Обыкновенная история — Гончаров И.А.

Обыкновенная история — Гончаров И.А.

(12 голосов3.9 из 5)

Часть первая

I

Одна­жды летом, в деревне Гра­чах, у небо­га­той поме­щицы Анны Пав­ловны Аду­е­вой, все в доме под­ня­лись с рас­све­том, начи­ная с хозяйки до цеп­ной собаки Барбоса.

Только един­ствен­ный сын Анны Пав­ловны, Алек­сандр Федо­рыч, спал, как сле­дует спать два­дца­ти­лет­нему юноше, бога­тыр­ским сном; а в доме все суе­ти­лись и хло­по­тали. Люди ходили на цыпоч­ках и гово­рили шепо­том, чтобы не раз­бу­дить моло­дого барина. Чуть кто-нибудь стук­нет, громко заго­во­рит, сей­час, как раз­дра­жен­ная львица, явля­лась Анна Пав­ловна и нака­зы­вала неосто­рож­ного стро­гим выго­во­ром, обид­ным про­зви­щем, а ино­гда, по мере гнева и сил своих, и толчком.

На кухне стря­пали в трое рук, как будто на деся­те­рых, хотя все гос­под­ское семей­ство только и состо­яло, что из Анны Пав­ловны да Алек­сандра Федо­рыча. В сарае выти­рали и под­ма­зы­вали повозку. Все были заняты и рабо­тали до поту лица. Бар­бос только ничего не делал, но и тот по-сво­ему при­ни­мал уча­стие в общем дви­же­нии. Когда мимо его про­хо­дил лакей, кучер или шмы­гала девка, он махал хво­стом и тща­тельно обню­хи­вал про­хо­дя­щего, а сам гла­зами, кажется, спра­ши­вал: «Ска­жут ли мне, нако­нец, что у нас сего­дня за суматоха?»

А сума­тоха была оттого, что Анна Пав­ловна отпус­кала сына в Петер­бург на службу, или, как она гово­рила, людей посмот­реть и себя пока­зать. Убий­ствен­ный для нее день! От этого она такая груст­ная и рас­стро­ен­ная. Часто, в хло­по­тах, она откроет рот, чтоб при­ка­зать что-нибудь, и вдруг оста­но­вится на полу­слове, голос ей изме­нит, она отвер­нется в сто­рону и обо­трет, если успеет, слезу, а не успеет, так уро­нит ее в чемо­дан, в кото­рый сама укла­ды­вала Сашень­кино белье. Слезы давно кипят у ней в сердце; они под­сту­пили к горлу, давят грудь и готовы брыз­нуть в три ручья; но она как будто берегла их на про­ща­нье и изредка тра­тила по капельке.

Не одна она опла­ки­вала раз­луку: сильно горе­вал тоже камер­ди­нер Сашеньки, Евсей. Он отправ­лялся с бари­ном в Петер­бург, поки­дал самый теп­лый угол в дому, за лежан­кой, в ком­нате Агра­фены, пер­вого мини­стра в хозяй­стве Анны Пав­ловны и – что всего важ­нее для Евсея – пер­вой ее ключницы.

За лежан­кой только и было места, чтоб поста­вить два стула и стол, на кото­ром гото­вился чай, кофе, закуска. Евсей прочно зани­мал место и за печ­кой и в сердце Агра­фены. На дру­гом стуле засе­дала она сама.

Исто­рия об Агра­фене и Евсее была уж ста­рая исто­рия в доме. О ней, как обо всем на свете, пого­во­рили, позло­сло­вили их обоих, а потом, так же как и обо всем, замол­чали. Сама барыня при­выкла видеть их вме­сте, и они бла­жен­ство­вали целые десять лет. Мно­гие ли в итоге годов своей жизни нач­тут десять счаст­ли­вых? Зато вот настал и миг утраты! Про­щай, теп­лый угол, про­щай, Агра­фена Ива­новна, про­щай, игра в дураки, и кофе, и водка, и наливка – все прощай!

Евсей сидел молча и сильно взды­хал. Агра­фена, насу­пясь, суе­ти­лась по хозяй­ству. У ней горе выра­жа­лось по-сво­ему. Она в тот день с оже­сто­че­нием раз­лила чай и вме­сто того, чтоб первую чашку креп­кого чаю подать, по обык­но­ве­нию, барыне, выплес­нула его вон: «никому, дескать, не доста­вайся», и твердо пере­несла выго­вор. Кофе у ней пере­ки­пел, сливки под­го­рели, чашки вали­лись из рук. Она не поста­вит под­носа на стол, а бряк­нет; не отво­рит шкафа и двери, а хлоп­нет. Но она не пла­кала, а сер­ди­лась на все и на всех. Впро­чем, это вообще было глав­ною чер­тою в ее харак­тере. Она нико­гда не была довольна; все не по ней; все­гда вор­чала, жало­ва­лась. Но в эту роко­вую для нее минуту харак­тер ее обна­ру­жи­вался во всем своем пафосе. Пуще всего, кажется, она сер­ди­лась на Евсея.

– Агра­фена Ива­новна!.. – ска­зал он жалобно и нежно, что не совсем шло к его длин­ной и плот­ной фигуре.

– Ну, что ты, разиня, тут рас­селся? – отве­чала она, как будто он в пер­вый раз тут сидел. – Пусти прочь: надо поло­тенце достать.

– Эх, Агра­фена Ива­новна!.. – повто­рил он лениво, взды­хая и под­ни­ма­ясь со стула и тот­час опять опус­ка­ясь, когда она взяла полотенце.

– Только хны­чет! Вот пострел навя­зался! Что это за нака­за­ние, Гос­поди! и не отвяжется!

И она со зво­ном уро­нила ложку в полос­ка­тель­ную чашку.

– Агра­фена! – раз­да­лось вдруг из дру­гой ком­наты, – ты никак с ума сошла! разве не зна­ешь, что Сашенька почи­вает? Подра­лась, что ли, с своим воз­люб­лен­ным на прощанье?

– Не поше­ве­лись для тебя, сиди, как мерт­вая! – про­ши­пела по-зме­и­ному Агра­фена, выти­рая чашку обе­ими руками, как будто хотела изло­мать ее в куски.

– Про­щайте, про­щайте! – с гро­мад­ней­шим вздо­хом ска­зал Евсей, – послед­ний денек, Агра­фена Ивановна!

– И слава Богу! пусть уне­сут вас черти отсюда: про­стор­нее будет. Да пусти прочь, негде сту­пить: про­тя­нул ноги-то!

Он тро­нул было ее за плечо – как она ему отве­тила! Он опять вздох­нул, но с места не дви­гался; да напрасно и дви­нулся бы: Агра­фене этого не хоте­лось. Евсей знал это и не смущался.

– Кто-то сядет на мое место? – про­мол­вил он, все со вздохом.

– Леший! – отры­ви­сто отве­чала она.

– Дай-то Бог! лишь бы не Прошка. А кто-то в дураки с вами ста­нет играть?

– Ну хоть бы и Прошка, так что ж за беда? – со зло­стью заме­тила она. Евсей встал.

– Вы не играйте с Прош­кой, ей-богу, не играйте! – ска­зал он с бес­по­кой­ством и почти с угрозой.

– А кто мне запре­тит? ты, что ли, обра­зина этакая?

– Матушка, Агра­фена Ива­новна! – начал он умо­ля­ю­щим голо­сом, обняв ее за талию, ска­зал бы я, если б у ней был хоть малей­ший намек на талию.

Она отве­чала на объ­я­тие лок­тем в грудь.

– Матушка, Агра­фена Ива­новна! – повто­рил он, – будет ли Прошка любить вас так, как я? Погля­дите, какой он озор­ник: ни одной жен­щине про­ходу не даст. А я‑то! э‑эх! Вы у меня, что синь-порох в глазу! Если б не бар­ская воля, так… эх!..

Он при этом кряк­нул и мах­нул рукой. Агра­фена не выдер­жала: и у ней, нако­нец, горе обна­ру­жи­лось в слезах.

– Да отста­нешь ли ты от меня, ока­ян­ный? – гово­рила она плача, – что мелешь, дура­лей! Свя­жусь я с Прош­кой! разве не видишь сам, что от него пут­ного слова не добьешься? только и знает, что лезет с ручищами…

– И к вам лез? Ах, мер­за­вец! А вы, небось, не ска­жете! Я бы его…

– Полезь-ка, так узнает! Разве нет в дворне жен­ского пола, кроме меня? С Прош­кой свя­жусь! вишь, что выду­мал! Подле него и сидеть-то тошно – сви­нья сви­ньей! Он, того и гляди, норо­вит уда­рить чело­века или сожрать что-нибудь бар­ское из-под рук – и не увидишь.

Стр. 1 из 90 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

1 Комментарий

  • Дмит­рий Чурсин, 08.10.2019

    Самое страш­ное в этом романе — это его назва­ние. То есть то, что про­изо­шло с глав­ным героем на стра­ни­цах книги — это ОБЫКНОВЕННАЯ исто­рия, самое обыч­ное дело, кото­рое про­ис­хо­дит сплошь и рядом… 

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки