Глава 8
К эпохе Петра I и к нему самому я отношусь с величайшим почтением, внушенным мне с детства. Я родился и жил в городе, основанном Петром, где царит особенный его культ, и надо быть урожденным петербуржцем, чтобы это понять. Многие вещи воспринимаются по-разному в Петербурге, в Москве, в каком-нибудь другом городе. Нигде культ Петра I не сохранился так, как в Питере, нигде он не имеет такого громадного значения, такого любовного отношения, проецируясь на сам город, созданный русским царем. «И всплыл Петрополь, как тритон, по пояс в воду погружен…» Как надо любить город, чтобы назвать его Петрополем! Есть у Пушкина еще и «Над омраченный Петроградом дышал ноябрь осенним хладом…» — Петроград, Петрополь, все вместе, в одной поэме, но с тритоном можно соединить только Петрополь, некое греческое соответствие. У Пушкина очень хорошее ощущение формы, очень хорошее! Его стихи не надо запоминать, они сами просятся в душу, а все, что касается Санкт-Петербурга, Петрограда, Петрополя, Ленинграда, моя слабость, поэтому мне трудно судить о Питере объективно. Только уехав из него, я понял, в каком городе жил.
Если говорить о самом Петре, основателе не только редкостного города, но и редкостного государства, то мое мнение будет мнением рядового гражданина, а не специалиста. Все началось с него, с Петра Романова, в котором не было, собственно говоря, немецкой крови, но который испытывая необъяснимое тяготение к Европе, к немецко-голландскому образу жизни, к реформам.
И, не разбираясь в эпохах как специалист, я все-таки рискну утверждать, что Петр сделал для России главное. Екатерина сделала, может быть, больше него, но у нее и времени было больше. Кроме того, она ничего бы не добилась, не будь до нее Петра.
В стремлении первого российского императора к европейскому укладу жизни присутствует некое противоречие — от искренней любви до кровавой войны. На это надо смотреть исторически: Европу для русских прежде всего олицетворяла Германия, территориально самое близкое к России государство. Петр одновременно и учился у голландцев, у шведов, у немцев, и противостоял им — вспомним хотя бы Северную войну, сражение под Полтавой. Воюя, он учил свои войска военному искусству, создал регулярную армию, именно в те годы заложив ее основы на столетия вперед. Учась, он преобразовывая государство, при нем появились первые мануфактуры, горные заводы, русский флот. Он повелел создать Академию наук, образовал Сенат, коллегии, разделил страну на губернии… Сегодня, глядя на череду наших нынешних правителей, не верится, что все это мог поднять один человек. Правда, он умел и помощников себе подобрать достойных.
Именно во времена Петра I и появилась в Петербурге, в Москве чертова уйма немцев, деловитых и трудолюбивых. Как реформатор, как монарх Петр понимал, что Россию надо слить с Европой, если можно так выразиться, чтобы она стала органической частью Европы — очень здравая мысль. Поэтому и писались, и издавались в Европе до Петра всякие «путешествия» в Россию, после его правления их никто уже не сочинял — какие там путешествия! Россия перестала быть таинственной страной; до петровской эпохи и немцы, и голландцы писали и издавали книги, делились своими впечатлениями о стране невероятных холодов и непонятных людей. Оказалось, что и холода не столь невероятные, и люди вполне понятные. Так что Петр I и Екатерина II очень много сделали для развития нашего государства: Петр как бы «толкнул» Россию к Европе, а Екатерина воплотила его замыслы в жизнь.
Согласен, что Петр, может быть, «толкнул» очень жестко, но ведь в России иначе нельзя, и не потому, что существует мнение о некоей славянской аморфности, просто Европа шла своим путем, там все время люди что-то делали, предпринимали, то есть это был единый организм. А Россия находилась вроде бы и недалеко — большая, азиатская, непонятная страна, — но в то же время и очень далеко: она все-таки оставалась для европейцев Азией. Поэтому приобщить ее к Европе, приблизить, что начал делать Петр и его последователи, было очень нужно. Все это общеизвестно, и я не открываю здесь ничего нового.
Другое дело, что потом снова закрылся «железный занавес», и опять на целые десятилетия Россия стала для Европы и для всего мира таинственной и непонятной, только уже называясь СССР. Сейчас мы снова открытая страна для всех и всего, а потому и никому не интересная. Если иностранцы чему и поражаются, так это масштабам нашего воровства, и денег больших стараются не вкладывать в это гибельное дело. Ну, может быть, краткосрочные вклады еще делают, с гарантированными условиями.
Идет то, что должно идти, и если начать что-то переделывать силой, ломать, никто не поручится, что ломать будут именно то, что надо, и там, где надо. Ведь наши правители не знают, где и что менять, каждый тянет в свою сторону. Жизнь страшно запутанное и сложное явление, и когда мы думаем, что что-то поменяем вот здесь, все пойдет по-другому, дело всегда кончается тем, что после перемены едут те места, о которых никто и не подозревал. И тогда все хватаются за головы: Боже, Боже мой, давайте сейчас же вернем все обратно!.. Не тут-то было, назад ничего вернуть уже нельзя, таков человеческий закон, закон бытия. Перемены весьма опасная вещь, и поэтому я согласен с Сомерсетом Моэмом, который предпочитая видеть в правительстве людей, отнюдь не сверкающих умом, но не склонных к ломке, и я, никогда не бывший раньше консерватором, теперь им стал. Я не хочу, чтобы что-нибудь менялось. Меня заверяют: к лучшему! Не надо к лучшему. Меня устраивает так, как есть, у меня консервативное отношение к этим переменам. «Будет лучше, будет лучше…» Как бы не так! Лучше не будет. И это не возрастное, у меня всегда было такое предчувствие, и жизнь только подтверждала мои прогнозы: ничего не делается к лучшему…
Во времена Александра I П.Д. Рунич в своих записках в «Русской старине» отметил: «Русский народ еще не вышел из детства. С ним еще нельзя говорить о свободе. Быть может, его толкали слишком насильственно на путь цивилизации». В какой-то мере Рунич прав, Петр I слишком круто повернул руль — я не говорю, что это плохо, — но при такой ломке неизбежно щепки летят во все стороны, издержки как бы естественны. И после Петра в России был кавардак, хотя Екатерина пыталась навести порядок — и навела. Екатерина II все-таки умная была баба! Но осколки и щепки еще долго летели.
Возвращаясь к роли немцев, да и не только немцев, в судьбе Российского государства, скажу, что, на мой взгляд, шел совершенно естественный процесс, обусловленный историческими обстоятельствами, соседством и сильным взаимным тяготением. Было очень мощное движение и в сторону России. Взять хотя бы немецкие школы, их насчитывалось множество, но я не слышал ни о французских, ни об английских. Это показывает, что немецкий элемент органически вплетался в жизнь если не всей России, то во всяком случае Петербурга и Прибалтики. Только после первой мировой войны, после революции, когда у немецких баронов буржуазные правительства Эстонии, Литвы и Латвии отобрали землю, они уехали из Прибалтики в Германию в качестве рядовых граждан. Остались в основном купцы, ремесленники, а вся феодальная верхушка исчезла. Это длинная и очень путаная история, потому что тогда большой процент балтийских немцев (то есть фактически русских, настолько они обрусели, но по национальности считавшихся немцами) участвовал в управлении страной, входил в правительство. Немцы-ученые не так влияли на государственную жизнь, а вот, скажем, министры, премьер-министры имели прямое влияние. И это зачастую были прибалтийские немцы, поскольку немцы-неприбалтийцы, я имею в виду дворян, в России не проживали. Были немцы крестьяне, ремесленники, сапожники, булочники — «…И хлебник, немец аккуратный, в бумажном колпаке, не раз уж отворял свой васисдас». Эти никого не волновали, поскольку не лезли во власть. Как не лезли во власть оставшиеся в русской культуре и науке Орест Адамович Кипренский, он же Орест Адамович Швальбе, живописец и рисовальщик, автор лучшего портрета Пушкина; Карл Павлович Брюллов, прекрасный художник, создатель полотна «Последний день Помпеи» (настоящая его фамилия звучит «Брюлло», но император Николай I приказал его «сделать» русским: а то все немцы да немцы!); Владимир Иванович Даль, великолепным «Толковый словарем живого великорусского языка» которого мы пользуемся и будем пользоваться всегда; Денис Иванович Фонвизин, просветитель и драматург, написавший после поездки по Италии и Германии: «Здесь во всем генерально хуже нашего… и мы больше люди, нежели немцы»; Иван Федорович Крузенштерн, мореплаватель и адмирал… Немцы по происхождению, они стали истинно русскими людьми, патриотами России. Но страной они не управляли, во власть не лезли, хотя частенько ей досаждали — Екатерина, например, однажды раздраженно сказала: «Худо мне жить приходит! Уж и господин Фонвизин учит меня царствовать!..»
Тем не менее и Екатерина, и Петр, великие люди в нашей истории, уделяли много внимания просвещению. Посылая молодых, талантливых, но часто безродных людей за границу, чтобы создать «витаминный», как мы выразились бы теперь, слой для России, Петр, может быть бессознательно, понимал, что без этого профессионально грамотного слоя общества, я подчеркиваю — именно профессионально, которое живет своей грамотностью, — серьезное государство существовать не может. И мне кажется, Петр сделал очень многое, чтобы появилась прослойка людей, названных потом русской интеллигенцией.
Должен сказать, что понятие «интеллигенция» существует только в русском языке, его нельзя перевести на иностранный, потому что там такого понятая нет. Есть выражения «высоколобые», «яйцеголовые», всегда с оттенком некоторой иронии, а интеллигент — это чисто русское понятие, по-моему введенное в обиход русской речи писателей Боборыкиным в шестидесятых годах XIX века (на меня это произвело впечатление). И поэтому нужно объяснять подобное явление, исходя именно из истории России, а не из мировой истории. За границей интеллигенция как прослойка не выделяется, не знаю, с чем это связано, но мне это показалось очень забавным.
У нас в России интеллигенция возникла, я бы сказал, из-за неграмотности массы населения. То есть люди, умеющие читать, а не только складывать буквы, свободно обращаться с текстом, представляли собой некое отклонение от нормы. Я так думаю, потому что страна была неграмотная, в отличие, например, от Франции или Германии, где почти все читали и писали. Помню, как в мои школьные годы девочки из нашего класса учили грамоте старушек, которые не умели читать. Ликбез — ликвидация безграмотности — даже в те сравнительно недавние годы был массовый явлением. И, конечно, на этом фоне естественно выделялся всегда, во все времена слой людей грамотных. У нас их называли интеллигенцией, хотя что такое интеллигенция — непонятно. По-латыни intelligens означает «знающий», «понимающий», «разумный», и поскольку это слово появилось в русской языке не как прилагательное, а как существительное, следовательно оно отражало что-то реальное. Реальность заключалась в том, что в нашей русской действительности, связанной прежде всего с крепостным правом, когда основная масса людей вообще людьми не считалась, выделение грамотных было естественным и в какой-то мере полезным процессом. Кроме того, появилась возможность объединяться грамотным людям, не в смысле создания каких-то союзов, а в морально-этическом смысле: мы — люди образованные и ведем себя так, а не так. «Интеллигенция» — это совершенно русское явление, не мировое, хотя, конечно, и за границей имелись люди грамотные и неграмотные, ученые и неученые, но они особо не выделялись, так как процент грамотности там был несравнимо выше. Выделение просвещенных из непросвещенных типично для России, но нетипично для Запада.
В России к интеллигенции всегда относились подозрительно, особенно власти, как к людям умничающим, которые за границу ездят, что-то непонятное провозглашают, что-то зловредное привозят домой. И вечно они что-нибудь да выдумают! Вот так. Недаром у Грибоедова Фамусов говорит: «Забрать бы книги все да сжечь!», и говорит это Скалозубу, представителю государственности, военному, полковнику, который абсолютно с ним согласен. Это классика отношений. Таково настроение начальства. И у нас интеллигенция, то есть грамотная часть населения, сделавшая своей профессией размышления, знания, сочинения статей, книг и просто устную пропаганду, если это слово можно применить к тем временам, всегда, в силу своего положения, несколько оппозиционно относилась к властям. Поскольку власти и порядки в России тогда, да и сейчас, были не лучшие, никто нам не подражал, наоборот, мы брали пример с Европы, и поэтому думающие люди постоянно находили повод порицать что-то свое. Вы только подумайте — никто не ездил в Россию, чтобы перенимать русские порядки и насаждать их у себя — ни немцы, ни французы, ни англичане. Мы всегда ездили в Европу учиться. В какой-то мере это связано с нашим положением между Азией и Европой, особым положением. Но, конечно, дело не только в этом.
У нас во все времена имели место гонения на интеллигенцию, правда с поправкой — не на интеллигенцию вообще, а на часть ее. Потому что думающая часть общества не всякий раз говорила то, что угодно начальству, и разного рода бунтари, как правило, шли из рядов интеллигенции. Я не имею в виду булавинское или пугачевское восстания, там другие корни; свойством интеллигенции было не такое яркое сопротивление властям, но всегда несогласие с ними, что и вызывало подозрительность с их стороны. Ведь в России и раньше, и сейчас существовала диктатура, как правило, диктатура личности, реже — какой-то группы людей. Мы привыкли генетически, что у нас есть царь, раньше его называли «хозяин земли русской», и я не удивлюсь, если в своих кругах так сейчас называют Ельцина. Интеллигенция, которая видит, что происходит в стране, с этим не согласна, поэтому она всегда была и будет под подозрением. По-другому с оппозицией нельзя.
Я об этом знаю не со стороны. В начале тридцатых годов, после убийства Кирова, были организованы массовые репрессии, особенно в Ленинграде. Само собой, сажали в тюрьму, кого-то, может быть, и за дело, не хочу в этом сейчас разбираться, но, помимо всего прочего, решили очистить Ленинград, Москву, Харьков от потенциальных врагов, от социально чуждых элементов, как тогда выражались. Потенциальными врагами считались крупные дворяне, бывшие капиталисты и промышленники, священнослужители, кроме тех, которые несли реальную службу в храмах, и так далее, можно составить целый список. Интересно, что священников, служивших в церкви, не трогали, поскольку формально у нас провозглашалась свобода вероисповедания, но бывшие священники рассматривались как потенциальные враги. Такие вот «тонкости». И начались массовые высылки, о которых много что может рассказать старшее поколение.
В те годы я учился в институте, жил бедно, и один из знакомых моего друга, член обкома партии, ведающий этими высылками, предложил поработать у них в комиссии за бесплатную еду в Смольном… А для меня это было вопросом выживания. Признаюсь сегодня, спустя столько лет после описываемых событий, что таких шикарных борщей, как тогда в Смольном, я больше в жизни не ел! Заведующая тамошней столовой и одна из членов нашей комиссии были приятельницами, поэтому нас кормили так, что до сих пор помню. Еда, да еще бесплатный проезд по городу — и все это нищему студенту! — и привлекли меня тогда к этой работе.
Люди, которых высылали, вели себя по-разному: многие уезжали безропотно, а многие считали, что с ними поступают несправедливо, и подавали соответствующие заявления, писали, как правило, в Москву, в правительство. Чтобы не гонять сотрудников и тех, кто писал, из Ленинграда в Москву и обратно, в Питере организовали отделение московской комиссии, в котором я и служил техническим работником: регистрировал приходящих, записывая имя, отчество, фамилию и направляя к определенному столу, где разбиралось дело. Волей-неволей я за всем этим наблюдал и должен сказать, что высылки, с сегодняшней точки зрения, были полным безобразием. Абсолютно ни в чем не виновных людей ни за что высылали из родного города.
Регистрируя приходящих, я по необходимости с ними разговаривал, вникал в их судьбы, и у меня сложилось впечатление, что все это — бессмысленная жестокость. Иногда, по мере своих сил, я даже пытался им помочь, иной раз удавалось, потому что я знал: рассматривают дела три «тройки», и среди них есть либеральная. Когда я видел, что человеку чем-то можно помочь, то посылал его к либеральной «тройке».
Грустные воспоминания. Кажется, наше правительство, Сталин не могли допустить, чтобы народ хоть короткое время находился не в напряжении. Тридцать седьмой, аресты, никто не гарантирован, что его не посадят. Сорок первый — война, сажают меня, на фронте плохо, мы отступаем, СМЕРШ, расстрелы без суда и следствия. Кончилась война, возникло дело врачей-вредителей, началась борьба с космополитами… И Ленин, и Сталин все время что-то меняли и ломали. Сталин отнюдь не был глупцом, не зря Уинстон Черчилль, выступая в палате общин, сказал о нем: «Сталин был величайшим, не имеющим себе равных в мире диктатором, который принял Россию с сохой и оставил ее оснащенной атомным оружием. Нет! Что бы ни говорили о нем, таких история и народы не забывают…» Мы его и не забываем, туго нам пришлось при нем. Ленин был умнее Сталина, и он, наверное, наломал бы меньше дров, чем Сталин, но это если бы… «Если бы» — не способ оценки истории. Нельзя говорить: если бы не тот царь, а другой. История не рассматривает ситуации с позиции «если бы». Сослагательное наклонение в ней неуместно.
С моей точки зрения, Ленин был революционером, который, придя к власти, конечно, кого-то зажимал, прижимал, но такого бессмысленного избиения, какое устроил Сталин в тридцать седьмом году, не устроил бы никогда. Это мое личное мнение. Может быть, я ошибаюсь. Ленин все-таки был жестоким человеком, что вызывалось политической обстановкой и его местом в структуре власти; сейчас все мы получили доступ к документам, свидетельствующим о его весьма крутых решениях. Но он не мог быть, по-моему, таким извергом, как Сталин; у Джугашвили, пришедшего к власти и даже еще не пришедшего, вылезла какая-то специфическая национальная черта, осложненная не совсем нормальной психикой. Я не специалист по этим делам, но его восточная, кавказская жестокость, жестокость особого рода, вряд ли была свойственна Ленину. Недаром Мандельштам писал: «Мы живем, под собою не чуя страны…», и дальше помню:
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, дарит за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него — то малина
И широкая грудь осетина.
Это и есть сочетание национальной жестокости и психической сдвинутости. Куда было деваться человеку, который учился в семинарии и которому некуда было идти, некуда податься, кроме как в революцию? Вряд ли его всерьез занимала мысль, есть Бог или нет. Вряд ли он хотел стать священником, но семинария тогда была для него единственным способом получить образование, поскольку он не мог пойти учиться в университет.
И смотрите, как интересно получается: у одного не было иного пути, кроме как в революцию, потому что его брат — цареубийца, казненный государственный преступник, хотя сам Ленин мог стать талантливым адвокатом; у другого не было иного пути, как поступить в семинарию, писать какие-то квелые стишки, потом пойти в революцию с «черного хода», начинать с грабежей, которыми были знамениты эсеры, большевики меньше. Вырисовывается очень любопытная картина с оттенком криминальности, как сейчас бы выразились. Но оценка поведения зависит от того, чем все кончилось. То есть одно и то же действие может оцениваться и как положительное, и как отрицательное — объективного понятия нет. Не помню, кто из англичан написал по этому поводу: «Мятеж не может кончиться удачей. В противной случае его зовут иначе!» Вот это и надо иметь и виду, когда мы занимаемся политикой.
Парадокс вот в чем — один из наших вождей был сатрап, другой — расстрельщик, помешанный на заговорах, остальные — просто жестокие люди, но страна-то раздиралась: ужасы, аресты, доносы, все это так, и одновременно события мирового масштаба: величайшие достижения в области науки, техники, перелет через Северный полюс. Какое сложное время — и плюсы, и минусы; и плюсы очень яркие, и минусы очень яркие. Сейчас наши головотяпы по пропаганде видят и хотят описывать только негативное, не замечая ничего позитивного. Дураки они или подлецы, не знаю, пусть сами выбирают, что им больше подходит. Не бывает только минусов. Мы жили в сложное время, в котором переплелось много хорошего и много плохого, как, собственно говоря, во всяком времени. Сейчас не лучше — тоже есть очень много хорошего и очень много плохого: современная продажность, например, когда все можно купить, просто ужасает. Тогда этого не было. Придут новые идеологи лет через тридцать и будут топтать наше время, как мы топчем время пятидесятилетней давности. Да, был белый террор и в ответ на него последовал красный террор. Начали-то белые, в одном приказе бросившие призыв: «Пленных не брать!» Красные считали, что у них замечательные лозунги, народ пойдет за ними, им жестокость не нужна, однако красным пришлось отвечать на белый террор, что было неизбежно, поэтому не надо сейчас восклицать: «Ах, какой ужас, Дзержинский такое делал!» Да, делал, делал во имя сохранения власти, как во имя сохранения власти обстреливали недавно наших депутатов. Дзержинский лишь отвечал на белый террор, оставаясь бессребреником, он организовывая детские дома, покончил с беспризорностью, детской преступностью, восстанавливал в стране железные дороги. Снесли хороший памятник ему — с моей точки зрения, поступок мелкий.
Мы живем в очень жестокую эпоху, но если начать сравнивать эпохи, то оказывается, что да, наша эпоха по-своему жестока, но по-своему жестока и предыдущая эпоха, и предыдущий век, и век восемнадцатый, и семнадцатый. По мере того как жестокость проявляется, она становится все изощреннее. Неверно, что советская эпоха — самая жестокая, особо жестокая, надо все всегда рассматривать в сравнении. В любую эпоху бывали загибы и перегибы, вспомним, например, времена инквизиции, террор Французской революции, казнь английского короля Карла I, наш тридцать седьмой год, фашизм в Германии и Италии, Пиночета в Чили, ОАС во Франции в шестидесятые годы… Пусть психологи объясняют причины всего происшедшего. Когда сейчас пишут о перегибах советской власти, то пишут все правильно, но ведь тогда надо писать и о том, как это было остановлено, однако не пишут, не вспоминают, и я удивляюсь подобной забывчивости. Много читаю, смотрю телевизионные передачи, но ни разу никто не упомянул о докладе Жданова, я имею в виду не доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград», который уже у всех навяз в зубах, а доклад о прекращении террора, сделанный им в тридцать восьмом году. Это важнее, чем постановление о литературных журналах, но это сейчас замалчивается.
В тридцать седьмом, когда начался массовый террор, когда людей хватали без суда и следствия, в стране возник психоз: кое-кто — 5% или 10% всего населения, не хочу считать, — одержимо стали искать врагов и писать доносы на окружающих. И началось сумасшествие взаимного истребления. Тогда- то Жданов, конечно с разрешения Сталина, а может быть, и по его приказу, выступил на очередном пленуме ЦК, разгромил всех тех, кто пишет доносы, буквально смешал их с грязью. И все мгновенно прекратилось, доносами заниматься стало уже невозможно, потому что в райкомах доносчика пригвождали к позорному столбу вопросом: «А что сказал товарищ Жданов?» Была дана директива, причем не тайная, а во всеуслышание, и вся страна узнала, что нельзя преследовать людей, пора положить конец доносам.
Жданова сейчас тоже поливают грязью все, кому не лень, но ведь ясно, что и доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград» он готовил по указанию Сталина, как и о прекращении террора в стране. Все равно, конечно, людей сажали, но сажали «правильно», как, например, меня, или если человек что-нибудь ляпнул, рассказал анекдот, тогда он гремел по статье пятьдесят восемь-десять — антисоветская агитация.
Почему бы, спрашивается, не дать сегодня объективной картины происходивших в то время событий, а не твердить с одной, надоевшей уже интонацией, что все, сплошь все, было плохо, ужасно, трагично? Ведь в средствах массовой информации задействованы люди, считающие себя интеллигенцией не в первой поколении, они должны тоньше оценивать события, причины и следствия политических перемен, а не скакать по поверхности явлений, не углубляясь в их сущность. Судя по всему, у нас изменилось понятие «интеллигенция», у нас стали называть интеллигенцией лиц, просто получивших высшее образование, что абсолютно не равнозначно. Можно иметь высшее образование и быть совершенно неинтеллигентный субъектом, невоспитанным хамом; образование и интеллигентность лежат в разных плоскостях. Полуграмотный колхозник может быть интеллигентный человеком, и таких людей встречается много. У нас сейчас неправильное, по сравнению со старинный понятием, определение слова «интеллигенция», у нас это обозначает лиц, окончивших вуз. Но если стать на эту точку зрения, то мы— общество сплошной интеллигенции, что невольно вызывает смех. Хотя действительно очень многие имеют высшее образование, и невозможно быть в этом смысле «интеллигентнее», чем мы в нашей богоспасаемой Отчизне. Что, конечно, абсолютный бред.
Сейчас, когда все перепутано, мы тянемся не к интеллигентности, а сознательно и бессознательно американизируемся, это происходит как бы само по себе, постепенно, но неуклонно, и лично мне не нравится. Мне неприятно, что образцом для подражания теперь является Америка, ее порядки, нравы, ее представления о жизни. Казалось бы, почему именно Америка, почему, например, не Англия или Франция? Но посмотрите на молодежь — сейчас для нее самым главный стали деньги, и поэтому Америка, богатая страна и страна все-таки более грубой выделки, чем страны Старого Света, созвучна нашей современной молодежи и нашим руководителям. Идет переориентация на силу и деньги, мир становится все более прагматичным и жестким, а французская галантность и обходительность, английская щепетильность и честь теперь уже никому не нужны. Нужны голая сила и голые деньги, поэтому и наша страна приходит в этом к крайней обнаженности.
Деньги необходимы каждому человеку, жизнь без них невозможна, и если бы меня спросили, хочу ли я быть богатым человеком, то я бы ответил: «Да, хочу, но не хочу «делать деньги». И в моих словах нет никакого противоречия. Получить большое наследство, жить на ренту, иметь открытый счет — все это прекрасно, любой может об этом только мечтать, но главное — для чего человек хочет иметь деньги? Без денег жить нельзя, но сами по себе они ничего не значат, повторю уже сказанное многими до меня, что на деньги нельзя купить здоровье, счастье, любовь, красоту. Это трюизм, но здесь он как нельзя более кстати.
Я хочу иметь много денег только для того, чтобы не думать о них, быть независимый, жить и работать, как я хочу, а не ради заработка. Не раздобывать деньги (как это было во время моей последней операции, когда все упиралось в них), потому что ради этого почти всегда приходится делать не то, что хочется, и деньги дают за то, что лично мне претит.
Если пройтись по всем годам моей жизни, то вырисовывается довольно неприглядная картина: двадцатые — карточная система, потом два-три года нэпа, когда все вроде бы стало налаживаться, первая пятилетка — карточная система, вторая пятилетка — карточная система, в тридцать пятом — тридцать шестом годах стали жить получше, отменили карточки, в тридцать седьмом — аресты, в сорок первом война и до сорок восьмого снова карточная система. Восстановительный период — затянули пояса! Потом распределение продуктов, пайки, заказы, распродажи, то есть та же система карточек. Исчезновение продуктов, исчезновение промтоваров. обмен денег, который в России не прекращается с революции и по сей день… Я никогда не жил в достатке, как это ни печально, я всю жизнь чувствовал свою бедность, ощущал ее укусы. И смешно сравнивать мое материальное положение с положением академика, профессора на Западе. Когда меня спрашивали за границей, сколько я получаю, всегда приходилось прибегать к неким хитростям: да, я получаю чудовищно мало по сравнению с моими коллегами на Западе, но зато у нас бесплатное образование, бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное то, бесплатное сё… Теперь даже этого сказать нельзя — у нас ничего бесплатного нет, и по сравнению, скажем, с профессором в Германии я живу очень скудно. Но никакой моей вины в этом нет, я отдавал и отдаю своему государству, своему Отечеству все, на что способен. А мое государство и мое Отечество нынче не считает себя обязанным обеспечивать население, нацию даже самым необходимый. Мы привыкли жить плохо. Нам кажется: плохо, но нормально. Поэтому, попадая за границу, многие поражались и поражаются: все можно купить, все есть, все доступно практически всем. Раньше поражались шестнадцати сортам колбасы на прилавке, сейчас поражаются способности западных государств содержать свои народы в достойных условиях, не позорясь перед всем миром количеством бедняков, нищих, неимущих, тем, чем славимся мы.
Ничего удивительного в происходящем я не вижу, потому что народ ограблен в прямом смысле этого слова; то, что у нас сейчас повальное воровство, факт, от которого никуда не денешься. Воруют все — от самого крупного бизнесмена и чиновника до самого жалкого подметалы, и воровство настолько стало образом жизни, что я не знаю, как мы из этого выберемся. Один немецкий предприниматель, с которым я беседовал, сказал: «У вас хуже, чем в Латинской Америке, все воруется, все продается, любого чиновника можно купить. Единственно, что его покупают в два раза дороже, чем в Латинской Америке, но все продажно, ничего другого у вас нет». Это говорил рядовой немец, рядовой бизнесмен — ему известно, какие надо давать взятки милиции по дороге от Берлина до Москвы — пятьсот марок, и фирмы официально выдают эти пятьсот марок своим водителям!
Когда-нибудь историки, психологи и экономисты разберутся, почему все это произошло в России. Но сегодня мне закрадывается в голову крамольная мысль: может быть, это просто свойство страны — умение жить плохо?..
Комментировать