Дневник полкового священника. 1904-1906 гг. Из времен Русско-японской войны

• Предисловие ко 2-му изданию
• Глава I. Из Орла в Манчжурию
• Глава II. Ляоян-Шахе
• Глава III. Шахе-Инкоу
• Глава IV. Набег на Инкоу
• Глава V. Время перед мукденскими боями. Мукденские бои и отступление
• Глава VI. У границ Монголии
• Глава VII. Набег на японцев у деревни Санвайцзы
• Глава ѴIII. Затишье. Мир. Возвращение

Глава III. Шахе-Инкоу

22, 23 и 24 сентября

Ночь опять была морозная: вода замерзла, все побелело вокруг. Мы не раздевались.

С раннего утра сегодня наша армия пошла в наступление на японцев. Ушли и наши эскадроны; скоро двинемся и мы.

На 23-е ночью по-прежнему был мороз. Но, как раньше мы свыклись с жарою и дождями, так теперь начинаем свыкаться с морозами; привыкаем уже и спать одевшись, т. е. как ходим днем, так ложимся и в кровать.

Сегодня утром, восхитившись каноном св. Андрея Критского в русском переводе, не утерпел и предложил одному очень образованному господину, с которым я познакомился в Мукдене в штабе, прочитать, чтобы он мог составить себе понятие, насколько чудно содержание наших богослужебных книг. И что же? Проходит час-другой времени, приносит этот господин мне книжечку и отдает со словами:

– «Нет, батюшка, что-то не понял я этого канона».

Как пулей сразил меня этот ответ. Господи! Это покаянного-то канона не понял грешный человек. До чего же однако духовно мало развиты многие из очень образованных светски людей.

С грустью до боли положил я заветную книжечку на походный столик. После такого ответа даже обидно стало за душу человека, по природе христианку. Не мог выдержать прилива горечи: пошел гулять.

Боже! Если не приводит в умиление, в чувство сокрушенного и сладостного раскаяния и остается не понятым таже чудное произведение, как покаянный канон; если чтение его не возжигает в душе любви к Богу, горячей молитвы и жажды духовного обновления, то чем же, чем после этого, спрашивается, живы духовно люди? Чем можно настолько заморить совесть, чтобы она молчала даже при таком толчке, как это чтение? Неужели гордынею? Но это слишком недостойно человека, поскольку он – разумное существо; как таковой, т. е. если человек одарен хоть небольшим разумом, то он уже не может не понять, что он есть творение и что он должен смириться перед своим Творцом, Господом. Ах, как жаль людей, находящихся в таком безотрадном состоянии! Господи! Спаси их всех.

Прихожу в палатку. Книжки на столике уже нет. Ищу. Нет нигде. Неужели пропала?.. Иду в обоз, смотрю. Под двуколкой на чумизе лежит Ксенофонт и читает… канон покаянный. Это он, видите ли, убирал палатку и, заинтересовавшись книгой, взял ее.

– «Что же, нравится?», – спрашиваю я.

– «Ох, батюшка, и в жизни-то лучше не читал; больно хороша! Вся душа растаяла, прочитав. Какие мы грешники!.. Слава Богу, что теперь хоть немного страдаем».

Это факт. Видно, Господу угодно было, чтобы два человека, совершенно разного образования и положения, высказали свое мнение относительно одной и той же книги. Вот оно, мнение простеца, своего рода «рыбаря». Он прост душой и в простоте своей при этом чтении скорее и ближе почувствовал Бога, как Отца своего, и сознал себя, как блудного грешного сына Его.

Вообще, тут я прихожу к тому выводу, что одними умозаключениями мало можно разъяснить себе истинность и блаженство духовной жизни, слагающейся из веры, святого чтения, частной и общественной молитвы, покаяния и доброделания; хорошо, именно, сердцем схватить суть этого дела, поверить без мудрствований лукавых и тогда уже вкусить и постигнуть сладость духовной жизни.

Сегодня все наши пили у нас в палатке чай и кофе; каждый оживленно вспоминал что-либо из своей жизни, а, главное, мы строили предположения о войне: скоро ли она окончится, скоро ли начнутся новые бои. Ждем каждую минуту начала сражения.

Во время обеда вдруг слышим голос с дороги: «Капетана! капетана! ломайло». Оглянулись. Стоит молодой китаец-торговец, держит в руках корзину и показывает, что его ограбили солдаты. Пошли мы с Ник. Вл. Букреевым разобрать это дело. Китаец сейчас же указал на пятерых наших солдат, что они во время фуражировки в поле отняли у него бумагу, табак и груши. Обыск подтвердил справедливость жалобы, и солдатам предстоял суд. Но виновные умоляли наказать их домашним образом и клялись больше никогда не делать подобного. Китайцу заплатили убытки, и он торжествовал. При этом ему сказали, что вот сейчас солдат еще и накажут. Собралось уже несколько китайцев. Мы думали, что такое заявление доставит им большое удовлетворение. Но случилось совсем неожиданное. Произведенною уплатой китайцы совершенно удовольствовались; услышав же еще о наказании солдат, они сразу стали все на колени и завыли неистово, умоляя «капетана» Букреева не наказывать солдат: «теперь, мол, война; что ж делать? мы де не обижаемся и довольны деньгами». При этом один даже плакал.

Меня эта сцена страшно поразила: никак не ожидал я, чтобы китайцы могли так поступить, будучи действительно обижены. Да, верно слово апостола, что в каждом народе есть люди, угодные Богу по делам своим.

Ночь надвигается. Подул уже холодный ветер, и я поспешил в палатку надеть теплый подрясник и калоши. Сегодня как-то тоскливо вечером: звездочек не видно, небо покрыто облаками, в воздухе пыль и дым от костров. Все время мимо идут войска на Ляоян.

Ночь на 24-е спали плохо. От холода лошади срывались с коновязи и носились по биваку; одна налетела даже на нашу палатку и оборвала веревку. Утро серое. Сильный ветер перешел потом в бурю, вздымая тучи ныли. Страшно беспокоюсь, как бы не сорвало церковь нашу. Холодно. В 11 часов дня раздались впереди залпы пушек, и теперь пальба идет без перерыва. Началось…

Господи! Умилосердись над нами грешными, благослови и помоги нам!

25 сентября

Эта ночь была холоднее всех. В кувшинах вода до дна замерзла. Я спал хорошо, только утром вставать было неприятно. Умываться водой из ведра у меня не хватило духу, и я попросил разбавить ее теплой водой. Мы все стали теперь такие интересные: от умыванья на морозном воздухе лица наши покрылись румянцем; только руки потеряли все свойства нашего благородия, стали красные, заскорузлые.

Утро самое оживленное. По всему биваку топот, шум: солдаты с веселым смехом задают трепака, хлопают руками, колотят друг друга по бокам. Им вторят прозябшие лошади. А музыкант – один на всех, это – господин Мороз-Красный нос.

Вы скажете: уныние у нас? Ни-ни-ни. Везде смех, шутки, прибаутки. Ведь мороз русскому человеку родной брат и надежный союзник против врагов.

Целый день у нас по случаю мороза веселие велие. Прямо хохот пронимает наших воинов при виде проезжающих господ офицеров в папахах[38]. Ну и папахи же есть! Прямо Эйфелевы башни. Действительно, что-то невероятное: из одной свободно можно сделать две. И ведь нарочно такие заказывают, воображая, что это красиво и воинственно.

Сегодня великий святой день – память преподобного Сергия. Несмотря на мороз, мы молились в своей церкви, пели молебен преподобному и величание перед Его иконой, написанной с внешней стороны церкви. На этой иконе св. Сергий благословляет великого князя Димитрия Донского на битву с Мамаем. И, как известно, тогда это благословение низвело благодать Божию на русское войско. Теперь против нас поднялись родичи татар, японцы. О, преподобный! Помоги молитвами Твоими нам теперь победить врага, дабы снова скорее нисшел на землю! Благослови!

С такими чувствами молились мы в нашей церковке, прибрал я все в церкви и скорее пошел в палатку греться, пить чай, а, главное, отогреть руки. Однако придется оставить способ отогревания рук при помощи горячего чайника: один штабной чиновник сказал мне, что от этого может быть ревматизм в руках. Сижу, согрелся, ноги поставил на скамеечку, взял книжку: так хорошо, что не хочется вставать.

Обедали так, как будто за нами мчалась погоня: глотали как можно скорей, не думая уже о том, хорошо или худо разжевали, а только бы не застыло сало и не остыл суп. Что бы сказали наши доктора[39], милая моя супруга и дорогая Евдокия Александровна, увидев, как их «батюшка» управляется с обедом?! Но здешние доктора сами за одним столом с нами глотают вовсю; а любящие существа далеко-далеко: не увидят да и, принимая во внимание смягчающие вину обстоятельства, простят. Слава Богу, мы все на биваке совершенно здоровы.

Завтра воскресенье и память св. Иоанна Богослова. Как бы хотелось отслужить св. литургию! Но просфорный вопрос здесь первой важности. Соседи саперы уехали; их печку китайцы развалили; Михаил объехал весь город и вокзал и ничего не добился. Так с грустью в сердце и решаюсь отслужить завтра только обедницу. Стою около церковной двуколки, делюсь печалью с друзьями своими Ксенофонтом и Михаилом. Вдруг солдат Нечаев говорит:

– «Батюшка! Да Вы не беспокойтесь! Мы сейчас сделаем печь, и просфоры будут; ведь Галкин печник».

Не верю, конечно, такому счастью, но благословляю. Сейчас же мои печники разобрали часть кладбищенской ограды и в канаве вырыли четырехугольную яму, выложили кирпичом, засыпали сверху землей, сделали трубу, словом – все, как следует, и через час затопили. Ксенофонт поставил тесто, а в 9 часов вечера он привез уже в палатку горячие просфоры. Я прямо изумился: не верю глазам, а он говорит:

«Да Вы посмотрите, батюшка: печка такая вышла, что и пирог и хлеб можно испечь».

Да, удивительные наши солдаты. Благослови их, Боже! Радостно пошел я служить всенощную. Снова понеслись из наших грешных уст мольбы и славословия Творцу всех и величание святому апостолу Христову Иоанну Богослову.

Сильно полюбил я свою церковку. Стою в ней один после службы или вечером при свете восковой свечи, и так вдруг легко станет на душе: как будто я и не в Манчжурии, а там… дома. Вот и сегодня вечером стою я в ней. Ветер колышет полотняные иконы: шелестят они, изображения святых движутся, будто оживают и тихо-тихо говорят. Все кругом замерло: Господь послал уставшим людям сон, и только часовые едва слышно позвякивают шпорами. Вдруг рядом слышу дикий вопль: «у-у-у». Вздрогнул я. Это сова завопила на кладбище. Пора, значит, проведать и мне постельку.

Получил телеграмму от ее высочества из Сергиева Посада:

«Молитвенно со всеми вами; только что усердно молились на обедне и молебном о дарований победы. Храни вас, Господь и св. угодник. Елисавета».

Нет слов выразить, как все мы благодарны великой княгине за ее истинно материнское к нам отношение.

26 сентября

Сегодня немного теплее; но ветер большой, и, кажется, будет дождь или снег. Встал, поскорее привел себя и свое ложе в порядок, имел мужество умыться холодной водой и поспешил в церковь приготовляться и приготовить все нужное для богослужения. Живо вспомнилось, как я диаконом в селе Лизиновке[40] приготовлял для служения холодную церковь зимой: тоже бывало и в руки подуешь, и в карман их сунешь на минуточку, а сам сметаешь пыль, достаешь одежды и сосуды, отыскиваешь дневное Евангелие. Так и теперь. Среди холода обметаю замерзших мух, пыль, расставляю на жертвеннике св. сосуды и раскладываю на скамейке, взятой из китайской фанзы, священные одежды. Слава Богу, все в порядке.

Уже 8.30. Читаю «входное», облачаюсь, начинаю часы и проскомидию, затем идет св. литургия, но, как говорится в уставе, «по-скору», так как мои богомольцы все народ стриженый да бритый; холодный ветер по волоску все разбирает на их головах, и они заметно жмутся. Ну, Господь с ними: Он простит.

В 10 часов окончили богослужение, я успел даже и проповедь краткую сказать на читаное Евангелие. Сегодня, по милости Божией, как-то уж очень отрадно было служить; не знаю сам, почему. И не заметил, как прошло служение.

Ксенофонт подавал кадило, выносил свечу и даже, представьте, пел. Он всегда бывает такой сияющий, когда я благословлю его прислуживать в церкви; и он с великим благоговением относится к этому делу.

Прибрались с Михаилом в церкви. Прихожу в палатку. Милый Николай Влад.: он приготовил мне горячий-прегорячий кофе; уже стоит на столике стакан, а рядом лежит булка. Очень тронула меня его сердечная заботливость. Да и вообще он всегда относится ко мне, как к родному. И я ему плачу тем же. Грешник, я с великим удовольствием погрелся кофейком да прихватил еще и стаканчик чаю с лимоном.

Ну, а теперь за дело! Надо убирать все церковное имущество в ящики и разбирать церковь: вот-вот выступим и мы отсюда.

До обеда окончили работу: все убрали, спрятали, и дождь пошел. Как будто Господь удерживал хляби небесные до того времени, как мы окончим уборку церкви. Обедали под дождем, после пили в нашей палатке чай. Хотел я поехать в эскадроны, но по дождю не решился. Если погода разгуляется, завтра утром поеду.

Прилег было отдохнуть; но приходит с почты писарь и говорит:

– «Вам, батюшка, писем нет, а есть посылка. Завтра получите повестку».

Да разве можно до завтра? Зову Михаила, надеваем накидки и бегом на почту. Версту отмахали – и не заметил. Чиновник сейчас же выдал; оказалось, из Орла: дорогие мои Евдокия Александровна и Екатерина Сергеевна[41]… Спасибо за утешение. Ног под собой не чувствуя, неслись мы обратно.

Сел в палатке и сам откупорил ящик; поклонился присланной иконочке св. мученика Иоанна Воина и надел на шею. С удовольствием смотрел картиночки; шоколад пополам поделил Ксенофонту и Михаилу. А как хорошо, что прислали чай! Здесь какой-то дешевый и невкусный. Спасибо тысячу раз за все! Целый вечер я «жил».

27 сентября

Утро чудное; легкий ветерок. Решаю ехать в эскадроны служить. Это 35 верст туда.

Выехали мы с Михаилом в 10 утра верхом, проехали знакомый мост через р. Хун-хе и покатили рядом с полотном железной дороги.

Какая разница сравнительно с тем, что было 15 сентября! Тогда здесь не было ни души; теперь ходят поезда, и снова толпы рабочих китайцев ровняют насыпь, снова жизнь. Мы наступаем… Как радостно на душе! Но как-то благословит Господь наше дело: может быть, нас ожидают новые испытания… Да будет и воля Божия!

Едем, беседуем. У меня одна мысль запала и крепко держится в сердце:

«О, если бы застать мне эскадроны в сборе и отслужить у них! А может быть они сражаются?..».

Оттуда, действительно, стали доноситься звуки пальбы. Вот и станция Суютунь, что тогда была брошена и стояла без окон и дверей. Сейчас там люди, новые двери, окна, и на платформе лежат груды ящиков со снарядами. К станции беспрестанно подъезжают двуколки, берут снаряды и везут на позиции. Идет горячий бой.

Что-то впереди завиднелось на пути; кажется, поезд идет. Лошади навострили уши, похрапывают; особенно волнуется «друг» под Михаилом. Подъезжаем ближе. Оказывается, на насыпи лежат паровоз и вагон, совершенно разбитые: только что столкнулись. Саперы работают, расчищают путь. Недалеко валяется разбитое орудие. Кругом масса войск и обозов.

Реку Шахе переехали вброд и версты через три въехали в деревню Шулинзы, где стоят наши 3 эскадрона. Подъезжаем к фанзе штабс-ротмистра Подгурского, а сердце замирает: дома ли воины?..

О, радость! Дома все наши, даже 5-й и 6-й эскадроны. Назавтра ждут большого боя, а сегодня только 4-й эскадрон в боевой разведке. Как мне благодарить Господа, что я именно попал в момент свободный! И как все были рады моему приезду! Решили сначала молиться в 5-м и 6-м эскадронах, которые стоят еще дальше версты на три, а в 1-м и 2-м помолимся в 5 часов вечера.

Снова едем около линии дороги, направляясь в деревню Улиге. Налево гремит канонада. Перед глазами знакомая картина: рвутся снаряды, дымки, носилки с ранеными. Китайцы несут на плечах двух раненых японцев. За ними в двуколках сидят еще два пленных; маленькие такие, юркие…

Приехали. Собрались эскадроны на дворе фанзы; поставили стол; вместо ковра постлали соломы. И обедница началась. Гром пальбы был так велик, что мы старались петь громче. Пехотные и артиллерийские солдаты, заслышав наше пение, также пришли к нам помолиться.

Я говорил проповедь о том, что воинство наше должно надеяться не только на руководство земных начальников, но и на помощь духовных полководцев, святых Божиих людей, из которых первая взбранная воевода есть Владычица наша, Богородица. Поэтому не унывать нам нужно, а, мужественно и храбро трудясь на поле брани, молиться Пресвятой Деве и святым, прося их помощи и благословения.

После богослужения поздравил георгиевских кавалеров. У нас на полк дали 14 георгиевских крестов.

Как же отрадно было на душе, когда я возвращался с сознанием исполненного долга! В 5 часов вернулся в д. Шулинзы, где все было уже готово для молитвы. Здесь я служил в присутствии корпусного командира и его штаба. Проповедь говорил на ту же тему. Господи, в каком положении пришлось быть! Среди грома пальбы проповедовать.

В 4-й эскадрон послал записку с просьбой сообщить мне, можно ли и у них отслужить молебен. Ответили, что невозможно.

На ночь приютился у Подгурского, который накормил меня и напоил чаем, а то я с утра ничего не ел. Лег на кане, подложив бурку. За день наволновался и долго не мог заснуть.

28 сентября

В 5.30 зарокотала ружейная стрельба, и совсем рядом, верстах в двух от нас, запели «манчжурские соловьи», т. е. завыли и завизжали снаряды из орудий.

Я встал, попил чаю, и мы поехали обратно к Мукдену. Слава Богу, успел я отслужить. Ехали благополучно. Только на последних 10 верстах со мной произошел случай. Путь шел по глухой местности. Солдат нет, а по случаю новолуния бродят толпы китайцев. Бог их знает: может, они хунхузы… Михаил говорит:

– «Батюшка, проедем это место поскорее!»

Покатили. Вдруг моя лошадка споткнулась и упала. Немудрено: пробежав 70 верст, устала. Я полетел ей через голову, а она, вскочив, перепрыгнула через меня. Все это было делом мгновения. Я немного ушиб левую ногу и голову; но скоро все прошло. С помощью Михаила я снова уселся в седло, и шагом мы поплелись восвояси. Китайцы, мнимые неприятели, в это время нагнали нас и от души смеялись, глядя на мою смешную фигуру с растрепанными волосами. Немного погодя, я и сам смеялся, вспоминая свое падение. Это мне, «да не превозношуся». А то я уже возмнил о себе: вот де молодец – 70 верст проехал, служил, и ничего себе. Ну, вот и попало.

Приехали на бивак, а наши уже собираются завтра утром выезжать: значит, снова 30 верст. Устал. Хотел писать – не хватило терпения: лег.

29 сентября

Рано утром, как стая воронов, налетели на наш бивак толпы оборванных китайцев, Бог весть, откуда узнавших о нашем отъезде. Жадными глазами бедности смотрели они на пустые бутылки, коробки из-под консервов, солдатские шалаши, остатки чумизы, навоз. Все это с визгом и дракой сейчас же будет растащено по нашем отъезде. Горе, горе! Невольно вырывается вопль из груди при виде этих оборванцев: ведь чумиза, гаолян, дрова, может быть, с их же полей и дворов… Ох, война, война! Какое счастье знать о неизбежности конца земной жизни, конца всех этих страданий, войн и верить в воскресение, преображение, обновление всего! Без этого где бы взять сил перенести подобные испытания? Есть русская пословица, во всей полноте относящаяся сейчас к несчастным китайцам: «На чужом пиру похмелье». Да, сильно страдают они от войны, не воюя.

В 9 часов утра выступили по направлению к станции Шахе. Прощай, гостеприимный Мукден! Прощай бивак, где сравнительно хорошо мы жили и покойно наслаждались служением св. литургий! Что-то нас ждет впереди? Многие говорят, что нам придется опять идти к Мукдену… Ну, увидим.

Походное движение совершили, как и всегда. Я уехал вперед. Ветер дул в лицо. На душе как-то грустно: что-то вроде плохого предчувствия. Конечно, гоню прочь; ведь я христианин, верю в промысл Божий и готов принять новые испытания. Вдруг промелькнула мысль в голове:

– «А что, если нам придется уступить?»

– «Нет, это невозможно».

– «Но если?»

– «О, тогда я не вернусь в Россию, домой. Стыдно: останусь служить в Сибири».

Понятно, и это прогнал. Никто из нас не сомневается в победе, ведь Господь наказует и милует – не дает испытания сверх сил, а даст и избавление, победу. Потерпим.

Переехали р. Шахе. И что же? Дивизионные обозы идут обратно. Неужели предчувствие не обмануло?

– «Куда вы?», – спрашиваю обозных.

– «Отступаем», – слышу ужасный и надоевший ответ.

Действительно, на 8 верст наши отступили и потеряли несколько орудий. Смиримся! Доколе же, Господи, забудеши ны? Неужели до конца? Нет, не престанем любить Тебя и надеяться на помощь Твою.

Остановились со штабом корпуса и 2 эскадронами в деревне Хан-че-пу. Пальба ужасающая. Сотни раненых. Так и спать легли под этот гром и с сознанием, что мы отступаем; между тем поздно вечером прислали сказать, что войска наши от р. Шахе не уйдут, хотя бы всем пришлось умереть; отступили только с авангардных позиций. Улегся, но долго-долго не мог я сомкнуть глаз: к душевной тяготе прибавилась и физическая сильная усталость; ведь в полтора суток я сделал более 100 верст верхом. Наконец затихла пальба, и я забылся.

Однако покой наш продолжался недолго: чаша пережитой горечи была еще не наполнена. И вот в час ночи завыл ветер, загремел гром, заблистала молния, дождь полил, как из ведра. Значит, снова грязь – прибавка ко всему прочему еще одной муки.

Зажег свечу; проснулся Николай Влад.; каждую минуту ожидаем падения палатки. Соседи наши, Алалыкин[42] и Шауман[43], кричат, зовут денщиков: их жилище уже порвал ветер.

Так почти до света мучились.

30 сентября

Утром снова ужасный ливень. Сразу деревня наша оказалась на острове. Все против нас! Смиримся.

Приказано выступать в Суютунь. Войска стоят на прежних позициях; передвигаются только штабы. Завтра наш престольный праздник, а мы в походе. Литургии, конечно, служить не придется. Хотя бы удалось выбрать минутку отслужить молебен! И то сомнительно. Гул пальбы ужасающий; дымки, огни рвущихся снарядов, визг и вой гранат… Ад! В соседнем лесу у деревни Лин-ши-пу, где я служил обедницу, рвутся снаряды, свистят пули, витает смерть. С невыразимой скорбью смотрю на вереницы носилок и повозок с ранеными. Двигаемся. Только что отъехали несколько саженей от деревни, вижу: стоит палатка Красного Креста, перевязочный пункт 35-й дивизии, лазарет; туда несут страдальцев. Не выдержала душа моя: св. Дары со мной – повернул лошадь и поехал к лазарету. Спрашиваю, есть ли священник. Доктор говорит:

– «Нет, а очень нужен бывает: вот вчера 3 умерших от ран похоронили без отпевания».

Я предложил свои услуги. Доктор был очень рад, а сестра милосердия уже бежит ко мне со словами:

– «Батюшка! Пожалуйста, останьтесь: сейчас к нам принесут много раненых».

С радостью остался и был в лазарете до 15.30. При мне принесли много раненых: два в живот навылет. Их не удалось приобщить: постоянно тошнило несчастных. Всех я благословлял; утешал, как мог; даже старался шутить с некоторыми. Господи, какие же муки переживают эти страдальцы, и как нужен тут священник! Сядешь рядом с раненым на землю на соломе, а он уж чуть слышно просит благословения, молитв. Несколько раз у меня слезы приступали к горлу. Если Бог благословит, буду теперь, насколько могу, помогать раненым, посещая лазарет.

В 6 часов вечера приехал я в Суютунь, отыскал наш бивак и записал кое-как пережитое. Грустно встретил я вечер: всенощной нет, и немыслимо служить. И вот ложусь, не зная, будет ли завтра хотя молебен.

В нашем полку ранено 6 солдат, и поручика Тимофеева контузило снарядом, хотя он остался в строю. В одного нашего солдата попало 5 пуль.

Теперь обоз наш разделили: тяжелые фуры, больные лошади с поручиком Шауманом и ветеринаром Алалыкиным ушли в Мукден, а мы с легким обозом остались при 1-м и 2-м эскадронах.

1 октября

Утро серое. Ветер. По небу быстро-быстро несутся тучи. Уныло шелестят деревья пожелтевшей листвой. Сегодня наш полковой праздник, а на душе невыразимо грустно. Как, бывало, торжественно совершали мы служение в этот день в родном храме[44]! А теперь? Встаю и не знаю, успею отслужить молебен или сейчас едем.

С 3.30 утра загремела адская канонада. Наскоро оделся и пошел в 1-й и 2-й эскадроны узнать, могут ли они присутствовать на молебне. Иду с маленькой надеждой. Но на повороте улицы встретил эскадроны уже на конях: едут на позиции. Поздравил их с праздником, благословил, вернулся на свой бивак и в 7.30 отслужил молебен перед полковой иконой в присутствии ген. Степанова, командира полка и обозной команды.

Пресвятая Богородица! Помоги нам победить и скорее вернуть столь желанный мир.

А канонада все сильнее разгорается. Ясно слышим вой снарядов и ружейную трескотню. Приказал седлать и с церковником поехал к позициям, чтобы, если возможно, хотя издали благословить дорогие эскадроны, стоящие в бою в этот святой день, рассчитывая в то же время заехать еще в дивизионный лазарет.

Едем. Обозы стоят, все запряжены. Вьючные лошади оседланы. Спешно едут зарядные и патронные повозки к месту боя. Стоят ряды полковых кухонь. Кашевары варят пищу, чтобы ночью под покровом темноты, обернув колеса мешками, незаметно подвезти ее к самым позициям и покормить воинов-тружеников.

Ищу лазарет, где вчера был. Что-то не видать его палатки. Подъезжаем ближе. Оказывается, он перешел почти к Суютуню и только что начал устраиваться. Значит, час-полтора, по крайней мере, здесь делать нечего, и я решил ехать вперед, туда, где гром, и свист, и смерть. Что-то неодолимо потянуло.

Несут носилки с тяжелораненым. Благословил его. Смотрю, а он слабой рукой манит меня к себе. Сейчас же я соскочил с лошади и подбежал к нему. Несчастный едва слышно шепчет: «Приобщиться бы!» Достать св. Дары, все приготовить было делом минуты, и здесь же на дороге я напутствовал его. Оказался фельдшер Зарайского полка. Он самоотверженно был в пылу сражения и там выносил раненых, перевязывал. Вдруг разорвалась граната, и осколок, ударив ему в спину, засел в груди. Смерть неминуема. Спасая ближних, он положил свою душу. Угасающий взор страдальца остановился на мне; духовная радость и благодарность светились в этом взоре; даже стонать уже не мог умирающий. Едва успел я отойти от него, слезы неудержимо полились у меня.

Едем дальше. Саперы спешно ровняют дороги, роют новые окопы «на случай». То и дело встречаются носилки с несчастными ранеными. Каждого благословляю, спрашиваю, куда ранен, и отпускаю. Все больше – в ноги и руки. Некоторые идут, обняв одной рукой здорового товарища за шею, а другой опираясь на костыль; других, за недостатком носилок, несут вдвоем солдаты, скрестив свои руки.

– «Вот и ты, счастливый, удостоился пострадать», – говорю я, встречая раненого и благословляя его.

И большей частью слышится один ответ:

– «Точно так. Слава Богу!»

Лежат на земле ряды раненых, ожидая очереди. Но, удивительное дело, среди них полная тишина: ни одного стона, точно мертвые.

Вдали стоит какая-то кавалерия.

– «Кто это?», – спрашиваю.

– «Да это наши драгуны, 5-й и 6-й эскадроны», – говорят.

Господи, какое счастье! Нашел! Вмиг исчезла всякая мысль о том, что там бой, опасность. Оглянулся я на Михаила и говорю быстро:

«Едем рысью туда, отслужим им хоть краткий молебен! Согласен?»

– «Согласен», – отвечает.

И мы поскакали. Боже мой, какой ужас! Очень близко стреляют наши пушки. Гром, визг и ной такие, что положительно в ушах звонит, и надо кричать, чтобы слышать друг друга. Эскадроны стоят, держат лошадей в поводу, ожидают приказа идти на смертный бой.

Подъехали мы. Офицеры и солдаты глазам своим не верят.

– «С праздником, дорогие мои, поздравляю вас», – кричу я.

– «Покорнейше благодарим!», – из-за пальбы едва слышу ответ.

– «Я приехал помолиться с вами».

– «На молитву! Шапки долой!»

Повернул я лошадь к востоку, и, сидя с церковником верхами, чтобы солдатам было виднее и слышнее, запели мы молебен.

Ох, и картина же! Живо вспомнился мне один рисунок из времен Англо-Бурской войны, воспроизводящий эпизод: «Молитва буров во время сражения». Как тогда трепетала душа моя при виде этой картины! И я невольно шептал: «счастливые: и во время боя не забыли Господа». Думал ли я, что когда-либо не на рисунке, а в действительности придется пережить буквально тоже?

Отслужил молебен, сказал несколько слов воинам, чтобы они надеялись на покров Божией Матери и не унывали. Офицеры приложились к кресту, что у меня на груди, сильно взволнованные. Радость была общая. Спрашиваю:

– «А где 3-й и 4-й эскадроны?»

– «Направо от нас при 3-й дивизии», – отвечают.

Сердечно простились. Как милы мне все эти люди, стоящие каждую секунду лицом к лицу со смертью! И на лицах их ясно выражена печать чего-то переходящего за пределы земного, печать сознания, что таинство смерти близко-близко. Какой-то огонек горит в глазах.

Только отъехали мы немного, как трах-трах-трах. И полетели через эскадроны гранаты и с ужасающим блеском и треском стали разрываться на том месте, которое мы только что проехали. Все пространство наполнилось едким запахом пороха «шимозе», серы.

Едем дальше, ищем 3-й и 4-й эскадроны и настолько привыкли к грому и визгу, что не обращаем никакого внимания. Сколько ни искали, не удалось найти. И мы повернули коней, чтобы ехать к лазарету, который уже устроился. По дороге нагнали двух солдат: один ранен в голову, и все лицо в крови, а другой, здоровый, его провожает. Сейчас же здорового я отправил обратно на позиции, а раненого посадил верхом на лошадь Михаила, который, взяв ружье раненого, пошел пешком. Так довезли мы этого солдата до лазарета и сдали врачам.

А там уже работа в разгаре. В несколько рядов лежат раненые. И по очереди подхожу к каждому: поговорю, напутствую религиозным утешением, подам чайку… Врачи очень сочувственно относятся к деятельности священника на войне.

Ах, какие есть ужасные раны! Вот лежит на операционном столе солдат. У него осколок гранаты вырвал всю икру на ноге и раздробил на мелкие части кость. Этот кричит от боли. У другого перебита нога. Шрапнельная пуля прошла сквозь колено; образовалось отверстие – 3 пальца могут пролезть. Доктора вытаскивают оттуда кости. Я стою у его головы, благословил, а он, к удивлению всех, даже не стонет, только морщится, а вместе с живостью рассказывает мне, как он сражался, как его ранили, и с грустью добавил: «Ах, и не пришлось повоевать: недавно только приехал, в углу палатки ползает без сознания солдат с простреленной головой; почему-то еще не умер. Рядом с ним стоит на четвереньках пожилой солдат с простреленным животом; он лечь не может. Повернул ко мне голову и слабо-слабо говорит:

– «Батюшка! Отслужите молебен, а из кармана выньте 15 коп., поставьте после свечу; я верующий, вот приобщиться бы хотел, да рвет каждую минуту».

Между ранеными, как ангелы хранители, ходят во всем белом сестры милосердия, отмывают кровь, перевязывают раны. Только и слышишь их голос:

– «Голубчик, не хочешь ли чайку? ты не озяб ли? что, очень болит? Ну, потерпи: вот через часик все пройдет»…

– «Ох, попить бы чего; сутки во рту воды не было», – раздается голос с только что принесенных носилок.

Сестра к нему и уже поит его с ложечки. А с другого конца палатки слышится:

– «Сестрица, мне бы малость табачку, раз пыхнуть: во как хочется!»

И табачок несет сестра. Господи! Да разве передашь и опишешь все виденное?

Подходит ко мне сестра и говорит:

– «А ведь умер вчера поздно вечером тот солдатик с оторванной ногой. Мы его на том биваке похоронили без отпевания».

Зову Михаила, садимся на коней и едем туда (версты три). Действительно свежая могила, и на ней маленький крест. Сейчас же отпели кратко погребение.

Возвратились к лазарету, а он уже снова снимается. Пришлось ехать на бивак. Едва добрались, как хватил дождь, град, гром, молния. Вымокли преотлично. Но как на душе отрадно, что посетил эскадроны! И счастье было бы полное, если бы найти еще и 3-й и 4-й эскадроны.

Пообедали. Грязь опять невообразимая, ехать или остаться? Нет, не вытерпел: крикнул седлать. И снова покатили мы с Михаилом на поиски. Удалось найти обоз 4-го эскадрона. Взяли мы из него унтер-офицера, и он проводил нас, только предупредил, что эти эскадроны охраняют наши батареи и потому ехать опасно. Ну, Господь и Владычица помогут… Едем. Проехали верст шесть вперед, забирая вправо от железной дороги. Унтер-офицер показывает рукой деревню; около нее чернеют эскадроны, а рядом с ними, действительно, вылетают огни, стреляют орудия. На минуту остановился я: не знаю, что-то зашевелилось в груди: ехать ли?.. Но быстро победил себя: отдался в руки Господа, и поехали туда.

Как описать радость, прямо восторг всех офицеров и солдат при виде нас, когда раздалось мое приветствие с праздником? Сейчас же начали служить молебен и здесь. Свидетельствую, что многие плакали. Только запели мы «Днесь, благоверные людие, светло празднуем», как рядом и сзади налево от нас раздались залпы орудий, засверкали огни. С плачем и воплями бегут китайцы, женщины и дети из деревень к Мукдену. Бедные! Они думали укрыться в погребах, но теперешние снаряды все пробивают. Ну, думаю, однако мы попали в самую середину огня: сейчас, может быть, и над нами разразится свинцовый дождь, Что же? Святое дело сделано; я видел результат – слезы и утешение, а дальше воля Божия да будет! С нашим пением «Многая лета» слился оригинальный салют: гром пальбы батарей, вой снарядов и характерный звук рвущихся гранат.

Простились. Едем обратно. Надо было торопиться выехать из опасной линии до темноты: шел уже шестой час вечера.

Но, видно, мало было еще трепки нервам за пережитый день. Господу угодно было подбавить и еще. Оглянулись мы и ужаснулись: большая половина неба была покрыта черною тучей, и к грому и молнии земным прибавились и молнии небесные, как будто духи неба приняли участие в людской борьбе. Снова ливень. В один какой-нибудь час все наполнилось водой; лазареты и палатки с людьми «подплыли».

Чтобы скорее добраться до бивака, лошадка моя, поскользнувшись, упала. Я же снова по знакомому уже пути полетел ей через голову в грязь. А, чтобы не было обидно прежде ушибленной левой ноге, теперь пострадала правая половина. Ничего, это еще слава Богу: теперь людей ранят, убивают, а мне на это ли роптать?

Уже было темно, когда мы добрались домой, сделав не менее 25 верст в разные концы. Доктор осмотрел меня; все нашел в порядке. А где больно было, намазал йодом; и я снова здоров.

Как благодарить мне Господа и Владычицу, помогших испытать высшее счастье, что пережил я сегодня!

Добрая наша печальница, Е. И. В. великая княгиня Елисавета Феодоровна не забыла нас в этот день и прислала следующую чудную телеграмму:

«Особенно горячо помолимся сегодня[45] за всенощной за мой полк перед иконой, которой черниговцы меня благословили при назначении меня шефом и которую сегодня вынесут для поклонения в нашу Ильинскую церковь. Да покроет Матерь Божия дорогой мой полк честным Своим покровом, избавит его от всякого зла невредимым, доблестным на радость всем нам. Сердечный привет чинам полка по случаю нашего полкового праздника. Счастлива слышать об успехах моих драгун. Постоянно мои все мысли с вами. Бог помощь! Елисавета».

На эту телеграмму командир полка ответил:

«Телеграмма вашего императорского высочества получена во время боя. Не нахожу слов выразить восторг и благоговение, с какими черниговцы выслушали на поле брани высокомилостивые слова своего обожаемого шефа. Да благословит Всевышний ваше высочество за материнское о нас попечение! Это горячая молитва, вознесенная Господу на молебствии, отслуженном отцом Митрофаном отдельно в трех дивизионах и штабе полка под грохот ужасной канонады. Потерь почти нет. Полковник Зенкевич».

От великого князя Сергия Александровича получена тогда же телеграмма:

«Сердечно поздравляю молодцов черниговцев с их полковым праздником. Отрадно слышать самые лестные отзывы о деятельности полка. Бог в помощь! Матерь Божия, сохрани полк под кровом Своим. Сергей».

Пальба затихла. Ночь прекратила борьбу, и, слава Богу и Пресвятой Деве, сегодня успешно сражались. Ужинали все в нашей палатке, долго-долго беседовали и разошлись в 11 часов.

2 и 3 октября

Ночью выл ветер, но… милый, родной, из России, хотя и холодный. Пожимаясь и хлопая руками, солдаты весело говорили: «А ветерок-то наш, рассейский». Стонали и скрипели под напором ветра старые вербы, будто и им жаль того множества страдальцев, что спят теперь непробудным сном в сырой земле или мучаются, получив раны на поле брани. Кто их сегодня оплачет? Близкие так далеко…

Наморившись вчера телесно, наволновавшись душевно, я забылся тяжелым сном: и во сне-то все рвались снаряды, скакали всадники, блестели штыки…

Наконец утро. Сегодня что-то позже начали люди свою страшную работу – лишь в 8 утра загремел гром выстрелов. Решил после обеда ехать снова в лазарет. Но человек предполагает, а Бог располагает. Только что пообедали, как пришел приказ запрягать, седлать и отходить назад. Быстро уложились, оделись. Вдруг скачет казак с новым приказом подождать. Так часа два и простояли.

Я ходил взад и вперед около повозок и думал грустную думу. Как быстро меняются положения: вчера радовались и надеялись, сегодня отступаем. Но что ж делать? Вот и нужно явить здесь веру и преданность Промыслу Божию. Смиряемся.

Новый гонец с вестью: войска наши отстояли все свои позиции, атаки японцев отбиты. Слава Богу, это уже своего рода победа, большая победа. Японцы думали, что стоит им только нажать, и мы отступим, но вот неделю с безумной отвагой бросались они, и мы остались на месте. Завтра рано утром на 3 версты отойдут только штабы; раскладываться однако не велели.

Выпрягли лошадей. Поужинали, что было, и улеглись на земле, подостлав чумизы. Ночью хватил мороз: 2 раза вставал греться к костру. Солдаты притащили мешок с ячменем. На него я и уселся, ноги протянул к огню, и живительная теплота побежала по телу. Рядом с костром спит адъютант; кругом сидят солдаты и ведут задушевные разговоры о родных селах, близких. Я смотрю на огонь, согрелся, дремлю. Один солдатик сидя уснул и едва не свалился прямо в костер. А с позиций нет-нет да и донесется гул одиночного выстрела.

Наконец дождались утра. Закипела вода в чайниках, и началось отогревание чаем. К 12 часам солнышко пригрело: все растаяло, и мы по страшной грязи должны были перебираться версты на 3 назад.

Кругом снова ад кромешный, пальба ужасающая. Но войска наши все еще на своих местах. Остановились мы в такой дрянной грязной фанзе, что дрожь пробирает. Большинство фанз в своих огромных окнах не имеет стекол, а просто наклеивается промасленная бумага. Так и в нашей: только и бумага-то продрана, дует отовсюду, топить нельзя: труба разобрана. Кое-как вычистили фанзу и поставили кровати на канах, дырки заткнули тряпками, окна солдаты заклеили газетной бумагой, дверь завесили попоной, и дворец наш готов.

На двор фанзы противно выйти: стоят 5 огромных каменных чанов, наполненных какой-то зеленой вонючей жидкостью, в которой копошатся черви. Я был уверен, что это приготовлен корм для свиней, но китаец заявил, что это их любимая приправа к кушаньям, как у нас квас, и тут же, обмокнув палец в один из чанов, облизал, говоря: «шанго, шанго!».

Какой ужас: пишу, а фанза дрожит от выстрелов! Кажется, будто на дворе рвутся снаряды. Иной раз не выдержу, вскочу, бегу на двор посмотреть, не к нам ли пожаловала незваная гостья, бризантная бомба, которыми японцы любят угощать наши резервы.

Поехал в лазарет, и пришлось увидеть картину. Бризантная бомба попала в обоз, разорвалась со страшным треском, разбила одну повозку. И вот поднялась ужасная суматоха. Обозные кричат, спешат отъехать дальше, некоторые лошади обезумели, мчатся…

Слава Богу, наступила темная ночь: хоть немного отдохнут нервы от грохота и ужасов войны.

4, 5 и 6 октября

Все сражаются. Только ночью немного отдыхают; а сегодня и ночью японцы произвели атаку. В 23.30 вдруг поднялся среди ночной темноты такой гром пушек и рокот ружейной пальбы, что мы сразу проснулись и выскочили из фанзы. Моросил осенний дождь. Тьма – глаз выколи. А горизонт, как будто тысячами молний, вспыхивал огнями выстрелов и разрывов!.. Очевидно, японцы хотели прорваться, но наши войска отбили. Это уже вторая ночная атака.

Все эти дни я навещал лазарет 35-й дивизии, а также и санитарный поезд. Одного тяжелораненого нельзя было приобщить: пуля попала в рот и вышла через голову. Жив еще, но густая черная кровь беспрерывной струей текла изо рта. Он умирал; я только благословил. Принесли еще солдатика. Ранен 2 дня назад; все время ничего не ел.

Вечером пешком по полотну железной дороги я возвратился в свою фанзу. Всю ночь на 5-е число шел дождь, днем опять дождь. Почва до того растворилась, что ног не вытащишь. А бедные солдаты в окопах сидят положительно в воде.

6 октября все сидели дома: шагу двинуться было невозможно от невылазной грязи. Только вечером мы с адъютантом кое-как добрались в 1-й эскадрон, где содержались пленные японцы. Теперь часто ловят японских солдат. В печальном виде эти пленные: дрожат от холода, обувь плохая. Первый вопрос, который они задают, это когда их убьют и каким способом. Очевидно, начальники убедили их, что у нас пленных убивают. Пока не поверит, пленник сидит и старается не есть; просит, чтобы сначала наш солдат попробовал пищу, а потом уже он продолжает: подозревает, не отравили ли ее. Зато, когда убедится в своей безопасности, то начинает есть и пить за двоих.

Целый день сегодня ни одного выстрела с обеих сторон. Потери за эти дни большие; но наши не только удержались на своих местах, но даже разбили совершенно бригаду японской пехоты и захватили 12 орудий. Ездил в лазарет, но там нет работы.

Сегодня во время обеда пришел из Мукдена хозяин нашей фанзы. И радости его не было конца, когда он увидел, что и фанза и все в ней цело. Он и смеялся, и подпрыгивал, и к нам подбегал со словами, выражающими, что мы «шанго капитаны», не допустив сделать его фанзе «ломайло». Он все уверял, что из Мукдена и обратно туда «иго солнце», т. е. что он в одно солнце, в один день, сейчас уйдет снова в Мукден, чтобы не мешать нам, не беспокоить.

Вся эта сцена произвела на меня страшно тяжелое впечатление: хозяин дома извиняется, что посмел прийти в свой же дом. Конечно, мы посадили его за стол, накормили, дали рюмку водки, напоили чаем и дали денег. И наш «ходя» снова побежал в Мукден, где ожидает его возвращения семья.

Вечером я пошел на корпусный двор посмотреть, нет ли еще пленников. Смотрю: среди двора, под конвоем двух солдат с ружьями, сидит не пленник, а пленница, китаянка с двумя маленькими детьми. Сидит она и немилосердно кричит: «сольдата хунхуза», т. е. что солдаты наши схватили ее, как хунхузы. Но она напрасно заявляла громко о своей невиновности: при тщательном осмотре ее нашли бумагу; и поймали-то ее в тот момент, как она хотела пройти через наши позиции к японцам.

Вернулся я в фанзу, забрался на кан, и вот слушаю, как воет ветер. Странный здесь, по выражению солдат, «климат»: с самого дня нашего приезда 17 июля и по сей день ни одного почти дня не было хорошего, ровного, а все время зной, дождь, ветер, мороз вперемежку.

7, 8, 9 и 10 октября

С утра все покрыто таким туманом, что в двух шагах ничего не видать, да в придачу к этому грязь. Значит, почти наверное сегодня никаких военных действий не будет. Решаю воспользоваться затишьем и помолиться со своими воинами. Практика показала, что в военное время для общественной молитвы и назидания нужно ловить момент, не ожидая непременно праздника. Иной праздник такой задастся, что с утра до ночи с седла люди не слезают.

В 8 часов пошел в 1-й и 2-й эскадроны. На огороде нашли приличное местечко и отслужили молебен. Беседовал с солдатами о празднике Покрова Пресвятой Богородицы. Передав историю праздника, я напомнил из русской истории примеры, как Владычица наша помогала русскому воинству в его трудах, и просил слушателей, чтобы они, раскаявшись в грехах, усердно молились Взбранной Воеводе о Ее благодатной помощи и надеялись, что покаянная молитва их будет услышана и что покров Божией Матери всегда будет тогда над ними, охраняя их от разных бед и ведя к желанной победе. По обыкновению, после богослужения я обходил ряды солдат с пением «Спаси, Господи, люди Твоя» – и благословлял всех. Кроме наших на молебствии присутствовали офицеры и солдаты других частей.

После обеда мы поехали с Михаилом в остальные эскадроны. Еду уже шагом: два раза упал – обошлось довольно благополучно, третий раз не хочется.

Господь и на этот раз помог мне: нашел эскадроны. Они сегодня тоже в относительном покое и посему собрались на молитву почти в полном составе. С великой радостью побежали солдаты приготовлять место для молитвы, и скоро доложили, что все готово.

Приходим. Эскадроны стоят на огороде с капустой и луком. Отслужили обедницу. Только что начал говорить проповедь, как раздался страшный грохот; оказывается, открыли пальбу поставленные недалеко от того места наши осадные орудия и мортиры. Казалось, разверзлась земля. На минуту я остановился, но быстро оправился и продолжал говорить. Тема та же, что и утром. Окончилось богослужение, я обошел ряды, благословил.

День склонялся уже к вечеру, и я, попрощавшись, поехал в обратный путь. Из солдатских рядов донеслось пожелание: «счастливого пути», «счастливо оставаться», «приезжайте почаще к нам».

Едем. Осадные орудия продолжают бухать. Жутко становится, когда представишь, что только творится там, где упадет мортирный или осадный снаряд.

Офицерские посиделки.

Манчьжурия, 1905 г.

Несомненно, будет одно из следствий войны. Люди, побывавшие на ней, иначе будут относиться к жизни; многое из того, чего раньше не ценили, будут ценить; многое из прежних «не могу» забудется, и человек ясно увидит, что прежние его так называемые «нужды» и «необходимости» были просто капризами, и можно жить весьма скромно и просто. На войне каждый узнает себя. Там, в мирной обстановке, иной, быть может, горел пламенем любви к ближним и проповедовал ее другим; имел непреодолимое стремление помогать и сочувствовать страданиям людским; обещал во имя долга сам претерпеть все невзгоды; порицал, как изменников и трусов, всех, кто не выдерживал ужасов войны и предавался унынию. А теперь, на войне, когда увидел ужасные людские страдания и бедствия лицом к лицу и сам испытал невзгоды, как отнесся ко всему? Хватило ли мужества смиренно снести свой крест и другим помочь в том же? Не озлобился? Не потерял терпения? Не предался унынию? Да, на войне каждый узнает себя и познает другого, кто он, без прикрас; здесь маскировки долгой быть не может.

Вот и дом наш, или, как выражается адъютант, «тюрьма». Приехали.

8, 9 и 10 октября сильные ударили морозы, градусов в 8 да с ветром, так что и церковки поставить не было возможности. В воскресенье 10-го отслужили обедницу. Проповедь краткую говорил на «притчу о сеятеле». Все «поскору» – и за то слава Богу. Праздник Христов прошел в тишине, только осадные орудия изредка постукивали.

11–14 октября

Погода установилась прекрасная: легкий мороз от 3 до 6°, солнце сияет, небо чисто; только немного беспокоит холодный ветерок. Сражения прекратились, армия стоит на своем месте. Слава Богу, отдохнем.

Деревня, в которой мы живем, расположена около самого полотна железной дороги, что нас немало утешает. В версте станция Суютунь. Параллельно с полотном тянется длинная мутная лужа. Это, по единогласному приговору всех, наша «Нева», а сама линия дороги – «Невский проспект». Каждый вечер на этом проспекте, или, по солдатскому произношению, «першпективе», гулянье; выходят из своих «тюрем» все, начиная с генералов и кончая нами грешными, причем ежедневно к нашим недугам и фейерверк: на позициях наших и японских нет-нет, да и дадут залп; ухнет вдруг огонь из орудия, и в небо разорвется блестящим метеором снаряд. «Эк их утешаются», – говорили мы.

12 и 13 октября мы и наши солдаты были в трудах: готовились к холодам. Солдаты рыли землянки; некоторые вычищали свиные хлева, обставляли их соломой, строили из кирпича очаги, и получались довольно сносные квартиры; а Михаил с Ксенофонтом всю свою палатку завалили чумизой. Штабной «печных дел мастер» Галкин вычистил в нашей фанзе каны, сложил новую высокую трубу, и мы в первый раз затопили каны. Сначала было дымно, а потом ничего, и в фанзе немного потеплело, а, главное, стало суше. Теперь осталось только переделать дверь да устроить сени из гаоляна, и мы готовы встретить дорогого союзника нашего и друга господина Мороза с матушкой Зимой.

Посреди фанзы вкопали в землю широкую и длинную скамью: это – наш стол, и мы все вместе обедаем. Как-то стало домовитее. Однако, как затопили каны, ожили тараканы и сделали на нас энергичное нападение и притом в союзе с крысами; особенно по ночам донимали. Пришлось вести борьбу. Тараканов мы перевели, а с крысами ничего не могли поделать: неприятель отважный. И мы примирились; только съестные припасы стали привешивать на веревочках к балкам.

Иконами украсить нашу храмину я не решился – уж очень грязно и бывает пыльно. Поэтому у меня всегда лежит под подушкой икона Богоматери Иверская[46], что от вокзальной церкви, и этим утешаюсь.

Рядом с нами расположились казаки. Вечером 13-го они зажгли костер. Подошел и я погреть руки. Вдруг из огня раздается выстрел: разорвался ружейный патрон, уроненный, очевидно, каким-нибудь казаком в солому. Господь спас: пуля улетела в обратную от меня сторону.

Неподалеку от костра рядами положены на забор пики и служат очень мирной цели: на них развешано и сушится казацкое белье.

14 октября во время гулянья по «проспекту» мне пришла мысль отслужить в четырех эскадронах, которые стоять отдельно от нас недалеко от передовых позиций, св. литургию, хотя, в случае тревоги, и придется, быть может, испытать беспокойство и проявить поспешность. Но Господь поможет.

Подумано – сказано, сказано – сделано. И Михаил поехал в эскадроны известить их об этом и узнать, можно ли завтра приехать к ним с церковью. Ответили, что, если не будет боя, то просят и чрезвычайно рады.

Вечером, когда стемнело и зажглись в небе звездочки, я пошел гулять и про себя отслужил утреню. Ксенофонту приказал испечь просфор и к 6 часам утра приготовить двуколку с церковью и лошадей.

Как бы я был счастлив, если бы завтра удалось отслужить св. литургию! Лег с надеждой на Господа.

15 октября

Проснулся рано. Готовлюсь служить и приобщаться св. Таин, а не знаю определенно, придется ли. И заснул, и пробудился с одной мыслью-молитвой: «Господи! Пошли мирный день и хорошую погоду, чтобы мы могли покойно совершить божественную литургию». Иду посмотреть, что-то на дворе… Неужели ветер, непогода? Нет, слава Богу, тихо, только порядочный мороз. Выстрелов не слыхать. Кажется, удастся отслужить.

Спешу в обоз. Михаил и Ксенофонт уже собираются, чистят коней, сбрую; докладывают, что просфоры испеклись хорошие. Запрягли лошадок в церковную двуколку. Я сел с Ксенофонтом на козлы, Михаил верхом на «друга», и мы поехали к позициям.

Едем. Тихо, морозно. Но лучи солнышка начинают уже побеждать холод, и день обещает быть хорошим. Вдруг ухнуло впереди раз, другой, третий. Дрогнуло во мне сердце. Неужели начинается, и нам не придется привести в исполнение святое намерение?

Все-таки едем дальше. Вот и деревня Тадзеин, где стоят эскадроны. Въезжаем на большой огород. Встречают солдаты с лопатами, метлами; это они ровняли и мели огород для церкви. Нужно было видеть искреннюю радость, с которой они бросились помогать ставить церковную палатку. Каждый непременно хотел что-либо сделать. Пришлось выбрать 6 человек, а остальным я велел идти одеваться к службе.

Бывают и в земной жизни моменты, когда тихая радость вдруг нисходит в душу, несмотря ни на какое положение обстоятельств. Иногда эти моменты бывают на мгновение, а иногда на часы и дни.

Счастливы святые Божьи люди: они подвигами своими удостаивались такой благодати небесной, что эта тихая радость теплилась в их душах многие годы. Что может быть выше счастья, когда в душе загорится огонек небесной радости, когда трепещет все существо и наполняется миром, любовью к Богу, к людям, ко всему сотворенному? Какое из земных, мирских наслаждений может дать душе этот мир и отраду? Никакое, конечно.

Вот это состояние радости небесной испытывал я в блаженный день 15 октября, когда, стоя в стороне, наблюдал за постановкой церкви. Так и в древние времена, думалось мне, патриархи Авраам, Иаков и другие святые строили жертвенники Богу живому для принесения благодарения за милости Его и для молитвы об очищении «содеянных лютых».

Теперь и мы, подобно им, «в земле чуждой» перед лицом смерти ставим Господу жертвенник, чтобы принести бескровную жертву благодарения за все и о гресех. Не будем унывать или роптать! Смиримся, покоримся мудрому промыслу нашего Отца! Ему угодно было попустить войну, попустить народам рассудиться честным поединком. Не нам укорять или рассуждать «почему?» Его святая воля да будет! Лучше устремить все силы существа нашего на покаяние и бестрепетное мужественное исполнение нашего долга и присяги до последней капли крови.

Готова церковь. Я поставил престол, облачил его, устроил жертвенник. Как добр бесконечно Господь! По Его милости, все способствовало нашему молитвенному торжеству. Погода чудная; правда, немного было прохладно, но солнышко ярко светило и грело, как может греть осеннее солнце в морозный день при полнейшем отсутствии ветра. Перед началом службы вблизи раздалось несколько сильных залпов. Подполковник Чайковский послал узнать, не рвутся ли это японские снаряды. Нет, оказалось, стреляли наши осадные орудия, а японские «шимозы» не долетали.

Собрались эскадроны. И около 10 часов утра св. литургия началась. В алтаре прислуживал Ксенофонт. Служба прошла замечательно хорошо, особенно пение. В этих эскадронах самые главные наши певцы. И, хотя у них теперь ни нот нет, ни спевок не бывает, однако они так прекрасно и вдохновенно пели, что, казалось, ангелы спустились к нам и свое небесное пение соединили с нашим земным, несовершенным, – и вышла такая гармония, что слезы исторгались. Быть может, это мне только так казалось? Но нет: посмотрели бы вы, как во время «Херувимской», «Тебе поем», «Отче наш» без всякого приказания все становились на колени прямо в пыль, как усердно клали поклоны, молились! Нет, «небесную радость» чувствовали все.

Вместо концерта пели «Душе моя, душе моя, восстани! Что спиши? Конец приближается, и имаши смутитися. Воспряни убо да пощадит тя Христос Бог, везде сый и вся исполняяй». И всегда до слез трогает эта дивная песнь; а теперь, на войне, когда для многих из нас молящихся конец, действительно, может быть, весьма близок, впечатление от нее было в особенности сильно. Как утешительно услышать, что встречать этот приближающийся конец мы будем не одни! С нами Христос Бог, все наполняющий, Который пощадит нас. Значит, в этом отношении можно вполне успокоиться и не смущаться. Требуется лишь молитвенная бдительность с искренним покаянием в своих грехах.

Проповедь я говорил на Евангелие о богатом и Лазаре. Господь в этой притче дал нам прекрасное наставление и утешение.

На богатого и бедного Господь наложил обязанность, послушание: одному по-Божьему распорядиться богатством, а другому смиренно перенести бедность и болезнь.

И что же? Первое послушание оказалось более трудным и неудобоисполнимым для слабых сил человеческих, чем второе.

Богатый оказался нерадивым, беспечным. Удовлетворение страстям, мирские наслаждения он предпочел честному исполнению своего долга, послушания; даже настолько забыл об этом, настолько очерствело его сердце, что он не обратил внимания на бедняка, страдальца Лазаря, тут же лежавшего у порога в ранах и гною. Дворовые псы оказались милосерднее своего господина: они разделили с бедняком падавшие со стола крохи и лизали раны его. Богатый забыл, что, как каждая страница в книге на счету и ни одна из них пропасть в этом отношении не может, – так точно дни и годы нашей жизни, что страницы, не пропадают бесследно в вечности, а все в точности известны Богу и в свое время раскроются Им и укажутся нашему сознанию. Посему, когда пришел день смерти богача, и перелисталась пред очами Господа книга его грешной жизни, – то суд и стыд овладели его существом, и вечная мука оказалась наследием его беспечной и ленивой жизни.

Что же касается Лазаря, то он, будучи одинок между людьми, несмотря на бедность и страдания, помнил о смертном часе своем, о промысле Господа, «хотящего всем спастися», хотя и разными путями, и посему не роптал, а смиренно и благодарно терпел, надеясь на вечную жизнь в небесном Царстве Отца своего, Бога, «идеже правда живет». Бедный мученик помнил, что, будучи оставлен людьми, он тем любезнее становился небесным нашим друзьям: Богоматери, святым и ангелам, которые в час смерти взяли святую душу его и отнесли на лоно Авраама, «идеже все праведнии почивают». Кроме того Лазарь утешался в своей многотрудной жизни и любовью животных, псов, ведь и они – творение Божие.

Из всего этого вывод ясен. И мы, получившие от Бога, как обязанность и послушание, воинское звание, должны со всем усердием нести его, чтобы в день смерти и суда не оказаться нам в числе ленивых и беспечных, подобно богатому. Нет, мы должны стараться уподобиться Лазарю, тем более, что, как и он, мы здесь лишены наших близких сродников, терпим лишения, раны, болезни. Смиренно, благодарно перенесем все это, чтобы, когда придем ко Господу, мы могли сказать: «Вот мы и дела наши; они покрыты честностью, смирением, терпением и благодарением». О, тогда и наши души будут несены ангелами на лоно Авраама, а здесь, на земле, благословение Господне почиет на нас.

Окончилось богослужение; все приложились к кресту. Разобрали церковь и сердечно благодарили Господа, что благополучно, без помехи, прошло наше молитвенное торжество. Удивительно, как утешает и ободряет всех на войне молитва!

Точно на крыльях, летел я в 3-й эскадрон проведать ротмистра Витковского[47], которому немного нездоровилось. У него пил чай, а в 5-м эскадроне обедал. Так приятно было побеседовать о пережитом блаженстве с офицерами, видя их непритворную радость по поводу совершившегося богослужения. Очень усердно просили приехать еще раз с церковью, что я, конечно, и сделаю, если продолжится затишье и позволит погода.

Снова взмостился я на козлы двуколки и поехал домой, ведя задушевную беседу с друзьями Ксенофонтом и Михаилом. Эти простые души тоже в восторге и по-своему выражают свои чувства и впечатления. Сговариваемся и 17 октября во что бы то ни стало отслужить св. литургию для остальных эскадронов и штаба 17-го корпуса, хотя бы и холодно было.

– «Мы ведь можем и скоро отслужить, – говорит Михаил: а все-таки совершить литургию – это много значит».

Я, конечно, вполне соглашаюсь.

Отдохнул немного и под вечер пошел на полотно железной дороги («проспект») под звездное небо: как-то невыразимо захотелось побыть одному, собрать мысли, воскресить в себе и духовно пережить еще раз те чувствования, которыми утром была полна душа.

16 октября

Сегодня встал и думаю: вот я пишу вам письма, а вы, вероятно, недовольны. Человек находится на войне, а сражений не описывает. Что же делать? Пишу только то, что сам переживаю, чтобы после самому же прочитать и снова перечувствовать былое. А битв часто и сам не вижу; посему и описывать их не могу. С чужих же слов не хочется писать. Часто записываю пустяки, но нужно помнить, что здесь наша жизнь течет совсем по-другому, и нередко маловажное событие оказывает весьма большое влияние на нашу духовную настроенность.

После чая сел на кане почитать. Вдруг музыка. Что такое? Какая теперь музыка, когда войска сидят в окопах? Может быть, ослышался? Нет, ясно доносятся звуки военного марша. Все бежим из фанзы исследовать столь необычайное явление. Гарнизон нашей деревни уже высыпал на околицу. Вдали, откуда несутся звуки, виднеется какая-то черная масса. Что такое?

– «Подмога идет из Расеи», – говорят солдатики.

Действительно, повернуло это черное пятно на дорогу к нам, и сверкнуло сразу солнце на массе штыков. Ближе… Несомненно, пехота. Вот уже музыка большим крестом.

– «Кто вы? Откуда?»

– «Из Расеи; 61-я дивизия», – отвечают бородачи.

– «Здравствуйте, кричу: дорогие! Бог в помощь! Не робейте: Бог даст, скоро победим».

– «Дай, Бог! Спасибо!», – слышится из рядов.

– «А что ён (т. е. японец) далеко?», – спрашивает на ходу пожилой солдат,

– «Беретов шесть-семь будет», – отвечают наши.

Прошли. Солдаты хорошо одеты: обозы их чистенькие; все новое. Они еще не испытали манчжурских прелестей.

Ободренный пошел я в 4-й эскадрон к ротм. Калинину условиться относительно завтрашней службы. Решили в расположении его эскадрона очистить место и поставить церковь, чтобы сегодня в 4 часа дня отслужить всенощную, а завтра обедню.

Снова повторилась вчерашняя картина: как в тех эскадронах, так и здесь живо заработали лопаты, метлы. Распоряжался и особенно усердствовал мой любимец, георгиевский кавалер, унт. – оф. Власов, что «Библию прочитал».

Замечательный это человек: искренно религиозный, умный и бесстрашный воин. Во время всех сражений он сам вызывался и ходил в самые опасные разведки, забирался в расположение неприятеля, влезал там на фанзы, деревья, сопки и высматривал японские батареи, укрепления. Он уже имеет Георгия 4-й степени; теперь представлен и к другому, 3-й степ.

Работа кипела. Скоро все выровняли, вычистили, вымели, оставалось ставить церковь. Но вдруг поднялся ветер да такой холодный, что о службе и думать было нечего. Пришлось опять утреню читать про себя; а для литургии, в случае благоприятной погоды, решили поставить церковь на другой день утром.

В 8 часов вечера поднялась страшная канонада с японской стороны. Мы вышли на «першпективу», смотрим. Горизонт на большое расстояние беспрестанно вспыхивает огнями; разрываются снаряды и, кажется, очень близко.

Придется ли завтра служить?!

17, 18 и 19 октября

Как настанет военное затишье, так я начинаю волноваться относительно погоды: дождь, ветер, мороз – все страшно беспокоит. Ведь хочется воспользоваться затишным временем, чтобы как можно более влить в усталые души воинов религиозного утешения, ободрения. Когда прекратится сражение, у меня сейчас мысль: ну, окончилось внешнее сражение, затихли внешние неприятели, отдыхают полководцы, – теперь, значит, пора нам, священникам, начинать духовную битву с внутренними врагами, им же имя легион: уныние, тоска по родине и близким, сомнения, физические страдания от ран, болезней, от непогоды – все это то, с чем на войне особенно необходимо бороться. В окопах многие солдаты опухли от сырости. Вот и хочется хорошей погоды, чтобы можно было служить св. литургии, обедницы, молебны, беседовать и этим в самое сердце поражать внутренних неприятелей, дабы в новый бой воины шли бодрыми, воодушевленными.

Конечно, и во время сражений есть дело священнику. Но ведь каждый понимает, что под гром пушек и свист пуль много не набеседуешь. Тогда только благословение, краткая молитва, два-три слова в утешение – вот и вся проповедь; а главное дело иерея переходит в лазареты, перевязочные пункты, в места поближе к бою, туда, где, так сказать, небо сносится с землею, и ангелы, по словам преп. Серафима, едва успевают брать души человеческие.

Так с тревогой за погоду встал я и 17 октября. Ночью был ветер, скрипели утлые наши оконышки, шумела и рвалась на них бумага. Утром то же самое. Ну, что будет! Готовлюсь все-таки служить св. литургию.

Позвал своих солдат; пошли расставлять церковь. И что же? К 10 часам засияло солнце; куда что девалось: и тучки разбежались, и ветер утих.

Совершаю проскомидию.

– «Раз-два, раз-два, левой, левой», – слышу обычный голос вахмистра.

Идут эскадроны, штабные 17-го корпуса, обозные, саперы. Пришли генералы, офицеры. Раздается энергичное:

– «Здорово, молодцы драгуны!»

Гремит ответное:

– «Здравия желаем, Ваш – ство».

– «На молитву! шапки долой!», – раздается команда.

И голова Михаила просовывается сквозь полотняную дверь алтаря со словами: «Батюшка! готово», – будто я сам не слышу.

– «Благословенно царство Отца, и Сына, и Св. Духа», – возглашаю.

И полились снова из наших уст священные песни и молитвословия божественной литургии, заструились, как струится тихо и мирно чистый ручеёк, освещаемый и согреваемый солнышком, среди зелени трав и злаков, пестреющих благовонными цветами.

– «О, Господи! – невольно думалось: верим, исповедуем и чувствуем, как невыразимо прекрасно, чисто, светло, божественно содержание этой дивной службы, св. литургии; но помоги, Отец наш, чтобы души наши, освещаемые и согреваемые, как солнцем, крепкой горячей верой в Тебя, очистились от скверн: уныния, сомнения, страстей, и, как благовонными цветами, покрылись добродетелями, чтобы нам неосужденно присутствовать и духовно участвовать в совершении святейшего таинства и, как говорят св. отцы, истинно насладиться божественной литургии».

Да, тогда все будет хорошо: и этого страшного червя, разлуку с присными нашими и дорогой родиной, и ужасы сражений, и лишения походной жизни – всё, всё перенесем, благодаря и славословя Промыслителя, изволившего и удостоившего поручить нам великое и трудное дело тем, что даровал нести тяжёлый крест войны.

Певчие, по моей просьбе, собрались от всего полка, и богослужение прошло так же, как и 15 октября в деревне Тадзеин.

Как на особенность нашей здешней службы, укажу на то, что на великом входе всегда поминаю «всех воинов, на поле брани за веру, царя и отечество живот свой положивших».

Если бы вы знали, с каким искренним чувством скорби и молитвы произносятся и выслушиваются здесь эти слова! Головы сами опускаются на грудь, руки совершают крестное знамение, уста тихо шепчут: «Царство небесное». Ведь поле-то брани здесь, под нашими ногами, и свежие могилы братьев наших вокруг: стоит только оглянуться.

Проповедь говорил на притчу о богатом и Лазаре. После службы сейчас же разобрали церковь. Это делаем быстро: час ставим и полчаса разбираем. Очень уж удобно.

Прибрались. Иду пить чай в свою «квартиру» и повидаться, побеседовать с дорогой женой, родными, духовными детьми. Еще вчера вечером получил целых восемь писем, и у меня хватило терпения ни одного не прочитать. Отложил это блаженство на сегодняшний день, чтобы праздник был уж полный. Вот теперь сижу и читаю. Из писем вижу, как все грустят, скучают. Дорогие мои! А я-то разве веселюсь? По правде сказать, такие приливы тоски по всему родному иногда нападают, что приходится употреблять всю силу воли и веры, чтобы смирить мятущийся дух. Смиримся же! Слышите? Смиримся под крепкую руку Божию и пребудем в терпеливом служении долгу перед Богом, царем и Родиной до той минуты, когда или скажут: «Довольно! Вернитесь к родным жертвенникам и очагам своим», или иссякнет последняя капля крови.

После обеда читал «Церковные Ведомости». Страшно поразило меня начало проповеди епископа Иннокентия воинам в Севастопольскую войну:

– «Не поучение говорить вам мы прибыли сюда, нет, мы явились учиться у вас, славные защитники града, учиться, как исполнять заповеди Христа Спасителя: оставь отца, матерь твою и дом твой, возьми крест и гряди по Мне».

Не то же ли, думаю, переживают и нынешние наши воины? Несение ими креста: разлука к близкими и родиной, ужасы войны и лишения, не есть ли все это высочайшая добродетель? Чему же еще учить их? Не справедливее ли было бы у них учиться? Посему не напрасно ли проповедую?

Эти вопросы вдруг нахлынули на меня; но успокоился, вспомнивши слово святое: «несть человек, иже поживет и не согрешит, аще и един день жития его», и слово апостола: «настой благовременно и безвременно». Да к тому же проповедь не только назидает, а и утешает.

Вечереет. Садится солнышко. Красным поломем горит горизонт, предвещая мороз. Беру палочку и иду, по обыкновению, на наш «проспект» утешиться покойным мирным небом, могучим солдатским пением вечерней молитвы, картиной пылающих костров, бегущим поездом туда… на милый север. Подходит генерал Ванновский и говорит:

– «Как хорошо поют ваши эскадроны молитвы! Я всегда с удовольствием слушаю».

Приятно было мне это услышать; но нужно правду сказать: вся армия очень хорошо поет ежедневно песнь Богу едиными усты и единем сердцем.

– «Батюшка! – доносится голос солдата с нашего двора: ужин подан: остынет. Пожалуйте скорей!»

Ну, значит, пора кончать день. Иду.

18 и 19 числа стояла чудная погода. Солнце сильно грело и к полудню разгоняло морозы-утренники. Я воспользовался сим обстоятельством и прекрасно весь вымылся на дворе, причем от «першпективы» мое грешное тело солдат загораживал простыней. Вероятно, это была последняя настоящая мойка: пошли порядочные морозы; это уже так как-то выдались два денька.

Много гулял я за эти дни, читал, посетил лазарет 35-й дивизии. Больных и раненых нет; а в санитарном поезде оказался свой священник.

20 октября

Как памятно мне это грустное число, день смерти незабвенного царя-миротворца! В то время я служил в 47-м драгунском Татарском полку в г. Рыпиве Плоцкой губ., в 15 верстах от прусской границы. Как сейчас, помню: утром я ездил на границу в таможню Добржин, служил молебен о здравии Государя, а ночью вдруг слышу стук в дверь и офицера сквозь слезы:

– «Батюшка! Горе: скончался государь император Александр III. Скорее служить панихиду, и сейчас же будет присяга. Полк уже вышел из казарм».

Как гром небесный сразила нас с женой эта скорбная весть. Бегу на улицу, в церковь. Тьма непроглядная, осенняя. Слышен мерный шум шагов, звучат в такт шпоры: идет полк. Я вмешиваюсь в ряды солдат.

Панихида. Слезы общие. Затем присяга новому государю императору Николаю II, «многая лета», «ура». Все это среди тьмы в глухую полночь, при слабом мерцании свечей, в Польше, на границе государства. Много пережито в эту страшную ночь тревоги и скорби: до гроба не забыть.

Вот и теперь 20 октября собрались воины, пропели панихиду, помянули вечной памятью приснопамятного царя-миротворца, Возвращаюсь с панихиды. Идет артиллерия. Смотрю: скачет артиллерист солдат ко мне на двор, просит благословения и быстро говорит:

– «Батюшка! Будьте милостивы, дайте мне крестик на шею: в прошлом бою потерял. Теперь опять едем на позиции; может, убьют – не хочется умирать без креста».

Спасибо, у меня имеется запас маленьких образков и ладанок с 90-м псалмом. Сейчас же достал и дал пять крестиков, чтобы он и товарищам дал. Как же рад был солдатик! Счастливый поскакал догонять свою часть. Подошел еще какой-то унт. – офицер с просьбой дать ему Евангелие. Удовлетворил желание и этого.

Погода прекрасная. Гулял по линии, беседовал с солдатами, идущими с позиции:

– «Он (японец) близехонько сидит от наших окопов, – рассказывали они: а в деревне Лин-ши-пу одну половину занимает он, а другую мы. Носа показать невозможно днем: сейчас пули пущает. Так и сидим по фанзам, а пищу и воду проносим ночью, по темноте».

Идет из Мукдена толпа солдат, человек около ста, разных полков.

– «Откуда вы?», – спрашиваю.

– «Из лазаретов чиненые, ляоянские; в свои полки идем. Ох, уж кабы Господь помог поскорей добить его», – отвечают.

Вечером снова смотрели на шедшую с музыкой «подмогу». Некоторые солдаты на Байкале поморозили себе ноги; там, по их словам, уже мороз градусов до 20.

Завтра для нас двойной праздник: день восшествия на престол государя императора и день рождения августейшего нашего шефа великой княгини. Решаем, если Бог даст погоду и мир, собрать завтра весь полк в деревню Тадзеин, отслужить там св. литургию и молебен, устроить парад и общую трапезу.

Сегодня снова пришли хозяева фанзы и поразили нас: принесли нам в подарок семь больших груш и плитку китайского сахару, объясняя знаками, что это они дают в знак благодарности за то, что мы сохраняем их фанзу и дали в прошлый раз денег.

Конечно, мы снова дали им 3 рубля и записку, чтобы часовые на реке Хун-хе пропустили их в Мукден по мосту: а то, когда китайцы шли к нам, часовые сделали им «ломайло», надавали «пилюль» и заставили идти через воду. Уморительно было смотреть, когда они жестами показывали, как солдаты давали им «пилюли», причем сами же рассказчики смеялись.

21 и 22 октября (д. Коу-лоу-дзы)

Утреню служил про себя на обычном своем месте за линией железной дороги; там есть укромная дорожка.

Погода опять беспокоит: холодный ветер; но отдаюсь на волю Божию. Едем по-прежнему с церковью к позициям в деревню Тадзеин, где стоят 4 эскадрона. Туда же едут из нашей деревни остальные 2 эскадрона и штаб.

На том же прекрасном ровном огороде расставили церковь. Михаил в восторге: «Ни разу так хорошо не ставили церковь», – говорит он. Ксенофонт хлопочет у костра: готовит угли для кадила и кипятит воду для теплоты. Он счастлив: будет прислуживать за богослужением; улыбка не сходит с его лица.

Mне с ним прямо беда: все просится недели на 2–3 в эскадрон «повоевать». Я, конечно, противлюсь, убеждая его, что и в обозе служба считается, как и в строю. Он неделю помолчит, а потом опять:

– «Батюшка! Отпустите немного повоевать: я вернусь; белья настираю, приготовлю – хватит на все время».

Раздались обычные залпы наших осадных орудий. Подполк. Букреев шутя говорит:

– «Это, батюшка, к обедне звонят. Хорошие колокола».

За хлопотами по постановке церкви я совершенно забыл о ветре. Когда же вышел читать входные молитвы, то прям поражен был: тишина полная! Положительно, что-то чудесное творится, и тем более удивительно, что тишина продолжалась только, пока шло богослужение. Но как только все кончилось, снова подул сильный ветер. И ведь это уже который раз случается! Слава Господу Богу.

На литургии и молебствии присутствовал весь полк, генералы: начальник западного отряда барон Бильдерлинг, начальник пехотных дивизий 3-й Янжул и 35-й Добржинский, начальник нашей бригады Степанов, начальник штаба 10-го корпуса Пуриков и господа офицеры некоторых других частей.

Служба прошла очень торжественно. Выстрелы не беспокоили. Проповедь говорил по поводу празднуемых событий о необходимости особенно горячо помолиться за дорогого нашего государя императора, да царствует он благополучно еще многие годы во славу Божию, ко благу отечества и на страх врагам, а также за августейшего шефа нашего великую княгиню Елисавету Федоровну, которая, как мать, относится ко всем чинам полка, с сердечным участием вникая во всю их трудовую жизнь, за что, в свою очередь, и черниговцы все преисполнены горячей благодарности и беззаветной преданности ее высочеству. Просил воинов усугубить ревность свою по исполнению воинского долга, чтобы доказать тем свою любовь и преданность государю и доставить радость августейшему шефу.

После молебна и многолетия был около церкви парад; играли гимн «Боже, царя храни», марши. Вообще, торжество вышло такое, какого все мы давно не испытывали.

После парада общий обед. На дворе фанзы устроили «покоем» (т. е. наподобие буквы п) огромный стол; со всей деревни притащили скамейки и оставшиеся китайские стулья; вместо бокалов служили кружки и т. д. Обед прошел очень оживленно и покойно от внешних врагов, хотя появление шимозочки[48] всеми признавалось возможным: ведь наши позиции были не более, как в 2 верстах оттуда; но про это не думали особенно. Было много яств и питей. Играли наши трубачи. Гремело сердечное «ура» нашему государю и нашему шефу великой княгине; затем следовали тосты и проч.

В 3 часа дня я возвратился в деревню Коу-лоу-дзы.

Японцы тоже празднуют свой царский день: на сопке против нас выкинули свой национальный флаг огромных размеров.

Подмораживает. Затопили каны. Фанза наполнилась дымом. Пришлось спасаться на излюбленный наш проспект. Наступающая зима о многом заставляет нас задуматься. Чем будем отапливать свои обиталища и как нам будут варить пищу? Лесов здесь нет, а ракиты и вербы в деревнях уже теперь во многих местах оставили по себе одно лишь воспоминание. Довольствие людей, корм скота – тоже серьезный вопрос. До сих пор местные средства много помогали. Но ведь это все в недалеком будущем будет съедено. Как-то прокормимся привозным? Полагаемся во всем на волю Божию.

Как грустно: печка, в которой Ксенофонт пек просфоры, сегодня не действовала. Пробовали испечь просфоры во временной; не вышли. Так 22 октября и не пришлось отслужить литургии. Пришлось утешиться тем, что в 11 часов утра отслужил молебен Богоматери и благодаря солнышку, пригревшему богомольцев, прочитал даже акафист, молитву и говорил проповедь. Кроме иконы Божией Матери Казанской на столик поставил еще Иверскую; да офицеры принесли свои иконы Спасителя, преп. Серафима, святителей Митрофания, Феодосия и Николая. Вышел целый иконостас. После молебна все прикладывались к иконам.

23 октября

Завывание ветра разбудило всех нас сегодня. В фанзе еще темно. С позиций доносятся звуки редкой орудийной пальбы. Порвалась во многих местах на окнах и двери газетная бумага, и ветер свободно гуляет у нас. Мороз не менее 8–9°. Скрипнула дверь: принесли денщики кипяток. Ух, как приятно погреться чайком!

Встаем. Пар от каждого из нас валит столбом, что от паровоза. Невольно смеемся друг над другом.

– «А мне, – кричит адъютант своему Ивану: давай коху!»

«Кохой» солдаты называют кофе, и, сколько их ни переучивали, ничего не выходит.

С этой «кохой» в мирное время в полку была пресмешная история. Одно время солдатам отпускали кофе, кипятили в котлах и подивизионно поили. Однако наши воины страшно невзлюбили новый благородный напиток и пили его только из послушания: как только провинится солдат и офицер вознамерится наказать его, поставить, напр., на часы, то взводный унтер-офицер пресерьезно докладывает:

– «Ваше благородие! Не стоит ставить на часы: лучше посадить его на коху».

Этого «на коху» солдаты боялись больше, чем стояния на часах.

– «На дворе страсть, что такое: пыль, снег», – говорит денщик.

Выглянули мы за дверь. Действительно, мчатся тучи, вьются тучи, кружится в воздухе снег. Наконец-то матушка Манчжурия пожаловала нас новою милостью: постлала на землю белое пуховое одеяльце. Спасибо! Да то беда, что мягко стелет, а жестко спать. Лошади ржут, прыгают, срываются с коновязей. Солдаты кричат на них, ловят.

– «О, Боже ж мой, шось то зробылось? Тиру, дурный! балуй!», – раздается за окном голос солдата-хохла.

В воздухе кружатся стаи воронья, опадающие листья, с криком летят на юг запоздалые гуси, гнутся и скрипят деревья, орут неистово ослы.

– «Ну, и концерт! – говорит проезжающий казачий офицер: остается только, чтобы из вашей трубы вылетела в ступе баба-яга с метлой: картина была бы полная!»

Напились чая. Притащили солдаты гаолянных корешков, и закурились каны, хотя тепла и мало от этой топки. Сегодня дыму меньше, вероятно, от холода: хорошая тяга.

Что это за удивительное многополезное растение гаолян! Я уже раньше писал, что высота его достигает 5 аршин, ствол довольно толстый, и зерен с каждого стебля получается целая пригоршня. Зерна очень похожи на нашу гречневую крупу, и каша из гаоляна почти такая же, как и из гречи, только тяжелее для желудка. Из гаоляна делают прочные крыши, циновки, корзины, клетки, им топят каны, хотя для топлива больше у потребляют гаолянные корни: они дают довольно сильный жар.

Вообще, насколько отвратительно грязны китайцы, настолько же они прекрасные земледельцы. Они сеют гаолян, чумизу (род проса, только мельче), бобы, рис, пшеницу, ячмень, всевозможные огородные овощи и, при всей своей вони и грязи, очень любят цветы. Обработка земли образцовая, но совершается примитивно: ни машин, ни плугов, ни даже хорошей сохи нет; все делается от руки: мотыгой, лопатой, скрябкой, серпом. Да ведь как! Только любоваться нужно. Они не сеют в нашем смысле, а скорее садят каждое зернышко, потом тщательно выпалывают поле, так что оно производит впечатление отлично возделанного огорода. Скот далеко не у каждого хозяина есть, и потому с ноля в деревню китайцы все несут сами на коромнелах; таким же способом они несут и продукты на базар. Мельниц буквально нет ни одной, а мелют патриархальным способом: накладывают камень на камень и вертят. Если есть осел, то при помощи несложных приспособлений заставляют вертеть камень осла, завязав ему предварительно глаза; в противном случае вертят китайцы сами.

Замечательны в деревнях колодцы: они выложены внутри тесаным камнем. Вообще здесь многое носит в отношении прочности вековечный характер.

Приехали с позиций офицеры и рассказывают, что наши войска и японские стоят друг от друга очень близко, так что днем ни те ни другие не могут высунуть головы из окопа: сейчас же пуля. Однако скука смертная томит oбе стороны. Вот и начали тешиться: наши выставили чучело, японцы тоже, и открылась состязательная стрельба. Если наш попадет, японцы на палке поднимают белый флаг; если нет, черную шапку. Такими же сигналами и наши отмечают японскую стрельбу.

Между позициями обеих армий протекает узкая речка Шахе. Водица бежит чистенькая такая. Иногда хочется пить, но японцу или русскому, решившемуся подойти к речке, грозит одинаково смерть. Вот в одном месте как-то и условились: дадут сигнал наши, японцы ответят; и едут наш и японец без оружия с ведрами за водой, отдадут друг другу честь, наберут воды и расходятся к своим позициям; стрельбы не производится. Несколько раз так делали. Все шло хорошо; но на каком-то разу не стерпела русская душа и давай ругательски ругать японца. А тот маленько по-русски-то смекал, да и оскорбился: стал отвечать тем же. Русский кричит: «Давай на кулачки!» Тот согласился. Река мелкая. Живо один перескочил, и пошло дело – и кулаками и ведрами. А с позиций на это единоборство обе армии любуются. Кончилось тем, что с окровавленными физиономиями явились борцы каждый к своим позициям.

Среди японцев многие говорят по-русски и часто переговариваются с нашими, напр., вечером кричат:

– «Русские! Не стреляйте сегодня ночью, и мы не будем: давайте поспим!»

А утром здороваются. Ведь есть места, где между позициями всего каких-нибудь 400–500 шагов.

У меня новое горе: заболел мой «китаец», беленькая лошадка. Придется, кажется, опять ездить на «друге».

Ксенофонт сейчас принес мое белье. Не только выстирал, но даже выгладил. Я давно велел выбросить утюжок и думал, что это исполнено. Смотрю: сегодня торжественно несет он белье, и улыбка во весь рот. Ну, думаю, что-нибудь да не так…

– «А ведь белье-то, кажется, выглажено?», – говорю.

– «Так точно. Это, значит, Вы приказали выбросить утюжок-то. А я думаю: зачем? пригодится; да и спрятал. Вот теперь и выгладил: совсем вид другой», – победоносно заявляет Ксенофонт.

Входит Михаил, и оба сразу с грустью говорят, что ветер и мороз такие, что завтра служить будет невозможно; значит, и просфоры печь незачем.

– «День на день не приходится, говорю я: Господь-то по доброте Своей завтра может послать и погоду: просфоры нужно испечь непременно».

Теперь мы опять обзавелись собственной печью: Галкин в землянке сложил. Подошел я к ней, заглянул: сидит Нечаев, топит печь, а Ксенофонт, согнувшись, натирает тесто. Так и зовем его теперь «Ксенофонт-просфорник».

Надвигается ночь. Ветер воет по-прежнему. Мороз крепчает. На всякий случай готовлюсь служить литургию.

Великая княгиня в ответ на мою поздравительную с днем рождения прислала следующую телеграмму:

«Сердечно благодарю Вас за молитвы и благословение. Очень часто вспоминаю о моих дорогих черниговцах и от всей души радуюсь, что Ваше присутствие в полку в такое время и молитвы утешают и облегчают исполнение трудного и славного их долга. Елисавета».

24 октября

Утро. Чуть-чуть светает. Слышу: тихонько подходит Михаил и говорит:

– «Батюшка! А ведь на дворе-то совсем тихо, только мороз, градусов 10. Просфоры испекли: может быть, отслужим?»

– «Конечно, отслужим, говорю я: часам к 10, солнышко нам поможет теплом своим. Скажи эскадронам, чтобы мели площадку для церкви да на службу надели шлемы на головы».

Как я рад! А вчера так грустно было на душе. Быстро встал, все привел в порядок и побежал на свою дорожку служить про себя утреню. Морозище такой, что пришлось надеть меховые рукавички. За линией железной дороги гул множества голосов; это пехотные полки собирают с полей брошенный китайцами гаолян, складывают его в скирды, строят шалаши.

К 10 часам поставили церковь, и душа моя возрадовалась. Пришли не только наши эскадроны, но и много от других частей: эскадрон Нежинского полка, телеграфные роты 17-го и 6-го саперных батальонов, обозные 17-го корпуса и наши – многое множество! Было так приятно. Часы читать благословил саперного унтер-офицера. Он был неописуемо счастлив и, хотя с тропарем и кондаком никак не мог справиться, но это не мешало его воодушевлению; говоря, напр., «Приидите поклонимся Христу Цареви, нашему Богу», он и на самом деле кланялся до земли. Замечательно религиозный.

Св. литургия прошла и на этот раз, по милости Божией, хорошо. Михаил меня очень утешил: после Евангелия вдруг слышу запели: «Господи, помилуй» на те мотивы, что пелись в нашей церкви[49] на незабвенных службах в четверги и пятницы. Больших усилий стоило мне удержаться от слез.

Между солдатами есть замечательно богомольные, особенно из запасных: многие прям почти всю службу стояли на коленях и молились так усердно, что трогали меня до глубины души. «Верую», «Отче наш», по обыкновению, пели все.

Поразили меня за этой службой китайцы. Целой толпой подошли они, когда мы еще ставили церковь, осмотрели каждую икону и затем, встав в стороне, всю литургию простояли, не двигаясь с места, сосредоточенно слушая и наблюдая происходящее. Ведь общественного богослужения в нашем смысле у них не существует; по крайней мере, я до сих пор ни в Ляояни, ни в Мукдене этого не заметил. Среди китайцев стоял наш штабной переводчик, прекрасно говорящий по-русски; он, вероятно, и давал некоторые пояснения своим соплеменникам.

Проповедь я говорил на Евангелие, что вот пришел в страну Гадаринскую Господь и по милосердию Своему исцелил бесноватого. Исцеленный так был благодарен Спасителю, так полюбил Его, что следовать за Христом, всегда быть с Ним, слушать Его святое учение и угождать Ему поставил себе единственной целью жизни, единственным счастьем. В свою очередь и жители Гадары, также имевшие грехи и болезни, видя такое чудо милосердия Спасителя, должны были бы бежать к Нему, просить прощения грехов своих, исцеления болезней, духовного просвещения. Но огрубели сердца их в погоне за житейскими выгодами, и вечному спасению они предпочли отречение от Христа и кратковременные блага: они послали сказать Спасителю, чтобы Он ушел из их пределов. И Господь ушел, но ушел тоже с милосердием: Он повелел исцеленному остаться и проповедовать своим соплеменникам покаяние, спасение; ведь Христос явился на земле «взыскати и спасти погибшаго».

Просил я воинов и на себя обратить внимание. Ведь бесноватый не только тот, кто явно одержим бесом, но и всякий нераскаянный грешник, любящий беззаконную жизнь и не желающий исправляться, как и говорит св. апостол: «кто делает грех, тот от диавола, потому что диавол сначала согрешил». Большинство людей и не подозревают, что все греховные дела они творят по наущению и соблазну древнего клеветника диавола, как послушные рабы его, и воображают, что это их естественные желания. Если бы диавол действовал всегда открыто, то его и слушать бы перестали.

Кому грех доставил счастье, не говорю, вечное, а далее кратковременное, земное? Никому. Наоборот, грех всегда расстраивает мирную святую жизнь души, доводит до уныния, отчаяния, убивает ее. Да и земное благосостояние и здоровье тоже убиваются грехом. Так неужели и далее нам пребывать в грехах? О, нет. Скорее обратимся к Спасителю: горячей верой, пламенной молитвой, сокрушенным покаянием и твердой решимостью начать в дальнейшей жизни исправляться постараемся привлечь к себе Господа Христа, умолим Его, да простит Он нас, да исцелит наши немощи души и тела, да просветит нас, да поможет нам в трудах наших! Ведь милосердие Спасителя уже над нами: Его сладкий прощающий голос каждый слышит в таинстве покаяния, Его укрепляющую силу каждый получает в прочих таинствах и особенно в таинстве евхаристии.

Будем же, подобно исцеленному бесноватому, всегда благодарны Господу, спасающему нас, и единственная цель нашей дальнейшей жизни, и все счастье наше да будут в любви к Спасителю и в следовании за Ним святыми чувствованиями и добрыми делами нашей жизни. Да сохранит нас Господь от ужасного греха гадаринских жителей – отречения от Христа и от вечного спасения! Не будем забывать, что упорный и нераскаянный грешник отрекся уже от Христа! Горе такому человеку: вечная погибель ожидает его.

После литургии к нам зашел один гость. Настроен он страшно пессимистически: и то и другое, по его словам, надо бы иначе. А мне кажется, что, если бы все шло, как по маслу, то мы, пожалуй, только себе приписали бы окончательную победу. Теперь трудимся, как можем. Ведь у нас и всегда так было, а все же в конце концов побеждали. Зато это к смирению располагает, а смиренным дает Господь благодать. Победим, даст Бог, и рабами гордых язычников не будем. Вот братьями быть готовы, если они отбросят свою гордыню и уверуют в Христа. Посему, когда победим, то прежде всего воздадим славу силе Божией, а потом уже должное и человеческим слабым силам. Так-то лучше: гордости поменьше.

Да, испытания – это великий пробный камень твердости в вере и любви ко Господу. Однако правда остается правдой: армия наша храбрая, терпеливая, не унывающая. Если представить все обстоятельства и условия войны здесь, войны, как мы ее называем, «колониальной», то надо еще удивляться, что так хорошо все идет. Другая армия на нашем месте, неизвестно еще, что сделала бы.

Как неверно представляют в России наше здешнее положение, сужу по письмам. Пишут, что мы отступили, что нас разбили. Неправда то и другое: уступили несколько верст передовых позиций, отбили все атаки японцев и ничего не отдали из крепко занятого нами. Я считаю последние битвы нашей великой нравственной победой. Японцы хотели нас отбросить за Мукден и разделить нашу армию, но их воля потерпела полную неудачу. Недаром, как говорят, после этих последних битв японцы кричат нам из окопов:

– «Русские! Долго ли вы еще будете мучить нас?»

Это что-то не похоже на победный клик. Ну, а дальше, что Бог даст.

25 октября

Удивительно резко изменилась погода. Сегодня совершенно тепло, так что, отправившись утром гулять к станции Суютунь в теплом подряснике, я с трудом добрел назад: так жарко.

Около станции оживление. Тысячи солдат строят дорогу шириной в 50 аршин на протяжении всего фронта, чтобы во время предстоящего сражения свободнее было передвигать резервы в разные пункты.

Я нарочно постоял, понаблюдал. Оживление полное, уныния нигде, везде смех, шутки, прибаутки. А шутят-то кто? Бородачи, в большинстве семейные; уж, кажется, им бы нос повесить! Ан, нет. Вы в России больше предаетесь унынию, нежели мы здесь. Стыдно!

Куда ни оглянешься, – море людей, и все военные. Теперь, кажется, когда увижу штатского или женщину в модном костюме, то удивлению не будет конца. Сегодня, рассказывали, прошел около линии железной дороги какой-то пожилой господин в штатском пальто и шляпе; так ведь останавливались, оглядывались на него, и всё спрашивали, что это за человек.

С двух часов дня у нас необычайное оживление и торжество: пришли подарки от ее величества государыни императрицы Александры Феодоровны. Из офицеров и чиновников каждый получил 1/2 ф. чаю, 2 ф. сахару, 1/4 ф. кофе или табака, клюквенный экстракт, фланелевые рубашку и кальсоны, 2 пары чулок, 3 носовых платка, кусок мыла, коробку печенья, конверты, бумагу, карандаш, лимонную кислоту, кусок марли. Каждый солдат получил 1/4 ф. чаю, 1 ф. сахару, рубаху, кальсоны, кисет, портянки, платки, мыло, бумагу, конверты, карандаш, крючки, пуговицы, наперсток, нитки, подсолнухи или табак, нож. Кроме того от ее высочества великой княгини Елисаветы Феодоровны наши солдаты[50] получили табак, огниво, мыло, спички и лекарства.

Нужно было видеть восторг всех чинов армии, тронутых вниманием царицы и великой княгини. Искреннее «ура!» гремело везде и русское сердечное «спасибо» неслось царственным заботницам нашим.

В этот же день интендантство прислало каждому солдату китайскую ватную куртку и ватные чулки.

Одним словом, жить и воевать можно. Вот вы там мрачно настроены. По-вашему, мало успеха у нас, и вы в отчаянии. А наши солдатики иначе рассуждают:

– «Когда добивать его (японца) пойдем?», – весело спрашивают они.

Нашим полком очень довольны все начальники: он служит всему корпусу и другим; держа связь, постоянно производит разведки для 35-й и 3-й пехотных дивизий и артиллерийских бригад. Во время самих сражений наши эскадроны производят усиленные разведки, под огнем развозят приказания, открывают японские батареи, доставляя таким образом отличные сведения войскам и артиллерии. Особенно отличились наши эскадроны в последних сражениях, так что представлено очень много к награждению георгиевскими крестами, да уже есть 18 георгиевских кавалеров.

Сейчас пришла радостная весть: считавшийся убитым 15 августа рядовой 6-го эскадрона нашего полка Раскопатин, оказалось, взят был в плен, бежал и после страшных мытарств сегодня добрался, наконец, до наших позиций; он скоро прибудет в полк. Подробности напишу, когда расспрошу его самого.

Все только себя мы любим критиковать: все только у нас нехорошо, а у других лучше. А вот как присмотришься получше к японцам, то и оказывается, что и у них далеко не все обстоит благополучно: из нашего плена не убежишь, а из японского уже сколько прибежало. После «Путиловской» сопки японцы так разбежались, что в тылу нашей армии ловили их потом.

26 октября

Погода еще лучше, и я, грешный, целый день почти провел на воздухе. Когда выпадет еще такой мирный, светлый и теплый день? Завтра думаю поехать в деревню Тадзеин и отслужить в эскадронах св. литургию.

27 и 28 октября

Вчера, только мы улеглись, как вдруг поднялась орудийная пальба и ружейная «трещотка» на протяжении всей 35-й дивизии. Японцы сделали нападение, но жестоко поплатились. Наши выдержали себя: сначала не стреляли, а, как только японцы вылезли из окопов, то они и открыли стрельбу залпами. Все атаки отбили, и неприятель до утра убирал своих убитых и раненых.

В 9 часов я приехал с церковью в Тадзеин. Пришли солдаты помогать ставить ее. Один говорит мне:

– «Ну, батюшка, и насмотрелся же я сегодня страстей. С разъездом выехали мы рано утром и видели поле, покрытое японскими трупами. Почти все раздеты; у многих окоченелые руки подняты вверх: просто ужас!»

В 10 часов началась св. литургия. Был ветерок. Рядом стреляли наши батареи; канонада была порядочная. Проповедь говорил на ту же тему, что у себя в воскресенье. Вместо концерта велел пропеть «Воскресни, Боже, суди земли» и «Ангел вопияше». Сознаю, что это несвоевременно по уставу церковному. Но здесь, когда страдания и смерть кругом, перед глазами, и притом каждый ожидает, что, быть может, сегодня же или даже сейчас придет и его страшный час смертный, напряжение нервов и туга сердечная таковы, что невольно смущается и мужественная душа. Вот здесь-то услышать радостную песнь: «Твой (Богомати) Сын воскресе тридневен от гроба и мертвыя воздвигнувый: людие, веселитеся» необычайно утешительно. Что же, если и умрем сегодня? Ведь воскрес Спаситель наш и мертвых воскресит; значит, и нас. Так с веселием духовным, радостно встретим смерть, если угодно Господу ее послать нам! На это я и в проповеди указал. Приходит даже мысль петь на общей молитве «Христос воскресе».

Если я согрешил этим нарушением устава церковного, то заранее усердно прошу Св. Церковь, которую я чту и в послушании которой пребыть до конца жизни считаю своим долгом и счастьем, простить меня. Ведь среди этих скорбей военного времени хочется все сделать, чтобы только доставить воинам возможно большее утешение, ободрение; они ведь тоже люди немощные. Под влиянием чрезвычайных обстоятельств энергия духовная расходуется быстро. Значит, быстро всеми мерами нужно стараться и пополнять ее.

Насколько религия христианская необходима воину, между прочим подтверждает рассказ, переданный мне полковником Ванновским: – Я долго жил в Японии по делам службы и был в очень хороших отношениях с ректором Токийской духовкой семинарии. Вот однажды он приглашает меня к себе на чай по случаю крещения гвардейского офицера. Попятно, я заинтересовался причиной, побудившей этого офицера принять христианство. Оказалось, главной причиной была война. Он со своим корпусом воевал на острове Формозе. Страна гористая; население, особенно в горах, дикое, жестокое, и японцам пришлось сильно страдать. «Вот здесь-то, – сказал офицер: при виде ужасных физических и душевных страданий своих солдат, я не знал, чем их и себя утешить. Лучшим исходом была смерть. Но какая? Без определенной надежды на дальнейшее существование? Без напутствия? Вернувшись домой, я изучил христианскую религию и нашел в ней все, чего искала душа моя». Где-то теперь этот православный японский офицер? Может быть, убит уже…

Замечательный рассказ. Как ярко выражает он необходимость христианской религии для души человека! Истинно слово древнего отца: «душа по природе христианка».

Привал японской армии по пути на фронт. 1905 год

Возвратился я в свою деревню, славя Бога, помогшего совершить богослужение, хотя, сознаюсь, так тревожно ни разу еще не служил св. литургию. Люблю я день, в который служу: с таким легким, отрадным чувством удовлетворения проходит весь день.

28 и 29 октября

С утра ветер, пыль. Нельзя выйти на улицу. Проходящие обозы поднимают целые тучи пыли: предпочитаю сидеть на своем кане и читать. Спасибо еще, фанза досталась, хоть и грязная и дырявая, но довольно просторная: и сколько шагов можно сделать: устав сидеть, встанешь и погуляешь. Все время, конечно, хожу в теплом подряснике и скуфейке. Выпало 2 денька, что господин Мороз куда-то изволил отбыть, а теперь опять возвратился и по-прежнему подбадривает. Спасибо ему, а то бы, поди, заскучали.

Интересно заглянуть, как на «чистом» воздухе готовится нам пропитание. Наш повар, солдат Ваня, на морозе котлеты выделывает и подплясывает, а на сковороде что-то скворчит. Это он решил, во что бы то ни стало, сегодня блинчатые пирожки смастерить с гаолянной начинкой. Да мы ведь не как-нибудь едим: у нас французская кухня. На вопрос: «что сегодня будет на обед?» Ваня не иначе ответит, как по-французски: «суп потафе, котлеты гаше и на третье масе дуан». Просто потеха, а он это совершенно серьезно докладывает. На холод Ваня не жалуется, а только истинно скорбит, что «вот ветер муку разносит».

После обеда явился из Мукдена наш хозяин. Он что-то похудел. Конечно, его опять угостили, дали денег, папирос. В благодарных чувствах он обещал в следующий раз принести «кулису» (курицу) и яйца. Между прочим, он рассказывал, что ему снова было от часовых на р. Хун-хе «ломайло» и убедительно просил дать ему записку. Тогда адъютант пресерьезно дает понять, что записку можно как-нибудь потерять; а вот, если печать полковую приложить ко лбу, то и записка не нужна. Поверил «ходя» и умоляет приложить печать. Адъютант, действительно, приложил к его лбу синей мастикой полковую печать. Вышло великолепно. Китаец в восторге, а у нас при виде этой картины получился положительно смех неподобный. Впрочем, записку ему все-таки дали.

Просыпаюсь 29-го, а надо мной в полумраке, как тень, стоит Ксенофонт. Слышу его тихий голос:

– «Батюшка! Как Вы спали? Не озябли? Умываться я уже приготовил».

Он каждое утро рано является и караулит, когда я проснусь. Умываясь, передаю ему от «матушки» и орловцев поклоны. Он всегда от этого в восторге.

Весь день прошел однообразно. Японцы ежедневно нападают, наши успешно отбивают. Стрельба ежедневно, но мы так уже к ней привыкли, что не обращаем никакого внимания.

30 и 31 октября

Погода окончательно испортилась. К холодному ветру присоединился дождь, снег. Если и завтра так будет, то служить немыслимо.

После чая пошел на новоселье к Михаилу и Ксенофонту в их землянку. Очень хорошая вышла квартира: в полтора аршина глубины они вырыли яму, поставили над ней стропила, внутри обставили гаоляном, снаружи засыпали землей, устлали пол циновкой и даже повесили иконочку св. Николая. Михаил сидит на своем ложе, завернув ноги в полушубок, и читает Ксенофонту газету «Свет». Завтра они будут строить себе что-то вроде печи.

После обеда привели к нам рядового 6-го эскадрона Раскопатина, который 15 августа был взят японцами в плен и бежал. Рассказ его о том, как он странствовал, я записал за ним почти буквально в его выражениях. Вот как рассказывал Раскопатин: – Это, значит, было 15 августа. Я был послан поручиком Ведерниковым в дозоры. Только выехал из деревни, как японцы из засады дали залп и убили подо мной лошадь. Вытащил я ноги из-под седла да и побежал в гаолян: думал, к своим бегу, ан, глядь, прямо на их пехоту наткнулся. Наставили они на меня винтовки: «алала-алала», кричат; и схватили. Живым манером сняли с меня винтовку, шашку и потащили в фанзу. Тут мне был допрос. Только я ничего не понял, что они алалакали; так и бросили. Сижу день, другой. Дают помаленьку риса, а больше ничего. Так 10 дней просидел, вроде как на этапе. А мимо-то все их войска шли. Вот раз ночью сижу я на кане, не сплю: потому тоска. Слышу: захрапел часовой. Подошел я тихонько к двери; вижу – спит, а ружье ремнем к руке привязал. Забилось во мне сердце. Думаю: все равно погибать. Господи! Помоги мне убежать. Сначала думал штыком его убить: потому на боку висит, как вроде шашки, а потом раздумал. Забрался на кан, потихоньку разобрал гаолян на крыше, высунул голову. Он все храпит. Тогда я перекрестился да и вылез наружу; спустился и бросился бежать через огороды прямо на сопку. Перемахнул. Еще саженей 200 отбежал. Утро подходит. Думаю: надо на день прятаться. Нарвал гаоляна и залез под большой камень. Под ним от воды образовалась ямка, и водицы еще немного было. Натер я руками гаоляна да и поел; пригоршней набрал воды и попил. Лежу. Весь день шла их пехота, конница, обозы: никак невозможно уйти. Так 4 дня пролежал под этим камнем. Потом стало тише, и я ушел. Дошел до реки большой и по горло в воде перешел ее ночью. А днем лежу в гаоляне, которым и питался; воду пил по дороге из колеи. Долго плутал я. Наконец, дошел до железной дороги; забрался ночью под мостик и спрятался за балкой. Днем туда приходили японские солдаты за нуждой и меня не заметили. Я видел, как они гоняли на себе вагоны: паровозов не было. Следующей ночью я ушел в поле и лег в гаолян на день. Смотрю: пришли китайцы жать. Я им говорю, что я русский солдат; прошу их спрятать меня, а то придет ниппон солдат, и мне будет контрами. Вместе с тем показываю, что мне очень хочется кушь-кушь, и что, если они меня спасут, то большой русский капитан даст им много-много рублей.

Китайцы между собой поговорили что-то, положили меня в землю и укрыли гаолянными снопами, а сами ушли, говоря, что сейчас принесут мне кушь-кушь. Действительно, очень скоро возвратились, принесли лепешек и вареного рису. Я поел и попил хорошей воды, затем уснул, а ночью они взяли меня в свою фанзу. Хозяин фанзы оказался старшиной, посадил меня на кан, накормил, напоил чаем и даже дал рюмочку ханшину. Пришел китаец, немного говорит по-русски. Объяснил мне, что сюда каждый день заезжают японцы, и мне будет «контрами» (убьют), если я останусь так, и потому мне нужно переодеться. Сейчас же обрили мне усы, бороду, половину головы, обмотали голову синим платком, надели китайскую шляпу и одежду и велели притвориться немым. Затем перевели меня в другую деревню и поместили к китайцу, у которого я довольно долго работал. Однажды через переводчика хозяин приказал мне становиться на колени и молиться их богам. Заплакал я, стал на колени, а сам и молюсь по-нашему, говоря: «Пресвятая Богородица! Спаси меня грешного». После этого он привел китайскую мадам с двумя детьми, посадил меня рядом с ней на кане и говорит, что это теперь моя «бабушка» и мои дети; значит, женили меня. Только я это будто заплакал и говорю, что у меня уже есть бабушка и свои двое детей; «лучше проводите, говорю, меня к русским: капитан русский за это много-много денег даст». Днем приезжали японские разъезды, брали фураж и даже тащили с собой девушек китайских, если находили; меня же не узнали. Через несколько дней 3 китайца вызвались проводить меня к русским: дали мне коромысло, навязали гаоляну и пошли; я иду за ними, будто немой. Японцы останавливали, осматривали, но меня так и не узнали; даже через мост прошел, и часовые пропустили. Зато как подошел к нашим постам, так прямо зарыдал. Солдаты наши хотели в нас стрелять, но я закричал: «Братцы, я свой». Тогда взяли меня и привели к офицеру.

В конце рассказа Раскопатин, бритый и в китайском халате, расплакался; видно, нервы его совсем растрепались. Он все боялся, что китайцы выдадут его японцам, а они оказали ему истинное добро. Спасибо им. Командир корпуса приказал Раскопатина произвести в унтер-офицеры и представил его к георгиевскому кресту. Спрашивали его, не видел ли в плену вахмистра Бурбу[51]. Нет, не видел.

Погода разыгралась такая, что выйти невозможно. Солдаты, как сурки, попрятались в землянки. Мы тоже сидим в фанзах. Служить нет никакой возможности: страшно грустно!

31-е число прошло тоже в сидении.

1 ноября

Совершенно ничего не случилось, что хотелось бы записать cебе для памяти и было бы другим интересно. Но за прошедшиe месяцы создалась настолько сильная привычка описывать ежедневно пережитое, что, когда проходит день и перо в руках не побывало, душа непокойна: будто согрешил. Когда же попишу, побеседую с вами, то так отрадно становится на душе: точно и вправду мы поговорили.

Ах, душа человеческая! Истинно, богоподобная. Для нее нет расстояния. Быстрее всех телеграфов летит мысль и обходит все, что дорого сердцу. Представьте: меня очень утешает возможность мыслью побывать у вас. Вот так вдруг мысленно перенесусь в Орел, вхожу в церковь, в алтарь, прикладываюсь к св. престолу, иконам; вижу, как Оля продает у ящика свечи, и народ толпится около нее; вижу знакомые лица молящихся: иду в дом, осматриваю в образной каждую иконочку, хожу по комнатам; вот я уже в школе с учениками; лечу затем в Отраду, Москву, Владычню, Петербург, Ломжу; вхожу к вам, здороваюсь, воображаю нашу общую радость, сажусь с вами в столовой. Господи, какие милые проносятся картины!

Мне говорят, что это смешно, по-детски. Пусть так. Но, во-первых, это летание бывает толко иной раз и не в ущерб исполнению здесь моего долга; а, главное, во-вторых, это служит мне истинным отдохновением среди здешней нелегкой жизни.

Вот и ноябрь уже пришел. Ох, как давно мы из России! Кажется, годы прошли. Ну, да ничего; только бы у вас там не было уныния, а мы-то перетерпим. Не забывайте, что Бог нам вождь, а воины наши те же чудо-богатыри, что и прежде были. Посему надежда и надежда должна бить в сердцах, а не унылая какая-то тоска, что просвечивает и в газетах, и во многих письмах с родины. Стыдно, мне кажется, это русским, знающим кое-что из своей истории, да еше православным христианам. Не десять месяцев, как теперь, а целые долгиe годы переживала Русь святая военные невзгоды и даже разорения, а все-таки, при помощи Господа, Владычицы и святых, благодаря русскому мужеству и терпению, она выживала и все росла. Так будет и теперь: победим, даст Бог, и сладостный мир снова взойдет в свое время на наше дорогое отечество. Потерпим!

Ну, а мороз сегодня Бог дал настоящий. Довольно глубокие лужи у нашей фанзы замерзли, выдерживают человека. Красным поломем утренние и вечерние зори горят, и солдатики довольно усердно потирают себе носы и уши; наши традиционные похлопывания руками, постукивания сапогами и крякание со словами: «Ну, хорош морозец», – слышатся вокруг без конца. Мороз около 15°, да ветерок вприбавку. С утра сидим на канах, облачившись во все теплое, и, по русскому обычаю, подтруниваем над врагами, что, мол, «ниппонам» (так зовут себя японцы) теперь невесело: каково-то они, южные жители, танцуют сейчас в траншеях; верно, проклинают милый союз г. Мороза с г-жою Зимушкой-Зимой, с которыми они, впрочем, по собственной охоте так близко познакомились: не начинали бы! Шутим, будто матушка зима одних врагов наших студит, а нас греет.

Да, много приходится удивляться нашим воинам. Ведь надо не только воевать и переносить прелести здешнего климата, а и самим многое приобретать на отпускаемый казной деньги: топливо, добрую половину фуража, мясо. Денег на это много дают; да ведь и за деньги иной раз трудно достать. Так и бывает, что стоит полк на позиции, а за скотом ездят солдаты верст за 40–50 назад. То же и с фуражом: за чумизой, за дровишками верст за 10–15 ежедневно отправляются. И, несмотря на все это, уныния в армии нет; за это можно ручаться.

Едут обозы; едут смены на позиции. И каких только костюмов тут нет! Белые и черные, короткие и длинные полушубки, шинели, китайские ватные халаты, чуйки, папахи, фуражки, китайские войлочные шапки – все перемешалось, как в калейдоскопе. Офицеры тоже в разном одеянии. Все друг над другом острят по поводу костюмов. Одно только является общим для всех: не ропщут.

Так весь день и прошел в скуке и однообразии: сидели, пили чай, говорили, опять пили чай, читали вслух самые новейшие газеты… от 5 октября.

2 ноября

Мороз еще крекче, но тихо, и потому погода кажется теплой. Все-таки на воздухе служить невозможно, и я все откладываю и откладываю богослужение. Грустно, но что же делать? Ни одной фанзы нет в нашей деревне просторной, чтобы устроить в ней службу. Boт 4 ноября думаю ехать в деревню Тадзеин; там есть подходящая фанза. Может быть, удастся отслужить св. литургию.

Положительно удивляют меня китайцы. Недаром кто-то из мудрых советует при встрече с человеком искать в нем, прежде всего, остатки образа Божия, т. е. хорошее, доброе. Вот и китайцы, при массе несимпатичных черт, имеют много хорошего, которое, при внимательном наблюдении и добром к ним отношении, обнаруживается. Напр., их истинно братское отношение в продолжение более месяца к нашему солдату Раскопатину – ведь это прямо в восторг всех нас привело. Теперь наши хозяева… Мы, действительно, хорошо к ним относились, но и они не пожелали остаться в долгу. Сегодня после обеда вдруг открывается дверь, и с победоносным видом вваливаются наши хозяева, два брата. Улыбка от уха до уха. Отдав нам честь по-военному, они громко заявляют:

– «Капетана! кулиса ю (есть), глуса ю».

И положили на стол двух кур и с десяток груш. Мы подумали, что это они из Мукдена принесли продать нам; потому я и спрашиваю:

– «Сколько вам денга надо?»

Они сделали из себя знак вопроса, и потом вдруг оба, мотая головами, заговорили:

– «О, капетана, капетана! денга не надо: шибко знаком», т. е. что это они по знакомству, по дружеству принесли нам, помня наше добро. Очень растрогали нас. Я все-таки достал немного денег, чтобы они дали их «Бабушке» и детям.

Сколько раз уже приходили они к нам! При нас словари и «разговоры» русско-китайские печатные. Но мы к ним не прибегаем: объясняемся и так. Здесь образовался какой-то свой особый русско-китайский жаргон, на котором обе стороны трещат без умолку и отлично понимают друг друга. В этот жаргон вошли русские слова на китайский лад и чисто китайские: «ломайло», «контрами», «иго солнце», «ходя», «машинка» (обманщик) и др. Остальное дополняется выразительнейшей мимикой и жестикуляцией.

Сегодня на нашем биваке кипит работа: из гаоляна строят лошадям конюшни, а у нас в фанзе Галкин сложил печь: все-таки не так холодно будет. Купили в Мукдене белой бумаги и ей сплошь оклеили окна и дверь, предварительно оборвав прежнюю газетную обклейку. Вообще уборка была генеральная; даже паутину снимали; точно к Светлому празднику готовимся. Не нарадуемся теперь: так стало в фанзе светло. К вечеру все окончили и пошли гулять. Приходим на «Неву», длинную, версты в две, лужу. Лед, как стекло, так соблазнительно, к тому же и засиделись за непогоду. Ну, и решили малость размяться: сбросили с плеч кто двадцать, кто тридцать лет, и пошло катанье на льду, да такое энергичное, что матушка «Нева» стонала. Утешение вышло велие, и гимнастика хорошая.

3–6 ноября

Сегодня поднялись рано (было еще темно): в 8 часов придет главнокомандующий. Он объезжает войска. Я вышел гулять и встретил поезд ген. Куропаткина. Благословил я издали его вагон. Много нужно этому человеку сил души и тела, чтобы справиться с возложенной на него трудной задачей. Мне кажется, одних собственных сил ему мало, и он более, чем кто-либо, нуждается в поддержке Высшей Силы. Особенно нужно молиться за него и просить ему от Бога благодати.

Проехал поезд. Я еще немного погулял. Смотрю: со стороны позиций быстро приближается отряд какой-то кавалерии. Ближе. Что-то лошади как будто малы. Подъхали, и я не мог удержаться от смеха. Это, оказалось, пехотные солдаты отвезли на ослах хлеб на позиции и оттуда возвращаются уже верхами, усевшись на крупах ослов. Фигура солдата громадная, а осел такой маленький и семенит ножками быстро-быстро. Зрелище получается столь смешное, что все невольно хохочут.

Генерал Куропаткин верхом объехал наш полк и благодарил 2 раза:

– «Спасибо, драгуны: работали молодцами», – говорил он.

– «Рады стараться», – гремело в ответ.

Затем главнокомандующий вызвал из рядов Раскопатина, что бежал из плена, и сам лично приколол к его груди георгиевский крест со словами:

– «Именем государя императора награждаю тебя. Спасибо за молодецкую службу», – сказал он и поехал дальше.

А счастливый новый георгиевский кавалер возвратился в эскадрон с решимостью добыть потом второго «Георгия».

Печь у нас уже топится. С ней как-то стало теперь уютнее и веселее. Такое удовольствие ее топить: сами бросаем гаолянные корешки в огонь.

Испекли просфоры, а служить 4 ноября не пришлось. И я сам виноват в том. За объездом повар Ваня подал кашу из гаоляна. Соскучившись по каше вообще, я и съел целую тарелку и жестоко расплатился за невоздержание. В желудке получилось такое «ломайло», что пришлось приняться за горячие бутылки и опиум, а назначенную на 4-е службу отложить.

Рано утром 4-го Ксенофонт подошел ко мне и подал телеграмму от великой княгини Елисаветы Феодоровны:

«Сегодня 3 ноября утром скончался тихо в Елисаветинском госпитале в Харбине ротмистр Бодиско; сподобился 2 раза приобщиться св. Таин. Помолитесь за упокой его души. Не сомневаюсь, что Ваши молитвы о его бедной семье укрепят их в тяжком испытании. Помоги Вам, Господь! Елисавета».

Как громом сразила нас весть о новой жертве. И все выпадает на долю бедного 4-го эскадрона.

Замечательно: 30 октября мы получили известие, что больному Бодиско лучше, и порадовались. Однако ночью под 3 ноября я вижу во сне, что Бодиско умер, и я утешаю его супругу. Утром, когда я рассказал об этом своим сожителям, то все шутя решили: значит, выздоровел; ведь наяву бывает наоборот. Вдруг телеграмма, что именно 3 ноября Бодиско, действительно, умер. Я послал его жене телеграмму, в которой, утешая ее, мне пришлось невольно повторить то, что говорил ей во сне.

Сейчас же послали в эскадроны записки с приглашением на панихиду по усопшем товарище. Господи, до чего тяжелая эта была панихида!

Мороз; страшный ветер. Все вокруг скрипит и стонет. Мы приютились около гаолянной конюшни, чтобы хоть немного защититься от ветра. И вот с завыванием бури слилось наше пение погребальных молитв. Слезы сами лились у меня. На душе тем более тяжело, что совершенно невозможно здесь отслужить св. литургии.

5 и 6 ноября все возился с желудком. Теперь, слава Богу, оправляюсь.

7 ноября

Встал я утром и вышел из фанзы. Не веселая картина кругом. Свищет холодный ветер, почти буря. Проволока на телеграфных столбах прямо стонет. В воздухе пыль: крутится чумизная солома, гаолян. С криком, кружась и кувыркаясь, носятся стаи ворон.

Сегодня воскресенье. Первая мысль, что стрелой пронзила меня, это – «Господи, и сегодня нельзя помолиться». Немного постоял я среди этого хаоса, и вдруг сразу решение вошло в душу: отслужу хоть молебен.

Иду в свои эскадроны, к нежинцам (их 6-й эскадрон стоит с нами и держит летучую почту), к саперам, штабным, везде спрашиваю, согласны ли по этой погоде простоять молебен. И к величайшему моему удовольствию все, как один, отвечали:

– «Покорнейше благодарим. Очень даже рады помолиться; вестимо, день воскресный… А насчет погоды не извольте беспокоиться: в Рассее-то на Крещенье и не в таком холоде молились».

Иду в обоз, говорю Михаилу. И в 11 часов на том же месте, где служили панихиду, у гаолянной конюшни, поставили столик, а на него Иверскую икону Богоматери, Евангелие, крест. Собралось очень много молящихся. И молебен начался.

Что это был за молебен! Как хватили сотни людей едиными устами и единым сердцем «Воскресение Христово видевше», так и свист, и стон ветра, и скрип деревьев, весь этот гам бури, все пропало; заглушили. Над всем стоял один общий клик:

– «Иисусе сладчайший, спаси нас! Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Пресвятая Богородице, спаси нас!»

И это величание святых, молитва и одушевление победили стихию. Искренняя радость наполнила все существо мое. Вот уж не думал, что сегодня придется помолиться да еще так помолиться. Многие солдаты молились на коленях. Пели все и все, т. е. весь молебен; и тропарь, и «Господи, помилуй», и запевы.

Вот где особенно познается необходимость и польза общего пения: оно сильно одушевляет, заражает, так сказать, молитвенным чувством. Пришел человек на молитву с холодным сердцем. Вдруг запели все. Он невольно подтянул, присоединился и увлекся общей молитвой. Куда девалась и холодность души?! Все разогрелось. Это многие, очень многие испытывали.

Участвуя в общем пении молитв, солдатик изучает чудные церковные напевы, начинает любить их и понемножку петь и сам. Однажды темным вечером вышел я гулять. Слышу: где-то вдали «тарахтит» двуколка и доносится голос, поющий «яко Спаса родила еси душ наших». Я остановился. Звуки замерли в темноте; только еще ближе слышен шум тележки. Вдруг снова пение: «Свете тихий». Кончил певец и запел новую песнь: «От юности моея мнози борют мя страсти». Поравнялся со мной. Смотрю… Пехотный солдатик на двуколке возвращается с позиций, за плечами винтовка, на голове башлык. Невольно благословил его, а он уже проехал и все поет «Святым Духом всяка душа живится и чистотою возвышается». Далеко в ночной тишине разносился его голос, наконец, замер. Я стоял, как очарованный, и едва поборол волнение, охватившее меня.

Так вот, по милосердию Божию, мы помолились. Я даже краткую проповедь успел сказать о воскресении. Для чего умер и воскрес Господь, Который, как Бог, мог и не умирать? Ради нас, людей, Он умер и воскрес. Нет ничего для человека страшнее смерти; но, как только он уверует во Христа, тотчас же этот страх смерти должен исчезнуть, т. к. Господь умер за грехи наши и тем убил смерть; Христос воскрес и всех нас воскресит и дарует в царстве Своем жизнь вечную. Посему я просил воинов теперь не бояться уже смерти, а твердо верить в общее наше воскресение, утешаться этим и приготовляться к смерти святой жизнью. Не смерти-успения, а греха нужно больше всего бояться, так как для ожесточенного, нераскаянного грешника и пробуждение-воскресение будет печальным: ему не будет места в Христовом царстве вечной жизни.

Благословил всех крестом, поздравил с праздником и спрашиваю:

– «Ну, что, дорогие, озябли?»

– «Никак нет, – понеслось со всех сторон: мы очень рады».

– «В таком случае и в следующий праздник приходите: отслужим молебен.

Солдаты побежали и, как кроты, полезли в свои землянки, а я пошел в свой дворец на кан отогреваться чаем. Ксенофонт принес кипяток. Беседуем, вспоминаем, как бывало я приходил из церкви, а он подавал мне самовар «в столовую, а не в такую дрянь, как эта фанза: в Орле-то у меня, говорит Ксенофонт, кухня была в сто раз лучше». Оба смеемся.

– «А ты, говорю я, испеки-ка сегодня просфоры; может быть, завтра Господь погодку даст; так мы поедем в Тадзеин, отслужим там св. литургию хоть в фанзе».

Смотрю… Ксенофонт что-то устремил свой взор на мою шею. Сердце замерло во мне. Ну, думаю, наверно, усмотрел мой тиран, что воротник стал грязный, и заставит меня переодеваться, несмотря на холод. Так, действительно, и случилось.

– «Просфоры-то я испеку, вдруг заговорил Ксенофонт: а вот Вы белье-то, кажется, давно уже не меняли. Посмотрите, воротник-то на рубашке какой стал, да и простыню и пододеяльник переменить пора».

– «Ах, батюшки мои, говорю: уже заметил, ведь видишь – холодно: после!»

– «Нет, как хотите, батюшка: грязь хуже холода. Переменить недолго. А то я матушке напишу; ведь она наказала мне в чистоте Вас водить, а вот Вы не хотите».

Пришлось уступить и переоблачиться; а Ксенофонт с торжеством забрал снятое и пошел довольный, приговаривая:

– «Что у нас? Мыла что ли нет? Слава Богу, все есть: сейчас и выстираю».

Такая торговля довольно часто идет у нас с ним. Ведь какой! Через 3 дня является и начинает теребить.

Как и часто бывает, буря сразу прекратилась, и вечер, в противоположность утру, наступил совсем тихий. Взошла луна. На небе ни облачка. И мы с удовольствием погуляли на сон грядущий.

8-10 ноября

Утро прекрасное: тихое, солнечное. Буду служить св. литургию в д. Тадзеин, послав туда предварительно Михаила приготовить для служения фанзу. Подъезжаем к знакомому огороду. Встречает вахмистр 3-го эскадрона Жучин и говорит:

– «Батюшка! Погода хорошая: ветра нет; разрешите поставить церковь на прежнем месте; а то в фанзе не все солдаты станут».

Я согласился. И еще раз Господь привел отслужить св. литургию с прежней торжественностью. Придется ли еще служить зимой?!

Проповедь говорил о св. архистратиге[52] Божием Михаиле. Просил воинов помнить и твердо хранить в душах своих для подражания следующую отличительную черту из святой небесной жизни Архистратига: Его пламенную ревность о славе Божией. Эта святая ревность выразилась наиболее в том, что Он крепко хранил веру и верность Господу, прославлял имя Божие между небесными силами Своей чистотой, святостью и любовью к Богу и укреплял в том же других ангелов. Он настолько ревновал о славе имени Божия, что, когда один высший ангел нарушил свою верность Господу и стал распространять среди ангелов клеветы на святейшего Бога, то архистратиг Михаил вознегодовал на клеветника, стал обличать его и, наконец, даже ополчился на диавола[53]. На небе произошла великая брань: св. Михаил и ангелы Его с кликом: «с нами Бог» воевали против сатаны[54] и его ангелов-приспешников, победили, и диавол был низринут на землю.

Эта борьба была на небе. Диавол в ней проиграл. И вот он в великой злобе против Господа открыл свою страшную работу на земле. По наущению сатаны и злых его ангелов, многие люди теряют веру и верность Богу, становятся гордыми, злыми, развратными; они восстают на Господа, нарушают мир на земле, начинают войны, крамолы, восстают против помазанника Божия, царя, научают других не слушаться его законов и готовы все ниспровергнуть, не умея в то же время ничего создать.

Дорогие воины! Берегитесь этих людей, не слушайтесь их наветов, а, наоборот, памятуя о св. архистратиге Михаиле и призывая Его на помощь, будем здесь на земле, как Он на небе, всеми силами существа нашего ревновать о славе имени Божия. Посему будем крепко хранить веру и верность Творцу и Спасителю нашему, Богу! Будем прославлять имя Его между людьми молитвами, славословиями и нашей доброй святой жизнью! Не будем не только слушаться крамольников, но, наоборот, постараемся образумить их, обличить, привлечь к послушанию Богу и царю; а, если не пожелают, то без укрывательства и послабления отдадим их в руки правосудия! Подражая далее св. Михаилу и ангелам Его, пойдем с молитвой и кликом: «с нами Бог» против врагов наших, которые подъяли на нас меч, не объявив даже войны, и храбро будем бороться с ними, не жалея сил своих и даже самой жизни! Да понесут враги заслуженное ими наказание за гордость свою, как и Господь сказал: «Поднявший меч от меча и погибнет».

После литургии я отслужил панихиду по новопреставленном воине Александре (ротм. Бодиско), предварительно попросив всех поусерднее помолиться о упокоении души его.

Пока разбирали и укладывали церковь, я попил чайку в 5-м эскадроне: от обеда же отказался, торопясь домой.

9 и 10 ноября погода была так хороша, что не хотелось идти в фанзу, и я нагулялся на несколько дней вперед.

С грустью попрощался сегодня со своей беленькой лошадкой, пришлось отправить ее в эскадрон, совсем почти ослепла.

Завтра думаю ехать с церковью в Мукден: хочу отслужить и там литургию. Ведь в Мукдене находится часть нашего обоза и все чиновники штаба 17-го корпуса, т. е. казначейство, контроль, почта, телеграф, интендантство со своими обозами.

11–13 ноября

Прошло несколько дней, а записать нечего: так однообразна теперь наша жизнь. Японцы напали было на ген. Ранненкампфа, но понесли большие потери и совершенно отбиты. По всей линии ежедневно идет редкая стрельба, но ей никто из нас не интересуется.

Собирался ехать служить в Мукден, но желудок снова забунтовал, и я 3 дня просидел в фанзе. Теперь оправляюсь.

В пятницу 12 ноября иду тихонько по биваку. Подходит солдатик и убедительно просит дать ему в землянку иконочку: «потому без образа как-то на душе непокойно». Грустно мне было, но за неимением отказал. Шейные образки у меня есть в запасе, а бумажных больших нет. Со скорбью поплелся я в свою фанзу. Но Господь помог совсем неожиданным способом.

12 часов дня. Писарь несет почту. Рассматриваю полученные газеты. Три номера «Русского Инвалида», и в каждом «Каталог церковных вещей» Виталиева и Слонова со множеством напечатанных икон и крестов довольно порядочного размера. Вот я взял да и вырезал их оттуда. Получилось 157 икон и крестов, которые я освятил, а потом ходил по своему «приходу» и разносил их по землянкам. Хватило всему полку, и радость была общая. Невольно сказал я большое спасибо г. Слонову. Наверное, он и представить не мог, чтобы его каталог мог сослужить такую службу воинству.

Погода все время была неровная, но в общем хорошая. Мoроз градусов в 10–12. Солдаты наши открыто выражают свое удовольствие, что и сытно им, и одеты хорошо, и в землянках очень тепло. На дрова пилят растущие близ строений деревья; причем, если удается найти хозяина, ему платится за дерево два рубля. За покупкой чумизы приходится уже ездить верст за сорок в сторону, здешнюю съели. До сих пор ни в чем еще недостатка не терпели; может быть, Господь поможет, так и прозимуем.

Заглянул я как-то в землянку Ксенофонта. Полно пара: топится печка, и он стирает белье. Рядом лежит заветный утюжок: гладить – это его страсть. Забрался я к нему. Теплынь такая, что можно даже вымыться без риска простудиться.

– «А что, батюшка, говорит Ксенофонт: видите – тепло, воды горячей много; не вымыть ли нам голову? Вы тут и обсохнете, а то в фанзе-то у вас холодно».

В нашей фанзе, действительно, несравненно холоднее, чем в землянке. Я согласился и отлично вымыл голову.

Потеха бывает, когда Ксенофонт получит письмо от Ивана Арсеньевича[55]. Он не только прочтет, но и похвалится своим счастьем с друзьями. Вот по биваку и пойдет: «Ксенофонт Самосюк от генерала письмо получил из Расеи».

И суббота пришла: пролетела неделя. Господи, хоть бы нам завтра удалось помолиться! Морозы все крепчают. Стало больше попадаться в плен японцев. Видно, мороз им не по вкусу.

14 и 15 ноября

Тревожно прошла ночь. Внезапно поднялась страшная буря. Постоянно казалось, что вот-вот разлетятся вдребезги все наши окна, дверь. Утром, когда вышел из фанзы, едва не свалился. Ведь вот горе: другое уже воскресенье буря. Более часа ходил я по биваку, искал местечка для молебна, где было бы хоть немного тише; но не нашел. Сила ветра такова, что не только икону, но даже и стол несет; стаи ворон, несмотря на все усилия, не могут лететь против ветра. Грустно, но пришлось службу отложить.

К вечеру немного утихло, и я получил возможность погулять: посетил все свои любимые места, т. е. полотно железной дороги и за ним дорожку, и обошел деревню.

У нас теперь и магазин есть свой: маркитант какой-то в свином хлеву открыл торговлю. Я подошел, спросил красного вина «удельного». У нас это вино стоит 80 коп. – 1 р., а здесь он запросил 4 р. 50 копеек. Ну, я пожелал самому торговцу пить его на здоровье и отправился к большой толпе солдат, окруживших китайскую арбу.

Стоит арба. На ней мешок с грушами и 5 китайцев. Кругом солдаты с ружьями (конвой).

– «Что за люди?», – спрашиваю.

– «Да вот, батюшка, отвечает старший: видите – лежит небольшой мешок с грушами? Это они будто торгуют, пять-то человек у одного мешка, и едут на самые позиции, именно туда, где пушки наши, чтобы сосчитать их. Надоели они нам страсть! Это – японские шпионы».

А «шпионы» сидят себе с самым равнодушным видом, хотя отлично знают, что ожидает их.

Действительно, за деньги многие китайцы усердно служат японцам: стараются под видом торговли поближе подойти к позициям, высмотреть, сосчитать, что нужно, и потом фонарями и флагами передать добытые сведения неприятелю. Теперь им трудно стало работать: постоянно их ловят.

15-го утром ветер тише, но мороз большой. Заложили двуколку, и мы с подполк. Чайковским поехали в 10-й корпус отслужить панихиду по убитом офицере Елецкого пехотного полка Залесском. Бедный юноша! Он только что был выпущен в офицеры, в конце сентября приехал в полк, а 4 октября уже убит.

Приехали в штаб 10-го корпуса. К нам присоединился ген. Цуриков, и мы поехали к могиле. Недалеко от дороги, около китайской деревушки небольшой четырехугольник земли обрыт канавой и обсажен елками; внутри решетка с дверкой, а за решеткой 2 могилы. Очень хорошо обделаны. На них дубовые кресты. Это лежат офицер Залесский и рядовой пехотного полка, боевые товарищи. Я был поражен, как чудно обделаны могилы. Казалось, здесь была сама любящая родительская рука и укладывала каждый кусочек земли, садила каждую елочку. Это все заботы дорогого нашего бывшего командира, ген. Цурикова. Дай Бог ему здоровья!

Отслужили панихиду. Не хотелось уходить из этого тихого уголка. Особенное чувство в душе возбуждают здесь могилы! Хочется их целовать, будто там лежат самые дорогие близкие; существа. Стоим.

– «Отслужились честно царю земному», – со вздохом говорят мои солдаты.

– «А теперь, продолжаю я: они, как мученики, первыми стоят у престола Царя Небесного и служат Ему с небесными силами».

Однако мороз сильно стал пощипывать. Пора домой, и мы потихоньку поехали. Проезжаем массы землянок. Целые села! Расположены они рядами, наподобие улиц, издали производят впечатление могил.

16-го была порядочная стрельба. Погода хорошая, только очень холодно, думаю, градусов 15 было. Я одет тепло и много гулял. После обеда послал Михаила в д. Тадзеин сказать эскадронам, что завтра я приеду к ним служить. Радостный вернулся Михаил, бежит ко мне.

– «Что ты?», – спрашиваю.

– «Да как же, батюшка? В 3-м эскадроне солдаты устроили баню, как следует, с паром и приглашают завтра Вас мыться. Вот радость-то!», – отвечает.

Действительно, приятно услышать такую весть: ведь с 24 июня не были в бане и мылись, как попало.

У нас теперь фанза стала воинственная: по случаю холодной погоды приказано отпускать солдатам по чарке водки, и вот несколько ведер этой влаги в четвертных жестянках водворились у нас; жестянки же эти во всей армии давно получили прозвище пулеметов. Вот теперь и подшучивают над нами посетители.

– «Откуда это и для кого у вас столько пулеметов?» – всегда их первый вопрос.

17–19 ноября

Погодку Господь дал хорошую. Правда, мороз и ветерок, но на чистое небо выплыло яркое солнышко и вступило в борьбу с тем и другим. Победы полной солнышко не одержало, но все-таки мороз наполовину должен был смириться.

С удовольствием ехал я в Тадзеин – предстояло двойное утешение: духовное и телесное. Духовное – сейчас буду служить молебен, телесное – баня.

Въезжаем на столь знакомый и ставший уже дорогим сердцу огород. Солдаты метут; но ветер на нем гуляет с порядочной силой. Очевидно, молиться на этом огороде невозможно: велел прекратить уборку. Идет навстречу ротм. Витковский. Советуемся и решаем, что другого места по погоде для молебна нельзя выбрать, как между лошадиными стойлами и скирдами чумизы. Здесь, действительно, ветра почти не было. Собрали сюда эскадроны, и мы в полном внешнем покое отслужили молебен. Теперь на каждом молебне поем «Воскресение Христово видевше», чтобы этим хоть немного восполнить невозможность совершить св. литургию в воскресный день. Солнышко так пригрело, что я решился далее побеседовать и сказал небольшую проповедь о необходимости и возможности «спасаться» и на войне.

После молебна подходит вахмистр Жучин и говорит:

– «Батюшка! Баня готова: пожалуйте, а потом командир эскадрона просят Вас к себе на чай».

Идем мы с Ксенофонтом. После пришел и Михаил. На пороге бани встречает унт. – оф. Иванов, тот самый, которого 17 июля на ст. Янтай рельсом придавило. Он был в полной амуниции и весь в поту.

Стрелой полетел Семен.

– «Ты выздоровел, слава Богу!», – говорю я.

– «Точно так, батюшка. А доктора-то тогда говорили, что смерть моя пришла; а вот Бог дал, как приобщился, так и стал оправляться. Вы мойтесь подольше: для Вас топили. Мы очень рады. Вот вода горячая, вот холодная, угара нет».

Влетает, запыхавшись, Семен с тазом и разорванными штанами на коленках.

– «Очень дюже бежал с тазом-то: потому батюшка дожидают, и упал. Зачиним», – с улыбкой на лице объяснил он.

Я осмотрелся. Старая престарая фанза вся обставлена гаоляном. Окна заложены кирпичом. Предбанник циновками отделен от самой бани. Внутри около стены сложена печь, и на нее навалена груда камней, которые накаливаются чрезвычайно. На камни льют воду, и пар готов. Стоят 3 огромных китайских глиняных чана, ведер по 15 каждый; в них вода. Каны покрыты новыми чистыми циновками: на них мыться. Жара страшная, и восторгу нашему нет предела, а Иванов еще поддал приговаривая:

– «Парку-то побольше – это очень даже пользительно».

Видя мой восторг, он прямо таял от удовольствия, и пот с него катился градом (Иванов так и не раздевался). А я все похваливаю:

– «Ну, и молодцы же вы, солдаты 3-го эскадрона: этакую благодать устроили! Дай Бог вам доброго здоровья».

– «Действительно, совастожили хорошей вещью», – слышу предбанника голос Семена: «Кажинную неделю для солдат топим. На походе-то, вестимо, где уж чистоту наблюдать? Ну а вот, как баню-то устроили, нажарим, т. е. всякая, что ни на есть, нечисть паром-то отходит. Важно!»

Словом, преинтересные велись во время мытья разговоры. Наконец, вымылись. Напарился я так, что едва добрел до фанзы Витковского, где пил чай и обедал. Да, спасибо 3-му эскадрону. Вот мастера-то! Солдаты мои тоже в восторге.

18 ноября ходил пешком в Суютунь, носил письма. 19-го с утра, на протяжении фронта 10-го и 17-го корпусов, началась ружейная стрельба: и осадные орудия бухали, не переставая, до глубокого вечера. Окна наши готовы были выскочить; стены нашей фанзы тряслись. Улеглись уже к полночи: как-то с нервами трудно было справиться.

20 ноября

С утра ветер, но нельзя сказать, чтобы было холодно. Решаю ехать после обеда с церковью в Мукден отслужить тами всеношную, а завтра св. литургию.

После чая сижу на кане, читаю. Вдруг за окном раздаются крики: «Пожар! горим!» Сердце так и упало. Ведь все постройки здесь теперь – порох: конюшни, шалаши, все – из гаоляна: стоят скирды чумизы, да и фанзы-то не имеют потолков, а прямо гаолянная крыша; загорись она – сразу все провалится внутрь: дай Бог самому выскочить.

Стрелой все мы вылетели на двор. И что же? Огромное пламя рядом с нашей фанзой. Казаки по неосторожности подпалили гаолян. Боже мой, что поднялось! Крики, гам, лошади носятся, люди растаскивают гаолян, несут воду. Пламя только на аршин не доставало до нашей фанзы. Я бросился к себе, схватил вещи и начал было вытаскивать. Но, благодаря распорядительности командира полка, удалось скоро потушить. Наволновались порядочно.

Пообедали и поехали: Михаил на «друге», а я с Ксенофонтом в двуколке.

Опять в Мукден… С 29 сентября не был. Дорогу выровняли; построили везде хорошие мосты. Поезда едут. Тянутся обозы. Выздоровевшие солдаты едут к своим полкам. На полях много солдат собирают остатки гаоляна. Одним словом, оживление полное. Какая разница с первой половиной сентября, когда здесь была пустыня!

Встретили по сторонам дороги несколько могил с небольшими крестами. На них чья-то любящая рука повесила маленькие венки из красных цветов. Они наполовину растрепались уже, но как ярко выражена ими непритворная любовь! Конечно, все проезжающие крестятся.

Переехали железную дорогу. На платформах стоят 8 осадных орудий: недалеко укрепление. Вот и р. Хун-хе; она уже покрыта льдом. Столь памятных бродов нет – везде ледяной мост. Однако китайцев не видать. Их почти совсем не пускают через реку к позициям: слишком шпионят.

Завиднелся Мукден, но не строения его (их мы еще не могли видеть: город стоит на равнине); нет, завиднелись городские стены и четырехэтажные башни над воротами.

Едем мимо того места, где был наш бивак. Какой грустный вид все имеет теперь! Лучше бы не смотреть. Ворота на кладбище и ограда разрушены, деревья все до одного порублены, и китайцы выкорчевывают пни. А ведь когда мы жили, была прекрасная роща и густая трава. Теперь же пыль, и стоит одинокая грустная каменная черепаха.

На улицах Мукдена огромное движение, прямо давка. И среди этой толпы рысью едут двуколки, скачут всадники. Как не подавят еще людей! Прямо поражаюсь. Только и слышишь крики: «цубо! цубо!» Торговля в разгаре, но все сильно подорожало.

Смешной вид имеют китайцы зимой. Руки точно обрублены: так глубоко их прячут они в рукава; а так как нельзя же спрятать такую красоту, как длинная коса или у женщин чуть не трехэтажная прическа, то, несмотря на холод, на голову они надевают маленькую шапочку, а на уши навешивают стеганые ватные треугольнички.

Бежит маленький китайчонок; весь посинел; в руках небольшая книжка. Увидев меня, сейчас же присел и кричит:

– «Капетана – руски свиченик; моя – католик, француз».

Протягивает мне книжку, оказывается, молитвенник. На переплете выбит большой крест. Напечатан по-китайски, рассматриваю молитвенник, китайчонок на бегу расстегнул свою курточку и с торжеством достал с груди довольно большой крест и кричит:

– «Капетана, моя есть креста».

Симпатичный мальчишка. Это он бежал в католическую каплицу молиться.

Приехали в учреждения 17-го корпуса. Я поместился в казначействе, которое занимает очень хороший дом китайского мандарина. Дом этот построен по типу фанзы; но, во-первых, он огромный, а, во-вторых, прекрасно обставлен внутри. Висят довольно хорошие картины; стоят полированные столы, кресла, диваны; резные ширмы прямо-таки чудной работы. На средней стене висит отлично вытканное шелком божество изобилия; картина замечательного вида: из одного туловища выходят, начиная с пояса, 3 человеческие фигуры, и от них сыплется множество маленьких детей.

Наш офицер Шауман, ветеринар Алалыкин, милые чиновники казначейства, контроля, интендантства, почты и телеграфа встретили меня прямо по-родственному и от души радовались, что сегодня и завтра у них будет богослужение.

Господи, какое блаженство-то тут! Кресла со спинками: можно отдохнуть; на столе большой тульский самовар пыхтит и свистит паром, горят лампы с керосином. Ведь 5 месяцев уже всего этого я не видел.

Сейчас же меня усадили, напоили чаем; и началось совещание о службе. Дом огромный, человек полтораста могут стать. В восточной части решили повесить иконы (иконостас): это будет алтарь, а остальная часть фанзы для народа. Известили всех, что в 18.30 будет всенощная.

И вот к этому времени пришла наша обозная команда, да чины корпусных учреждений. Молящихся собралось очень много. Зажгли в фонарях свечи; получилось некоторое подобие люстры, и всенощная началась. Прекрасно пел хор чиновников. Я сам читал стихиры и канон; причем канон пели на 2 хора: чиновники «Отверзу уста моя», а я с Михаилом «Христос рождается». Одушевление и восторг были общие.

На богослужении присутствовали 3 сына хозяина мандарина; стояли они в первом ряду и внимательно следили за всем происходящим. Ночевать я остался здесь и спал на китайском плетеном диване, укрывшись теплым подрясником. Долго я не мог уснуть, невольно прислушиваясь к доносившимся с улицы звукам: как отдаленный рокот моря, еще шумела толпа на улицах Мукдена, и звучал изредка гонг.

21 ноября

Рано проснулся: разбудили меня своим криком хозяйские гуси, которых множество на одном из внутренних дворов, а также уличные торговцы своим ораньем. Китайские «купезы» начинают торговать еще до света. Встал я, приготовился к служению, разбудил Михаила, и мы с ним начали расставлять церковь.

Прежде всего, сняли со стены китайских богов, затем отделили часть фанзы, повесили иконы, царские врата, я поставил походный престол. Получилась очень хорошая церковь.

К 9 часам снова собрались все, и при том же прекрасном пении чиновников я совершил здесь св. литургию.

С улицы доносился шум множества голосов: в окнах торчали головы любопытных китайцев. Невольно как-то пришла на ум жизнь древних христиан, как в первые века христианства в многолюдном языческом Риме собирались в доме кого-либо из верных, напр., св. Агнессы, освятить молитвой воскресный день те немногие, что познали истинного Бога. Из их уст лились сердечные славословия Творцу и Спасителю; их руки приносили бескровную жертву. Весь облик их носил печать сосредоточения, на улицах Рима шумела многотысячная толпа их братьев, еще «сидевших во тьме и сени смертней».

И вот, стоя перед св. престолом, мне думалось, что мы сейчас подобны древним. В многолюдном языческом Мукдене «малое стадо» христиан собралось прославить воскресшего Господа, принести бескровную жертву о грехах и немощах своих. Посмотрите, какое истинное благоговение выражено в самой их внешности, как усердна их молитва, как одушевленно их пение! А кругом шумят и мятутся многие тысячи братьев, не знающих еще Христа.

Проповедь говорил по поводу празднуемого события (Введение во храм Пресвятой Богородицы), говорил о том, какие назидания можно вывести из этого события для нашего спасения.

Во-первых, приготовляясь к величайшему служению и счастью быть Матерью Господа, Пресв. Дева с раннего детства отдала Себя всецело под покров религии, и при храме так воспитала Себя, что теперь Она без сравнения славнее даже Серафимов.

Мы родились на земле тоже не для греха, а для великого служения и счастья прославить имя Господа на земле своими добрыми делами и удостоиться вечной жизни в блаженном Его царстве в самом близком с Ним общении. Разумеется, для этого нужно очень и очень приготовляться; и счастлив тот, кто с раннего детства начинает воспитывать свое духовно-телесное существо религиозным воспитанием. Поэтому, если кто еще не начинал этого, пусть скорее займется: время не терпит – каждый день приближает нас к переходу в царство Небесного Отца, и горе не готовым.

Во-вторых, Пресв. Богородица достигла великого прославления. За что? Она Сама же дает на это ответ: «яко призре на смирение рабы Своея».

Да, смирение – вот та сила, которая низводит на человека благодать Господню и делает плодоносными все честные труды его. Смиренный всего достигнет, всему научится, т. к., сознавая немощь свою, не сочтет за унижение попросить руководства у более опытных и знающих и не только научится сам, но и другим поможет. Смиренный послушлив «властем предержащим» по слову Божию. Он не нарушит мира, перетерпит оскорбление, благодарно примет обличение. Он разливает вокруг себя мир и благодать.

Перевозка раненых на велосипедных носилках.

Пост Красного Креста во время боя. Порт Артур.

Вторая сила, спасающая нас, это – добровольное рабство, послушание Богу и Его воле, Его закону. Теперь все говорят о свободе, вернее о произволе. Но эта греховная свобода, именно, и ввергает душу в страшное рабство диаволу, греху. Если же человек вседушевно покорится Господу, полюбит Его и поставит себе исполнение Его закона в необходимость, то такой человек непременно освободится от внутренних врагов, приобретет мир души. Внешние неприятности и скорби не повергнут его в отчаяние; почести не приведут к тщеславию. И он будет истинно велик и свободен.

Посему просил слушателей поспешить воспитанием душ своих под руководством религии, поспешить стяжать столь необходимые для спасения главные добродетели христианина: смирение и добровольное подчинение себя Божией воле.

Окончилось богослужение; отслужил еще 2 молебна: Пресв. Богородице и св. Александру Невскому. И грустная действительность снова перед нами: война, чужбина, одиночество…

Как все мы были невыразимо счастливы, что удалось с таким торжеством отпраздновать великий праздник! Убедительно просили меня приехать 4 декабря. Дай, Господи, дожить до этого дня в мире и здоровье! Ведь здесь единственное истинное счастье – это помолиться, отслужить св. литургию.

Вышли молящиеся. Разбираем церковь. А милые хозяева засуетились уже с самоваром: «ведь надо попоить батюшку чайком».

Попили чая, а солдаты мои уже пристают:

– «Батюшка! Что же сниматься-то? Не раздумайте, пожалуйста».

Ведь вот все упрашивают меня сняться с ними. Соглашаюсь. Чиновники дали нам провожатого, и мы отправились в китайскую фотографию, где китаец и снял нас втроем.

Весь изволновался я, пока мы доехали обратно до казначейства. Каждую минуту мне казалось, что вот сейчас мы задавим снующих прямо под колесами двуколки китайцев. Все мы постоянно кричали: «цубо, цубо». Но это не особенно помогало. Наконец добрались и прямо к обеду, да какому!.. Откуда-то икру достали, рыбу кету из Амура вроде нашей семги, был куриный суп, котлеты.

Однако, как ни хорошо в гостях, а время отправляться домой: пошел уже 3-й час, а впереди еще 15 верст дороги. С утра погода была тихая и 5° мороза, а с полудня вдруг поднялся сильный и холодный ветер.

Поехали. Тучи пыли и песка гнались за нами. Я поминутно напоминал Михаилу и Ксенофонту тереть уши. Всё мечтали, как по приезде будем греться чайком. Переехали железную дорогу. Вдруг бух-бух-бух – донеслись звуки пальбы.

– «Сражаются. Слышите?», – говорю.

– «Это пушки прогревают», – смеются солдаты.

Наконец, приехали, слава Богу. Наступил вечер. Топим печь. Попонами и накидками завесили окна и даже стены с той стороны, откуда дул ветер: сквозь саман немного продувает. Надели шлемы и улеглись.

22 ноября

Ветры здесь положительно донимают. Если бы не они, то совсем легко переносилась бы зима, т. к. манчжурское солнце и зимой теплое. Всю ночь и весь день завывала буря, да еще с севера. Конечно, сидим дома. Я пишу, намазав руки вазелином.

Скрипнула дверь. Входят два солдата. Один грустный, а другой прямо плачет:

– «Батюшка! Мы к Вам. Получили письма. Умерли наши отцы: отслужите панихиду».

Как говорится, одно горе не бывает – ведет за собой и другое. Воюют: дай, Бог, это-то смиренно вытерпеть; а тут еще смерть близких.

– «Ну, пойдемте, говорю: восплачемся пред Господом, сотворшим нас. Но и среди воздыханий не забудем сказать: благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим».

Присоединился и Михаил, тоже грустный и со слезами: у него также только что умер отец. И мы пошли сначала на огород, где всегда служим. Но там не было возможности стоять: холодно. Вернулись на свой бивак, и, приютившись между конюшней и скирдой чумизы, я отслужил панихиду. Пел я почти один: мой певец и богомольцы все время, стоя на коленях, плакали.

Да, много набралось уже пережитых картин, так что, когда вспомнишь их, слеза навертывается; не изгладятся они из памяти, вероятно, до гроба.

Вот когда я понял, как чудно, невыразимо чудно содержание священной Псалтири, и как оно утешительно! Как будто святые писатели сейчас видят нашу жизнь и дают каждый раз нашей немощи советы относительно того, какие мысли и чувствования мы должны испытывать и какие молитвы возносить Господу по поводу переживаемого нами.

А содержание нашего богослужения? Только здесь многие познали его и перечувствовали. От нескольких лиц уже слышал:

– «Какие дивные молитвы! Как прекрасно! Неужели и всегда они читаются и поются?»

Конечно, всегда. Но раньше душа не тем была занята: заботы и забавы мира сего поглощали всю жизнь, все внимание. Не до молитв тогда было! А теперь горе образумило и всему научило: и вере, и молитве, и вниманию. Слава Богу за все.

Вернулся в фанзу и опять скорей на свой кан. Так до вечера я и просидел. Завтра память святителя Митрофания, моего ангела. Хотя бы Господь помог отслужит св. литургию! Под вечер оделся потеплее и пошел на свою дорожку служить утреню. Пропел тропарь и величание св. Митрофанию. А перед глазами так и стоит моя орловская церковь: полна народа, горит огнями, я читаю стихиры и канон, Оля едва успевает продавать[56] свечи…

А сейчас я один. Кругом ни души. Остановлюсь – тишина: даже не стреляют. Свой голос кажется странным. Ну, ничего. Слава Богу за все.

Часов в 9 выхожу опять на улицу. Темь страшная. Смотрю – зарево пожара у позиций: два огромных столба пламени взвиваются к небу. У меня почему-то сразу мелькнула мысль:

– «Это в Тадзеине горят наши эскадроны».

Но другие отвергали:

– «Это, говорят, охотнички пехотные у японцев нашалили».

Однако моя оказалась правда. Это был пожар в 3-м эскадроне: сгорел от неизвестной причины запас гаоляна. Несчастий с людьми и лошадьми не было. Ложусь.

23–25 ноября

Рано проснулся. Что-то плохо спал. Достал икону св. Митрофания и пошел на бивак к своим солдатам. Размели местечко на огороде, достали палатку, в которой мы раньше жили, и расставили ее. В ней я приготовил походный престол, положил на него св. антиминс, поставил иконы: полковую и св. Митрофания, постлал на землю вместо ковра попону – вот и церковь! Настоящую же походную церковь не решились расставить: слишком промерзла земля, да и ломаются иконы от мороза.

Погода прекрасная. Мороз небольшой. Я облачился и отслужил св. литургию. Пел Михаил; Ксенофонт подавал кадило, да один саперный солдатик молился. Рад я был невыразимо, что отслужил. Здесь ведь живешь и не знаешь, где завтра будешь. На молебен пришли ген. Степанов и командир полка.

Иду в свою фанзу; нарочно стараюсь не думать о том, как в прежние годы проводил я этот день своих именин. Причина понятна.

Ксенофонт подал кипяток. Открывается дверь; входит Поля. Поздравил меня. Вот и я с родным человеком в день ангела, – день, который я смолоду привык чтить, как и 7 августа.

Впрочем, по правде сказать, все мои сожители по фанзе совершенно по-родственному приветствовали меня и даже потихоньку от меня устроили мне угощение, настоящий именинный обед: небольшой пирог, щи из китайской капусты, караси жареные в настоящем масле и вместо сметаны облитые консервированным молоком, котлеты из курицы, бутылка вина белого и бутылка шампанского. Все из Мукдена. Одним словом, оказали мне такую любовь, что я положительно растерялся и не знал, как благодарить всех.

После обеда на позициях поднялась такая канонада, что мы все побежали на линию железной дороги смотреть. Встретили там нашу общую симпатию китайчонка «Ваську» (прозвище). Он состоит теперь при 6-м эскадроне 52-го Нежинского полка. Конечно, первый вопрос:

– «Ну что, Васька, как твоя коса?»

– «Мало, мало растет», – отвечает и торжественно снимает шапку.

Действительно, половина головы уже выбрита, а на остальной части выросли с вершок волосы. Этого Ваську сироту взяли в г. Ляояне саперы из жалости: кормили, одевали, научили немного говорить по-русски. Однажды во время сна они отрезали ему косу, а утром начисто обрили всю голову (это было необходимо по соображениям гигиеническим). Когда операция окончилась, то Васька, по его словам, хотел сейчас же устроить себе «умирайло», что же он за человек без косы? Успокоился только тогда, когда его уверили, что коса скоро вырастет и даже будет лучше. Вот теперь он тщательно ее выращивает; однако с тех пор слышать не может имени сапер и при первой возможности перепросился к драгунам.

24 и 25 ноября снова буря и холод. Хотел отслужить общий молебен. Немыслимо.

26 и 27 ноября

Ночь под 26-е будет долго памятна. Улеглись мы довольно спокойно. Вдруг в 3 часа сразу началась такая канонада из осадных и полевых орудий, что фанза наша задрожала. Впечатление такое, как будто среди сна внезапно ударили в набат; только тут дело было несравненно грандиознее. Залпы следовали за залпами, а в короткие промежутки между ними, как барабанная дробь, переливалась ружейная пальба. Как грохнет залп, то зашуршат сначала снаряды (осадные или мортирные), потом завоют и в отдалении, у японцев уже, разорвутся. Ясно слышно.

У меня внутри все дрожало. Это был не страх. Нет, ведь уж не в первый раз: попривык. Не знаю, что такое; вероятно, чисто нервное состояние. Боролся с собою, внутренне давал слово быть покойным; но – новый залп, и, совершенно независимо от моей воли, сердце опять замирало. Думаю, что и ночь способствовала такому состоянию; ведь днем я совсем покоен. Так все мы и не спали до утра. Часов же в семь сразу все прекратилось; только изредка раздавались ружейные залпы.

Пришел приказ из корпуса: к 10 часам утра расставить около станции Суютунь нашу церковь – будет молебен для войск всего корпуса по случаю праздника св. Георгия.

Попили чая и потихоньку поехали к Суютуню. За ночь выпал небольшой снежок. Мороз, ветер, холодно.

Размели назначенное место и начали расставлять церковь. Страшно было трудно: земля замерзла – колья ломались. Пришлось сначала пробивать железным ломом гнезда. Ветер рвет и треплет палатку, иконы. Руки коченеют. Наконец, с невероятными усилиями поставили-таки церковь, и потом я целый час трепетал за ее существование.

С яростью бросался на нее ветер; летели хлопья снега, пыль. Трещали веревки; гнулась наша церковка. Казалось, вот-вот она рухнет. Но Господь все продолжал благословлять со Своей иконы, и крест наверху непоколебимо стоял. Обошлось благополучно.

Я достаю облачения, приготовляю св. воду. И невольно пришло в голову сравнение. Давно-давно уже стоит во вселенной св. Церковь Христова. И за эту долгую жизнь какие только ветры неверия не старались разрушить ее!

Вот внешние гонения за веру, когда целые столетия лилась кровь мучеников и мучениц, падавших под ударами меча, терзаемых зверями, сжигаемых, распинаемых на крестах; когда в потоках этой крови сатанинская и людская злоба, неверие и разврат мечтали утопить Христа и Его Церковь. Но мечты их остались мечтами, и на орошенной святой кровью почве Христос еще более прославился, и еще крепче стала Его Церковь.

Затем пошли времена ересей, наплыв пороков и соблазнов, волны средневековой суеверной тьмы и новейшего рационалистического и безрассудного неверия, золотой телец и внешняя цивилизация, прикрывающая дикость духа человеческого лоском внешнего развития и кажущегося прогресса, и многое-многое др. Все это, как стоглавая гидра или свирепая буря, «собравшася вкупе», бросилось и до сих пор бросается на Господа Христа и Его святую Церковь, мечтая разрушить вековые устои религии, спустить с цепи дикие страсти и даровать вселенной рай, а в сущности ад кромешный, даровать еще свободу, а на деле необузданный произвол, т. е. полный разгул мысли, чувства, воли и тела человеческого.

Мечтают и верят безумцы, что уже сочтены дни Христовой религии и Церкви. Но Христос Господь долготерпит людскому неразумию и грубости, жалеет и не перестает благословлять вселенную Своей благодатью, призывая всех к покаянию и вечной жизни под руководством св. Церкви, которая все продолжает стоять и сиять среди житейского моря, как спасительный маяк, для гибнущих в суете сует. Еще имеются на земле у Господа тысячи тысяч смиренных и верных рабов Его, членов св. Церкви, которые не преклонили коленей перед Ваалом.

Замечтался я, а сам все хлопочу, бегаю. Нужно скорее кончать. Из-за полотна железной дороги уже доносятся звуки музыки; слышу мой любимый марш. Идет пехотный полк: впереди несут большое знамя с крестом и играют этот марш, грустный такой. Услышал я его, и замерло сердце. Едва удержался я от слез, когда вспомнился при этом один из дней страшного боя у Шахе. Тогда я видел это же знамя идущим в бой. Так же, как и сейчас, среди рева только не бури, а канонады заслышал я звуки этого марша. Накрапывал дождь, солнца не было видно. Природа грустила, что живая. Смотрю… Колышется знамя, а за ним стройно, сомкнутыми рядами, в ногу идет славный полк. Куда? В атаку, на новую Голгофу… Странное чувство тогда вдруг наполнило душу мою: и грустно было на сердце, и вместе с тем так страшно тянуло слиться с воинами, этими мучениками, в один организм, вмешаться в их ряды и идти туда, откуда, может быть, думал я, уже не будет возврата.

И вот эти звуки сегодня снова донеслись до меня: снова воскресли в памяти ужасные сентябрьские и октябрьские дни, и снова пред глазами это знамя. Оно уже окружено теперь героями, георгиевскими кавалерами, и вместе с ними стало пред иконою Христа засвидетельствовать верность воинов присяге, долгу, воздать благодарение Господу, помогшему им быть мужественными, терпеливыми.

Да ведь Бог мог не допустить войны? Мог, но Он попустил этот страшный суд земной, и мы должны, подобно св. Победоносцу Георгию, хотя бы умереть, но честно выполнить долг наш. Хватит еще в вечности времени, когда откроются причины всех причин: откроется тогда и причина, почему Господь попустил эту войну. А теперь: Господи Иисусе Христе, спасай нас! Пресвятая Богородица, помогай нам! Св. Георгий, молитвами твоими поддержи в нас веру и верность Богу, царю и отечеству даже до смерти!

Со всех сторон несутся звуки музыки. Идут полки за полками, кроме дежурных частей, что занимают окопы. Собираются к церкви знамена и штандарты, причем у каждого знаменоносца и штандартного унтер-офицера на груди св. икона, благословение Государя и августейших шефов. Пришли пять священников, и молебствие началось. Служили «по-скору». Затем парад войскам: сначала шли георгиевские кавалеры всего корпуса, за ними полки. Величественное было зрелище. С парада «кавалеров» пригласили в барак у станции Суютуня и угостили обедом. А мы поскорее опять за работу: разобрали и уложили церковь. Я порядочно прозяб, и потому домой пошел пешком, чтобы разогреться.

Вечером во время прогулки встретил целый батальон запасных. Идут на пополнение 3-й дивизии. Я вмешался в ряды: хотелось проверить состояние их духа. Ведь пишут, что они угнетены. Оказалось обратное: бодро шагают, шутят между собой.

С удовольствием я с ними прошелся. На дороге вели разговоры о прошлом урожае, о войне, о японце. Высказывались пожелания «хоть бы к весне-то его прикончить и к рабочей поре домой оборотиться». Как-то легче, бодрее стало на душе, поговорив с ними.

28–30 ноября

Входит рано утром Ксенофонт и говорит мне потихоньку:

– «Батюшка! Полежите еще, погрейтесь. Сегодня очень холодно: 18° мороза».

– «А ветер есть?», – спрашиваю.

– «Нет, тихо», – отвечает.

– «Тогда скажи Михаилу, чтобы известил всех: будет молебен в 10 часов. Бог даст, как-нибудь отслужим, ведь сегодня воскресенье».

Встали. Я вышел на улицу, иду к саперным землянкам. Там живут некоторые из особенно мной любимых солдатиков; хочу сам сказать им о молебне; они всегда так рады бывают. Нарочно выбираю места, где снежок: так приятно хрустит он под ногами, а, главное, напоминает о прошлом… Как я любил гулять зимой в моем садике! Ну, довольно…

Однако мороз сильно хватает за уши. Что-то в суете мои саперы. Спрашиваю унтер-офицера.

– «Прощайте, батюшка, с грустью говорит он: уходим; нас переводят на другое место. Очень даже прискорбно: привыкли мы к Вам».

Да, по правде сказать, и мне страшно грустно с ними расстаться; ведь 3 месяца мы были вместе, и они особенно усердно посещали наши богослужения.

Подходит под благословение солдатик Авраменко, вынимает из-за пазухи самодельную деревянную ложку, на конце которой отлично вырезана рука, сложенная для крестного знамени, подает мне и говорит:

– «Возьмите, батюшка, на память от меня эту ложечку. Сам сработал здесь. Я давно хотел ее подарить Вам, да все не смел, а теперь вот уходим».

С великой радостью взял я этот дорогой для меня подарок и думаю, чем бы отдарить этого милого солдатика за его любовь. Вспомнил, что у меня есть шнурочек аршина в полтора длиной, сплетенный мною на рогульке из шелка в теплые деньки. Сейчас же принес и подарил его Авраменко. Он в восторге. Одним словом, мы остались друг другом довольны. Благословил я друзей сапер, простился и пошел на обычное наше место служить молебен.

Солдаты уже пришли. Я велел надеть на головы шлемы; и начали молиться. Хотя солнышко и ярко светило и даже немного грело, но все-таки мороз сильно беспокоил; ни разу так холодно не было во время службы.

Колебался, говорить ли проповедь. Но затем решился в том соображении, что, если пятью минутами дольше постоять, авось, еще не замерзнем. Посему в конце молебна немного побеседовал на Евангелие о званых на вечерю.

Применяя к нам эту притчу, просил слушателей вспомнить, что Царь наш Небесный и Отец приготовил для всех людей царский пир в Своих чертогах, т. е. вечное, по общем воскресении и суде, блаженство в царстве Своем, и через совесть человеческую, патриархов, пророков, закон, наконец через Сына Своего Иисуса Христа и Его Церковь зовет всех людей на это вечное блаженство. Когда все будет уже готово и люди воскреснут, то окажется, что все приглашены Господом на Его вечный пир, но не все войдут. Что же помешает?

Много причин найдется тогда у людей, которые не пустят их в вечное блаженное царство Божие. Причины эти – наши грехи телесные и духовные: чревоугодие, блуд, пьянство, маловерие, худые помыслы, празднословие, сквернословие, гордость, зависть, злоба, леность… Да разве перечтешь все причины, почему люди должны будут отказаться от удовольствия попасть на этот небесный пир? Одним словом, ничто нечистое не войдет в Божие небесное царство.

Посему благодарить и благодарить нам нужно Господа за Его зов на вечное блаженство и всеми силами стараться откликнуться на этот зов, т. е. достойно приготовить себя к этому пиру: тело воздержанием и целомудрием, душу верою, молитвой, покаянием и прочими добродетелями христианина.

Говорю отпуст. Крест держу, завернув в ризу. Целовать его нельзя: губы прилипают. Так обошел ряды и благословил всех.

Иду в фанзу. В ней тоже холодно. Сегодня у нас все замерзло: вода, консервы, лимоны, хлеб. Забрался я на кан, завернулся поплотнее в шубу, на руки надел рукавицы и так отогреваюсь.

Вспомнилось мне, как бывало перед Рождеством говорил проповеди, приглашая молящихся умилосердиться и отогреть «холодных». Старался нарисовать картины лишений, испытываемых бедняками в холодных жилищах, но все это говорилось не по опыту. А теперь? И деньги есть, а в отношении жилища живем, как последние бедняки: стены из глины «продувные», как говорит Ксенофонт, пол земляной, в окнах бумага, потолка нет. Ведь и за деньги не построишь сейчас себе теплого дома: к тому же, быть может, завтра же уйдем отсюда.

Топим самодельную «галкинскую» печку два раза в день; а мороз не слушается и все лезет к нам. Какое блаженство в это время в холодном жилище огонь! Как летом при 50-градусной жаре холодная вода, казалось, составляла все в жизни, так теперь это «все» составляет огонь. Как затопят печь да запылает пламя, так и потянешься к нему: и руки, и спину, и бока – все повернешь к огню несколько раз. И как невыразимо приятно ощущение теплоты, проникающей и разливающейся внутри тела! Кажется, положите рядом с печкой груду золота и драгоценных камней и предложите выбор; каждый без колебания выбрал бы огонь, теплоту. А золото? Бог с ним: оно мертво, не греет.

Невольно улыбаюсь, когда вспоминаю, как бывало дома в Орле встанешь утром, посмотришь на градусник, увидишь 10 тепла, и это одно уже приводило в дрожь, будто бедствие какое. А сейчас мы были бы счастливы, если бы было 5°. Во время обеда, прежде чем есть, посуду ставим в печь; потом выхватываем оттуда тарелки, перекидываем их, как блины со сковороды, с руки на руку, ставим на стол и затем уже кладем мясо и едим.

Особенно смешно бывает у нас вечером, когда мы ложимся. Начинаются крики: «ох-хо-хо», «бррр», «ай-яй-яй», «ах, батюшки мои», «ох, холодно». Больше всех кричим мы с адъютантом: верно, очень нежны. Действительно, постель – лед. Потом начинается одеванье.

– «Вы сегодня во сколько этажей одеваетесь?» – спрашивает меня адъютант.

– «И не сочту никак, смеясь, отвечаю я: двое чулок, двое рейтуз, рубашка да две фуфайки, шуба меховая, теплое одеяло и на голове шлем. А Вы?»

– «Нет, я, говорит он, свое бедное тело на ночь освобождаю от внутренних оков, а снаружи кладу на себя три этажа: шубу, теплое одеяло и бурку, а на голову шлем».

Смеемся. А валенки со всех восьми ног обычно каждую ночь отправляются на печку.

– «Ничего, жить можно» – это у нас всегдашняя присказка ко всем крикам.

Слава Богу: после породнее покажутся все холодные.

29 и 30 мороз еще усилился и ночью доходил до 20–22°. Соответственно этому уменьшилась и теплота нашего обиталища. Только и спасаемся, что пьем и пьем чай, а руки мажем глицерином.

1 декабря

Морозы все стоят большие, и в фанзе страшно холодно. Я уже хотел переселяться в землянку: там гораздо теплее. Сегодня все встали с насморками, а командир полка и адъютант даже стали покашливать. Очевидно, жить так дальше нельзя. Отогревшись немного чайком, мы составили совет, что делать.

По обстоятельном обсуждении дела, постановили следующее решение: собрать возможно больше газет и оклеить ими стены, заложить окна с северной стороны кирпичом, из полотна палаток сделать потолок и полотном же разделить фанзу на 2 половины.

Сейчас же позвали неизменного нашего Галкина, денщиков. И работа закипела. Послали за кирпичом из развалившейся ограды. Принесли палатки и газеты. Сшили и скрепили английскими булавками полотнища палаток и сделали из них потолок, стены оклеили газетной бумагой, снаружи обложили фанзу навозом, окна заложили кирпичом и тоже оклеили бумагой, из полотнищ сшили большой занавес и разделили им фанзу пополам: из пустых ящиков устроили второй пол в уровень с канами. Кончили дело и затопили печь. К вечеру получилось уже несколько градусов тепла, и восторгу нашему не было предела.

После обеда вся наша семья загрустила: проводили одного члена из нашего общежития, подполковника Букреева, на житье в дер. Тадзеин. Он будет там командовать третьим дивизионом нашего же полка. Как горе соединяет людей! За эти долгие месяцы совместной нашей жизни все мы так сжились между собою, что образовалась как бы одна семья. И вот расстаемся. Страшно было грустно.

Я все восхищаюсь нашим обновившимся жилищем: как-то чище и светлее стала выглядеть фанза. Даже иконочки я достал и повесил, а также некоторые фотографии; ведь это такое утешение! Да и теплота подбодрила: читать и писать уже можно свободно. Слава Богу!

2 и 3 декабря

Морозно по-прежнему. Но солнце и тихо. И я почти целый день на воздухе. Здесь, если нет ветра, то, какой бы ни был мороз, на солнышке сравнительно гораздо теплее. Я всегда пользуюсь подобной погодой, чтобы нагуляться.

Со мной часто гуляет один врач. И мы о многом-многом беседуем, особенно по вечерам под звездным или лунным небом.

Сегодня, восхитившись величием окружающей природы, он вдруг говорит:

– «Вот я учил когда-то, что земля создана для человека. Неправда. Не только человек, но и сама земля ведь есть не что иное, как точка среди миров вселенной, или атом, и вдруг такие слова: для человека земля и все, что на ней. Нет: или божественная Мудрость создала эту чудную вселенную для Себя, чтобы утешаться, наслаждаться ею, или, как чаша воды, наполненная выше краев, выливает из себя влагу, так и божественная Мудрость от полноты Своей произвела все, и иначе не могло быть».

Сущность моего ответа состояла в следующем: хотя, действительно, земля и человек в необъятной вселенной являются сравнительно не больше, как точками, атомами; но нужно иметь в виду, что это с нашей, человеческой, точки зрения. Будучи сами ограничены пространством и временем, мы и все измеряем ими. Для Господа же, в очах Которого 1000 лет как один день и один день как 1000 лет, Который, как бесконечный и вечный, выше всех и пространств и времен и ценит сущность вещей, для Господа-то, повторяю, и один человек, как бы ни был он мал во вселенной, может быть дороже всех этих видимых огромных миров, так как в нем находится духовная сущность, созданная по образу и подобию Божию. Если же так дорог Господу человек, то, значит, и обиталище человека земля, точка среди миров, ценнее в очах Божиих, чем солнце и все эти огромные и блестящие звезды. Мне кажется, что, если так смотреть на дело, то землю можно приравнять к той точке, что составляет центр круга. Огромен круг; едва заметна точка в центре его. Но как она важна по отношению к остальным частям окружности!

И во всяком случае, не ради Своего наслаждения творил Господь вселенную. Он Сам в Себе имеет всю полноту блаженства и ни в чем не нуждается. Говорить же, что божественная Мудрость не могла не сотворить вселенной, т. к. полнота Ее совершенств вылилась в форме этих миров, прямо грешно. Ну, разве можно слова «не могла не сотворить» прилагать к Всемогущему? Нет. Бесконечно мудрый и любящий Господь воззвал к бытию сонмы разумно-свободных существ, ангелов и людей, и для них сотворил эту дивную вселенную, чтобы эти ограниченные существа, видя непрестанно во всем дело рук Творца Господа, наслаждались удивительной гармонией и красотами вселенной, восторгались, трудились, учились, познавали ее законы и в них отыскивали и находили свойства Творца своего, развивали этим свои богоподобные свойства духовные, славословили и воспевали мудрость, могущество и любовь Божии и в этом полагали для себя единственное счастье. В книге Иова так и сказано: «Когда сотворены были звезды, восхвалили Господа все ангелы Его».

Да, для человека земля и все, что на ней. Землю не ради же ее самой творил Господь. Ведь земля, хотя и мудро устроена, но сама по себе неразумна, равно как и животные: не могут же они сознать проявленной в них мудрости Творца и дать в этом отчет. Паровоз мудро устроен, но он этого не сознает. И какая цель была бы строить паровоз, если бы им не пользовались, если бы на нем не было машиниста?

Конечно, нужно было на земле присутствие разумного существа, человека, который бы сознал, понял всю мудрость строения земли и красоту ее и прославил Творца Бога.

Вот так спорим, спорим, потом разойдемся до завтра; а завтра новые вопросы. Заговоримся и немного забудемся, что сейчас война и в нескольких верстах от нас японцы.

3 декабря, хотя и морозно было, однако ездил служить молебен в Тадзеин: давно уже там не молились. Вот какое время настало – служим только молебны и то с трудом: холодно.

Собрались эскадроны, надели шлемы и помолились. Немного и побеседовали на ту же тему, что и у себя в воскресенье.

Вернулся домой, попил чаю, а мой милый спутник (врач) уже ожидает меня гулять. Пошли; и снова разговоры: все философствуем. Сегодня спорили о спиритуализме.

Как я рад, что мое письмо с фотографией церкви, снятой в один из сентябрьских дней (я в церкви у престола, слева ген. Бильдерлинг, полк. Зенкевич и др.), не пропало!

4 декабря

Еду в Мукден. Сегодня там всенощная, завтра литургия.

За рекой Хун-хе, около Мукдена, на полях масса китайцев бедняков: взрослых и детей. Они собирают остатки гаоляна и чумизы, режут прибрежный хворост, подбирают навоз и все это на коромыслах несут в город отапливать свои квартиры: согнувшись, тащат китайцы драгоценную ношу; несмотря на холод, на лицах многих выступил пот.

Идет старец; на груди у него медный крестик: христианин.

Бежит вприпрыжку рядом с двуколкой малютка китайчонок лет шести, держит руку у лба, отдавая честь, и немилосердно вопит:

– «Капетан, моя денга мею (нет), моя ломайло; капетан денга ю (имеет) шибко много; моя денга мею, капетан!»

И так без конца. Прямо сердце надрывает; невозможно без скорби смотреть.

Приехали. Опять я в мандаринском доме, опять тульский самовар, лампа, кресла со спинками и прочее утешение. Попили чайку и за дело принялись.

Устроили по-прежнему иконостас, вставили во все висящие китайские фонари по свечке; собрались певцы, молящиеся, и мы отслужили всенощную. К воскресной службе прибавили и моление святителю Николаю, т. к. среди молящихся многие 6-го именинники, а я послезавтра буду служить уже в Тадзеине.

На всенощной опять был хозяйский сын и очень внимательно и стоял и слушал. После он говорил, что ему наше богослужение весьма нравится. Этот китаец очень любит русских и у чиновников старательно учится русскому языку.

После всенощной все говорили, какое высокое наслаждение доставляет общественное богослужение: истинный отдых душевный.

Лег спать на прежнем диване. Гусей, по моей просьбе, убрали куда-то, и я спал сравнительно хорошо.

5 декабря

Утром рано встал, все приготовил. И в 9 часов начали служить св. литургию.

Припоминая вчерашний разговор о наслаждении от общественного богослужения, я и проповедь говорил о наслаждениях.

Там, в России в мирное время многие, быть может, говорили о необходимости мирских суетных удовольствий, наслаждений: театров и других зрелищ, опьянений и проч.; человеку-труженику необходимо будто бы по-мирски веселиться, иначе он замрет, затоскует, заскучает.

Но прежде всего потребность в этих удовольствиях слишком преувеличена. Вот уже полгода, как все мы оторваны от всех мирских удовольствий, трудимся, конечно, не меньше мирного времени, а невзгод и неудобств даже несравненно больше. Что же? Отсутствие прежних наслаждений очень заметно? Заскучали? Затосковали без них? Ничуть. Наоборот, спорее и прилежнее пошла работа, и в самой работе мы стали находить гораздо больше интереса, чем раньше. Вместе с тем душа, это истинно Божие создание, освободившись от этих ужасных цепей разврата и мирских наслаждений, с большей силой стала рваться к своему первоисточнику Богу, чтобы войти с Ним в общение и насладиться этим. Вот потому-то теперь и молитва, эта беседа с Господом, так невыразимо приятна, так восторгает и тем указывает, что и в мирное время возможно доставить душе своей это истинное блаженство, если только иметь силу воли заставить себя удалиться от суетных наслаждений.

Как странно слышать жалобы, что христианство лишает человека удовольствий, обрекает его на тоску, слезы!

Даже если бы и было так, то и тогда в этом не было бы никакой ненормальности. Ведь жизнь вечна, и период земной жизни есть только начало вечности, подготовительный период. И если бы, имея в виду свою греховность, мы все годы нашего земного странствования провели в честном труде и покаянном воздыхании, сопровождаемом искренней борьбой с грехом, то и в таком случае ничего бы не было ненормального: такая жизнь была бы для души только несравненно полезнее, чем жизнь среди мирских удовольствий.

Но дело обстоит далеко не так. При сознании себя Божиим творением, но творением падшим, при представлении того крайнего милосердия и долготерпения, что явил и являет нам Господь, при таком-то вот положении вещей встать на колени перед пречистым ликом Господа и в горьких слезах и сердечном сокрушении излить свое раскаяние в совершенных грехах, рассказать Ему, Отцу нашему, как мы боролись со злом, как печалимся о путах греховных, дать слово исправляться, просить Его благодатной помощи и славословить Его милосердие… Да это надо испытать, и тогда, право, понятно станет, что это сокрушенное покаяние, этот плач о грехах доставляет совсем не муку, не тоску, не скуку, а, именно, отраду, успокоение, облегчение. Что, спрашивается, испытывала та грешница, что на вечери у Симона фарисея в великом сокрушении припала к ногам Спасителя, мазала их миром, обливала слезами и отирала волосами головы своей в то время, как сладчайший голос Господа говорил ей: «прощаются тебе грехи твои»? Что испытывала она в это время? Неужели тоску, уныние? О, конечно нет: великое блаженство наполнило все ее существо, когда она услышала прощающий голос Спасителя.

Да, молитва общественная и частная, когда человек, отделившись от всего чисто земного, воспарит духом к престолу Бога и там расскажет Ему все-все о себе, попросит благодати и, слившись с ангельскими хорами, воспоет «Свят, свят, свят Господь Саваоф! полны небо и земля славы Твоея», – эта молитва, соединенная с сокрушенным покаянием, доставляет душе истинное блаженство, которое и сравнить нельзя с мирскими утехами. Потому-то, испытав раз истинную отраду от молитвы и покаяния, люди уже воздерживаются от суетных наслаждений, которые их только рассеивают.

Но Господь Иисус Христос и не запрещал людям чистых невинных наслаждений, к каковым относится, напр., тихая семейная жизнь, когда для общей жизни соединяются 2 верующих существа, муж и жена, вместе трудятся, молятся, вместе приготовляют себя к вечности.

А дети? Не хватит слов выразить те чувства восторга, какие вызывает у любящих друг друга родителей появление на свет детей, этих земных ангелов.

А труды по их христианскому воспитанию? Мне известна одна мать многих детей, труженица; были времена, когда она в одно и то же время ногой качала люльку со своим спящим младенцем, руками вязала чулки для детей, глазами следила, как ее ненаглядный сынок пишет заданную страницу, а языком поправляла малютку дочку, читавшую «Отче наш». Обшить милых детей, обстирать – это тоже знали ее руки золотые. Ох, трудно ей!.. Трудно? Нет, эта мать в истинном восторге.

А как она любила вечером, особенно в субботу или воскресенье, собрать вокруг себя детей и петь вместе с мужем священные песни: «Херувимскую», «Хвалите имя Господне», «Господи, воззвах» на разные гласы, величания! Дети тоже старались своими ангельскими голосками подтянуть родителям.

Или другая картина. Вечер: мерцает лампадочка перед ликом Христа, горит своим чудным священным светом восковая свеча. И мать читает вслух акафист: она на коленях, дети вокруг нее тоже на коленочках. А после она станет рассказывать им о древних мучениках за веру, о том, как они любили Христа. Боже мой! Что же это за восторг!

Но вот пришло время: выросли все ее дети и разлетелись по разным концам земли Русской служить Богу, царю и родине. Эта мать уже одна: кажется, покой для нее настал… И что же? Часто говорила она детям:

– «Ах, как я счастлива была тогда, когда вы были малы и, как сонм ангелов, окружали меня! Какое это было блаженство! А теперь вы разлетелись»…

Конечно, это блаженство от чистой семейной жизни, и трудно понять его тем супругам и родителям, что втаптывают в грязь свои священные обязанности мужа, жены, отца, матери и продолжают творить все прежние безобразия, сдав семейные труды, заботы и детей своих на руки горничных и нянек. Но не виновато же христианство, что они лишают себя такого истинного наслаждения и меняют его на разврат, все убивающий.

А истинное дружество, зиждущееся, конечно, не на зеленом поле карточных столов, не на общих кутежах, не на коммерческих и служебных аферах? Нет, дружества, покоящегося на единении душ, убеждений, не запрещает Господь. Он даже Сам, будучи на земле, имел друзей и среди них по человечеству находил утешение. Кому же неизвестно, как в беде утешительно поделиться с друзьями горем своим, в счастье приятно разделить с ними радость свою?

Да, и это наслаждение не отнято от нас. И, если мы сами лишаем себя истинного содружества и ввергаемся в компанию развратителей, то не виноват же в этом Господь.

А искусства? О, какое высокое наслаждение может дать человеку чистое святое искусство! И этого не запретил Спаситель. Наоборот, все богослужение христианское, все обряды и установления, вся, можно сказать, жизнь Церкви – всё проникнуто самой возвышенной поэзией, искусством. Но ведь все искусства: и скульптура (ваяние), и живопись, и поэзия, и проч. могут быть так извращены, что вместо возвышения души они только унизят ее, разовьют чувственную сторону человека, похотливость. Кого же тогда винить? Господа? Христианство?

А природа? Перечислить невозможно, сколько истинного наслаждения может дать она. С блеском каких драгоценных камней можно сравнить глухой ночью луну и яркие звезды, а весенним или летним днем ясное солнышко? Или в каком дворце мы найдем такой чудной работы ковры и картины, как зеленеющие поля, как долины, покрытые свежей травой и благоуханными цветами, как горы, леса? С каким из мирских грешных удовольствий можно сравнить тот восторг, что испытывает верующий человек, когда после обычных трудов своих он выйдет под звездное небо, станет среди природы и явственно чувствует дыхание божественного Духа? А сколько интереса доставляет внимательному уму христианина каждая былинка, каждый цветочек и все в природе? Ведь они так ясно и просто говорят о мудрости, могуществе, любви и прочих свойствах Бога Творца.

Конечно, к природе можно относиться и совсем иначе. Можно ради золотого тельца безжалостно и безрассудно истреблять ее произведения, можно сквернить ее чистую развратными пикниками и прочими измышлениями человеческой греховности. Но кто же виноват в этом? Конечно, не Господь и не христианство.

Много-много и на земле существует чистых прекрасных наслаждений, которые вполне могут скрасить многотрудную и скорбную жизнь человека, ободрить его и влить в его существо новые силы, чего никак нельзя сказать о чисто мирских наслаждениях, что опьяняют духовно-телесное существо человека на малое время, чтобы потом еще больше ввергнуть его в расстройство и тоску.

Посему я просил слушателей энергично и радостно продолжать свой честный труд, крепко держась св. веры и Церкви, и в утешение себе искать только чистых святых наслаждений.

Окончилось богослужение. Убрали все и поспешили подкрепиться пищею, так как нужно было скорее возвратиться в свою деревню: в 5 часов вечера назначена была всенощная в фанзе у ген. Степанова.

Только в 8 часов окончили мы с Михаилом сегодняшние труды, и я водворился на своем кане на отдых.

6–9 декабря

Рано-рано встал. Сегодня предстоит сделать многое: дай, Бог, успеть! Погода прекрасная, солнечная, но мороз основательный.

В 8.30 утра я уже служил на огороде молебен для 1-го и 4-го эскадронов. Едва отслужили: так холодно было! Проповеди не говорил: немыслимо.

Прямо с огорода мы с Михаилом пошли служить молебен в фанзу к бригадному генералу Степанову: он именинник, и кроме того в управлении нашей 2-й отдельной кавалерийской бригады годовой праздник.

Отслужили. Ксенофонт уже заложил двуколку, и мы скорей покатили в дер. Тадзеин: нужно было успеть совершить св. литургию и молебен, а оттуда проехать потом еще в 17-й саперный батальон.

В 10.30 приехали и начали устраивать фанзу. Часть ее отделили для алтаря, протянули поперек веревку и на нее повесили иконы походной церкви и царские врата. Я поставил престол и жертвенник. Получилась церковь, вероятно, очень похожая на те, что были в катакомбах. Это впечатление усиливалось еще тем, что и живопись на иконах нашей церкви древняя, и облачения на мне и престоле льняные с вытканными крестами, и закоптелая крыша фанзы выглядит черным сводом, и вокруг полумрак.

С этим настроением я и служил всю литургию. Господи, какое блаженство хоть 2 часа чувствовать себя подобным древним! Мне кажется, если бы люди с раннего детства слушали возможно больше рассказов из жизни древних христиан, святых мучеников и мучениц, а равно и читали почаще о том же: то и жизнь их была бы совершенно другой – была бы чище, святее. Ведь капля за каплей воды, падая на камень, долбит, разбивает его. Неужели же душа человеческая окажется грубее, тверже камня, когда на нее ежедневно будут падать капли воды живой? Нет. Как бы ни были дурны ее наклонности, как бы ни были гнусны ее грехи, но постоянное чтение о подвигах подобных нам людей, которые силою веры победили в себе дурное и так горячо полюбили Господа и царство Его, что в ничто вменяли все блага земной жизни и с охотой жертвовали всем, даже самой жизнью, лишь бы не лишиться сладостного общения с Богом и царства Его, чтение об этом, пребывание в этой святой атмосфере может ли пройти бесследно для человека? Конечно, нет. Все это разобьет окаменелость сердца у взрослого и не даст окаменеть и развратиться сердцу дитяти.

Помню, как в детстве трогали душу жития святых и рассказы из жизни древних, особенно мучеников. Каким-то пламенем загоралось тогда все мое существо; мысль летела туда – в колизей, ко львам, в катакомбы, к ногам этих дивных епископов, пресвитеров, мучеников, мучениц, одни имена которых после наполняли душу восторгом. А в воображении и себя уже бывало ставишь в те положения подвигов, о которых или сам прочитал, или другие рассказали. И казалось, что счастливее жизни, как жизнь этих святых, нет и не может быть другой на свете. Можно ли после этого сразу идти на грех?

Говорят, надо идти вперед и вперед, и назад оглядываться нехорошо: признак дескать отсталости. Нет, в этом отношении нужно оглянуться. Как мудры были наши предки, когда воспитание и образование детей начинали со слов: «Бог», «Богородица», «ангел», «архангел» и проч., и вместо выдуманных «детских» рассказов читали им священную историю, жития, псалтирь! Ведь душа дитяти – чистая бумага, и написанное на ней в детстве святое от многого плохого и скорбного ее потом сохранит.

Ах, если бы в теперешних христианах воскресли чувствования древних! Как интересна была бы жизнь! Ведь победить себя, устроить у себя внутри порядок, преобразить все существо свое по образу Христа – вот в чем интерес жизни! И как много могут помочь здесь пример и опыт жизни святых!

Теперь все толкуют о переделках снаружи. Да снаружи-то хотя бы и все было идеально устроено, но, если внутри человека будет грязь и расстройство, то и идеальная внешность не поможет: все разрушится. Нужно каждому внутренне преобразиться, стать истинным христианином; а внешнее тогда и без всяких переделок будет прекрасно. Преображение же это возможно только через Христа.

Счастливые древние христиане! У них не было разных толков о парламентах, выборах, сходках. Их внимание всецело занимала одна мысль, одна забота: как бы не нарушить заповеди Христа, как бы сохранить себя святым, честным, благородным и не в личной только жизни, но и в общественной. Никакие парламенты и республики сами по себе души человеческой, а, стало быть, и жизни не переделают: грязь духовная останется грязью при всяких правлениях. Эта переделка души и жизни человечества дело религии и совести, а не внешних форм жизни.

Эти самые мысли я и высказал в проповеди. Хорошо прошло служение наше; хорошо, конечно, для души. С внешней же стороны очень неприглядно; но на это никто не роптал. Слава Богу, что и так-то удалось помолиться. Одно жаль: фанза мала; поместились только все офицеры да 50– 60 солдат.

Очевидно, св. литургия, совершаемая в такой необычной обстановке, и на всех оставляла глубокое впечатление: следы душевного волнения ясно замечались на лицах молящихся.

После литургии мы вышли крестным ходом с пением «Спаси, Господи, люди Твоя» и тропаря св. Николаю из фанзы на огород, где уже были построены 4 эскадрона. Полдень. Манчжурское солнышко успело разогнать холод и пригрело так, что мы отслужили молебен с царским многолетием, не дрожа от мороза. С крестным же ходом и вернулись в фанзу-церковь.

Разоблачаю престол. Михаил и Ксенофонт хлопочут, складывают церковь, высказывая свои впечатления, а милый Николай Павлович Серебренников уже приветливо приглашает меня выпить чайку.

Сижу на кане. Кругом офицеры, поздравляют именинников, разговаривают. Как живо представились все они мне в Орле в полковом собрании среди прекрасной обстановки, на паркете! А теперь в китайской фанзе на грязном полу, но так же оживлены. Это отрадно. Денщики бегают, суетятся, ставят на стол металлические тарелки, раскладывают ножи, вилки. Именинники угощают гостей обедом. Я наскоро закусил и, не ломая, как говорят, беседы, исчез. Мне ведь нужно было попасть еще к саперам в соседнюю деревню: они, наверно, думал я, ждут.

Действительно, когда мы подъехали, батальон стоял уже «в ружье». Сейчас же принесли столик, жалованную государем икону. И обычная картина началась: забегали фельдфебели, засуетились офицеры, пошли перестроения, захождения плечом, команды: «стой!», «равняйсь!», «смирно!», «господа офицеры!» Идет батальонный командир, украшенный золотым оружием за храбрость. Гремит его голос:

– «Здорово, молодцы саперы! С праздником! На молитву! Шапки долой! Певчие вперед!

Заиграла труба известный мотив, грянула музыка «Коль славен наш Господь в Сионе, не может изъяснить язык»… Нет, не могу… Удивительно действует на душу этот чудный гимн, особенно здесь: нельзя не волноваться. А с позиций, как нарочно, резко доносится бум-бум-бум.

Замерли последние звуки гимна; и мы начали служить молебен. Однако природа что-то разгневалась на нас. Все время было тихо; а тут вдруг как подул ветер!.. Быстро перешел в бурю: зги не видно от пыли. И завывание ветра вступило в ожесточенный спор с нашим пением. Мои бедные волосы так трепала буря и так обильно посыпала пылью и песком, что, когда Михаил усаживал меня в двуколку, Ксенофонт не удержался и говорит:

– «Как приедем домой, так сейчас же надо мыть Вам голову, батюшка. Как хотите… Так оставить нельзя».

Уже в 4 часа вечера водворился я в своей фанзе, умылся и с наслаждением попил чайку.

7, 8 и 9 декабря прошли так, что, при всем желании поделиться пережитым, решительно нечего записать. Нельзя ежедневно описывать, как мы обедали, пили чай и проч.

10–11 декабря

Сегодня день надолго памятный: получил сразу три посылки от Оли[57] из Москвы. Как долго мы их ждали! Говорю мы, потому что здесь так все сжились между собой, что интерес одного есть интерес всех. По письмам еще с сентября знали о высылке посылок, и по нашей коулоуцзинской колонии давно прошел сладостный слух:

– «Вы знаете? Батюшке из Москвы послано несколько посылок, также Калинину, Образцову, Бузинову».

– «Неужели?»

– «Наверное, знаю».

– «Вот интересно».

Немного погодя, новый слух, но такой, от которого все приуныли.

– «Вы слышали?»

– «Что такое?»

– «Да посылки-то наши, говорят, пропали где-то в Сибири или сгорели в Харбине».

Как молния, пронеслась эта последняя печальная весть между всеми. Немного посерчали, пожалели, как полагается; но скоро оправились. И уж было отпущено острот по нашему адресу со всех сторон! Целый короб!

– «Поздравляем с получением!», – раздавалось вдруг.

– «Покушали вкусненького да сладенького!..»

– «Ну как московская ветчина, колбаса? Понравились?»

Конечно, отшучиваемся. И вдруг, когда все уже считалось оконченным и похороненным, нежданно-негаданно посылки объявились. Сидим мы вечером, мирно беседуем, услаждаемся звуком мерных шагов часового под нашим бумажным окошечком. Вдруг открывается занавес фанзы нашей и просовывается голова Ксенофонта. Никогда его таким не видел я: красный и хохочет – верный признак, что он счастлив бесконечно.

– «Что ты?», – спрашиваю.

– «Да как же? – отвечает: Вам посылки прислали. Сейчас привезли из Мукдена». От матушки верно. Да такая одна тяжелая, пуда три: насилу дотащил. И две другие полегче». – Тащи сюда скорее», – кричим.

И все мы, т. е. обитатели фанзы, побросали и дела и разговоры, бросились к посылкам: раскупоривать, развертывать.

Ох, какое это счастье! Ведь каждую вещичку покупала, работала, завертывала, укладывала родная любящая рука. Верите? Ей-ей, руки дрожали, когда раскупоривал, а сердце колотилось так, как будто выскочить хотело.

Каждый сверток вызывал восторженные восклицания:

– «Сало-то, сало какое! Розовое! Колбаса-то свежайшая! Икра! Печенье! А вот посмотрите, целый пулемет монпансье» и т. д.

Конечно сейчас же начался пир горой. Ксенофонт принес кипятку. И мы, закусив присланной провизией, с удовольствием попили чайку с монпансье и цукатами, от души приговаривая:

– «Дай, Боже, здоровья и всякого блага приславшим».

11-го числа я все еще возился с посылками: нужно было поделиться этой радостью с Полей[58] и еще раз пережить вчерашние чувствования. Погода все время прекрасная. Но я сижу дома: за холодное время немного промерз, и меня что-то лихорадит.

12–14 декабря

Сегодня воскресенье и 40-й день смерти ротм. Бодиско. Солнышко довольно сильно пригрело. И мы собрались в 11 часов утра на своем обычном месте помолиться. Сначала я отслужил молебен и сказал воинам небольшое поучение о необходимости, сражаясь храбро с вооруженным противником, с любовью и участием, по-христиански относиться к нему безоружному, больному или раненому, а также к мирным жителям китайцам. Об этом напомнить я счел необходимым ввиду того, что военным действия вот-вот могут открыться. После молебна, в присутствии почти всех офицеров полка, отслужили панихиду, помолившись о упокоении души дорогого боевого товарища нашего ротмистра Бодиско, который пережил с нами страшные ляоянские бои и потом заболел.

Во время служения невольно вспомнилось, как усопший любил заупокойную молитву «Боже духов и всякия плоти»: прямо восторгался ей и всегда просил меня читать ее вслух. Последний раз 30 июля в деревне Шичецзы после панихиды по корнету Гончарову он говорил мне, как умилительна и утешительна эта молитва; а вот теперь и сам уже в могиле.

Пришел я в фанзу, и опять просидел безвыходно 3 дня: боялся разболеться. Сидел и читал взятые из Орла с собой книги, особенно «Отечник» еп. Игнатия Брянчанинова. Это чудная книга. Она содержит в себе изречения св. отцов, выбранные из многих книг. Приобрести «Добротолюбие» 5-томное многим не по средствам, а в «Отечнике» кратко собрано все, что может управить внимательную душу ко спасению.

Газеты мы читаем вслух и, надо сознаться, часто возмущаемся наглой ложью некоторых писак о порядках и жизни нашей армии. Да и пишут-то часто люди, не бывшие здесь. Напр., пишут, что солдатам нечего есть, холодно, одежда у них плоха. На деле совершенно обратное, т. е. едят очень хорошую мясную пищу не менее двух раз в день, получают хлеб, чай, сахар, живут в землянках, в которых гораздо теплее, чем у нас в фанзах, у всех полушубки, валенки, суконные портянки, теплые чулки, папахи. Право, немцы больше правды пишут о нас. В их газетах, напр., прямо говорится, что в нашей армии все есть, что требует и время года и солдаткий желудок. Конечно, были дни и недели, когда трудно приходилось, напр., во время сражений, при отступлении и т. п. Но ведь нельзя же без этого: на то и война.

Теперь у нас, говоря относительно, затишье, т. е. больших сражений нет, а канонада пушечная, особенно из осадных орудий, и ружейная стрельба происходит ежедневно. Попривыкли мы к этому, и только, когда уже особенно расстучатся, тогда мы выйдем на полотно железной дороги посмотреть.

---