Глава 10
Однажды я обмолвился неосторожной фразой: «я все могу», имея в виду свою работу, профессию. Мне кажется — но, может быть, и ошибаюсь, — что я и сейчас все могу; просто я воспринимаю себя таким, каким был до болезни. Скажем точнее: ощущаю, чувствую, что все могу, но не совсем уверен, так ли это. Когда начну работать, может оказаться, что и не могу. Боюсь, сейчас не удастся доказать новую теорему, что раньше мне было легко, но это опасение человека, который пока ни к чему не приступал.
Моя преподавательская деятельность на физтехе прервалась с началом болезни, я перестал читать свои курсы, но прошло это нормально и как-то незаметно для меня, потому что начались разные реорганизации, и в результате мой курс можно было и не читать или читать по-другому и другим людям. Уступил свое место не потому, что мне наскучило заниматься этим делом, просто хотелось, чтобы другие преподаватели могли получать необходимую нагрузку. Я люблю преподавать, как выяснилось за много лет моей деятельности, но не как профессионал — каждый день по нескольку пар, — а часа два в неделю, тогда меня это даже увлекает. Думаю, мне было бы интересно читать лекции на любую тему — важно, чтобы меня слушали, — хотя читал я их по темам, которые, естественно, знаю. Мне нравится не что, а именно сам процесс, приятно взаимодействие с аудиторией, которую, пожалуй, я чувствую хорошо.
Началось это много лет назад, когда я еще студентом зарабатывая где и как только мог, в том числе и лекциями по противовоздушной обороне. У меня были для этого и формальные основания, и необходимые документы, я читал курс, принимая экзамены даже в Ленинградской хореографическом училище имени А.Я. Вагановой, и экзамен по ПВО мне сдавала Галина Сергеевна Уланова! Так что некоторым образом я причастен к русскому балету.
Потом, как я уже упоминал, была преподавательская работа в Нижнетагильском индустриальном институте, где я окончательно убедился, что люблю это дело, но в разумных дозах. Позже преподавал в Московской университете и на физтехе, когда он выделился в самостоятельный институт. Лекции по моей специальности, то есть курсы узконаправленные, думаю, мало кого интересовали со стороны, кроме, конечно, студентов, которым я преподавал, — ну кто побежит на лекцию по динамике космического полета? Самое интересное, что в это же время на физтехе я читал курс из десяти лекций под названием «Иконы». Их приезжали послушать в Долгопрудный даже из Москвы, потому что тогда, в эпоху атеизма, я рассказывал о том, за что нормальные атеисты меня бы «застрелили». А на физтехе улыбаясь говорили, что я веду атеистическую пропаганду. Там работали умные люди, все понимающие, но, чтобы не насторожились в партийных инстанциях, они делали вид, что идет разъяснение атеистических идей для широких масс — так и записывали в соответствующих отчетах.
Несколько отклоняясь от основной нити своего повествования, замечу, что все чаще люди задумываются: не назрел ли синтез двух систем познания, религиозной и научной? Хотя я не стал бы разделять религиозное и научное мировоззрения, а взял бы шире — логическое, в том числе и научное, и внелогическое, куда входит не только религия, но и искусство: разные грани мировоззрения. Если рассуждать грубо, очень грубо, то можно сказать, что они не зависят друг от друга. Одна половина мозга занимается логической частью познания, другая — внелогической. Это даже в какой-то мере разделено физиологически, на левое и правое полушария. Одно отвечает за логические знания, в том числе за науку, и речь, и так далее, другое занимается внелогическим познанием мира, там сосредоточены чувство красоты, поэзия, религия… Это очень грубая схема. Мне не хотелось бы так препарировать человека: вот левое, вот правое, и они совершенно не связаны. На самом деле человек — это некое единство, и ему свойственно целостное понимание мира. Обе части одинаково важны, одинаково, если можно так выразиться, дополняют друг друга.
Размышлениями над «геном религиозности» я занялся лет десять-пятнадцать тому назад, поскольку был явным антиатеистом, имея в виду атеизм советского типа, и проповедовал православную религию, что в те времена считалось несусветной наглостью. Мои лекции старались послушать не только студенты, что вполне естественно, но и преподаватели, и люди, близко связанные с искусством и православием. Аудитория заполнялась настолько, что многие сидели на лестницах и ступеньках.
Не знаю, владею ли я необходимый даром, чтобы держать в напряжении подобную разношерстную публику, но очевидцы утверждали, что было интересно всем. Без ложной скромности скажу, что могу построить лекцию без всякого занудства, свободно, импровизированно, без конспектов и шпаргалок, и в той стилистике, которая близка молодежи. Это были не сухие тезисы важного академика, выставляющего свое «я», а информация их ровесника по системе мышления, своего в доску, как бы выразились студенты, который читает понятно и на грани дозволенного риска для того времени. Иконы и как их понимать или рассуждения о «гене религиозности» в семидесятые годы, да и позже, были темой опасной, запрещенной, поэтому и приходило много народу. Сама лекция занимала час-полтора, а потом задавали уйму вопросов, иногда ответы на них занимали такое же время, что и сама лекция.
Работая в фирме Королева, я, конечно, не мог говорить каждому встречному-поперечному, что с отношением к религии у нас не все в порядке, но в тот момент уже все-таки стал «открываться», и это сходило мне с рук благодаря своеобразной форме изложения. Разумеется, приходилось прибегать к эзопову языку, но помню, что после моих лекций ко мне пришел один коллега и заявил: «Я решил креститься!» Он таким образом пошутил, давая мне понять, что направленность моих рассуждений ведет его прямиком в церковь.
Кое-какие лекции я читал и на фирме, но основной цикл, как я уже сказал, был прочитай в Долгопрудном, на физтехе. Я испытывал внутреннее давление, потребность в этой работе: во-первых, мне нравился сам процесс преподавания, я не сопротивлялся, а даже радовался возможности высказаться; а во-вторых, почему, собственно, мне не высказать то, что я на самом деле думаю? Я обратил внимание, что мнение одного человека всегда интересно другим людям, пусть даже они с ним и не согласны; важно, чтобы это было мнение не дилетанта.
Почему, спрашивается, в Долгопрудный из Москвы приезжали совершенно незнакомые мне люди, и я с удивлением наблюдал, как после лекции они бегут на электричку в Москву; значит, они специально ехали за город, чтобы меня послушать, причем ездили регулярно, ведь после цикла «Иконы» я читал лекции и на другие темы. Мне думается, что дело заключалось в подходе: я брал такую тему, которая позволяла мне внутри нее «растекаться мыслию по древу». Например, говоря о богословии и иконопочитании, я читал соответствующие разделы курса как верующий верующим, а не как лектор слушателям. Это оттенки, но они имеют очень важное значение. У меня была внутренняя потребность высказаться, у аудитории была внутренняя потребность услышать что-то, подтверждающее ее догадки.
Читал я по возможности нейтрально, чтобы неверующие понимали мои лекции как изложение некоторых необычных теорий, а верующие не испытывали ни в какой момент отрицательных эмоций. И хотя я начал с икон, естественно, все сводилось к богословию. Это не значит, что я пытался, например, комментировать Евангелие от Матфея, и не потому, что мне этого не хотелось, а потому, что его столько раз комментировали и столько раз анализировали с разных точек зрения, что добавить мне было нечего. А если нечего добавить, к чему понапрасну пыхтеть? Я знал, что Евангелие уже комментировали такие люди, что не мне лезть в это дело с моими жалкими познаниями в этой области.
Самое смешное, что один корреспондент как-то спросил меня, не боялся ли я, в некотором смысле религиозный человек, запускать космические приборы «туда», к Богу, как он выразился. Нет, не боялся. Потому что Бог не «там»; с точки зрения геометрии, математики считается, что Бог находится в четвертом измерении. У нас три измерения: вперед—назад, влево-вправо, и вверх—вниз, не так ли? Но, видимо, существует четвертое измерение, перпендикулярное к ним, которое представить себе нельзя, но если его ввести — а это единственный выход, — тогда все объясняется очень просто и хорошо.
В семидесятые годы мы с женой часто ездили по стране, посещали храмы, особенно в отпускное время. Однажды в Волоколамске к нам подошел священник, желая что-то объяснить. Он очень удивился, когда я ему сказал, что в иконостасе у них непорядок, что эта икона должна быть в этом ряду, а та — в том, поэтому надо поправить. Если уж я чем-нибудь интересуюсь, то дохожу до самой сути, читаю все, что по данному вопросу можно достать, а в то время я получал литературу в Духовной академии, работая над книгами, посвященными иконам. Не вижу в этом ничего особенного, потому что так работая всю жизнь, и то, чем я занимался всю жизнь, состоялось, конечно, с некоторыми оговорками. В принципе состоялось. Потому что, как я уже говорил, мне редкостно везло в жизни. Повезло и в науке, и в преподавательской деятельности. Это большое везение — передавать кому-то свои знания. Тем более в России, где система образования много выше, чем в других странах, на несколько голов выше…
В свое время на Западе педагоги поддались влиянию модной в первой четверти или в первой половине XX века идеи о том, что должно происходить саморазвитие ребенка, ему не надо мешать в этом процессе, все должно идти самотеком. В какой-то малой мере это правильно, но в основном — глупость.
Детей, конечно, надо «натаскивать»; кто же из них, к примеру, будет по своей воле учить таблицу умножения? Ребенку это в голову не придет! Думаю, что разные системы образования отличаются друг от друга тем, в каком процентной соотношении находится та самая «палка», которая заставляет учиться, и желание ребенка или обучаемого любого возраста постигнуть что-то сознательно. По своему многолетнему педагогическому опыту могу сказать, что «палка», конечно, важнее, и для меня это совершенно очевидно. Надо заставлять учиться, потому что получая в конце концов удовольствие, скажем, от игры на пианино, нужно до этого многие годы играть гаммы. Да, гаммы — ужасное занудство, я их сам долбил в детстве, и признаюсь, что это мука. Но если я не выучился игре на фортепьяно по-настоящему, то потому, что не ставил перед собой такой задачи. Рихтер начиная с тех же самых гамм и, в отличие от меня, стал пианистом мирового класса. Точно так же обстоит дело и в науке, и в искусстве, везде, где надо проходить школу. И в этом смысле наша школа лучше, чем школа на Западе, потому что она… отсталая, как ни парадоксально это звучит, потому что она держится за XIX, а не за XX век, в ней сохранилась педагогическая методика XIX века.
В XX веке появилось много «умных» людей — я, разумеется, не считаю их умными, поэтому беру это слово в кавычки, — которые любили разглагольствовать, проповедуя идею свободного, без принуждения, развития ребенка. В результате эта тенденция привела к резкому ухудшению образования на Западе. Ребенок не будет учить что-то сам, зачем ему это надо, тем более если перед ним сложные, недоступные его уму вещи! Идея современной западной педагогики о естественном ненасильственной пути, может быть, и прекрасна, но достигает мизерного результата. Таково мое впечатление, основанное на фактах.
В свое время моя внучка училась в Германии, и мне было интересно узнавать от нее, что же происходит в немецкой школе, в нормальной учебной заведении, где она занималась в течение целого месяца. Поскольку внучка свободно владеет языком, ей оказалось нетрудно вписаться в процесс, и я имел возможность наблюдать его со стороны и изнутри. Оказалось, что более убогого учреждения, чем немецкая школа, представить себе невозможно, внучка была в ужасе, говорила, что одноклассники — тупицы, ничего не знают! И учитель считал, что она несравнимо переросла по знаниям тот класс, в который попала соответственно своему возрасту, и говорил ей: «Тебе надо бы перейти в старший класс, там могут быть ученики на твоем уровне».
Должен отметить, что система образованна XIX века сохранилась у нас то ли по недосмотру наших начальников, то ли еще по какой причине, но, к счастью, сохранилась! И не дай Бог, какой-нибудь начальник очнется и примется перестраивать ее на американский лад, тем более что в начальники, как уже неоднократно говорилось, идут в основной пустозвоны.
Наша система образования своеобычна, практически никому не подражала, хотя в силу обстоятельств кое в чем опиралась на немецкую систему — заседания Академии наук и преподавание в университете во времена Ломоносова и позже шли на немецком языке. Помните пушкинские строки: «…Владимир Ленской, с душою прямо геттингенской»? Все пошло со времен Петра I, мы сохранили старую школу, а немцы в начале XX века у себя все переделали. В этом они бестолочь хуже нас, значительно хуже. Мы все это, образно говоря, посыпали солью, заквасили на традиционно русский манер, а немцы стали переделывать в соответствии с новыми веяниями. Ну и допрыгались. Образовательный уровень немецких школьников и студентов несравнимо ниже, чем у российских, даже в столь тяжелое для нас время. Тяжелое, разумеется, и для системы образования. Уровень образования у нас и, условно говоря, в Германии, но я могу назвать и Америку, и другие страны, несмотря ни на что, сильно отличается в нашу пользу. Больше всего на свете боюсь, что какой-нибудь безмозглый функционер — а таких в правительстве пруд пруди! — решит провести реформу, чтобы было у нас так же, как в Германии, в Англии или в Америке. Хуже ничего не придумаешь. Уже появились частные гимназии, колледжи, лицеи, но их посещает незначительная часть обучающихся, основная масса продолжает учиться в школах старого образца, и это очень хорошо. Допускаю, что частные учебные заведения соответствуют общей норме, которая существует у нас много лет: что должен знать школьник по окончании среднего образования. То есть определенные общие нормы все равно будут соблюдаться, и избави нас Бог от всяких экспериментов и перемен, они уже были — и бригадный метод, и дальтон-план… По этому поводу был даже написан фельетон, не помню, то ли Ильфом и Петровым, то ли братьями Тур, получивший большую известность. Папа спрашивает сына: «Ну, чем вы занимались в школе?» — «Мы боролись», — отвечает сын. — «A-а, мы тоже в свое время боролись, знаешь, что такое «двойной нельсон» или бросок через спину?» — «Нет. Мы боролись по-другому». — «А как?» — «Мы боролись с „семеновщиной“» (условно). — «Что это такое — „семеновщина“?» — «Один ученик нашего класса, по фамилии Семенов, допустил ошибки в толковании письма аграриев-марксистов, мы его прорабатывали»… Представляете? Так было на самом деле! Хорошо, что это прошло и мы вовремя одумались.
До революции в России существовали и классические гимназии, и реальные училища, и частные гимназии. Они вносили что-то дополнительное в общую систему образования, и такая дифференциация отчасти была правильной. Классическая гимназия со временем отмерла, а реальное училище осталось. Тогда учащиеся даже ходили в разных формах, гимназисты носили фуражки с белыми, реалисты — с желтыми околышами. Самих гимназистов я, конечно, не помню, но вот фуражки застал, их еще донашивали при мне, поэтому и запомнилось, чем отличались «классики» от «реалистов». А вообще-то классическая гимназия отличалась от реального училища тем, что в ней мало внимания уделяли физике и математике, а делали акцент на изучение латинского и древнегреческого языков. Ну кому это, честно говоря, нужно? Поэтому реальное обучение имело перспективу: там ведущими предметами были физика и математика, а не углубленное изучение литературы, истории. Закон Божий преподавали и в реальном училище, и в классической гимназии, но последняя опять-таки делала упор на изучение латыни, древнегреческого языка, классиков древности, что само по себе было очень интересно: почему бы, собственно, не читать в подлиннике Гомера? Воспитанный человек должен был уметь процитировать в обществе «из Энеиды два стиха» и «в конце письма поставить vale…», то есть показать широкие гуманитарные знания.
Поскольку в реальных училищах изучали нужные для жизни предметы, физику и математику, после революции классическое образование сошло на нет. Кому нужна латынь, если для поступления в высшее техническое учебное заведение надо знать математику? Шел естественный процесс, и школьная реформа, которую провели у нас после революции, была оправданной. Она ничего не испортила в методике преподавания XIX века, которая, повторяю, была очень успешной, но немного изменила тематику, то есть убрала латынь и греческий, а основной упор сделала на математику, физику, химию. Латынь и древнегреческий остались в университетах, на филологическом, историческом и юридическом факультетах, там, где эти предметы нужны для профессионального образования, для изучения языкознания, литературы, истории, права. Специалистам, конечно, нужна латынь, но инженеру она вряд ли понадобится, если только он сам ею не заинтересуется. А так как большинство заканчивающих высшие учебные заведения все-таки получали техническую профессию, то на первый план вышли точные науки.
У нас сейчас пытаются опять ввести в школах латынь и древнегреческий, то есть вернуться как бы к началу века, но я думаю, вряд ли получится. Хотя в специальных школах их будут преподавать для тех, кто хочет образовываться по этой части. И выпустят человека, образованного гуманитарно, но ужасающего неуча в области физики, математики, химии, что, вообще говоря, не очень соответствует современный понятиям о гармонически развитой личности.
«Ничего чрезмерного», — сказал когда-то Солон, афинский архонт, причисленный к семи греческим мудрецам. Это изречение увековечено даже на каком-то камне. В любом увлечении есть нормальная и ненормальная сторона, и, чтобы человек развивался гармонично, многогранно, надо учитывать соотношение его знаний, занятий, пристрастий. Скажем, в увлечении компьютером, который сейчас стал заурядный настольным прибором, я вижу некую опасность, оно затягивает, как алкоголь, человек переходит границу разумного, заигрывается настолько, что аппарат начинает заменять ему все: полезное изобретение оборачивается против изобретателя. Конечно, компьютер увеличивает силу мозга, как рычаг увеличивает силу руки, то есть при его помощи можно сделать то, на что потребовались бы годы или десятки, сотни лет умственной работы. Если ответ нужно иметь к утру, а считать приходится пять суток, то в таких случаях работа руками бессмысленна, необходим компьютер — он сделает все за пятнадцать минут.
Многие, особенно молодые люди, восхищенные перспективой, которая открывается с использованием компьютера и резко увеличивает их собственные возможности, увлекаются им больше, чем следует. Человек перестает быть человеком и становится придатком машины, а ведь он должен развиваться гармонично.
Беспрестанное сидение за компьютером оглупляет детей, они перестают читать, дышать свежим воздухом, заниматься спортом. Такая тяга к компьютеру есть и в моем внуке, которому мы не позволяем много сидеть за ним — это увлечение перегружает мозг, портит глаза, в ребенке исчезает нечто детское, естественное для его возраста; если бы он занимался конькобежным спортом, то, уставая бегать на коньках, менял бы занятие, садился за книгу, за рисование, а непрерывное занятие одним и тем же опасно, ибо, как сказал Солон, оно чрезмерно.
Среди нашей «элиты» появилась мода посылать своих отпрысков учиться за границу. В Кембридж и Оксфорд, в американские университеты, даже в Сорбонну едут дети и внуки очень богатых новых русских и лиц, руководящих страной. Если, условно говоря, внук Ельцина сейчас учится в Лондоне, умнее он от этого не станет. Просто обзаведется нужными связями для дальнейшей жизни в Англии и вряд ли вернется в Россию. Россия от этого ничего не потеряет, все равно уровень нашей системы образования лучше и выше, чем за границей, хотя и у нас наблюдается тенденция к разрушению того, что уже зарекомендовало себя как лучшее в мире. Не зря же мои студенты, поехавшие на стажировку в Америку и вернувшиеся оттуда через несколько месяцев, признались мне, что им было скучно, ибо их знания оказались гораздо основательнее и глубже, чем у американских студентов. Другое дело, что Запад любыми путями выманивает, в основном, конечно, деньгами, наших молодых специалистов, и многие уезжают, не найдя на родине возможности для плодотворной работы. В качестве розыгрыша мы даже хотели повесить у нас на физтехе шутливый плакат: «Поступайте к нам, мы готовим специалистов для Америки!» Еще одно свидетельство того, что уровень нашего образования, несмотря на все наши беды и безденежье, остается недосягаемый для Запада.
Конечно, уезжая на Запад и работая там, наши талантливые молодые ученые получают средства, новейшую аппаратуру, то есть все условия для работы… Моя сотрудница, сын которой сейчас по контракту работает в Америке, рассказала, что лабораторию возглавляет наш специалист, из двенадцати человек, там работающих, шестеро русские, имеющие соответствующее образование, которое не идет ни в какое сравнение с американский! И вы думаете, там только одна такая лаборатория? Запад активно «вымывает» у нас талантливых молодых людей, в свое время названных мною «витаминным слоем» в науке, — 25—35-летних ученых, которые работают особенно продуктивно, генерируют идеи, непрерывно что-то изобретают, выдумывают, фонтанируют. Они очень высоко ценятся там и совсем не ценятся здесь, хотя образование, научный багаж получили у себя на родине.
Поэтому, говоря о высоком качестве нашего образования, я опираюсь не на эмоции, а на жесткие факты, для нас, к сожалению, весьма позорные: Россия создает и воспитывает кадры, а сама их не использует. Перспективы в этом отношении самые неблагоприятные, потому что пока еще преподают старики — молодежи-то нет, — и когда старики помрут, преподавать у нас будет просто некому. Придут случайные люди, которые поведут учеников неизвестно в каком направлении. Ведь сейчас не престижно быть профессором университета, даже академиком — я имею в виду действительных членов Российской Академии наук, как теперь ее называют, РАН, а не всяких «кошачьих академий». Я говорю «кошачьи академии», потому что у нас сейчас на каждой шагу встречаются подобные «академии», вот я и завел у себя дома такую — коты у меня академики, а я у них президент.
Если углубиться в историю, то когорта «бессмертных», то есть академиков, появилась во Франции во времена Ришелье, и входили в нее в то время сорок человек. Наша Академия наук — бывшая Императорская, бывшая СССР — была создана по желанию Петра I, правда после его смерти. Надо сказать, в российской Академии во все времена, всегда старались выдерживать достойный уровень, чтобы там, по возможности, хотя бы не дураки собирались. Но дуракам-то тоже хочется стать академиками, поэтому, пользуясь нашей нынешней неразберихой, они стали образовывать свои академии на уровне ПТУ, которые я и называю «кошачьими». Энергичные люди, понимающие, что они никогда не будут избраны в Академию из-за недостатка, скажем, серого вещества, изобрели академии естественных наук, академии неестественных наук, академии зоологии, социологии… Таким образом, они как бы все становятся академиками и подписывают документы и письма: «Академик такой-то…», что, мягко выражаясь, вызывает улыбку, поскольку Большая Академия их всерьез не принимает. Академиками могут называться только действительные члены настоящей Академии наук, а «кошачьи» могут именовать себя действительными членами такой-то академии. Им и самим неудобно всерьез называться академиками, но между собой они с удовольствием так друг друга величают, просто сотрясая воздух своим так называемый званием, и даже платят за то, чтобы быть «академиками»! Мы в Академии получаем зарплату, а они платят своим академиям только за то, чтобы прозвучать. Однажды мне радостно сообщили, что я избран членом какой-то «кошачьей академии» и потребовали сто рублей за билет и за вступление. Я, естественно, ничего не заплатил и документов никаких не получил, куда уж яснее, все понятно.
Конечно, можно над этим просто посмеяться, но такие комические ситуации подрывают престиж звания, профессии — ведь иностранцы, к примеру, принимают всерьез подобные титулы, и им в голову не придет, что это не академии, а потемкинские деревни. Сейчас не престижно быть ученым, но престижно зарабатывать большие деньги, разъезжать на «мерседесе», который профессор, работая всю жизнь, никогда купить не сможет. Поэтому молодежь не идет в науку, тем более не хочет заниматься преподавательской деятельностью, ведь учитель — профессия, как правило, семейная, традиционная, и если в провинции от нее деваться некуда, то в крупных городах — Петербурге, Москве — зачем она? Зачем учиться чему-то, зачем учить чему-то, когда и без этого можно прекрасно существовать? Невежество поощряется властями.
И вот самая, можно сказать, уважаемая, почитаемая в России профессия стала терять свою значимость. Наблюдается резкое падение интереса к преподавательской деятельности в школах, в институтах, в университетах. Десять-пятнадцать лет назад (я тогда заведовал кафедрой, сейчас по возрасту не заведую, но остался в советниках при ректоре, то есть по-прежнему имею к этому непосредственное отношение) всегда стояла очередь выпускников института, чтобы остаться при кафедре, как говорили в старину, «для подготовки к профессорскому званию». Ко мне приходили выпускники, просили поддержки, объясняли, почему им необходимо остаться… Сейчас никто не хочет оставаться, потому что видят — денег тут не заработаешь, карьеры не сделаешь. И идут в коммерцию.
Получается, что кроме общественного и социального перелома, кроме перехода из одного тысячелетия в другое, то есть психологического перелома, у нас опять-таки падает качество народа — падает качество тех, кто учит, лечит, изобретает, чинит, двигает вперед науку, культуру, экономику; невольно опускается профессиональная планка целой нации, хотя специально ее никто не опускает, она опускается сама собой. Разумеется, есть причина. Не зря французский философ XVIII века, энциклопедист Гольбах говорил: «Нет более опасного существа, чем делец, вышедший на добычу». А у нас наступило время дельцов, олигархов, которые фактически руководят страной и которых, конечно, нужно гнать — тех, кто держит свои — а на самом деле украденные у народа, страны — деньги в швейцарских банках. Им, озабоченным собственным преуспеянием, абсолютно безразлична судьба нации.
Да, можно сказать, что сейчас нет идеи, поскольку главной стала «идея» заработать. Я всегда говорю, что идеи проверяются очень просто, после чего становится совершенно ясно: где идея и где «идея», поэтому я и беру это слово в кавычки. Выдвигается, к примеру, лозунг: «Давайте все, как один, двинемся туда-то…» И, чтобы принять или не принять эту идею, надо просто себя спросить: «Можно ли за это отдать жизнь?» Если можно, то это — Идея. Если нельзя — не Идея. Наш лозунг «Построим рыночную экономику» — не лозунг, потому что вряд ли кто отдаст жизнь за построение рыночной экономики. А, скажем, за идею «Встанем за великую Россию!» в принципе, понимаете, в принципе можно отдать жизнь. Поэтому «творцы» нашей современной жизни — очень сомнительные вожди, захваченные «идеей» создать рыночную экономику — не понимают, что это не идея, а просто способ осуществления какой-то идеи, а какой — они и сами не знают…
Немногие остаются с Россией в ее самые тяжкие времена. Я имею в виду руководство, окружение, бывшие республики, но не имею в виду народ, народ остается с Россией всегда. С XX веком как бы уходит в прошлое мое поколение, уходит не физически, не биологически, дай нам Бог, как говорится, прожить еще сколько-то лет и посмотреть, что же будет: жизнь интересна, несмотря ни на что, нам показывают такое «кино», которое хочется досмотреть до конца, хотя киномеханик пьян и крутит ленту задом наперед. Тем интереснее понять, что же происходит на самом деле и чего ждать тем, кто будет действовать в будущем тысячелетии.
Для того чтобы давать советы молодежи будущего тысячелетия, надо снова вернуться к своей молодости, вспомнить, что молодые существа сродни животным, которые только что родились, то, что видят с детства, привыкают считать нормальным. Они могут жить в ужасной стране и воспринимать ее ужасные порядки естественно, потому что ничего другого не видели и не способны правильно оценить свою жизнь. И когда люди со стороны, из других краев, говорят: «Как вы можете так жить, у вас нет свободы!» — молодые считают подобные утверждения чепухой, думая, что у них все есть. Надо учитывать, что человеческое существо, вырастая, приспосабливается — и психологически, и физиологически, и как хотите — к плохой пище, к грязной воде, к зараженному воздуху, к постоянному попранию достоинства, подсознательно считая то, к чему они привыкли, нормой!
Я боюсь советовать им что-нибудь, ибо это всегда будут пожелания старика, который судит из времен своей молодости. Один умный английский писатель сказал: «Советы стариков молодым — это не только пустая трата времени, но и дерзость. Каждое поколение считает себя совершенно непохожим на предшествующее, но в конце концов оказывается почти в точности таким же». Да, природа устроила так, что человек только к концу своей жизни может понять и объяснить практически все, но, к сожалению, почти ничего уже не может сделать или сделать очень мало. Но существует и вечная истина, и тут я не скажу ничего нового: они не поверят! Молодежь не верит старикам и делает правильно, потому что только так может развиваться общество. Если бы молодежь верила старикам и следовала их советам, мы бы сейчас жили в средневековье. Не нужно верить старикам и обращать внимание на их советы, это нормально. Таково мое глубокое убеждение. И если меня считают выжившим из ума старый брюзгой, если мне не верят, то пусть не верят, пусть так считают. Сам я считаю себя умным для своего времени, то есть для двадцатых-тридцатых годов уходящего века, времени моей молодости. Мой разум сформировался тогда, и с тех позиций я смотрю на окружающий мир. А сегодняшние молодые люди смотрят на нашу жизнь с позиций девяностых годов, поэтому видят все по-другому, и Бог с ними.
Мне могут возразить, что я не прав, что я вполне современен, может быть, это и так, учитывая мой интеллект и профессию. Но у нынешней молодежи совершенно другие представления обо всем, ей свойственно и стремление к независимости — оно всегда было свойственно молодости, — и к меркантильности — а это уже новое веяние, то, чего не было на заре нашей жизни. Ну что ж, меняются времена, меняются нравы. Каждое молодое поколение по-своему право и не желает прислушиваться к советам предыдущего поколения, которое, с их точки зрения, обо всем судит неправильно. Предыдущее поколение тоже по-своему право, внутренне не принимая установок нынешних молодых людей, потому что в его звездные времена эти установки не считались доброкачественными. Правы и те, и другие, но молодые ближе к реальности.
Если пять-семь лет назад выпускники высших учебных заведений, как я уже говорил, отказавшись от своей профессии, ушли в коммерцию, то сейчас в институтах снова образовался конкурс. Молодые стали понимать, что только одна торговля не удовлетворит полностью их жизненные запросы, поэтому надо получить образование. Но для осознанна этого нужно пройти свою школу ошибок. Они не поверят, если я им скажу: «Не делайте так, потому что я уже на этом обжегся», — и уверенно ответят: «Ты обжегся, а мы не обожжемся». Каждый проходит свою школу ошибок, хотя лично у меня впечатление, что я ошибок не делал и всегда поступал правильно. Конечно, это неправда, конечно, я совершал глупости, как и все, но у меня нет ощущения, что если бы я поступил так, а не иначе, то было бы лучше. Я уже неоднократно упоминал о том, что меня ведет по жизни какая-то Высшая сила, благожелательно ко мне настроенная, и в моей судьбе не было ни одного события, менявшего жизнь к худшему. Даже самые неприятные вещи, которые со мной приключались, вели к удаче. Например, в свое время меня исключали из института, потому что я не был годен к летной службе, это была настоящая трагедия. Сейчас-то я понимаю, что все это мелочи, но тогда, в Ленинграде, страшно переживал — жизнь, казалось, кончена… Но поскольку я учился отлично, то начальство решило, что для статистики меня отчислять невыгодно, так как сразу понизится средний балл успеваемости. Персонально я был им совершенно неинтересен, а вот в качестве среднестатистического показателя необходим. И, несмотря на отчисление, меня оставили: начальник института (тогда были начальники, а не ректоры) посоветовал мне не обращать внимания на это и ходить на занятия. И я ходил, прекрасно учился дальше, и все забыли, что хотели меня отчислить. То, из-за чего меня забраковала комиссия, из-за чего я невыносимо страдал, изменило мою жизнь к лучшему: когда я решил переходить с факультета аэрофотосъемки, который мне очень не нравился, на факультет самолетостроения и у меня ничего не получалось, помогло мне именно то, что я был забракован комиссией как негодный к летной службе. Очень высокий начальник затребовал мое личное дело и, узнав, что я негоден к летной службе, приказал гнать меня с этого факультета. В результате я перешел на тот факультет, который положил начало моей настоящей профессии на всю жизнь.
Я не придаю этому эпизоду никакого значения, и вспомнился он потому, что «все к лучшему в этом лучшем из миров!» Это великое высказывание Вольтера проверялось на мне тысячи раз. На протяжении всей моей жизни, которая началась почти с началом XX века, со мной часто происходили странные вещи — как только грянет крупная неприятность, потом выясняется, что это был единственный путь к спасению. Я всегда об этом помню и к неприятным событиям отношусь вполне философски, думая, что скоро, вот сейчас, откроется какая-то приятная перспектива, и жизнь подарит мне прекрасный сюрприз.
Мой XX век мне ничем не досадил. Мне вообще трудно досадить, я всегда всем доволен искренне. Даже когда сидел в лагере, не притворялся, что стоически переношу жизненные испытания, а на самом деле страдал. Я всегда принимая и принимаю жизнь как праздник. Не стремлюсь что-то в ней сломать или кардинально переделать, принимаю ее такой, какая она у меня получается. И она получается всегда хорошей. У меня такое ощущение.
Нет плохого и нет хорошего времени, есть время, в котором мы живем, и в этом отведенной нам времени надо жить «на полную катушку». Только полнота жизни заключается не в набивании карманов и желудка, а в том, чтобы жить достойно.
Не дай Бог, если кто-то все-таки расценит мои слова как послание к потомкам. Никаких посланий писать не собираюсь, а то потомки лет через пятьдесят прочтут и скажут: «Ну и нагородил!» Но они все-таки должны помнить, что мощь человека растет с каждым годом, в особенности в последнее столетие, и если раньше кто-то мог «насолить» только своей семье, деревне, городу, наконец, стране, то сейчас один человек может, в принципе, уничтожить весь мир. Я не говорю, что такой человек сегодня есть. Важно, чтобы он не появился. Ведь с каменного века в человеческом мозгу ничего не изменилось, и теперь получается страшный раздрай: людям с интеллектом каменного века дают в руки невероятную энергию. Наверняка один из них что-нибудь учинит, просто в силу своей дурости.
Поэтому я далеко не уверен, что человечество вообще сохранится еще сто лет. Оно упрямо идет к той грани, где возможность самоуничтожения становится реальной и вероятна даже по ошибке. И я не очень верю в то, что человечество еще может спохватиться и отыграть назад. Потому что человечество — это множество людей, а у множества людей есть «выбросы» и вверх, и вниз. Люди все глубже и глубже изучают природу разрушения, ставят все больше физических опытов, и я сейчас скажу глупость, с точки зрения современной физики, но я скажу ее, чтобы было понятно: представьте себе, что физики в процессе экспериментов сделали шаг, после которого стала гореть вся материя. И сгорела Земля, сгорели люди — сгорело все! Дорасщеплялись… У меня даже возникла некая гипотеза-гротеск по этому поводу: мы наблюдаем сейчас, как во Вселенной вспыхивают новые звезды — это как раз те цивилизации, которые дошли до похожего на наш уровня развитая. Там тоже появились «умники», желающие все испробовать — ведь процесс познания неостановим, «умники» ковыряли, ковыряют и будут ковырять. «Мы сделали это, давайте теперь сделаем это». — «А если попробовать так?» — «Не делай, может случиться черт-те что!» — «Да ничего страшного не будет, я же знаю…»— тык, бум — и все! Кончилась планета…
А где-то в нашей Галактике мечтательно скажут: «Вон вспыхнула новая звезда»…
1998–1999, Москва
Комментировать