Дневник полкового священника, служащего на Дальнем Востоке - исп. Митрофан Сребрянский

Дневник полкового священника, служащего на Дальнем Востоке - исп. Митрофан Сребрянский

(31 голос4.5 из 5)

исповедник Митрофан СребрянскийДнев­ник свя­щен­ника 51-го Дра­гун­ского Чер­ни­гов­ского Ее Импе­ра­тор­ского высо­че­ства Вели­кой Кня­гини Ели­са­веты Фео­до­ровны полка Мит­ро­фана Васи­лье­вича Среб­рян­ского, с момента отправ­ле­ния его в Мань­чжу­рию 11 июня 1904 года по день воз­вра­ще­ния в г. Орел 2 июня 1906 года.

Предисловие к первому изданию

«Днев­ник» про­то­и­е­рея М. В. Среб­рян­ского, выходя в свет ныне отдель­ной кни­гой, пред­став­ляет собой не какое-либо новое изда­ние, а лишь сбро­шю­ро­ван­ные оттиски того, что печа­та­лось с фев­раля 1905 года в «Вест­нике воен­ного духо­вен­ства». Чита­телю необ­хо­димо иметь в виду, что «Днев­ник» авто­ром не пред­на­зна­чался к печа­та­нию, а появился в свет исклю­чи­тельно по жела­нию род­ствен­ни­ков и почи­та­те­лей о. Мит­ро­фана. Бла­го­склон­ное отно­ше­ние к этому делу о. про­то­пре­сви­тера А. А. Жело­бов­ского, дав­шего приют «Днев­нику» в упо­мя­ну­том жур­нале, осу­ще­ствило таким обра­зом мечты мно­гих видеть «Днев­ник» напе­ча­тан­ным. О. Мит­ро­фан не про­те­сто­вал из Мань­чжу­рии про­тив печа­та­ния его «Днев­ника», а лишь усердно про­сил чита­те­лей не быть взыс­ка­тель­ными к его тво­ре­нию, умо­ляя пом­нить ту обста­новку холод­ных, сырых фанз, при кото­рой ему при­хо­ди­лось вести свой «Днев­ник», и ту спеш­ность, с какой он писал, ста­ра­ясь поско­рее ото­слать напи­сан­ное в Рос­сию нетер­пе­ли­вым род­ствен­ни­кам. Порт­рет автора (сни­мав­ше­гося еще задолго до войны) при­ло­жен к книге по мысли о. про­то­пре­сви­тера, к вели­кой радо­сти род­ствен­ни­ков и почи­та­те­лей о. Мит­ро­фана[1]. Вообще о. про­то­пре­сви­тер А. А. Жело­бов­ский отнесся как к печа­та­нию «Днев­ника» в своем жур­нале, так и к изда­нию его отдель­ной кни­гой с уди­ви­тель­ным сочув­ствием, за что от всех нас, род­ствен­ни­ков о. Среб­рян­ского, при­но­сится ему глу­бо­кая благодарность.

1906 г., 4 декабря
И. Рож­де­ствен­ский

Июнь 1904 года

11 июня 1904 года

5.30 утра, пора на вок­зал; играет пол­ко­вая музыка: «Всад­ники, други, в поход соби­рай­тесь…» Итак, насту­пила минута бро­сить все род­ное, что так любил, для чего тра­тил силы: семью[2], жену, роди­те­лей, род­ных, духов­ных детей, цер­ковь, школу, дом, биб­лио­теку… Ох, Боже мой, как тяжело!.. Больно в сердце ото­звался при­зыв бро­сить все и всех и идти в путь дале­кий на войну!.. Да, если бы не креп­кая вера в свя­тые прин­ципы: «Вера, царь и доро­гая Родина», то трудно было бы спра­виться с собою. Но созна­ние, что мы идем защи­щать эту «душу» рус­ской жизни и ради этого жерт­вуем всем, оду­шев­ляет, и мы справ­ля­емся с собою, бод­римся… При­е­хали на вок­зал… масса народу всех зва­ний и состо­я­ний… Гос­поди, сколько любви, сколько искрен­него сочув­ствия!.. У всех на гла­зах слезы, на устах молитвы и доб­рые поже­ла­ния!.. Вот про­би­ва­ются сквозь толпу два свя­щен­ника, о. Собо­лев и Гедео­нов­ский, о. дья­кон Инсти­тут­ский и доро­гие мои Ив. Ал. и Ев. Ген. с пев­чими. Начался пред ваго­ном напут­ствен­ный моле­бен. Все кру­гом пла­чут, слезы душат и меня. О, неза­бвен­ные минуты этой про­щаль­ной молитвы! Вот где позна­ется, как глу­боко запа­дает уте­ше­ние рели­гии; моли­лись все дей­стви­тельно от души!

Да бла­го­сло­вит Гос­подь устро­и­те­лей молебна!.. Подо­шел о. Арка­дий Обо­лен­ский с при­чтом; о. Гри­го­рий гово­рил про­чув­ство­ван­ное слово о свя­то­сти пред­при­ни­ма­е­мого нами подвига, о необ­хо­ди­мо­сти бод­риться, даже радо­ваться, что удо­сто­и­лись такого жре­бия. Кон­чи­лась молитва. Я с род­ными в вагоне; жена дер­жит мою руку и смот­рит в глаза мои с такой скор­бью, что ста­но­вятся вполне понятны слова свя­того Симеона Бого­ма­тери: «Тебе же Самой душу прой­дет ору­жие!» Да, еще не сра­зила никого из нас япон­ская пуля, а ору­жие уже про­шло души наши. Оля[3], отец и мать пла­чут; дети, мои милые сиротки и Пяс­ков­ские[4], дер­жатся за мою рясу; и глаза всех на мне… Ох, тяжело, креп­люсь, но чув­ствую: еще момент — и стон вырвется из груди моей и я дико, неистово раз­ры­да­юсь… Милая Оля, ей самой тяжело, а она меня уте­шает: как хорошо, что мы хри­сти­ане. А в окно вагона смот­рят не менее скорб­ные лица духов­ных детей — орлов­цев, бес­пре­станно вхо­дят в купе полу­чить про­щаль­ное бла­го­сло­ве­ние, подают просфоры, подарки… И сколько любви и вни­ма­ния в этих дарах: вот раз­вер­ты­ваю коробку — очи­щен­ные уже орехи сами как бы гово­рят: «Не пор­тите зубы, мы уже поко­лоли»; вот яблоки, апель­сины, вино, кон­сервы, нитки, иголки, шнурки; а вот и рогу­лечка костя­ная, чтобы батюшка в дороге зани­мался руко­де­лием[5], не ску­чал; книги; бла­го­слови, Гос­поди, эту любовь Своею любо­вью!.. Под окном бес­пре­рывно поют пев­чие: «Тебе Бога хва­лим», «Под Твою милость при­бе­гаем, Бого­ро­дице», вели­ча­ние свя­тому Мит­ро­фа­нию, «Алли­луия» и др. Вхо­дит офи­цер и пере­дает просьбу дирек­тора Орлов­ского кор­пуса бла­го­сло­вить каде­тов, с радо­стью испол­няю; я так любил все­гда и каде­тов, и их настав­ни­ков; как отрадно было молиться с ними 8 ноября; да бла­го­сло­вит Гос­подь и их искренне рели­ги­оз­ного отца — дирек­тора; с пути мыс­ленно бла­го­слов­ляю и его, и кор­пус. Про­стился с г‑ном губер­на­то­ром, с про­во­жа­ю­щими и снова в вагоне с род­ными… не верится, что вот сей­час все эти милые лица скро­ются с глаз надолго-надолго!.. Тре­тий зво­нок, тру­бач подает сиг­нал ехать… сразу сердце упало. Еще раз при­жал к груди своей жену и род­ных, но… сердце не камень, сколько ни кре­пись: все рыдают. Можно ли найти чело­века, кото­рый бы в эту минуту сдер­жал себя? Мне кажется, нет; по край­ней мере, чего боялся я, то и слу­чи­лось — раз­ры­дался дико, страшно, каза­лось, вся душа выйти хочет куда-то, а пред гла­зами жена, почти упав­шая на руки близ­ких, роди­тели, род­ные, народ… все рыдает. Гос­поди, не дай пере­жи­вать еще такие страш­ные моменты: кажется, не пере­не­сти. Поезд пошел, я уже без удержу плачу на груди моего доро­гого док­тора Ник. Як. Пяс­ков­ского, кото­рый про­во­жает меня до Тулы. Вдруг взор мой упал на ясно види­мую из вагона пол­ко­вую цер­ковь, и снова слезы и рыда­ния вырва­лись из груди моей… моя род­ная цер­ковь, школа, дом…[6] ведь каж­дый камень я знаю в них, а сколько пере­жито там слад­ких момен­тов рели­ги­оз­ного вос­торга, обще­ния молит­вен­ного!.. Трудно не рыдать; все пере­жи­тое на том свя­том участке земли за семь лет при этом послед­нем взгляде про­нес­лось и вспом­ни­лось в мгно­ве­ние, и… есте­ственно, я рыдал. Много зна­чит уча­стие в горе чело­века, осо­бенно род­ного, друга; это испы­тал я на себе. Доро­гой Коля всю дорогу до Тулы ста­рался раз­влечь меня, хоть немного забыть столь вне­запно насту­пив­шее оди­но­че­ство, и, могу ска­зать по сове­сти, его уча­стие много облег­чило мне горечь раз­луки… Вот и род­ная Отрада[7]. Яков[8] выехал встре­тить меня на Сте­пен­ном… Бла­го­сло­вил я из окна вагона столь памят­ную и любез­ную мне рощу, Малы­гину аллею, мой садик. Как я любил там гулять, раз­мыш­лять, копаться, читать… про­щайте, милые места, когда-то уви­жусь с вами? Мценск, и снова неза­бвен­ные лица духов­ных детей — Бой­кины, Алек­сан­дрова и дру­гие встре­чают меня; идем в вок­зал; буфет­чик, при­няв бла­го­сло­ве­ние, пода­рил мне к чаю банку чуд­ного меда… Слезы, бла­го­сло­ве­ние, молитвы, поже­ла­ния и здесь; Орел как будто еще не кон­чился, доро­гой Орел. На стан­ции Басты­ево при­шли про­во­дить меня гг. Про­та­шин­ские, ехали с нами одну стан­цию. Она (Евге­ния В. Про­та­шин­ская) пода­рила мне ложку, прося ею есть и вспо­ми­нать ее. Все род­ное про­ехали, на стан­циях никто уже не встре­чает; сидим в вагоне и бесе­дуем о жгу­чем для нас недав­нем про­шлом и буду­щих тру­дах. Что-то будет? Что? Воля Божия, без кото­рой и волос не падает с головы чело­века. Дай же, Гос­поди, сми­риться под Твою креп­кую, муд­рую и любя­щую руку! Подъ­ез­жаем к Туле, встре­чает комен­дант г‑н Поро­хов­ни­ков — чуд­ный чело­век, ведет нас осмат­ри­вать при­вок­заль­ную новую цер­ковь-школу… Я про­сто пора­жен: масса света, пре­крас­ный ико­но­стас из серого мра­мора, а живо­пись мона­хинь-сестер Диве­ев­ского мона­стыря выше всех похвал… Подали теле­грамму от Ивана[9], изве­щает, что Оля после молебна и слова о. Арка­дия Обо­лен­ского успо­ко­и­лась; о, дай Боже. Спа­сибо доро­гому Ивану, теперь и я поеду далее покой­нее. Пере­ехали на Тулу Сыз­рано-Вязем­скую, сели в вагоны; про­стился с моим уте­ши­те­лем — Колей (док­то­ром) и снова со сле­зами поехал на Ряжск, где сто­янка два часа и обед. Устро­и­лись с Миха­и­лом Мат­ве­е­ви­чем[10] по-домаш­нему. Окон­чился навеки памят­ный день 11 июня; слава Гос­поду, помог­шему пере­не­сти его; дай, Боже, силы дождаться счаст­ли­вого дня возвращения!

Стр. 1 из 81 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

2 комментария

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки