Обломов как православный роман — Михаил Владимиров

Обломов как православный роман — Михаил Владимиров

(7 голосов4.6 из 5)

Более ста лет назад Д. С. Мереж­ков­ский попы­тался опре­де­лить свое­об­ра­зие рели­ги­оз­но­сти Гон­ча­рова-писа­теля: “Рели­гия, как она пред­став­ля­ется Гон­ча­рову, — рели­гия, кото­рая не мучит чело­века неуто­ли­мой жаж­дой Бога, а лас­кает и согре­вает сердце, как тихое вос­по­ми­на­ние дет­ства”[1].

Дей­стви­тельно, хри­сти­ан­ство при­сут­ствует в рома­нах Гон­ча­рова “сти­ли­сти­че­ски” сдер­жанно, неак­цен­ти­ро­ванно. Однако за этим спо­кой­ствием, как все­гда у автора “Обло­мова”, а позже — А. П. Чехова, — скры­ва­ется глу­бин­ный тра­гизм зем­ного бытия чело­века, про­блема духов­ной жизни и смерти. В этом смысле роман “Обло­мов” есть пра­во­слав­ный роман о духов­ном сне чело­века, о попытке “вос­кре­се­ния” и, нако­нец, об окон­ча­тель­ном погру­же­нии в “сон смертный”.

Есте­ственно, что при­вычка апел­ли­ро­вать к совер­шенно иным кате­го­риям при ана­лизе гон­ча­ров­ского твор­че­ства порож­дает вопрос: в самом ли деле Гон­ча­ров жил столь сосре­до­то­чен­ной и углуб­лен­ной духов­ной жиз­нью, чтобы можно было трак­то­вать его “Обло­мова” пре­иму­ще­ственно в пра­во­слав­ном духе? Вопрос о духов­ной жизни Гон­ча­рова прин­ци­пи­ально ясен[2], хотя и тре­бует серьез­ной деталь­ной про­ра­ботки. Всю свою жизнь рома­нист думал и писал о глав­ном в чело­ве­че­ской жизни: о духов­ной смерти, очи­ще­нии и вос­кре­се­нии чело­века, о при­бли­же­нии к иде­а­лам Еван­ге­лия. С уве­рен­но­стью можно ска­зать, что все осталь­ные без исклю­че­ния вопросы были (и не могли не быть) для Гон­ча­рова второстепенными.

I

Герои “Обло­мова”, конечно, не живут столь же интен­сив­ными рели­ги­оз­ными пере­жи­ва­ни­ями, как, напри­мер, герои Ф. М. Досто­ев­ского. Они не раз­мыш­ляют вслух о том, есть ли Бог; в своих духов­ных “паде­ниях” и “обры­вах” они не цити­руют Еван­ге­лие, не спо­рят страстно о рели­ги­оз­ных вопро­сах. Мно­гие рели­ги­оз­ные реми­нис­цен­ции и мотивы вообще кажутся оби­ходно слу­чай­ными, слиш­ком тесно свя­зан­ными с бытом. Таков, напри­мер, диа­лог Ага­фьи Мат­ве­евны Пше­ни­цы­ной и ее жильца Ильи Ильича Обломова:
— Под празд­ник ко все­нощ­ной ходим.

- Это хорошо, — похва­лил Обломов.

- В какую же цер­ковь?

- К Рож­де­ству: это наш при­ход… (Ч. 3, гл. IV) Однако посте­пенно выяс­ня­ется, что герои живут напол­нен­ной рели­ги­оз­ной жиз­нью, хотя и не выстав­ляют ее на вид. Выяс­ня­ется также, что вся нрав­ствен­ная про­бле­ма­тика романа — в узло­вых ее момен­тах — реша­ется и раз­ре­ша­ется авто­ром в рели­ги­оз­ном ключе, — с точки зре­ния Православия.

Именно с этой пози­ции наи­бо­лее ясно и полно пони­ма­ется, о каком “сне” Ильи Ильича Обло­мова идет речь в романе. Слово “сон” в “Обло­мове”, несо­мненно, мно­го­значно, оно несет в себе раз­лич­ные смыслы. Это и сон как тако­вой: лежа­ние Ильи Обло­мова на диване стало сим­во­ли­че­ским обо­зна­че­нием “рус­ской лени” героя. Это и сон-греза, сон-мечта, сон-уто­пия, в рам­ках кото­рого раз­ви­ва­ются в романе созер­ца­тельно-поэ­ти­че­ские мотивы. И то, и дру­гое важно для пони­ма­ния образа. Однако и то, и дру­гое явля­ется лишь телесно-душев­ной фор­мой про­яв­ле­ния “сна смерт­ного”, сна духов­ного, “сна уны­ния”. Этот послед­ний сон — сон-грех, сон-паде­ние, отни­ма­ю­щий у чело­века надежду на спа­се­ние бес­смерт­ной души. Об этом сне гово­рится в молитве Васи­лия Вели­кого: “Тем же молим без­мер­ную Твою бла­гость, про­свети наша мысли, очеса, и ум наш от тяж­кого сна лено­сти возстави…”

Про­ти­во­по­лож­ным “сну” поня­тием явля­ется “бод­рость”, “трез­вен­ность”. В молитве Васи­лия Вели­кого гово­рится: “И даруй нам бод­рен­ным серд­цем и трез­вен­ною мыс­лию всю насто­я­щего жития нощь прейти… да не падше и обле­нив­шеся, но бодр­ству­юще и воз­дви­же­нии в дела­нии обря­щемся готови…” Опи­сы­вая лежа­щего “в лено­сти”, “пад­шего” на диван и “обле­нив­ше­гося” Обло­мова, Гон­ча­ров, разу­ме­ется, имеет в виду не одну лишь при­ми­тив­ную быто­вую лень, не только лень душев­ную, но и духовную.

Вышед­ший из недр почти язы­че­ской Обло­мовки, усво­ив­шей хри­сти­ан­ские истины едва ли не только с их обря­до­вой сто­роны, Обло­мов несет на себе ее роди­мые пятна. Обло­мовцы по-сво­ему рели­ги­озны. Как когда-то Ларины из “Евге­ния Оне­гина”[3], Обло­мовы живут обря­до­вой сто­ро­ной пра­во­слав­ного кален­даря: они не упо­ми­нают меся­цев, чисел, но гово­рят о свят­ках, Ильине дне, кре­сти­нах, помин­ках и т. д. “Потом потя­ну­лась пест­рая про­цес­сия весе­лых и печаль­ных под­раз­де­ле­ний ее (жизни — В. М.) — кре­стин, име­нин, семей­ных празд­ни­ков, заго­ве­нья, раз­го­ве­нья…” (“Сон Обло­мова”). В обряд и только в обряд вкла­ды­ва­ются душев­ные силы обло­мов­цев: “Все отправ­ля­лось с такой точ­но­стью, так важно и торжественно”.

Пра­во­сла­вие в Обло­мовке крайне обы­тов­лено, затра­ги­вая лишь плот­ски-душев­ную жизнь чело­века и не каса­ясь его духов­ной жизни. Отсюда столь боль­шое место суе­ве­рий в Обло­мовке. Здесь любят раз­га­ды­вать сны: “Если сон был страш­ный — все заду­мы­ва­лись, боя­лись не шутя; если про­ро­че­ский — все непри­творно радо­ва­лись или печа­ли­лись, смотря по тому, горест­ное или уте­ши­тель­ное сни­лось во сне. Тре­бо­вал ли сон соблю­де­ния какой-нибудь при­меты, тот­час для этого при­ни­ма­лись дея­тель­ные меры”.

Суе­ве­рие — пря­мой грех с пра­во­слав­ной точки зре­ния. Но не только суе­ве­рием гре­шат обло­мовцы. В пер­вой книге “Бытия” Адаму было ска­зано: “За то, что ты послу­шал голоса жены твоей и ел от дерева, о кото­ром Я запо­ве­дал тебе, ска­зав: “не ешь от него”, про­клята земля за тебя… В поте лица тво­его будешь есть хлеб…” (Гл. 3, ст. 17–19). Обло­мовцы же “сно­сили труд как нака­за­ние, нало­жен­ное еще на пра­от­цев наших, но любить не могли, и где был слу­чай, все­гда от него избав­ля­лись, находя это воз­мож­ным и должным”.

В Обло­мовке нет хри­сти­ан­ской любви к дру­гому чело­веку. Это хорошо видно из эпи­зода, повест­ву­ю­щего о мужике, каким-то слу­чаем ока­зав­шемся “за око­ли­цей”. Изне­мог­шего от болезни чело­века обло­мовцы потро­гали изда­лека вилами и ушли, бро­сив его на про­из­вол судьбы.

Ни разу не упо­мя­нул писа­тель о духов­ных устрем­ле­ниях оби­та­те­лей “бла­го­сло­вен­ного края”. На пер­вый план в их жизни выхо­дит сугубо плот­ское начало: “Забота о пище была пер­вая и глав­ная жиз­нен­ная задача в Обло­мовке”. Автор под­чер­ки­вает неожи­дан­ную актив­ность в этом вопросе своих героев: “Вся­кий пред­ла­гал свое блюдо… вся­кий совет при­ни­мался в сооб­ра­же­ние обсу­жи­вался обсто­я­тельно и потом при­ни­мался или отвергался…”

Не обхо­дит Обло­мовку сто­ро­ной и грех празд­но­сти и осуж­де­ния: “Играют в дураки, в свои козыри, а по празд­ни­кам с гостями в бостон… пере­бе­рут весь город, кто как живет, что делают; они про­ник­нут не только в семей­ный быт, в заку­лис­ную жизнь, но в сокро­вен­ные помыслы и наме­ре­ния каж­дого, вле­зут в душу, побра­нят, обсу­дят недостойных…”

Лишь один-два эпи­зода во всем “Сне Обло­мова” вообще сви­де­тель­ствуют о том, что рели­ги­оз­ная жизнь не чужда обло­мов­цам. Дет­ство авто­био­гра­фи­че­ского героя Гон­ча­рова вырас­тает из мате­рин­ской молитвы. Мать Ильи Ильича, “став на колени и обняв его одной рукой, под­ска­зы­вала… ему слова молитвы. Маль­чик рас­се­янно повто­рял их, глядя в окно… но мать вла­гала в них всю свою душу”. Однако речь не идет о том, что мать Ильи Ильича явля­ется каким-то исклю­че­нием в Обло­мовке. Ее рели­ги­оз­ность и ее молитва за Илюшу носит совер­шенно опре­де­лен­ный, тоже “обло­мов­ский”, харак­тер. О чем про­сит она Бога — ясно из ее отно­ше­ния к вос­пи­та­нию сына. В этом вос­пи­та­нии она выде­ляет прежде всего плот­ски-быто­вую сто­рону: “Мать возь­мет голову Илюши, поло­жит к себе на колени и мед­ленно рас­че­сы­вает ему волосы, любу­ясь мяг­ко­стью их и застав­ляя любо­ваться и Наста­сью Ива­новну, и Сте­па­ниду Тихо­новну, и раз­го­ва­ри­вает с ними о будущ­но­сти Илюши, ста­вит его героем какой-нибудь создан­ной ею бли­ста­тель­ной эпо­пеи. Те сулят ему золо­тые горы”.

Стр. 1 из 5 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Где там уны­ние? Где “сон духов­ный” (именно духов­ный)? Где “успо­ко­е­ние в грехе”? В каком грехе? Вы еще ска­жете, пожа­луй, вме­сте с В.Н. Ильи­ным, что “«Обло­мов … совер­шенно лишен рели­ги­оз­ного чув­ства»[1] ?! Обло­мов, кото­рый на пике любов­ных чувств, вдруг холо­деет от акси­омы, ярко начер­тав­шейся в его уме: «Живи, как Бог велит, а не как хочется», и кото­рый тут же обра­щает взор и воз­зва­ние к Небу: «Боже мой! Ты открыл мне глаза и ука­зал долг, — гово­рил он, глядя в небо, — где же взять силы?» — и он то «совер­шенно лишен рели­ги­озно чув­ства» ?! Как ни зате­няет этого Гон­ча­ров дру­гими обсто­я­тель­ствами будто бы повли­яв­шими на реше­ние Ильи, но чем вни­ма­тель­нее чита­ешь выше­на­зван­ный отры­вок, тем яснее про­сту­пает его молитва, его готов­ность поко­риться Божьей воле. Напо­ми­наю – это не тре­тья, а вто­рая часть, вчера было упо­и­тельно взды­ма­ю­щее душу сви­да­ние с Оль­гой. Обло­мов стра­стен, влюб­лен, и вдруг…

    А его облег­че­ние после напи­са­ния письма («я почти счаст­лив») – разве можно объ­яс­нить только тор­же­ством «деструк­тив­ного раци­о­на­лизма»[2]? Или только тем, что он «на самом деле вовсе Ольгу не любил» — есть и такое мне­ние. А если взгля­нуть шире, или, вер­нее говоря, глубже: может быть его «почти сча­стье», душев­ная сво­бода есть при­знак пра­виль­но­сти при­ня­того решения?

    «Да, нельзя жить, как хочется, — это ясно, — начал гово­рить в нем какой-то угрю­мый, строп­ти­вый голос, — впа­дешь в хаос про­ти­во­ре­чий, кото­рых не рас­пу­тает один чело­ве­че­ский ум, как он ни глу­бок, как ни дер­зок!» Угрю­мый, строп­ти­вый голос… Но ведь и голос сове­сти редко зву­чит медово, и все голоса (и внут­рен­ние в том числе), сове­ту­ю­щие делать по правде Божьей, не часто бывают нам при­ятны из-за стра­стей вла­де­ю­щих нами. «Нельзя жить, как хочется». Ува­же­ния или пре­зре­ния достоин чело­век, что готов поко­риться Божьей воле про­тив своих «хочу». Но ведь эта воля лишь пред­по­ла­га­ема им – да верно. Бед­ный Илья не слы­шал явно Божьего голоса, не успел съез­дит к кому-нибудь, кто слы­шал… Но ведь и все мы здесь, на земле «видим как бы сквозь туск­лое стекло, гада­тельно»[3]. Но повто­ряю – его неча­ян­ное спо­кой­ствие после совер­ше­ния не дока­за­тель­ство, что его догадка о том, как сде­лать верно истинна (правда он все же пошел к Ольге – слаб чело­век)? Но если бы и не так, то все же невоз­можно упрек­нуть Обло­мова в выше­при­ве­ден­ной «лишен­но­сти»!

    Потом он все-таки и молится порой, молится “жарко, усердно”. Ну а то, что он после этого “сдав попе­че­ние о своей уча­сти Небе­сам, делался покоен” — что плохо тут? Что не хри­сти­ан­ского? Помо­лился — и верит, что Бог вон­мет. Ну?

    Потом автор ста­тьи цити­рует: “С пер­вой минуты, когда я сознал себя, я почув­ство­вал, что уже гасну… гас­нул и тра­тил по мелочи жизнь…” И какие же выводы? “Гре­хо­вен… чув­ствует свой грех” А когда Илья гово­рил это, на какую тему? Ну не будем выры­вать из кон­тек­ста, а? А в кон­тек­сте Илья гово­рит, о своей про­шлой жизни в свете. Откуда он и бежал. ” Он не мог слу­шать еже­днев­ных рас­ска­зов о том, как один пере­ме­нил лоша­дей, мебель, а тот — жен­щину… и какие издержки повели за собой перемены…

    Не раз он стра­дал за утра­чен­ное муж­чи­ной досто­ин­ство и честь, пла­кал о гряз­ном паде­нии чужой ему жен­щины, но мол­чал, боясь света.” Да, это плохо, что мол­чал. А осталь­ное? А его моно­лог перед Пен­ки­ным, о любви к ближ­нему — чело­век, в коем не живо хри­сти­ан­ство, не будет этого гово­рить, еван­гель­ским то язы­ком. “А как вы изверг­нете его (пад­шего чело­века) из … мило­сер­дия Божьего?” — ну?

    Нако­нец: на Выборг­ской то чем он вам не уго­дил? Живет чело­век, семья у него (на жен­щине не его сосло­вия — женился же, законно), детей не делит на своих и не своих. В цер­ковь ходит в поло­жен­ное время. Чем он гре­шит? Тор­же­ством, что ушел от бур­ной жизни? Ах, какой грех! Тор­же­ство то об этом, а вовсе не “отказ от покаяния”. 

    Да, Илья “погиб” — в гла­зах Штольца, Ольги, Доб­ро­лю­бова и т. д. и т.п. Ибо выбрал он покой.

    Покой ему дорог. Очень дорог. Однако выхо­дит есть вещи, ради кото­рых он может встать (и он не только может – он встает), лишиться покоя. Или не вещи, а Вещь. Любовь. Он встает перед Пен­ки­ным, говоря о любви к ближ­нему, он встает ради любви к Ольге. Он встает и на молитву (“вста­нет с постели на колени и нач­нет молиться” — шестая глава, пер­вая часть, цити­ро­ва­лась ранее). Да, ради чего-то выс­шего он может встать. Итак: если бы надо было встать и пойти ради… вы пони­ма­ете Чего (даже – ради Кого)? Если ОН — позо­вет, ведь никто не пытался воз­ро­дить Обло­мова с духов­ной сто­роны, если Бог, или кто-то от Него — позо­вет, Илья пой­дет, пой­дет. Натяжка – ска­жете вы. Но и сам Гон­ча­ров писал о нем: «Герой, может быть, непо­лон: недо­стает той или дру­гой сто­роны, не доска­зано, не выра­жено мно­гое: но я и с этой сто­роны успо­ко­ился: а чита­тель на что? Разве он олух какой-нибудь, что вооб­ра­же­нием не сумеет по дан­ной авто­ром идее допол­нить осталь­ное? Разве Печо­рины, Оне­гины, Бель­товы etc. etc. доска­заны до мело­чей? Задача автора — гос­под­ству­ю­щий эле­мент харак­тера, а осталь­ное — дело чита­теля.» Вот я и доска­зы­ваю. Это назы­ва­ется экс­тра­по­ля­ция – про­гно­зи­ро­ва­ние по име­ю­щимся дан­ным. Если Обло­мов может встать ради любви к зем­ной жен­щине, ради про­по­веди любви к ближ­нему, то неужели он не вста­нет ради Того, Кто есть Любовь?

    А покуда он может встать ради этого – о какой духов­ной и душев­ной гибели речь?

    [1] Здесь и далее Ильин цити­ру­ется по книге «Гон­ча­ров в кри­тике рус­ского зарубежья»

    [2] Николь­ский. «Рус­ский чело­век в деле и недеянии»

    [3] 1 Посл. к Корин­фя­нам. 13:12

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки