- Предисловие ко 2-му изданию
- Глава I. Из Орла в Манчжурию
- Глава II. Ляоян-Шахе
- Глава III. Шахе-Инкоу
- Глава IV. Набег на Инкоу
- Глава V. Время перед мукденскими боями. Мукденские бои и отступление
- Глава VI. У границ Монголии
- Глава VII. Набег на японцев у деревни Санвайцзы
- Глава ѴIII. Затишье. Мир. Возвращение
Глава ѴIII. Затишье. Мир. Возвращение
23 июня
Сегодня в 6 часов вечера мы, т. е. штабы бригады и полка, выступаем из этого противного душного города (Чженцзятуня) на дачу, т. е. расположимся в пригородных деревнях. Сколько времени продолжится эта наша дачная жизнь, сказать трудно: все зависит от японцев. Шпионы уверяют, что очень скоро начнется наступление японцев.
Начались жары, и последние 40 верст возвращаться из набега было очень трудно. Мы от Чженцзятуня на юг прокатили 75 верст, набежали, разбили неприятеля и марш назад. Памятен будет японцам наш герой Павел Иванович Мищенко. Люблю и почитаю я его.
На театре военных действий Мищенко находится с самого начала войны и все время на фланге передовых позиций: он был довольно серьезно ранен и все-таки воюет и даже, как видите, с успехом.
Конечно, он устал, поседел, а о мире и слышать не хочет. Теперь, если он сердит, то верный признак, что кто-нибудь ему говорил о мире. Истинный патриот и честный воин этот дивный генерал.
Между прочим: он знает меня и при обращении называет кратко «отец».
30 июня
Нашего генерала И. И. Степанова перевели в Петербург в главный штаб: им что-то недовольно здешнее высшее начальство.
Все меньше и меньше остается нас коренных орловских черниговцев.
Счастливый Николай Петрович! Он увидит родную землю, родные лица… А мы? Ох, и не знаем, когда настанет для нас это блаженство!
Приехал сюда наш офицер Ведерников и нашел, что я не изменился. А он не видел меня 10 месяцев.
Да и правда: физически я здоров, только душевно устал страшно. Ну, да что ж делать? Надо смириться и даже благодарить Бога за Его великие к нам грешным милости.
В воскресенье 26 и в праздник 29 июня я служил обедницы и молебны на воздухе. Немного и беседовал, хотя был сильный ветер и деревья шумели.
5 июля
Вместо Н. П. Степанова к нам назначен ген. Бернов, человек, по-видимому, довольно строгий и взыскательный.
Все время до сих пор он был в Корее и не воевал, а стоял на одном месте, карауля дорогу на Владивосток, и потому питался там с настоящим поваром. Теперь здесь прямо не знают, чем его кормить: на сале не ест, мяса рубленного не ест и т. д.
Не знаю, писал ли я про нашего ветеринарного врача Медведева, который был после Алалыкина. Этот Медведев приехал в армию после сражений на р. Шахе, так что мукденские битвы были для него первыми. Он был в обозе: и отступление так подействовало на него, что он помешался и застрелился. Бедный не вынес: ему все казалось, что японцы нападают. И вот он умер.
Мы сейчас официально числимся живущими в Чженцзятуне, а на самом деле давно уже перебрались на берег р. Силяохе и живем в фанзе среди рощи пригородной деревни Удяганзы верстах в 3 от города.
Теперь мы так свыклись с названиями китайских деревень, что произносим их так же легко, как наши родные «Владычня», «Ильинское», «Медное»[79] и т. д. Сначала же я не мог бывало выговаривать их. Но зато, если бы Вы только знали, как надоели, опостылели нам все эти Цудявазы, Санвайцзы, Цудиопы, Удяганзы и их обитатели! С каким бы удовольствием переселились мы, хотя и в грешные, бунтующие, но все же родные края!
11 июля (д. Удяганза)
Сегодня день ангела жены. Второй раз приходится мне встречать и проводить этот день одному. Как хорошо, что мы не знаем будущего! Ведь, если бы в прошлом году 11 июля мне сказали, что и следующее 11 июля я проведу в Манчжурии, то Бог знает, совладал ли бы я тогда с собой.
Отслужу молебен, как только перестанет дождь. Еще ночью полил страшный ливень и вот льет и льет.
16 июля (д. Удяганза)
Вопрос войны и мира, кажется, стал вопросом нескольких дней. У нас говорят, что, если мирные переговоры не примут теперь же благоприятного для России оборота, то Линевич в конце июля перейдет в наступление, и, значит, произойдет страшный бой. У нас теперь солдаты почти все молодые, сильные, совсем другие, чем были в прежних битвах, и результата будущего сражения японцы, очевидно, боятся. Они 5 месяцев собирают и формируют новую армию, желая довести численность войска до 700 тысяч, а резерв до 300 тысяч. Они забирают уже студентов, гимназистов, не хватает лишь офицеров.
Если мира не будет, то нам трудно будет выдержать лишь первый натиск, когда японцы обрушатся, несомненно, всей массой. Потом будет легче: японцы уже все исчерпали, и пополняться им больше нечем. Впрочем, все в руках Божиих.
Вот уже неделю идут страшные дожди, и грязь стоит такая, что двуколки двигаться не могут. Я хотел было выписать сюда на несколько дней церковную двуколку, чтобы пересмотреть вещи; но теперь это прямо немыслимо.
Сегодня похоронил казака. Умер от тифа; но это единичный случай. В общем здоровье у всех хорошее.
19 июля (д. Удяганза)
Почти 2 недели дожди идут без перерыва. Везде сырость. Почти все переболели инфлюэнцей. На улице такая грязь, что движение обозов невозможно. Послали в Харбин и Гунчжулин двух офицеров за покупками. Они купили припасов, а привезти не могли, едва сами верхом добрались сюда.
Скука смертная. Одно утешение, это – письма. Какое великое спасибо солдатам, доставляющим нам почту! Ведь совершить 140 верст каждый день по неописуемой грязи под дождем дело прямо каторжное; а солдатики до сих пор почти ежедневно аккуратно доставляли.
Какой хороший учитель нужда! Я теперь отлично моюсь без посторонней помощи; сам пришиваю пуговицы, чиню одежду; раз даже я превосходно заштопал чулки.
27 июля
Дожди уже прекратились. Если мира не будет, то в конце августа наша армия пойдет в наступление, и произойдет великий бой. Мы прямо убеждены, что японцы при отступательной войне долго не выдержат. Ведь не всякая армия может отступать полтора года и все же существовать. А Линевич[80] на одном месте стоять не будет. Все, конечно, в руках Божиих; только, несмотря на нестерпимое желание всех нас скорее увидеть родину и близких, никто не хочет мира без победы, тем более что японцев, право же, можно победить.
Сегодня у нас погибли в разъезде 3 солдата 4-го эскадрона.
Японское судно, потерпевшее крушение на скалах у подножия Золотой горы. Порт-Артур
30 июля
Приехал Ксенофонт с двуколкой, и я весь день перебирал и просушивал вещи. Устал страшно. Многое из церковной утвари подмокло, но, слава Богу, ничего не испортилось.
Сейчас буду служить молебен по случаю царского дня, а потом поставим церковь и будем служить всенощную, а завтра литургию.
Расставил кровать. Ах, как хорошо спать на кровати! Очень уже надоело валяться на кане. Хочу оставить ее у себя. В случае же похода переправлю ее в обоз. Если же не удастся этого сделать, брошу.
Сейчас приходил монгол: говорит, что японские разъезды подходили к нам верст на 30.
Что-то будет? Мир или война? Неужели придется платить контрибуцию? Ох, позор какой! Господи, спаси честь России!
1 августа (д. Удяганза)
Опасность похода все еще не миновала, т. к. слухи о появлении в Монголии отряда японцев из пехоты и кавалерии все крепнут и крепнут. Вот как японцы соблюдают нейтралитет! А Китай и державы молчат.
Весь июль мы, штабные, простояли на даче, а бедные эскадроны почти без перерыва работали.
Вот обычный порядок службы наших полков[81] за это время.
Всего 12 эскадронов и батарея. Один эскадрон ежедневно держит летучую почту до штаба 17-го корпуса, а это 80 верст только в один конец. 2 эскадрона ежедневно уходят верст на 55 на юг в деревню Тавайзу и оттуда высылают разъезды в Монголию и к реке Даляохе. Один эскадрон ежедневно занимает сторожевое охранение вокруг всего города Чженцзятуня и расположения отряда; а это значит, целые сутки не спать, коней не расседлывать, патрулировать и сторожить входы, выходы и переправы, обыскивая всех приезжающих и уезжающих. Один эскадрон ежедневно выделяет из себя одну половину своего состава на 30 верст к северу, другая же освещает по границе Монголии полосу в 110 верст. Наконец один эскадрон несет такую службу: половина эскадрона ежедневно выходит на заставу у горы Пуэршань, с которой видна окрестность верст на 40–50; другая половина отправляется под командой офицера за покупкой скота, что хуже разъезда.
Итак, в службе и очень тяжелой ежедневно находится половина отряда. Другая половина сутки уж только отдыхает, хотя случается, что и из отдыхающей половины посылают разъезд по чрезвычайным обстоятельствам, как, напр., позавчера наши 3-й и 4-й эскадроны ушли в Монголию искать эту самую японскую пехоту.
Вот она служба-то конницы какова! И это ведь в затишное время. А когда идет большой бой, то один Бог знает, что только творится и что выносят наши солдатики.
Я потому это пишу, что многие, не понимая службы конницы на войне, думают, что наш полк ничего не делает. Конечно, о нас в газетах не пишут, а, если и пишут, то вообще под именем конницы, т. к. обявлять, какие конные части стоят у нас на флангах, строжайше воспрещается.
Вчера служил св. литургию, а сегодня возил церковь в Нежинский полк, где служил их новый очень симпатичный батюшка о. Николай Сейфулин.
8 августа (д. Удяганза).
Я давно не писал. Причина следующая.
5 августа в 7.30 я, поручик Свидерский, Михаил, 2 солдата и с двуколкой Ксенофонт отправились в деревню Улантунь в обоз. Я собирался послужить там 6 и 7 августа и приобщить св. Таин тех солдат, что Великим постом были с дивизионным обозом на станции Куанчендзы и не говели.
Погода была прекрасная. На пароме переехали реку Силяохе, затем перешли вброд еще 2 речки. Тут для сокращения пути мы поехали прямо без дороги, взяв направление по компасу на восток, и сбились. Степь необозримая. Деревень нет. Трава такая высокая, что лошади скрывались, и такая притом густая, что в некоторых местах мы едва проехали.
Наконец набрели на одинокую фанзу. Голый китайчонок вывел нас на дорогу, и таким образом мы выбрались на линию наших передовых постов.
Закаялся я после этого сокращать дорогу в неизвестной местности. Зато я утешился, когда мы приехали в обоз. Там оказалось много желающих исповедоваться и причаститься св. Таин.
У меня от дороги разболелась голова, и я не мог служить всенощной. Ночью пошел дождь и лил почти весь день 6 числа, так что утром не пришлось служить. Только к 16.30 погода разгулялась, и мы в рощице отслужили всенощную, прославляя Преображение Господне и величая св. Митрофания.
После всенощной читать правило я пошел в поле. Местность песчаная. Ветром разрушило китайские могилы. Валяются человеческие кости; лежит череп. Долго смотрел я на них. Вот все, что осталось от внешнего человека с его заботами, суетой, чувственными наслаждениями! Даже костей некому собрать.
Да, надо усугубить заботу о внутреннем человеке, который, конечно, не разрушится, а пойдет к Богу, Который дал его.
Я собрал кости в могилу, пожелав душе отрады. Не могу выразить, насколько сильное впечатление произвела на меня эта могила.
– «Помни последняя твоя, и вовеки не согрешишь», – думалось мне.
Вечером я беседовал с солдатами, приготовляя их к св. причащению. Утром 7 августа я встал рано и правило читал около той же могилы. Часов в 7 утра я начал под деревом исповедовать, а Михаил с Ксенофонтом ставили церковь. Просфоры не удались, хотя Ксенофонт пек их в котле уже не в первый раз. В 9 часов мы начали служить литургию. Погода была хорошая. Пели все. За литургией приобщилось св. Таин 26 человек.
Какие же хорошие есть солдаты! Отрадно еще и то, что почти у каждого есть Евангелие, и они часто читают его. Я радовался, причащая их.
После литургии отслужил молебен св. Митрофанию. Тут подошел ко мне один запасный солдат и благодарил за то, что я приехал и «праздник сделал» им.
В 11 часов разобрали церковь, закусили, а в 1 час дня сели на коней и двинулись в обратный путь.
Версты 4 до р. Даляохе мы ехали почти все время по воде. За рекою же сразу начались пески; и мы покатили рысью. Свою речку Силяохе переезжали по такому глубокому броду, что, хотя на время переправы я пересел на высокую лошадь, но все-таки ноги почти до колен были в воде. Лошадь почти плыла. Ног я, впрочем, не промочил, ибо был в чудных новых сапогах, присланных мне милым И. X. Шицем[82].
В 17.30 мы были уже дома, проехав 38 верст.
У нас здесь плохо верят в мир. Особенно за войну стоят Линевич и Куропаткин, правильно рассуждая, что наша армия теперь более, чем когда-либо, готова к бою. Мы прямо поражаемся, почему японцы так долго сидят на месте.
Затеяли люди переговоры о мире и тянут без конца. На войне нет ничего хуже, как быть в неопределенности. Всем хочется поскорее выяснить положение. Что-нибудь одно – война или мир, только бы поскорее. Представить невозможно того томления духа, какое мы переживаем здесь теперь. Едем хорошо, но скука невообразимая. Я прямо дрожу при мысли об обратной поездке и свидании с родными. Родственные чувства оказались так велики, что ради них перенесешь и стыд проигранной кампании.
Кажется, целовать буду родную землю!
15 августа (д. Удяганза).
Война, кажется, будет продолжаться. Ох, и битва же народов предстоит в сентябре или даже в конце августа! Теперь уже больше миллиона воинов будут сражаться сразу на протяжении почти 300 верст.
Горе японцам, если только наша армия будет иметь успех! Я уже видел собственными глазами, что делается с нашими солдатами, если они одолевают.
Если же, с другой стороны, мы отступим, то у нас в тылу теперь все разработано: и дороги, и мосты. Обозы же отодвинут назад в самом начале битвы. К тому же мы имеем опыт отступления и знаем японскую тактику в такое время. Но что будет с японцами, если начнут они отступление? Наших тогда не удержишь.
В предстоящей битве мы, наверное, присоединимся к отряду генерала Мищенко и пойдем в тыл японской армии; а ген. Реннепкампф со своей конницей пойдет тоже в тыл японцам с другого конца. Оба генерала – люди надежные.
Нашего генерала Бернова уже перевели в корпус генерала Мищенко, а к нам пока еще не назначили нового.
27 августа (д. Удяганза).
Перемирие заключено. Скоро будет подписан государем и Микадо мирный договор. А не веселит…
Вчера приехал к нам из штаба 17-го корпуса ординарец генерала Бильдерлинга корнет Крупский и сообщил, что уже получено распоряжение о том, чтобы войска шли отсюда тем же порядком, как направлялись сюда, т. е. первым пойдет 10-й корпус, а за ним уже и наш 17-й.
2 сентября
До ратификации мирного договора войска будут в полной боевой готовности, т. к. в Японии народ также недоволен миром: боятся даже революции.
Я часто бываю так поглощен мечтами о свидании со своими присными, женой и родными, а также мыслью о восстановлении прежней тихой жизни для Бога и ближних, что и острота горечи возвращения с войны без победы становится меньше. Хотя, с другой стороны, как вспомнишь о пропавших трудах, так и защемит сердце. Ну, да слава Богу за все!
5 сентября
Сегодня получили из штаба 17-го корпуса радостную телеграмму, что мы выедем в Орел в половине ноября. Ведь целый год или даже более нужно только на то, чтобы развезти отсюда войска. И вот мы попадаем в число первых.
Да оно и справедливо. Ведь сражалась-то сравнительно небольшая армия: 1-й, 2-й, 3-й, 4-й, 5-й и 6-й сибирские корпуса и 1-й, 8-й, 10-й и 17-й армейские корпуса. А уж после Мукдена приехала целая новая армия: 1-й и 2-й стрелковые корпуса, 6 пластунских батальонов, одна резервная дивизия, кавказская казачья дивизия, 4-й, 9-й, 13-й и 19-й корпуса, пулеметные роты и наконец 150 тысяч новобранцев и запасных.
В самом деле, какая масса времени потребуется на развоз этой громады! И вдруг раньше других повезли бы не сражавшихся? Тем не менее был слух, что наша бригада остается до конца эвакуации, чтобы следить за порядком отправления войск.
Но сегодняшняя телеграмма опровергла этот слух и успокоила нас.
16 сентября
С 9 по 11 сентября я был в отлучке: ездил в обоз, служил там. В оба конца это составило верст 70–80.
Получили сведение, что наш полк пойдет отсюда почему-то только в январе или даже в марте.
Ой, горе горькое! С одной стороны, невыразимо хочется домой к родным; с другой, не хватит духу оставить полк, если бы даже представилась возможность выехать отсюда раньше. К тому же и новый священник 52-го драгунского Нежинского полка сильно заболел. Я опять один в отряде. А сегодня от ген. Линевича получен приказ, в котором он просит священников усилить духовные беседы с солдатами, чтобы спасти их от скуки и уныния, и в то же время чаще по возможности совершать богослужения.
18 сентября (д. Удяганза)
Получил телеграмму от главного священника, в которой он настоятельно предписывает усугубить духовные беседы и службы. Действительно, трудно себе даже представить, что за томительную жизнь ведем мы теперь. Ведь смысл пребывания нашего здесь уже потерялся: войны нет. Прежде хоть безысходная постоянная опасность нашей службы в передовых линиях невольно бодрила нас, не давала опускаться. А теперь? Прямо беда.
Разумеется, нам, священникам, нельзя бросать своих «приходов», т. к. для воинов в настоящее время только ведь и утешения, что Бог и молитва; хотя, грешный человек, временем на меня нападают такие минуты, что я готов умолять главного священника умилосердиться надо мной и исходатайствовать мне перед командующим 3-й армией отпуск.
Господи, подкрепи!..
19 сентября (д. Удяганза)
Вчера получил от главного священника 3-й армии телеграмму, в которой он предписывает мне прибыть к 21 сентября к нему в деревню Людиазу в штаб армии на братское собрание всего духовенства и дать отчет о моей деятельности на войне.
Сейчас выезжаем с Михаилом верхами. Путь дальний: более 100 верст только в один конец.
23 сентября (г. Чженцзятунь)
Слава Богу, сегодня я благополучно вернулся из штаба 3-й армии с братского собрания духовенства. Чувствуется страшная усталость.
Главный священник дал надежду на отпуск, если только найдет священника для нашей бригады, хотя решительно сказал, что до последних чисел октября он ни одному священнику отпуска не даст.
И странное дело! Я как будто рад, что нельзя получить отпуска. Если бы я не попросился, то все как-то думалось бы, а теперь и думаться не будет. Очень уж жалко оставить солдат.
Получил сегодня посылку с собственноручным письмом (от 29 июня) от великой княгини Елисаветы Феодоровны в ответ на мои слова утешения после страшного февральского дня. Письмо простое, любезное, полное христианского смирения. Наш августейший шеф, как попечительная мать о своих детях, все заботится о своем полку и боится, как бы мы не остались к своему полковому празднику 1 октября «без подарочков».
Да утешит Господь эту истинную глубокую христианку!
Пока я ездил на братское собрание, наши здесь перешли из деревни в город, и мне нужно снова устраиваться в фанзе.
Трудная была наша дорога в Людиазу. Туда ехали – пыль; оттуда – дождь и грязь: промокли ужасно. Местность пустынная.
21 сентября в 10 часов утра мы благополучию прибыли в эту самую Людиазу, где в высшей степени приветливый прием главного священника протоиерея о. Каллистова и общество 52 съехавшихся священников скоро заставили забыть все трудности дальнего двухдневного пути.
После молебствия в походной церкви штаба 3-й армии и речи протоиерея Каллистова нас, собравшихся иереев, приветствовал командующий армией ген. Батьянов, после чего все мы перешли в большую штабную шатер-столовую, где главный священник и открыл братское собрание.
Из присутствовавших иереев в битвах участвовали далеко не все, а лишь иереи 17-го корпуса (с Ляояна) и отчасти также иереи 5-го и одной дивизии 1-го сводного стрелкового корпусов. Священники же 4-го, 9-го, 19-го и 2-го стрелкового корпусов прибыли сюда уже после Мукдена. Посему на собрании преобладали, так сказать, мирные иереи.
Ввиду этого главный священник предложил прежде всего благочинным боевых корпусов поведать собранию как о своей деятельности на войне, так и о деятельности подведомственных им священников, а также сообщить об известных им выдающихся подвигах офицеров и солдат, так как все такие сведения должны были интересовать присутствовавших «мирных» иереев.
Сначала говорил благочинный 35-й дивизии, а за ним, в качестве благочинного 61-й дивизии, говорил и я. Кое-что из моей речи главный священник записал.
После благочинных говорили и другие священники, свободно и откровению выражая то, что так или иначе было пережито ими.
Благодаря умелому руководству и радушию о. Каллистова, братское собрание прошло оживленно и с пользой для дела. Говорили между прочим о том, что вообще нужно военному священнику для похода.
Я тоже сделал доклад о безусловной необходимости для кавалерийского священника казенного церковного вьюка и двух верховых лошадей (священнику и церковнику), без чего священнику почти немыслимо быть всегда с полком. При настоящих же условиях только любезность командира и офицеров может сделать возможным неразлучное пребывание кавалерийского священника с полком.
По окончании заседания командующий армией ген. Батьянов предложил от себя всему присутствовавшему духовенству трапезу, после которой штабной тонограф-фотограф всех нас снял.
При расставании иерей не находит слов выразить инициатору и устроителю братского собрания протоиерею о. Каллистову свою искреннюю благодарность за его руководство и чисто отеческое радушие.
5 октября (Чженцзятунь)
1 октября вся наша бригада справляла свой годовой праздник. Утром я совершил св. литургию, а затем на городской площади отслужил молебен, после которого наш новый бригадный ген. Баумгартен произвел полкам парад.
Я не мог без слез смотреть на проходивших мимо меня драгун. Все шли молодец к молодцу: я видел и знаю их честную и храбрую службу на протяжении всей войны. И вдруг они едут домой побежденные, опозоренные!
Временем прямо-таки невыносимо бывает. Появилась масса пасквильных стихов на армию, а некоторые из запасных, чиновников, докторов открыто насмехаются над армией.
Погода сырая, холодная. Служа сегодня, по случаю именин нашего царственного крестника, на площади молебен, я немного простудился. Впрочем, у нас теперь хороший новый доктор Гаусма, который до войны занимался в Орле частной практикой: он не даст мне разболеться.
12 октября (Чженцзятунь)
Служил я вчера отряду молебен по случаю заключения мира.
Грустный был молебен! Не привыкла русская армия так встречать окончание войны. У многих на глазах были слезы. Никаких торжеств. Молча выслушали манифест и молча потом разошлись с площади, как будто после похорон. Ни музыки, ни кликов «ура». Только я громче обыкновенного произнес многолетие христолюбивому воинству и с полным убеждением в правильности назвал его по-прежнему победоносным, т. к. и в эту войну русская армия была геройской. Вообще радостно встретили мир только кое-кто из запасных, офицеры же действительной службы по большей части очень-очень грустно.
Да, даром опозорена армия, сражавшаяся в неимоверно неблагоприятных условиях.
28 октября (д, Паучеинза)
Мы благополучно перешли на зимнюю стоянку походом в 240 верст к станции Яомынь и расположились в деревне Паучеинзе. Шли с 2 дневками 10 дней. Было морозно, дул ветер, выпало много снега.
Теперь устраиваемся на новых местах. Полк разбросан по деревням верст на 6–7. Китайцев сбили по несколько семей в одну фанзу. Мы поместились в маленькой деревушке и вшестером занимаем одну фанзу. Сыро, холодно. Но нам поставили хоть печку, которую мы сильно натапливаем. А бедные солдатики уж подлинно прохлаждаются в холодных фанзах. Впрочем, и им на днях будут устроены печи.
Устроили учебную команду. Хожу версты за 2 на урок закона Божия да по эскадронам беседую в обоих полках: в Нежинском все еще нет священника.
Пишу, а не знаю, дойдет ли до родных это мое писание. Живы ли они? Нет ни писем, ни телеграмм.
У нас здесь все говорят, что Москву и Петербург сожгли и даже России уже не существует, а на ее месте только пепел и реки крови.
Здесь забастовала Забайкальская дорога, и 2 недели уже не было движения. В г. Чите будто бы происходила стрельба…
Господи! Что же это?
2 ноября
30 октября пришел от главнокомандующего приказ, которым он назначает меня в комиссию по устройству кладбищ павших воинов на полях битв. Председателем этой комиссии назначен ген. Сахаров, что был начальником штаба у главнокомандующего ген. Куропаткина.
Придется объехать все поля битв 3-й армии, начиная чуть-чуть не от Порт-Артура. Опять, значит, побываю в Инкоу, Ляояне, Шахе, Мукдене, Телине, Сыпингае и проч. Это дело, конечно, нескольких месяцев.
Впрочем, командир нашей бригады ген. Баумгартен послал в штаб армии телеграмму с просьбой об освобождении меня от этой обязанности, т. к. я один священник на целую бригаду.
Нет худа без добра: может быть, именно это-то самое обстоятельство, т. е. то, что я один на бригаду, и спасет меня от этой, откровенно говоря, неприятной для меня миссии мыкаться вновь по Манчжурии.
Да будет на все воля Господня!
8 ноября
Вышел приказ ген. Линевича немедленно уволить всех запасных. А их ведь 600 тысяч человек. Итак, раньше весны или даже лета нашему полку отсюда, значит, не выбраться.
Почты нет. Я решительно не знаю иногда, что с собой делать: такие бывают приступы тоски!
Ах, как трудно стало мне! Во время войны легче было. Впрочем, Богу, видно, так угодно, чтобы мы тут задержались: зато беспорядки в России, может быть, затихнут к нашему приезду.
22 ноября (д. Паучеинза)
Эти дни мне было очень трудно: ездил по эскадронам, 2 раза был в Нежинском полку и так уставал, что не мог писать.
Да и стоит ли писать? Письма перестали доходить по назначению. До освободительного движения не пропало ни одного письма, ни одной посылки, хотя последние так иногда запаздывали, что я считал их уже погибшими и понапрасну нарекал, как и другие, на существующие порядки. Теперь, с получением свободы, люди прежде всего остановили движение поездов и действие телеграфа.
Какое странное понимание и применение дарованной свободы!
18 ноября произошло событие, причинившее мне великую радость в наши скорбные дни: моему церковнику, неотлучно бывшему при мне и разделившему со мной все трудности походов и поездок, моему доброму во всем помощнику Михаилу Максимовичу Сытнику командующий 2-й армией лично повесил георгиевский крест.
Как я рад за него! Ох, и трудно же достаются солдатикам эти беленькие крестики!
16 декабря (д. Паучеинза)
С начала ноября ничего не получаю из родных краев, никаких известий. Живы ли родные? Ведь от свободных россиян всего, как видно, можно ожидать.
Мы, как в могиле, положительно отрезаны от всего мира и ничего не знаем, что теперь творится на белом свете. Благодаря забастовкам везут отсюда столь тихо, что, несомненно, не скоро мы выберемся из Манчжурии.
Устроили мы в фанзе довольно приличную церковь: человек 200 помещается. Каждый праздник совершаю в ней литургии. Почти ежедневно объезжаю верхом эскадроны.
Жизнь, по своему томлению, неописуема. Солдаты прямо заявляют:
– «Ну, батюшка, если бы не церковь да не беседы, то хоть умирай. Пожалуйста, не уезжайте».
Это солдаты потому так говорят, что я тут на днях сильно прихворнул, и они боятся, что я уеду в Россию. Я отвечал им:
– «Верую, что Господь даст мне счастье донести с вами до конца наш общий крест войны и разлуки с родиной».
29 декабря (Паучеинза)
Все эти дни с 25 декабря я был занят: служил у себя, объехал все эскадроны (8 деревень) и везде служил молебны (у солдат и офицеров), съездил и в 3-й эскадрон, который стоит на самой станции Яомынь (16 верст), вчера служил всенощную в 4-м эскадроне.
Немного забылся от ужасной действительности: уже 2 месяца мы не имеем с родины ни писем, ни телеграмм, а через Шанхай приходят известия самые тревожные, тяжелые и нелепые. В свою очередь, вероятно, и про нас в России распространяются такие же нелепые слухи. Между тем у нас все время тихо и спокойно во всех трех армиях.
В Нежинский полк командирован иеромонах о. Иларион. Но он из простых и наотрез отказался вести беседы с солдатами, не будучи в состоянии этого делать. А беседы необходимы.
1906 год
1 января (д. Паучеинза)
Слава Богу, прошел наконец ужасный 1905 год!
У нас все благополучно. Недавно мы проводили первую партию своих запасных (160 человек). Я служил им молебен. А в конце этого месяца провожаем остальных запасных и отслужившихся нашего полка срока 1900-го года (больше 600 человек).
До нас дошли из Шанхая слухи, что в Москве будто бы произошел настоящий бой между войсками и революционерами, что число убитых и раненых доходит до 20 000. А мы этими бессердечными железнодорожниками и безжалостными почтовыми и телеграфными чиновниками лишены последнего признака нашей жизни в этой могиле-Манчжурии: лишены почты!..
Господь пусть будет им судья!
20 января (д. Паучеинза)
В начале месяца была телеграмма от главнокомандующего ген. Линевича, чтобы наш полк немедленно шел опять на прежние позиции: что-то там хунхузы набедокурили. А это ведь около 300 верст. Да морозы все это время стояли в 25–27 градусов. Признаться сказать, неприятно подействовал на нас этот приказ. Но, слава Богу, дело обошлось и без нас. Тем не менее это обстоятельство затормозило на некоторое время срок нашего отъезда отсюда.
На Хинганском перевале с 3 января начались жестокие морозы, доходившие до 40̊°: замерзли водокачки, рельсы обледенели, и движение приостановилось. А, когда затем оно восстановилось, то вместо 10–15 поездов стали отправлять в сутки только 3– 4 поезда, т. к. во время забастовок попортились от охлаждения целые сотни паровозов.
Затем запасные так безобразно повели себя в пути, что в каждом поезде с ними идет строевая рота. А через это отправка запасных пошла медленнее.
Во Владивостоке моряки опять забушевали, и отсюда повезли туда войска всех родов оружия. Для нас это новая задержка.
Наконец еще обстоятельство. От государя императора пришла телеграмма спешно отправить вне очереди в Россию 3-ю и 37-ю пехотные дивизии. А это ведь целый корпус.
Вот и вышло, что от всех этих причин наша очередь отодвинулась, по крайней мере, на месяц, если не более.
25 января
Сегодня после трехмесячного почти перерыва я получил из родных мест сразу 2 письма: от 13 и 30 ноября. Одно письмо шло 2, 5 месяца, другое около двух. Вот она долгожданная свобода-то! Вот ее результаты!
Господи! Прости им: не ведают, что творят.
В армии у нас полное спокойствие: никаких бунтов нет. Испытав лишения войны и ужасы настоящих сражений, воины наши научились ценить тишину и порядок и рады-радешеньки пожить хоть здесь на зимних квартирах, только бы без мысли о постоянной опасности и возможности быть убитыми.
Осрамились только Владивосток да Чита. Но там моряки, сахалинцы и ссыльные. Особенно активную роль играют будто бы поляки, которых на сибирских дорогах служит масса.
Но ведь к армиям все это не имеет отношения.
10 февраля (д. Паучеинза)
Какое неизреченное утешение быть христианином! Ведь христианин выше всех партий, выше всякого рода проявлений политиканства. Имея Христа в душе, видя в людях братьев, а в земных дарах Божие имущество, порученное нам лишь на время, христианин при всяких правительствах будет прекрасным гражданином, деятельным, честным и мирным человеком.
Мятутся люди, потерявшие Христа из души своей, дышат злобой друг против друга. Злые глуповатые люди спешат исказить, извратить все благие начинания нашего возлюбленного монарха…
Глубоко верю, что не без промысла Божия и не без любви Божией к нам грешным мы задержаны здесь так долго. Не настал еще час нашего служения в России.
Ходят слухи, что во второй половине марта мы наконец-таки поедем отсюда домой. Но мы уже так привыкли к перерешениям и отсрочкам, что поверим только тогда, когда сядем в вагоны,
Да, терпение наше вполне испытано.
3 марта (д. Паучеинза)
Сегодня окончил говенье своего полка и 3-й артиллерийской бригады. 3 недели ежедневно служил и приобщал моих любезных дорогих воинов. Рад послужить им, хотя, конечно, я за это время очень устал.
Дело в том, что мы спешили отговеть, полагая, что в марте поедем в родные края. А сегодня вдруг получили из Харбина довольно правдоподобное известие, что первый эшелон нашего полка двинется только 15 апреля, а штаб полка сядет в вагоны с 3-м эшелоном 17-го числа. Таким образом, в половине мая мы будем дома. Мы уже и этому рады бесконечно. Только и молим теперь Господа, чтобы не переменили и этого расписания.
И Ксенофонт и Михаил, мои верные боевые друзья и товарищи, оба выслужили свои сроки. Ксенофонт уже уехал в свой Кобринский уезд Гродненской губернии в запас. Трогательное было у нас с ним прощание. Как будто близкого родного человека лишился я, проводив Ксенофонта. По счастью, совершенно случайно в наш полк попал его родной брат Трофим, и он поступил ко мне на место Ксенофонта. Трофим тоже, кажется, человек старательный, услужливый. За усердную и верную службу я дал Ксенофонту денег: бедному семейному человеку пригодятся на первое обзаведение.
А Михаил мой решил до конца испить со мной чашу невзгод и, несмотря на мои увещания ехать домой к жене и детям, остался в полку.
Вот какие хорошие преданные люди бывают среди простых людей! Поищите: много ли найдется таких среди интеллигенции? Господь сторицей воздаст ему за любовь.
Волосы мои что-то сильно секутся и лезут. В голове появилась почему-то страшная перхоть. Кажется, я останусь без волос. Впрочем, здешние доктора уверяют, что это происходит на нервной почве и от всегдашней пыли, среди которой мы живем уже почти 2 года. С устранением причин не будет и последствий, и дома будто бы все придет в норму.
9 марта (д. Паучеинза)
Вчера из штаба 17-го корпуса получилась бумага, в которой командир корпуса ген. Сахаров вызывает меня на всю 5-ю неделю поста в свой штаб служить в их штабной церкви: весь штаб будет говеть.
Подходит Пасха, а у нас самые лучшие певцы ушли в запас. Прямо не знаю, как и служить будем здесь. Впрочем, Бог поможет.
Все более и более определяется, что мы двинемся отсюда 15 апреля. Остается, значит, один месяц с небольшим здесь жить. Дорогу, вагоны, сравнительно с настоящей жизнью, я считаю чем-то вроде рая: новая обстановка, разные картины природы…
Только бы здесь-то дотянуть, дотерпеть!
26 марта (д. Паучеинза)
Командующий войсками ген. Гродеков официальной телеграммой оставил было наш полк здесь до конца эвакуации, т. е. до осени. Еле-еле пережили мы эту весть!
Мы проводили уже запасных, и в полку теперь лошадей на 389 больше, чем людей. Ведь едва ли бы ген. Гродеков оставил нас только стоять на одном месте, а, несомненно, стал бы гонять по Манчжурии для ловли хунхузов. А китайцы как раз стали вести себя вызывающим образом, особенно их начальство.
Но сегодня приехал из Харбина один офицер и привез от начальника штаба армии ген. Орановского известие, что командующий отдумал оставлять нас, а задержит лишь до тех пор, пока пройдет артиллерия 17-го корпуса, т. е. до первых чисел мая.
Если нас оставят до осени, то не знаю, что возьмет верх во мне: чувство ли долга или чувство любви к родным. Одно только утешает и мирит меня со всем, это – евангельское «претерпевый до конца»…
Послужил я на 5-й неделе в штабе корпуса. Служба моя там, должно быть, понравилась, так как ген. Сахаров торжественно поднес мне в подарок икону Спасителя с очень ласковою речью и соответствующею надписью. Слава Богу за все!
28 марта (д. Паучеинза)
Сейчас приехал из Харбина командир 52-го Нежинского полка полковник Стахович. Он нарочно ездил к командующему войсками, чтобы узнать окончательно об участи нашей бригады.
Генерал Гродеков сказал ему приблизительно следующее:
– «Лучше всех войск здешней армии по отличному порядку Ваша бригада. Я хотел задержать ее здесь до осени, как самое надежное войско, и просил прислать сюда новобранцев. Но из Петербурга в присылке новобранцев отказали и приказали при первой возможности скорее выслать бригаду в Россию. Я бы и теперь отправил ее, но до 1 мая расписание уже сделано.
Русский солдат в Порт-Артуре. 1905 г.
Слава Богу: я еду, значит, с полком. Апрель как-нибудь промаемся; к тому же апрель пройдет разнообразнее, ибо на 3-й день Пасхи мы переходим на ст. Яомынь. А жизнь на станции и жизнь в нашей деревушке две вещи разные, несравнимые. К тому же там есть готовый для церкви барак: послужим…
2 июня (г. Орел)
Милость Божия не покинула нас до конца: в полку за все время не было никаких волнений.
С молитвой и торжеством проводили мы в разное время в запас 3 маршевых эскадрона и за 2 года своих запасных.
3 мая сели, наконец, в вагоны и мы сами, а сегодня мы уже снова в Орле.
С великой любовью встретившие нас несметные толпы народа, свидание с родными, ласковый взор духовных детей и общая благодарственная молитва в моем родном храме заставили сразу забыться от всего прошлого, от пережитых 2 годов скорби, трудов, неудач и из глубины сердца сказать:
– «Слава Богу за всё!»
Комментировать