<span class=bg_bpub_book_author>Юрий Герман</span><br>Дорогой мой человек

Юрий Герман
Дорогой мой человек

(7 голосов3.4 из 5)

Оглавление
След. глава

Я не стану воз­да­вать хвалу бояз­ливо тая­щейся доб­ро­де­тели, ничем себя не про­яв­ля­ю­щей и не пода­ю­щей при­зна­ков жизни, доб­ро­де­тели, кото­рая нико­гда не делает выла­зок, чтобы встре­титься лицом к лицу с про­тив­ни­ком, и кото­рая постыдно бежит от состя­за­ния, когда лав­ро­вый венок заво­е­вы­ва­ется среди зноя и пыли.

Джон Миль­тон

Кто болеет за дело, тот дол­жен уметь за него бороться, иначе ему вообще неза­чем браться за какое-либо дело.

Иоганн Вольф­ганг Гете

Глава первая

Поезд идет на запад

Меж­ду­на­род­ный экс­пресс тро­нулся мед­ленно, как и пола­га­ется поез­дам этой наи­выс­шей кате­го­рии, и оба ино­стран­ных дипло­мата сразу же, каж­дый в свою сто­рону, раз­дер­нули шел­ко­вые бриз­бизы на зер­каль­ном окне вагон-ресто­рана. Усти­менко при­щу­рился и всмот­релся еще вни­ма­тель­нее в этих спор­тив­ных малень­ких, жили­стых, над­мен­ных людей — в чер­ных вечер­них костю­мах, в очках, с сигар­ками, с перст­нями на паль­цах. Они его не заме­чали, с жад­но­стью гля­дели на без­молв­ный, необо­зри­мый про­стор и покой там, в сте­пях, над кото­рыми в чер­ном осен­нем небе плыла пол­ная луна. Что они наде­я­лись уви­деть, пере­ехав гра­ницу? Пожары? Войну? Немец­кие танки?

На кухне за Воло­ди­ной спи­ной повара тяп­ками отби­вали мясо, вкусно пахло жаре­ным луком, буфет­чица на под­носе понесла запо­тев­шие бутылки рус­ского «Жигу­лев­ского» пива. Был час ужина, за сосед­ним сто­ли­ком брю­ха­тый аме­ри­кан­ский жур­на­лист тол­стыми паль­цами чистил апель­син, его воен­ные «про­гнозы» почти­тельно слу­шали очка­стые, с зали­зан­ными воло­сами, похо­жие, словно близ­нецы, дипломаты.

— Сво­лочь! — ска­зал Володя.

— Что он гово­рит? — спро­сил Тод-Жин.

— Сво­лочь! — повто­рил Усти­менко. — Фашист!

Дипло­маты заки­вали голо­вами, заулы­ба­лись. Зна­ме­ни­тый аме­ри­кан­ский обо­зре­ва­тель-жур­на­лист пошу­тил. «Эта шутка уже летит по радио­те­ле­фону в мою газету», — пояс­нил он своим собе­сед­ни­кам и бро­сил в рот — щелч­ком дольку апель­сина. Рот у него был огром­ный, как у лягушки, — от уха до уха. И им всем троим было очень весело, но еще весе­лее им стало за коньяком.

— Надо иметь спо­кой­ствие! — ска­зал Тод-Жин, с состра­да­нием глядя на Усти­менку. — Надо заби­рать себя в руки, так, да.

Нако­нец подо­шел офи­ци­ант, поре­ко­мен­до­вал Володе и Тод-Жину «осет­ринку по-мона­стыр­ски» или «бара­ньи отбив­ные». Усти­менко пере­ли­сты­вал меню, офи­ци­ант, сияя про­бо­ром, ждал — стро­гий Тод-Жин с его непо­движ­ным лицом пред­став­лялся офи­ци­анту важ­ным и бога­тым восточ­ным иностранцем.

— Бутылку пива и беф-стро­га­нов, — ска­зал Володя.

— Для меня каша и чай, — доба­вил Тод-Жин. — Так, да.

— Идите к черту, Тод-Жин, — рас­сер­дился Усти­менко. — У меня же уйма денег.

Тод-Жин повто­рил сухо:

— Каша и чай.

Офи­ци­ант вздер­нул брови, сде­лал скорб­ное лицо и ушел. Аме­ри­кан­ский обо­зре­ва­тель налил коньяку в нар­зан, попо­лос­кал этой сме­сью рот и набил трубку чер­ным таба­ком. К ним к троим подо­шел еще джентль­мен — словно вылез не из сосед­него вагона, а из собра­ния сочи­не­ний Чар­лза Дик­кенса лопо­ухий, под­сле­по­ва­тый, с ути­ным носом и роти­ком кури­ной гуз­кой. Вот ему-то — этому клет­чато-поло­са­тому — и ска­зал жур­на­лист ту фразу, от кото­рой Володя даже похолодел.

— Не надо! — попро­сил Тод-Жин и стис­нул своей холод­ной рукой Воло­дино запястье. — Это не помо­гает, так, да…

Но Володя не слы­шал Тод-Жина, вер­нее, слы­шал, но ему было не до бла­го­ра­зу­мия. И, под­няв­шись за своим сто­ли­ком — высо­кий, гиб­кий, в ста­ром чер­ном сви­тере, — он гарк­нул на весь вагон, сверля жур­на­ли­ста беше­ными гла­зами, гарк­нул на своем ужа­са­ю­щем, леде­ня­щем душу, само­де­я­тельно изу­чен­ном англий­ском языке:

— Эй вы, обо­зре­ва­тель! Да, вы, именно вы, я вам говорю…

На плос­ком жир­ном лице жур­на­ли­ста мельк­нуло недо­уме­ние, дипло­маты мгно­венно сде­ла­лись кор­ректно-над­мен­ными, дик­кен­сов­ский джентль­мен немного попятился.

— Вы поль­зу­е­тесь госте­при­им­ством моей страны! — крик­нул Володя. Страны, кото­рой я имею высо­кую честь быть граж­да­ни­ном. И я не раз­ре­шаю вам так отвра­ти­тельно, и так цинично, и так подло ост­рить по поводу той вели­кой битвы, кото­рую ведет наш народ! Иначе я выброшу вас из этого вагона к чер­то­вой матери…

При­бли­зи­тельно так Володя пред­став­лял себе то, что он про­из­нес. На самом деле он ска­зал фразу куда более бес­смыс­лен­ную, но тем не менее обо­зре­ва­тель понял Володю отлично, это было видно по тому, как на мгно­ве­ние отвисла его челюсть и обна­жи­лись мел­кие, рыбьи зубки в лягу­ша­чьем рту. Но тот­час же он нашелся — не такой он был малый, чтобы не отыс­кать выход из любого положения.

— Браво! — вос­клик­нул он и даже изоб­ра­зил нечто вроде апло­дис­мен­тов. Браво, мой друг энту­зи­аст! Я рад, что про­бу­дил ваши чув­ства своей малень­кой про­во­ка­цией. Мы не про­ехали еще и ста кило­мет­ров от гра­ницы, а я уже полу­чил бла­го­дар­ный мате­риал… «Вашего ста­рого Пита едва не выки­нули на пол­ном ходу из экс­пресса только за малень­кую шутку насчет бое­спо­соб­но­сти рус­ского народа» — так будет начи­наться моя теле­грамма; вас это устра­и­вает, мой вспыль­чи­вый друг?

Что он, бедо­лага, мог ответить?

Изоб­ра­зить сухую мину и при­няться за беф-строганов?

Так Володя и сде­лал. Но обо­зре­ва­тель не отста­вал от него: пере­сев за его сто­лик, он поже­лал узнать, кто такой Усти­менко, чем он зани­ма­ется, куда едет, зачем воз­вра­ща­ется в Рос­сию. И, запи­сы­вая, говорил:

— О, отлично. Врач-мис­си­о­нер, воз­вра­ща­ется сра­жаться под знаменем…

— Послу­шайте! — вос­клик­нул Усти­менко. — Мис­си­о­неры — это попы, а я…

— Ста­рого Пита не про­ве­дешь, — пыхтя труб­кой, ска­зал жур­на­лист. Ста­рый Пит знает сво­его чита­теля. А пока­жите-ка ваши мускулы, вы в самом деле могли бы меня выки­нуть из вагона?

При­шлось пока­зать. Потом ста­рый Пит пока­зал свои и поже­лал выпить с Воло­дей и его «дру­гом — восточ­ным Бай­ро­ном» коньяку. Тод-Жин доел кашу, вылил в себя жид­кий чай и ушел, а Володя, чув­ствуя насмеш­ли­вые взгляды дипло­ма­тов и дик­кен­сов­ского поло­са­того, еще долго мучился со ста­рым Питом, вся­че­ски про­кли­ная себя за дурац­кую сцену.

— Что там было? — строго спро­сил Тод-Жин, когда Володя вер­нулся в их купе. А выслу­шав, заку­рил папи­росу и ска­зал грустно:

— Они все­гда хит­рее нас, так, да, док­тор. Я был еще малень­кий — вот такой…

Он пока­зал ладо­нью, каким был:

— Вот такой, и они, как этот ста­рый Пит, такие, да, давали мне кон­фетки. Нет, они нас не били, они давали нам кон­фетки. А моя мама, она меня била, так, да, потому что она не могла жить от своей уста­ло­сти и болезни. И я думал — я уйду к этому ста­рому Питу, и он все­гда будет давать мне кон­фетки. И Пит взрос­лым тоже давал кон­фетки — спирт. И мы несли ему шкуры зве­рей и золото, так, да, а потом насту­пал смерть… Ста­рый Пит очень, очень хитрый…

Володя вздох­нул:

— Здо­рово глупо полу­чи­лось. А теперь он еще напи­шет, что я не то поп, не то монах…

Вспрыг­нув на верх­нюю полку, он раз­делся до тру­сов, лег в хру­стя­щие, про­хлад­ные, крах­маль­ные про­стыни и вклю­чил радио. Скоро должны были пере­да­вать сводку Сов­ин­форм­бюро. Зало­жив руки за голову, непо­движно лежал Володя — ждал. Тод-Жин стоя смот­рел в окно — на бес­ко­неч­ную под сия­нием луны степь. Нако­нец Москва заго­во­рила: в этот день, по сло­вам дик­тора, пал Киев. Володя отвер­нулся к стене, натя­нул поверх про­стыни оде­яло. Ему пред­ста­ви­лась почему-то рожа того, кто назы­вал себя ста­рым Питом, и от отвра­ще­ния он даже зажмурился.

— Ничего, — ска­зал Тод-Жин глухо, — СССР побе­дит. Еще будет очень плохо, но потом наста­нет пре­красно. После ночи насту­пает утро. Я слы­шал радио — Адольф Гит­лер будет окру­жать Москву, чтобы ни один рус­ский не ушел из города. А потом он зато­пит Москву водой, у него все решено, так, да, он хочет, чтобы, где раньше была Москва, сде­ла­ется море и навсе­гда не будет сто­лицы страны ком­му­низма. Я слы­шал, и я поду­мал: я учился в Москве, я дол­жен быть там, где они хотят уви­деть море. Из ружья я попа­даю в глаз кор­шуна, это нужно на войне. Я попа­даю в глаз соболя тоже. В ЦК я так ска­зал, как тебе, това­рищ док­тор, сей­час. Я ска­зал, они — это день, если их нет, насту­пит веч­ная ночь. Для нашего народа совсем — так, да. И я еду опять в Москву, вто­рой раз я еду. Мне совсем ничего не страшно, ника­кой мороз, и все я могу на войне…

Помол­чав, он спросил:

— Мне нельзя отка­зать, так, да?

— Вам не отка­жут, Тод-Жин, — тихо отве­тил Володя.

Потом Усти­менко закрыл глаза.

И вдруг уви­дел, что кара­ван тро­нулся. И дед Аба­тай побе­жал рядом с Воло­ди­ным конем. Восточ­ный экс­пресс гре­мел на сты­ках, порою про­тяжно и мощно завы­вал паро­воз, а вокруг Володи кони поды­мали пыль, и все больше и больше тол­пи­лось народу вокруг. Сбоку, на малень­ком гри­ва­стом коньке, похло­пы­вая его холку своей широ­кой ладо­шкой, ехала почему-то Варя, пыль­ный ветер Кхары тре­пал ее спу­тан­ные, мяг­кие волосы, и пла­кала, тяну­лась тон­кими руками к Володе девушка Туш. А зна­ко­мые и полу­зна­ко­мые люди шли возле Усти­менки и про­тя­ги­вали ему кис­лый сыр, кото­рый он любил.

— Возьми курут, — кри­чали ему. — Возьми, ты будешь кушать курут на войне, и твоя супруга будет раз­де­лять наш курут с тобой…

— Буду раз­де­лять! — кивала Варя. — Буду раз­де­лять курут.

— Возьми арчи! — кри­чали ему, про­тя­ги­вая суше­ный тво­рог. — Арчи не испор­тится. И супруга твоя раз­де­лит арчи с тобой…

— Бери, не крив­ляйся, — уго­ва­ри­вала Володю Варя. — Зна­ешь, какая хоро­шая штука арчи?

— Возьми быштак, — кри­чали ему, про­тя­ги­вая шарики оле­ньего сыра. Возьми, док­тор Володя! Разве ты не узна­ешь меня, док­тор? Ты сохра­нил мне воз­раст еще тогда, когда мы боя­лись твоей больницы…

— Узнай же его, Володька, — гово­рила Варя. — Неловко, правда же! Вова же! Эта твоя рас­се­ян­ность све­дет меня с ума.

Их кони шли рядом, Вар­ва­рины глаза были рас­пах­нуты ему настежь. Пыль дела­лась все плот­нее, все гуще, и в этой пыли Варя слу­шала, как спас он Кхару от чер­ной смерти, какой он храб­рый, доб­рый, хоть бывает и сер­ди­тым, как оди­ноко ему было и страшно, как недо­ста­вало ему все­гда только ее любви, только ее при­сут­ствия, только ее широ­ких, теп­лых, вер­ных ладо­шек, ее глаз, ее самой, всего того, с чем он рас­стался, не пони­мая еще ужас­ного, непо­пра­ви­мого зна­че­ния этой потери. Но теперь она была здесь, с ним рядом, и они вме­сте на выезде из Кхары уви­дели отца Ламзы, кото­рый стоял над доро­гой со сво­ими охот­ни­ками. Их было много, с пол­сотни, и все они дер­жали стволы ружей на хол­ках коней. Володю и Варю они встре­тили зал­пом вверх — один раз и дру­гой, а потом их вели­ко­леп­ные малень­кие, муску­ли­стые, гри­ва­стые кони пошли впе­ред — наме­том, чтобы даль­ние коче­вья гото­ви­лись к про­во­дам совет­ского док­тора Володи.

— Ух, какой ты у меня, ока­зы­ва­ется, — гово­рила Вар­вара про­тяжно, — ух ты какой, Вовик!

А в коче­вьях, кото­рые они про­ез­жали с Вар­ва­рой, Володя всмат­ри­вался в лица, тща­тельно и боль­шею частью тщетно вспо­ми­ная — кто был у него на амбу­ла­тор­ном при­еме, кого он смот­рел в юрте, кого опе­ри­ро­вал, кого лечил в боль­нице. Но ни о ком ничего рас­ска­зать Варе не мог — теперь они все улы­ба­лись, а тогда, когда он имел с ними дело, они испы­ты­вали стра­да­ния. Теперь они вновь заго­рели и окрепли, а когда их при­во­зили к нему, они были блед­ными и худыми. Теперь они сдер­жи­вали своих коней, а тогда они лежали, или их водили под руки, или вно­сили на носилках…

— И ты не пом­нишь теперь, кому ты сохра­нил воз­раст? — вгля­ды­ва­ясь в его глаза, спра­ши­вала Варя. — Я бы ни за что никого не забыла…

Их кони все еще шли рядом.

А потом Володя поте­рял ее. Поте­рял сразу, совсем, навсе­гда. Не было ни рук, ни рас­пах­ну­тых глаз, ни волос, кото­рые тре­пал ветер. Не было ничего, кроме невоз­мож­ного, нестер­пи­мого горя.

— Успо­койся, — ска­зал ему Тод-Жин, кладя руку на его голое плечо. — Не надо кри­чать, това­рищ, тише! После ночи бывает утро, так, да!

Синий ноч­ник мер­цал над Воло­ди­ной голо­вой, и в его свете лицо Тод-Жина, изре­зан­ное ран­ними мор­щи­нами, каза­лось лицом ста­рика. Муд­рого и строгого.

— Так, да! — совсем тихо повто­рил Тод-Жин.

— А я что? Кри­чал? — осто­рожно спро­сил Володя.

— Да, — укла­ды­ва­ясь внизу, отве­тил Тод-Жин.

— Что же я кричал?

— Ты кри­чал рус­ское имя. Ты звал рус­ское имя.

— Какое? — све­сив­шись со своей полки и сты­дясь того, что спра­ши­вает, ска­зал Володя. — Какое имя, Тод-Жин?

Непо­нятно, зачем он доби­вался ответа. Может быть, про­сто хотел услы­шать это имя?

— Варюха! — про­из­нес Тод-Жин. — И еще ты кри­чал: «Варька», това­рищ док­тор. Ты ее звал, так, да…

«Так, да! — скрип­нув зубами, поду­мал Володя. — Тебе-то что, а я? Как я теперь стану жить?»

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки