разговора, вырывавшееся у него из глубины души, могло, по его мнению, быть сочтено за «фразу» слушателями его.
— Я однако в поэзию пустился, кажется, промолвил он с насилованным смехом, подымаясь с места.
— Ах, если бы вы знали, вскликнула на это горячо Настя, — как давно я ни от кого не слышала этой «поэзии» и как сладко мне ее слышать!…
— Очень рад!…
Он присел опять к столу.
— Так вот что, Настасья Дмитриевна, поспешил он заговорить опять:- я дам вам письмо в Москву к одному хорошему моему знакомому; зовут его Ашанин. Большой повеса, весело промолвил Борис Васильевич, — но золотой по сердцу человек; он свой в театральном мире, поставит вас там в сношение со всеми, кто будет вам нужен, и сделает для вас вообще все, что только можно сделать, — отвечаю вам за это… Но при этом уговор, заключил он.
— Какой? с некоторым изумлением спросила она.
— Во-первых, вы остановитесь по приезде в доме моем на Покровке и устроитесь там на все время, пока пробудете в Москве…
Она хотела возразить, но он остановил ее движением руки:
— Во-вторых, вы должны обещать Александре Павловне… и мне, что будете почитать Всесвятское родным для себя местом, куда станете приезжать проводить время, которое окажется у вас свободным. Артистам уединение и отдых бывают нужны в интересе же их таланта, а здесь вы будете пользоваться ими среди людей, искренно к вам расположенных и так же мало стесняя себя вместе с тем, как если бы вы были у себя в Юрьеве.
Настя не успела ответить.
В незапертыя из гостиной двери кабинета входила хозяйка дома:
— Что, кончили? спросила она с порога.
— Надеюсь, ответил Троекуров, вставая и направляясь к ней, — но боюсь, что ты останешься не совсем довольною тем, к чему мы пришли.
— Вышло несогласно с вашими убеждениями, Александра Павловна, сказала в свою очередь девушка, подходя в ней с улыбавшимся лицом.
— Ах, милая, вскликнула она на это, — какое громкое слово вы сказали: «убеждения»! У меня на это никакой претензии нет. Я просто думала… как ужасно должно быть для порядочной девушки в этом мире театра, где кругом так много дурных чувств… и дурных примеров, как бы робко домолвила она.
— И ты совершенно права en principe, сказал ей муж, — но для Настасьи Дмитриевны все это не так страшно, как для другой, менее испытанной жизнью; я тебе объясню, и ты, я уверен, согласишься…
— Это зачем же, Борис! прервала его словно испуганно Александра Павловна: — ты конечно лучше меня в состоянии разсудить все в этом случае… «Объяснять» мне ничего не нужно… Я наперед с тобою согласна, если ты находишь, что так надо…
Брови Троекурова на миг как бы болезненно сжались, — но тут же с прояснившимся лицом:
— Настасья Дмитриевна, сказал он, — обещает за то приезжать к нам во Всесвятское проводить все время, которое будет у нея свободным во время ваканта, если она поступит на Московскую сцену, или между своими ангажементами, если поедет в провинцию.
— Я не обещала еще, Борис Васильевич! протестовала девушка…
Александра Павловна протянула ей обе руки:
— Не отказывайте!… Ведь там у вас опять душа наболит! быстро и чуть не шопотом проговорила она.
Слезы нежданно так и брызнули из глаз Насти и руки ея в неудержимом порыве обняли шею Троекуровой:
— Какая вы добрая, какая вы добрая! лепетала она, сдерживая, насколько могла, свои нервы, что-б и совсем не расплакаться…
XVIII
Ich sehne mich nach Thränen.
Heine.
Поздно, часу в двенадцатом ночи, уехала она из Всесвятского. Вечер пронесся для нея с неимоверною быстротой и в каком-то чаду… Ей то-и-дело представлялось, что это было не явь, а сон, невозможный сон. Так радостно, светло, обольстительно, куда ни взглянешь, было в этой большой гостиной с ея картинами в золотых рамах по стенам и темною зеленью апельсинных дерев и камелий в ея углах! Приветливыя и милыя, молодыя и старыя лица кругом, незлобивыя, увлекательныя речи, нежданные взрывы девичьяго смеха, от которого «будто запахом фиялок весной на всех повеет вдруг», говорила себе Настя Буйносова. О, как все это далеко было от мрака, от уныния, от злобы веявших на нее столько лет в стенах и от стен Юрьева!… «Неужели же все это богатство делает?» спрашивала она себя. Но нет, она помнила, когда и у отца ея были хоромы полныя ценных картин и редкой утвари, когда там давались пиры на всю Москву, когда они, дети, ходили в шелку и в бархате,- а не то это было, не эта «благодать», не это что-то «умиряющее и подымающее»… Старый моряк Юшков был особенно в ударе в этот вечер: он разсказывал про Малахов Курган, с которого его с оторванною рукой снесли матросы бегом на перевязочный пункт за несколько минут пред тем, как по настилке дымящихся русских трупов вбежали в укрепление торжествующие Французы; про адмирала Нахимова, которого он звал не иначе, как по имени и отчеству: «Павел Степанович», — причем голос его, чуялось ей каждый раз, как будто «надтрескивался»… «Ведь все равно-с, все мы тут ляжем», приводил он с улыбкой, которая так и врезалась в ея памяти, безсмертныя в смиренном мужестве своем слова его, «Павла Степановича», при отдаче приказания подчиненным не подвергать себя неприятельским выстрелам без нужды. И не могла она забыть того глубоко вдумчиваго выражения, с каким из-за кресла отца внимал этим разсказам тринадцатилетний сын Троекуровых, и внезапный тут же, дрожавший от сдержанных слез, возглас его сестры: «Ах, вы все там святые какие-то были!…» Да, это был неведомый поныне для Насти мир, старый, «честный» мир семьи и родных преданий, в который не верила, или который презирала она так много лет сряду с высоты своих «освободительных идей», и который открывался теперь пред нею во всем обаянии своей тихой прелести. Словно какие-то золотые лучи прорывались насильственно сквозь ткань облекавшего ее траурного покрывала… «Есть же у нас в России свое, крупное и дорогое», сказывалось внутри ея, — «из-за чего горят восторгом эти молодыя создания и сверкают эти чудесныя слезы на их глазах, из-за чего легли там Павел Степанович и тысячи таких же смиренных и великих душою, как он. А мы с Володей не знали, не хотели и знать всего этого… Он и теперь не сдался бы на моем месте; он и среди всех этих милых людей остался бы таким же… непреклонным», вспомнилось ей при этом вдруг каким-то режущим и смущавшим ее диссонансом…
И, по мере того, как старыя, дребезжавшие дрожки — единственный вегикул, сохранившийся в сараях Юрьева, — на которых ехала она, приближались к ея усадьбе, мысль о брате возвращалась в ней все настойчивее, а с нею возникало мало-по-малу какое-то странное раскаяние за то душевное умиротворение, которое выносила она из Всесвятского. Ей представлялось, что с ним порывались последния нити, связывавшие ее с этим братом, бывшим для нея до сих пор самым дорогим существом на свете. Она припоминала, что для него, в виду единственно его спасения, поборола она в себе то враждебное чувство, которое внушали ей до тех пор Троекуровы, и решилась ехать к ним. И что же? Она не нашла там в его защиту тех горячих слов, которыя, казалось ей, когда она уезжала из Юрьева, польются из уст ея с неотразимою силой убеждения. Она сдалась, сдалась на первые же доводы этого «очаровательнаго», — она сознает это, — но все же «узковатаго барина», не желающаго признать «честныя», хотя бы и ошибочныя «побуждения молодежи». Он ей прямо сказал, что «не допускает прощения для тех, кто о нем не просит», и она не протестовала: хуже, — она как бы согласилась в ту минуту в душе своей, что Володе нельзя, не следует прощать… А затем она и как бы совсем забыла о нем думать… Ее как-то разом затянуло всю в очарованный круг этого дома, в эту мирно текущую, счастливую чужую жизнь. Она уехала вот сейчас оттуда светлая духом, чуть не радостная. Имеет ли она на это право? спрашивала себя теперь Настя, роясь с какою-то внезапною жаждой новой муки в только-что затихшей бедной душе своей… Нет, она «не может и не должна мириться с жизнью», пока он, Володя, томится и страдает; как бы ни признавала она его неправым, как бы ни расходилась ныне с целями, которыя преследует он… с тем чем-то ужасным, на что намекнул он ей в тот страшный вечер, — она «не станет рвать цветов под окнами его тюрьмы», сказала себе девушка каким-то внезапно пробежавшим у нея в мысли поэтическим оборотом, заставившим ее тут же невольно усмехнуться, и голова ея машинально наклонилась к большому букету азалий и роз, который держала она в руке… Букет этот пред отъездом ея принес ей из оранжереи Гриша Юшков, и она видела, как красавица-Маша зоркими глазами следила за ним, когда он робко и неловко подносил ей, и с лукавою улыбкой шепнула что-то на ухо его старика-дяди, а тот так и просиял весь и весело закачал своею седою, всклокоченною головой… «Он сам бы конечно не подумал о такой любезности, ему очевидно она, эта прелестная девочка, приказала сходить для меня к садовнику за этими цветами». И Настасья Дмитриевна вздохнула… «А интересно, прочат-ли там в самом деле за него эту девочку?» пронеслось у нея чрез миг опять, но она немедленно затем махнула рукой и проговорила громко под гул колес своего допотопного экипажа: «Ах, какое мне до всего этого дело!…»
Когда она очутилась опять дома, в своем запустелом, неуклюжем и мрачном обиталище (с нею жила тут теперь одна толстая, успевшая за эти дни от непробудного спанья одуреть чуть не до идиотизма, Мавра; немую Варюшку Антонина Дмитриевна Сусальцева увезла с собою за границу), ее охватило вдруг каким-то ледяным холодом. Весь ея старый, безотрадный строй мысли словно вихрем налетел на нее опять и сжал за горло железными когтями, звеня ей в ухо: «ты моя, и никто тебя теперь от меня не вырвет!…» Пока ея грузная слуга, тыкаясь во все углы спросонья, готовила ей постель, она, уложив голову на руки, долго сидела недвижно, уткнувшись безсознательно взглядом в пламя единственной свечи, стоявшей пред нею на столе. «Готово, барышня!» второй раз пропел над ея ухом тягучий голос бабы, когда она наконец вышла из своего оцепенения.
— Я завтра в Москву еду, Мавра, сказала она и, опустив руку в карман, вынула оттуда два письма.
На одном из них читалось: Владимиру Петровичу Ашанину и адрес. Другое было на имя управляющаго домом Бориса Васильевича Троекурова, на Покровке.
Она положила первое письмо на стол рядом со шляпою, скинутою ею с головы.
— А это не нужно! решила она, разрывая на четыре куска письмо к управляющему:- они благородные, добрые, чудесные люди, я вся распустилась с ними, но отдаться я им все-таки не хочу, как и никому на свете! «Душа наболит опять», говорила эта милая женщина. Пусть! И у нея свое что-то, должно быть, наболело тоже… А мне и некогда будет: не своею я отныне жизнью жить буду, а тех, кто устами моими говорить будут, слезами моими плавать… Тоже «луч с неба», вспомнила она слова Троекурова, — и какая-то неопределенная улыбка скользнула на миг по ея изнеможенному лицу…
КОНЕЦ ПРОЛОГА.
[1] Впервые печаталась в "Русском Вестнике" в 1, 2, 3, 4, 7, 9 и 11 книжках за 1880 год и в 5, 6, 7, 8, 9, 10 и 11 книжках за 1884 г., и тем же набором последовательно перепечатывалась и в начале 1885 г. выпущена отдельным изданием. Смерть застигла автора, прежде чем он успех довести "Бездну" до конца. В. В. Крестовский написал к ней послесловие, впервые напечатанное во 2 книжке "Русского Вестника" за 1885 год.
[2] Перелом, часть IV.
[3] Некрасов.
[4] Pound — фунт стерлинг.
[5] Ужасно дико и неестественно. Король Лир, акт III, сцена 3.
[6] Перелом, части III и IV.
[7] Он усаживается сплошным рядом медных или посеребренных пуговиц.
[8] Известная теория Бакунина.
[9] В ту пору в Колоколе напечатано было, между прочим, презабавное в напыщенной фразистости своей воззвание Виктора Гюго "к русским солдатам" (sic!), которым "великий поэт" приглашал их не сражаться против Поляков, возставших-де во имя общей свободы их родины…
[10] Riviera di Genova называется вся полоса моря, омывающая Лигурийский берег, и разделяется на Riviera di Ponente (западная река), идущую от Порто-Фино (высокой горы, возвышающейся над Генуэзским заливом со стороны востока) и до самой Ниццы, и на Riviera di Levante, от того же Порто-Фино вниз, к Специи.
[11] Гёте. Песнь Миньйоны.
[12] Перелом. Часть IV. Глава XII.
[13] Один из мужественнейших сподвижников и любимцев короля Генриха IV, происходивший от древней италиянской фамилии Бальби.
Комментировать