Обрыв — Гончаров И.А.

Обрыв — Гончаров И.А.

(13 голосов4.1 из 5)

Часть первая

I

Два гос­по­дина сидели в небрежно убран­ной квар­тире в Петер­бурге, на одной из боль­ших улиц. Одному было около трид­цати пяти, а дру­гому около сорока пяти лет.

Пер­вый был Борис Пав­ло­вич Рай­ский, вто­рой — Иван Ива­но­вич Аянов.

У Бориса Пав­ло­вича была живая, чрез­вы­чайно подвиж­ная физио­но­мия. С пер­вого взгляда он казался моложе своих лет: боль­шой белый лоб бли­стал све­же­стью, глаза меня­лись, то заго­ра­лись мыс­лию, чув­ством, весе­ло­стью, то заду­мы­ва­лись меч­та­тельно, и тогда каза­лись моло­дыми, почти юно­ше­скими. Ино­гда же смот­рели они зрело, устало, скучно и обли­чали воз­раст сво­его хозя­ина. Около глаз соби­ра­лись даже две-три лег­кие мор­щины, эти неиз­гла­ди­мые знаки вре­мени и опыта. Глад­кие чер­ные волосы падали на заты­лок и на уши, а в вис­ках сереб­ри­лось несколько белых волос. Щеки, так же как и лоб, около глаз и рта сохра­нили еще моло­дые цвета, но у вис­ков и около под­бо­родка цвет был изжелта-смугловатый.

Вообще легко можно было уга­дать по лицу ту пору жизни, когда совер­ши­лась уже борьба моло­до­сти со зре­ло­стью, когда чело­век пере­шел на вто­рую поло­вину жизни, когда каж­дый про­жи­той опыт, чув­ство, болезнь остав­ляют след. Только рот его сохра­нял, в неуло­ви­мой игре тон­ких губ и в улыбке, моло­дое, све­жее, ино­гда почти дет­ское выражение.

Рай­ский одет был в домаш­нее серень­кое пальто, сидел с ногами на диване.

Иван Ива­но­вич был, напро­тив, в чер­ном фраке. Белые пер­чатки и шляпа лежали около него на столе. У него лицо отли­ча­лось спо­кой­ствием или, ско­рее, рав­но­душ­ным ожи­да­нием ко всему, что может около него происходить.

Смыш­ле­ный взгляд, неглу­пые губы, смугло-жел­то­ва­тый цвет лица, кра­сиво под­стри­жен­ные, с силь­ной про­се­дью, волосы на голове и бакен­бар­дах, уме­рен­ные дви­же­ния, сдер­жан­ная речь и без­уко­риз­нен­ный костюм — вот его наруж­ный портрет.

На лице его можно было про­честь покой­ную уве­рен­ность в себе и пони­ма­ние дру­гих, выгля­ды­вав­шие из глаз. «Пожил чело­век, знает жизнь и людей», — ска­жет о нем наблю­да­тель, и если не отне­сет его к раз­ряду осо­бен­ных, выс­ших натур, то еще менее к раз­ряду натур наивных.

Это был пред­ста­ви­тель боль­шин­ства уро­жен­цев уни­вер­саль­ного Петер­бурга и вме­сте то, что назы­вают свет­ским чело­ве­ком. Он при­над­ле­жал Петер­бургу и свету, и его трудно было бы пред­ста­вить себе где-нибудь в дру­гом городе, кроме Петер­бурга, и в дру­гой сфере, кроме света, то есть извест­ного выс­шего слоя петер­бург­ского насе­ле­ния; хотя у него есть и служба, и свои дела, но его чаще всего встре­ча­ешь в боль­шей части гости­ных, утром — с визи­тами, на обе­дах, на вече­рах: на послед­них все­гда за кар­тами. Он — так себе: ни харак­тер, ни бес­ха­рак­тер­ность, ни зна­ние, ни неве­же­ство, ни убеж­де­ние, ни скептицизм.

Незна­ние или отсут­ствие убеж­де­ния обле­чено у него в форму какого-то лег­кого, поверх­ност­ного все­о­т­ри­ца­ния: он отно­сился ко всему небрежно, ни перед чем искренне не скло­ня­ясь, ничему глу­боко не веря и ни к чему осо­бенно не при­стра­ща­ясь. Немного насмеш­лив, скеп­ти­чен, рав­но­ду­шен и ровен в сно­ше­ниях со всеми, не даря никого посто­ян­ной и глу­бо­кой друж­бой, но и не пре­сле­дуя никого настой­чи­вой враждой.

Он родился, учился, вырос и дожил до ста­ро­сти в Петер­бурге, не выез­жая далее Лахты и Ора­ниен­ба­ума с одной, Ток­сова и Сред­ней Рогатки с дру­гой сто­роны. От этого в нем отра­жа­лись, как солнце в капле, весь петер­бург­ский мир, вся петер­бург­ская прак­тич­ность, нравы, тон, при­рода, служба — эта вто­рая петер­бург­ская при­рода, и более ничего.

На вся­кую дру­гую жизнь у него не было ника­кого взгляда, ника­ких поня­тий, кроме тех, какие дают свои и ино­стран­ные газеты. Петер­бург­ские стра­сти, петер­бург­ский взгляд, петер­бург­ский годо­вой оби­ход поро­ков и доб­ро­де­те­лей, мыс­лей, дел, поли­тики и даже, пожа­луй, поэ­зии — вот где вра­ща­лась жизнь его, и он не поры­вался из этого круга, находя в нем пол­ное до рос­коши удо­вле­тво­ре­ние своей натуре.

Он рав­но­душно смот­рел сорок лет сряду, как с каж­дой вес­ной отплы­вали за гра­ницу бит­ком наби­тые паро­ходы, уез­жали внутрь Рос­сии дили­жансы, впо­след­ствии вагоны; как дви­га­лись толпы людей «с наив­ным настро­е­нием» дышать дру­гим воз­ду­хом, осве­жаться, искать впе­чат­ле­ний и развлечений.

Нико­гда не чув­ство­вал он подоб­ной потреб­но­сти, да и в дру­гих не при­зна­вал ее, а гля­дел на них, на этих дру­гих, покойно, рав­но­душно, с весьма при­лич­ным выра­же­нием в лице и взгля­дом, гово­рив­шим: «Пусть-де их себе, а я не поеду».

Он гово­рил про­сто, сво­бодно пере­ходя от пред­мета к пред­мету, все­гда знал обо всем, что дела­ется в мире, в свете и в городе; сле­дил за подроб­но­стями войны, если была война, узна­вал рав­но­душно о пере­мене англий­ского или фран­цуз­ского мини­стер­ства, читал послед­нюю речь в пар­ла­менте и во фран­цуз­ской палате депу­та­тов, все­гда знал о новой пиесе и о том, кого заре­зали ночью на Выборг­ской сто­роне. Знал гене­а­ло­гию, состо­я­ние дел и име­ний и скан­да­лёз­ную хро­нику каж­дого боль­шого дома сто­лицы; знал вся­кую минуту, что дела­ется в адми­ни­стра­ции, о пере­ме­нах, повы­ше­ниях, награ­дах, — знал и сплетни город­ские — сло­вом, знал хорошо свой мир.

Утро ухо­дило у него на мыка­нье по свету, то есть по гости­ным, отча­сти на дела и службу, вечер нередко он начи­нал спек­так­лем, а кон­чал все­гда кар­тами в Англий­ском клубе или у зна­ко­мых, а зна­комы ему были все.

В карты играл он без ошибки и имел репу­та­цию при­ят­ного игрока, потому что был снис­хо­ди­те­лен к ошиб­кам дру­гих, нико­гда не сер­дился, а гля­дел на ошибку с таким же при­ли­чием, как на отлич­ный ход. Потом он играл и по боль­шой, и по малень­кой, и с круп­ными игро­ками, и с каприз­ными дамами.

Стро­е­вую службу он про­шел хорошо, про­терши лямку около пят­на­дцати лет в кан­це­ля­риях, в долж­но­стях испол­ни­теля чужих про­ек­тов. Он тонко уга­ды­вал мысль началь­ника, раз­де­лял его взгляд на дело и ловко изла­гал на бумаге раз­ные про­екты. Менялся началь­ник, а с ним и взгляд, и про­ект: Аянов рабо­тал так же умно и ловко и с новым началь­ни­ком, над новым про­ек­том — и доклад­ные записки его нра­ви­лись всем мини­страм, при кото­рых он служил.

Стр. 1 из 227 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки