<span class=bg_bpub_book_author>Артур Конан Дойл</span> <br>Приключения Шерлока Холмса

Артур Конан Дойл
Приключения Шерлока Холмса

(10 голосов4.9 из 5)
Оглавление

Скандальная история в княжестве О...

Arthur Conan Doyle. A Scandal in Bohemia (1891).

Перевод Ф. Н. Латернера.

Источник текста: А. Конан-Дойль. Приключения Шерлока Гольмса в 2‑х тт: Т. 2. – СПб.: Поучение (Г. Кнохъ), 1905. С. 53–92

I

Я только что женился и поэтому за последнее время редко виделся с моим другом Шерлоком Гольмсом.

Мое собственное счастье и домашние интересы всецело завладели мной, как это обыкновенно бывает с человеком, который обзаводится собственной семьей, тогда как Шерлок Гольмс по своей цыганской натуре не питал ни малейшей склонности к семейной жизни. Он продолжал жить в нашей старой квартире на улице Бейкер, был по-прежнему завален старыми фолиантами, и по-прежнему приступы полнейшей апатии сменялись в нем вспышками энергии. Он все еще продолжал изучать преступления и, благодаря своим выдающимся способностям и необыкновенной наблюдательности, ему удавалось разгадывать такие преступления, которые полиция давным-давно уже причислила к разряду безнадежных. Время от времени до меня доносились смутные слухи о его деятельности: я слышал о его командировке в Одессу для раскрытия одного политического убийства, о его поездке в Тримонали, и, наконец, о миссии, принятой им по поручению голландского двора, и выполненной им с таким тактом и успехом.

А затем о деятельности моего старого друга и сожителя я знал не более остальных подписчиков газет, читавших подробности о его похождениях. 

Однажды вечером – это было 20 марта 1888 года – я проходил по улице Бэйкер. Я возвращался с консилиума, так как, надо сказать, я снова занялся докторской практикой. Когда я подошел к столь знакомой мне двери, мною овладело страстное желание навестить Гольмса, чтобы узнать, какому делу он в настоящее время посвящает свой необыкновенный талант. Его комнаты были ярко освещены, и я увидал тень его высокой худощавой фигуры. Опустив на грудь голову и заложив за спину руки, он быстро шагал взад и вперед по своей комнате. Я слишком хорошо знал все его привычки, чтоб сразу не понять, что он снова что-то замышляет. Я позвонил и вошел в комнату, в которой некогда жил вместе с ним.

Нельзя сказать, чтобы он меня встретил очень приветливо. Он вообще нежностью никогда не отличался; и все-таки я чувствовал, что он очень рад моему приходу. Он пяти слов не выговорил, радушно улыбаясь, усадил меня в кресло, протянул мне ящик с сигарами и указал мне на стоявший в углу шкафчик с ликерами. Затем он стал спиною к камину и начал меня разглядывать своим испытующим, пронизывающим взглядом.

– Брак принес тебе пользу, Ватсон, – заметил он. – Я думаю, в тебе прибавилось семь с половиной фунтов весу, с тех пор, как я виделся с тобою в последний раз.

– Семь фунтов, – ответил я.

– Неужели? А ты снова практикуешь, как я вижу. Ты мне раньше ничего не говорил о своем желании снова заняться практикой.

– Откуда ты это знаешь?

– Я это вижу. Я знаю также, что ты недавно был в непогоду на улице и что у тебя, должно быть, очень неумелая, небрежная горничная.

– Мой дорогой Гольмс, – проговорил я, – перестань. Несколько столетий тому назад тебя, наверное бы, сожгли за колдовство. Действительно, я в четверг попал под дождь и вернулся домой весь мокрый и в грязи, но откуда ты это узнал, я не могу понять, так как, вернувшись домой, я тотчас же переоделся. А прислуга моя, Мари, действительно из рук вон плоха, и жена моя уже отказала ей. Но скажи мне на милость, откуда ты все это знаешь?

Он ухмыльнулся и начал потирать свои узкие нервные руки.

– Это очень просто! – ответил он. – Я вижу, что на коже твоего левого сапога находится несколько царапин, которые могли произойти только оттого, что с сапог счищали грязь без всякой осторожности. Отсюда я вывел мои оба заключения о непогоде и о твоей скверной прислуге. Ну а что касается твоей практики, я должен был бы быть дураком, если бы я сразу не принял за практикующего врача человека, от которого пахнет йодоформом, на указательном пальце правой руки которого черное пятно от ляписа, и в боковом кармане которого оттопыривается, очевидно, стетоскоп.

Я расхохотался, слушая, с какой неопровержимой логикой он развивал свои умозаключения.

– Когда я слушаю твои логические выводы, мне это прямо кажется смешным – заметил я, – и все-таки каждое новое доказательство твоей проницательности меня всегда поражает. А ведь я вижу всегда то же самое, что и ты. Почему же мне никогда не удается ничего разгадать?

– Очень просто, – ответил он, закуривая папироску и усаживаясь в кресло. – Ты видишь, но ты не понимаешь – вот в чем различие. Например, скажи мне пожалуйста, ты часто видел ступени, ведущие из передней в эту комнату?

– Да, очень часто.

– А как часто?

– Вероятно, несколько сот раз.

– В таком случае, ты, конечно, можешь мне сказать, сколько всех ступеней?

– Сколько? Не имею ни малейшего понятия.

– Видишь ли, и в данном случае ты видел, но не наблюдал. Вот это-то я и хочу сказать. Я знаю отлично, что эта лестница имеет семнадцать ступеней, и знаю, потому что не только видел, но и наблюдал. A propos {Кстати (фр.)}, так как я знаю, что ты интересуешься моими уголовными приключениями, ты был даже так любезен, что напечатал два или три рассказа о них, так я думаю, что тебе это будет крайне интересно.

Он показал мне на лист толстой розовой почтовой бумаги, лежавший на письменном столе.

– Это письмо пришло с последней почтой. Прочитай его, пожалуйста.

Письмо без подписи, на котором не было обозначено ни числа, ни адреса отправителя, гласило следующее:

“К Вам сегодня вечером в три четверти восьмого явится господин, которому необходимо переговорить с Вами по очень важному делу. Услуги, оказанные Вами недавно одному из царствующих европейских домов, доказывают, что Вам можно доверять самые откровенные и важные тайны. Поэтому прошу вас быть дома в указанное время и не сердиться, если Ваш гость будет в маске”.

– Тут кроется какая-то тайна, – заметил я. – Ты что-нибудь понимаешь?

– А ты что можешь заключить из самого письма?

Я тщательно исследовал почерк и самую бумагу.

– Повидимому, автор этого письма довольно богатый человек, – заметил я, стараясь как можно вернее копировать метод моего друга. – Эта почтовая бумага, наверное, недешево стоит. 

– Совершенно верно, – проговорил Гольмс. – Но это ни в каком случае не английская бумага. Подержи ее против света.

Я это исполнил и увидал, что на левой ее стороне были водяные инициалы “Е. К.”, а на правой был отпечатан какой-то иностранный герб.

– Ну, что ты из этого заключаешь? – спросил Гольмс.

– Налево инициалы фабриканта.

– Хорошо, а направо? 

– Вероятно, фабричная марка. А чья именно – не знаю, – ответил я. 

– Благодаря моим геральдическим познаниям я могу от себя с уверенностью сказать, что это герб княжества О…, – ответил Гольмс. 

– В таком случае, фабрикант, наверное, придворный поставщик, – заметил я.

– Да, это так. Во всяком случае, автор этого письма – немец. Разве тебе не бросилось в глаза странное построение первой фразы? Ни француз, ни русский не написал бы так. Только немец способен обращаются так неделикатно с глаголами. Ха-ха, мой милый, что ты на это скажешь? – глаза его блестели, и он с торжеством смотрел на меня. – Теперь нам остается узнать, что нужно этому немцу, который пишет письма на столь на странной бумаге и является ко мне под маской. Если я не ошибаюсь, вот и он. Надеюсь, он нам раскроет тайну.

Раздался топот копыт, и к дому Гольмса подкатил экипаж. Затем послышался звонок. Гольмс засвистал.

– Эге, да это, кажется, пара лошадей, – проговорил он и выглянул в окно. – Совершенно верно, изящный экипаж, запряженный парой чудных коней ценой не менее полтораста гиней каждый. Ну, Ватсон, во всяком случае, можно много денег заработать.

– Я теперь лучше уйду?

– Я тебя отсюда ни в коем случае не выпущу, доктор. Ты мне нужен. Да и кроме того, дело само по себе, повидимому, очень интересное. Я не понимаю, зачем ты хочешь уйти.

– Но твой клиент…

– О нем не беспокойся. Быть может, нам обоим пригодится твоя помощь. Он идет. Садись в кресло и наблюдай внимательно за всем.

На лестнице послышались тяжелые, размеренные шаги, а затем раздался громкий стук в дверь.

– Войдите! – проговорил Гольмс.

В комнату вошел господин более шести футов ростом, сложением настоящий Геркулес. Одет он был очень богато, но ни один англичанин не сказал бы, что он одет изящно и со вкусом. Отвороты его рукавов и воротник пальто были барашковые, и сверху пальто на плечи его был наброшен плащ на яркокрасной подкладке, захваченный у шеи аграфом из драгоценного камня. Он был в высоких сапогах, отделанных богатым мехом, и они дополняли впечатление экзотической роскоши, производимой всей личностью этого человека. В руках у него была шляпа с широкими полями; он, видимо, при входе только что надел черную полумаску, покрывавшую верхнюю часть его лица. Толстая, немного выдававшаяся вперед нижняя губа и длинный, прямой подбородок указывали на решительность, или, вернее, упрямство.

– Вы получили мое письмо? – спросил он звучным, резким голосом, – я уведомил вас о моем посещении. – Он не знал, к кому обратиться, и поэтому взор его переходил от меня к Гольмсу.

– Пожалуйста, садитесь – проговорил Гольмс. – Это мой друг и коллега, доктор Ватсон, который иногда из любезности помогает мне в розыске. С кем я имею честь?

– Называйте меня графом фон Крамм, – проговорил незнакомец, произношение которого выдавало немца. – Я полагаю, что ваш друг, – вполне честный и благородный человек, которому можно доверить тайну высшей важности? В противном случае, я предпочел бы вести дело с вами наедине.

Я тотчас же поднялся, чтобы выйти из комнаты, но Гольмс схватил меня за руку и усадил на место.

– Нет, – объявил он с твердостью, – этот господин отсюда не уйдет. Он может и должен слышать то, что вы намерены мне объявить.

Граф пожал плечами.

– В таком случае, я потребую от вас обоих, чтобы вы обязались хранить молчание в течение двух лет. Через два года все это происшествие не будет иметь никакого значения. Я ни сколько не преувеличиваю, если заявлю вам, что в настоящее время дело, по которому я пришел к вам, может иметь историческое значение.

– Я обязуюсь молчать, – проговорил Гольмс.

– И я тоже.

– Вы простите, что я пришел к вам в маске, – продолжал наш странный посетитель, – но таково желание высокопоставленного лица, по поручению которого я взял на себя ведение всего дела. Вместе с тем я должен вам объявить, что я назвался вымышленным именем.

– Я это знал, – ответил сухо Гольмс.

– Обстоятельства требуют величайшей осторожности. Нужно во что бы то ни стало избавить одну царствующую династию от скандала, который мог бы ее серьезно скомпрометировать. Признаюсь откровенно, что речь идет династии, царствующей в княжестве О…

Гольмс откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Я это тоже знал, – пробормотал он.

Повидимому, пораженный этими словами, незнакомец с удивлением взглянул на довольно небрежно сидевшего перед ним самого знаменитого и искусного сыщика Европы. Гольмс медленно открыл глаза и бросил нетерпеливый взгляд на своего клиента.

– Если вашему высочеству будет угодно рассказать мне все в подробностях, – заметил он, – я испробую дать надлежащий совет.

Незнакомец вскочил с кресла и начал шагать взад и вперед по комнате. Затем он с жестом отчаяния сорвал маску со своего лица и бросил ее на пол.

– Вы правы, – воскликнул он, – я князь! К чему это скрывать?

– Не понимаю, к чему? – пробормотал Гольмс. – Прежде чем ваше высочество еще слово сказали, мне было известно, с кем я имею счастье вести дело. 

Наш странный посетитель снова сел и провел рукой по своему высокому белому лбу.

– Но вы поймете, вы должны понять, что я не привык лично вести подобные дела! И все-таки я в этом щекотливом деле не мог довериться третьему лицу, так как я этим самым всецело отдавал себя в его руки. Я приехал инкогнито в Лондон в надежде получить от вас надлежащий совет.

– В таком случае, я слушаю, ваше высочество, – проговорил Гольмс, снова закрывая глаза.

– Вот в чем дело. Пять лет тому назад я познакомился во время моего продолжительного пребывания в Варшаве с известной авантюристкой Ирэной Адлер. Вам это имя, вероятно, не совсем незнакомо?

– Будь так любезен, доктор, взгляни в моем списке, – проговорил Гольмс, не открывая глаз.

Несколько лет тому назад он начал систематически записывать все то, что казалось ему важным, так что почти нельзя было найти человека, о котором у него не было бы каких-нибудь сведений. На этот раз я нашел касающиеся ее сведения между биографиями еврейского раввина и одного контр-адмирала, автора труда о морских рыбах.

– Ну, посмотрим-ка, – проговорил Гольмс. – Хм! Родилась в Нью-Джерси в 1858 году. Альт, хм… Ла Скала, хм.. Примадонна Варшавской императорской оперы, да! Бросила сцену. Ага! Живет в Лондоне… Совершенно верно! Ваше высочество завязали знакомство с этой молодой особой и написали ей несколько компрометирующих вас писем, обратное получение которых в настоящее время было крайне бы желательно. Так ли это?

– Совершенно верно. Но каким образом вы..?

– Тайного брака нет?

– Нет.

– Никаких письменных обещаний жениться на ней не существует?

– Нет.

– В таком случае, я не понимаю, ваше высочество. Если бы эта молодая особа воспользовалась для своих целей письмами вашего высочества, каким образом она могла бы доказать, что они исходят от вашего высочества?

– Но почерк!

– Подделан.

– Моя почтовая бумага.

– Украдена.

– Моя печать.

– Подделана.

– Моя фотографическая карточка.

– Куплена.

– Но ведь мы на ней вместе сняты!

– О‑о, это очень плохо! Подобной неосторожности ваше высочество не должны были допустить. Ваше высочество себя серьезно скомпрометировали.

– Я тогда был еще очень молод и не занимал престола. Мне теперь только тридцать лет.

– Нужно во что бы то ни стало добыть карточку.

– До сих пор все мои попытки были напрасны.

– Предлагали вы ей деньги?

– Она не идет ни на какие уступки.

– В таком случае, эти письма нужно украсть.

– Я уже пробовал это сделать, целых пять раз, и все напрасно. Два раза я велел обыскать всю ее квартиру. Один раз в дороге весь ее багаж был перерыт, и два раза ее саму обыскали.

– И писем не нашли?

– Ни одного.

Гольмс расхохотался.

– История эта становится очень забавной.

– Я ее забавной ничуть не нахожу! – заметил с упреком князь.

– Отлично. Что она намерена сделать с этой фотографией?

– Она хочет мне причинить неприятности.

– Каким образом?

– Я намереваюсь скоро вступить в брак.

– Я об этом слышал.

– С принцессой Клотильдой, второй дочерью ***ского короля. Вам, конечно, известны строгие принципы этой династии. Сама принцесса – воплощенная чистота. Если бы на меня упало хоть малейшее подозрение, она тотчас же отказала бы мне.

– А Ирэна Адлер?

– Она грозит послать им карточку. Она так и сделает, я знаю. Она способна на это. Вы ее не знаете. У нее железная воля. Она готова на все, чтобы помешать моему браку, решительно на все!

– Вы уверены, что карточка еще у нее?

– Уверен.

– Откуда вам это известно?

– Она дала клятву отослать ее туда в этот день, когда будет объявлено о моей свадьбе. А это последует в будущий понедельник.

– О, в таком случае, перед нами целых три дня! – проговорил Гольмс, видимо, очень обрадованный. – Ваше высочество остаетесь в Лондоне?

– Конечно. Вы найдете меня в гостинице Лангхам под именем графа фон Крамма.

– Я извещу вас о результатах моего предприятия.

– Пожалуйста! Вы можете себе представить, как я волнуюсь!

– Теперь остается только покончить с вопросом о гонораре.

– Я вам даю карт-бланш. Я готов отдать за эту фотографию один из моих замков!

– А текущие расходы?

Князь вынул толстый бумажник и положил его на стол.

– Здесь триста фунтов золотом и семьсот кредитными билетами, – проговорил он.

Гольмс нацарапал расписку на листике своей записной книжки и передал ее князю.

– Адрес дамы? 

– Бриони-Лодж, Серпентин-Авеню, Сент-Джонс-Вуд.

Гольмс записал адрес.

– Еще один вопрос. У нее кабинетная карточка?

– Да.

– Отлично. Покойной ночи, ваше высочество. Я надеюсь вполне, что скоро пришлю вам благоприятные известия… Покойной ночи, Ватсон, – обратился он ко мне, когда княжеский экипаж отъехал от нашего дома. – Я буду очень рад, если ты зайдешь ко мне завтра в три часа дня. Мне будет очень приятно поболтать с тобой об этом деле.

II

Ровно в три часа я явился к Гольмсу, но его еще не было дома. Хозяйка передала мне, что не было еще восьми часов утра, когда он вышел из дому. Я сел у камина с твердым намерением дождаться его во что бы то ни стало. Поручение, принятое на себя Гольмсом достать фотографическую карточку меня крайне интересовало, и хотя вся эта история не имела того мрачного, ужасного характера, как описанные мною раньше преступления, тем не менее, она приобретала выдающийся интерес ввиду самой личности клиента. Вместе с тем, мне было крайне любопытно снова проследить ясную, разительную логику моего друга и мастерское умение распутывать самые запутанные обстоятельства. Я уже так привык к его постоянным удачам, что мне и в голову не приходила возможность неудачи.

Около четырех часов в комнату вошел какой-то, повидимому, пьяный конюх с нечесанными волосами и бородой, раскрасневшееся от вина лицо которого и засаленная одежда производили неприятное впечатление. Хотя я знал удивительное искусство Гольмса переодеваться, тем не менее я не сразу догадался, кто стоит передо мною. Он кивнул мне головой и исчез в спальне; и явился пять минут спустя таким же элегантно одетым и безупречным джентльменом, как всегда. Заложив руки в карманы, он расселся перед камином и начал хохотать от всей души.

– Это великолепно! – воскликнул он и продолжал снова хохотать, пока наконец у него не захватило дыхание.

– Что случилось?

– Нет, право, это слишком смешно. Ты ни за что не отгадаешь, чем я сегодня занимался и чего я сегодня добился.

– Не имею понятия. Ты, наверное, знакомился с домом и привычками мисс Ирэны.

– Совершенно верно, и мне пришлось увидеть много интересного. Я тебе все расскажу по порядку. Итак, я вышел сегодня утром из дома переодетый грумом. Знаешь, между этими конюхами существует замечательная дружба. Они готовы друг другу во всем помочь. Я скоро нашел занимаемый ею дом. Двухэтажная вилла, в которой она живет – настоящая игрушка. Позади ее расположен сад, а фасадом своим она выходит прямо на улицу. На улицу же выходят окна большой, роскошно обставленной гостиной. Окна эти очень высоки, почти во всю вышину комнаты, и снабжены теми глупыми английскими оконными запорами, которые может отворить любой ребенок. Я начал бродить по улице и не ошибся в расчетах: в переулочке, примыкавшем к саду, находилась конюшня. Я помог конюху вычистить лошадей и заработал благодаря этому на кружку пива и получил самые точные сведения об Ирэне Адлер.

– Ну, и что же?

– О, оказывается, она вскружила головы всем мужчинам этого квартала. Она самая восхитительная женщина в мире. Все конюхи и кучера Серпентин-Авеню утверждают это в один голос. Она живет очень уединенно, поет в концертах, выезжает ежедневно в пять часов и возвращается в семь часов к обеду. Очень редко выезжает она из дому в другое время. Ее часто навещает молодой человек необыкновенной красоты. Он бывает у нее по нескольку раз в день. И зовут его мистер Годфруа Нортон. Ты видишь, как выгодно иметь знакомых кучеров! Они отвозили его домой, по крайней мере, раз двадцать, и поэтому дали мне о нем самые подробные сведения. Когда я узнал от них все, что мне было нужно, я начал тихо прогуливаться близ виллы и составлять план кампании.

Очевидно, этот мистер Нортон играл не последнюю роль во всем этом деле. Он, как я узнал, юрист. Какие отношения существовали между ним и Ирэной Адлер? Ради чего посещал он ее так часто? Кем была она для него — клиенткой, другом или возлюбленной? В первом случае, она, конечно, отдала ему на хранение карточку. В последнем – пожалуй, что нет. От решения этого вопроса зависело, где я должен был бы продолжать свои розыски: в вилле Адлер на квартире этого господина. Это было очень важное обстоятельство, и оно запутывало все дело. Я боюсь, что эти подробности тебе не интересны, но они необходимы для уразумения истинного положения вещей.

– Я слушаю тебя очень внимательно, – ответил я.

– Я еще не пришел к окончательному решению, как перед виллой остановился кэб, и из него выскочил чрезвычайно красивый господин с орлиным носом и большой бородой. Очевидно, тот самый, которого мне описали. Он, повидимому, очень торопился, приказал кучеру ждать и прошел мимо отворившей ему дверь девушки, с видом человека, чувствующего себя дома.

В вилле он пробыл около получаса; время от времени он показывался у окна, и я видел, как, жестикулируя и возбужденно разговаривая, ходил взад и вперед по комнате. Ее не было и следа. Вдруг он выскочил из виллы в сильнейшем возбуждении. Прежде чем сесть на извозчика, он посмотрел на часы. “Поезжайте во весь дух! – проговорил он. – Сначала к Гроссу и Ганкею, в Риджент-стрит, а затем в церковь святой Моники. Вы получите полгинеи, если привезете меня туда в двадцать минут!”

Они помчались, и я только что раздумывал, следовать ли мне за ними, как вдруг я увидал, что по переулку едет нарядное маленькое ландо. Едва только кучер успел подъехать к подъезду и застегнуть пуговицы своей ливреи, как она быстро выскочила из подъезда и сама распахнула дверцы экипажа. “В церковь святой Моники, Джон! – крикнула она. – Получишь полсоверена, если будешь там через двадцать минут!” Я только мельком увидал ее, но этого было вполне достаточно, чтобы понять, что ради такой женщины мужчина способен на всякую глупость.

Такого удобного случая я не должен был упускать, Ватсон. К счастью, вблизи я нашел извозчика, и, прежде чем он успел оглянуться, я уже сидел в его экипаже. “Получите полсоверена, если довезете в церковь святой Моники в двадцать минут!” Было без двадцати пяти минут двенадцать, и я отлично понимал, что должно было произойти.

Мой извозчик ехал очень скоро, но те все-таки меня опередили. Я расплатился с извозчиком и поспешно вошел в церковь. Кроме преследуемых мною и одного, по-видимому, весьма смущенного священника, в церкви никого не было. Священник, видимо, убеждал их в чем-то, и все они стояли перед алтарем. Я вошел в боковой придел с видом совершенно случайно зашедшего в церковь. К моему величайшему удивлению, все трое вдруг обратили внимание на меня, и Годфруа Нортон быстро подошел ко мне.

“Слава Богу! – воскликнул он. – Вы можете оказать нам очень большую услугу. Идемте! Скорее, скорее!”

“Куда итти?” – спросил я.

“Идемте, идемте, остается еще три минуты!”

Меня потащили к алтарю, и, прежде чем я успел понять происходившее, я стал давать ответы, которые мне подсказывали, и удостоверять вещи, о которых я не имел ни малейшего понятия. Короче сказать, я явился свидетелем торжественного брака Ирэны Адлер с Годфруа Нортоном.

Через несколько минут все было кончено; справа меня благодарил господин, слева – дама, а спереди священник выражал мне свое удовольствие. Я никогда не был в таком глупом положении, и вот теперь-то, вспомнив о нем, я невольно и расхохотался. Очевидно, священник отказывался венчать без свидетелей. Если бы я там случайно не очутился, жениху пришлось бы брать свидетелей с улицы. Невеста подарила мне соверен, который я повешу на память к моей часовой цепочке.

– Это совершенно неожиданный оборот дела, – проговорил я.

– Да, моим планам грозила полная неудача. Молодая парочка собиралась, повидимому, куда-то уезжать, и потому я должен был, со своей стороны, принять быстрые и энергические меры. Но на церковной паперти они расстались: он направился в Темпл, она – к себе. “В пять часов поеду я, по обыкновению, в парк”, – крикнула она ему. Они отправились в разные стороны, а я решил заняться делом.

– Каким же?

– Съесть холодного ростбифа и выпить стакан пива, – ответил он, позвонив в колокольчик. – До сих пор у меня не было времени думать о еде. А вечером я буду еще более занят. Впрочем, я хотел бы просить о твоей помощи, доктор.

– С удовольствием.

– Я тебе все расскажу, когда хозяйка принесет ростбиф. 

– Прости, – проговорил он затем, с аппетитом набросившись на поданное блюдо. — Я должен тебе все объяснить за едой, так как у меня очень мало свободного времени. Через два часа мы должны быть на театре военных действий, так как мадемуазель или, вернее, мадам Ирэна вернется в семь часов со своей прогулки. Я уже составил план наших действий. Но вот что: ты должен дать мне слово ни во что не вмешиваться. Понял?

– Значит, я должен сохранить нейтралитет?

– Да. Должно быть, дело дойдет до столкновения. Ты на это не обращай внимания. Когда я, что самое главное, попаду в дом, все успокоится. Через четыре или пять минут откроется окно гостиной. И ты должен стать подле этого открытого окна.

– Хорошо.

– Ты увидишь меня с улицы, и не должен меня выпускать из виду.

– Хорошо.

– Как только я подниму руку, ты бросишь в комнату предмет, который я тебе дам, и одновременно с этим крикнешь: “Пожар!” Ты все запомнил?

– Конечно.

– В этом ничего опасного нет, – проговорил он и вынул из кармана длинный сигарообразный сверток. – Это обыкновенная самовоспламеняющаяся ракета. Этим ограничится вся твоя задача. Крикнув “Пожар!”, ты спокойно пойдешь вниз по улице, и минут через десять минут я тебя, вероятно, догоню. Надеюсь, ты меня понял?

– Я должен сохранять нейтралитет, подойти к окну, наблюдать за тобой, бросить это по твоему знаку в комнату, крикнуть: “Пожар!” и ждать тебя на углу улицы.

– Совершенно верно.

– Ты можешь вполне положиться на меня.

– Отлично! Но теперь уже мне пора приготовиться к моей роли.

Он направился в спальню и вернулся через несколько минут в образе любезного, скромного методистского проповедника. Широкая черная шляпа, широкие брюки, белый парик, умильная улыбка и благосклонный, любезный взор как нельзя лучше характеризовали методистского священника. Но Гольмс изменил не только свой наряд. Его черты, его манеры, все его существо изменилось до неузнаваемости.

Без десяти семь мы были в Серпентин-Авеню. Уже смеркалось, и только что начали зажигать фонари; мы начали ходить перед виллой в ожидании ее хозяйки. Вилла была совершенно такой, какой я себе ее представлял по рассказам Гольмса, но окружающую местность я себе воображал гораздо более пустынной. На одном углу болтала группа веселых курящих зевак, невдалеке стоял точильщик со своим колесом, и два солдата любезничали с няней. Несколько хорошо одетых молодых людей медленно прохаживались взад и вперед с сигарой во рту.

– Видишь ли, – заметил Гольмс, – эта свадьба чрезвычайно упрощает дело. Теперь фотография является обоюдоострым оружием. Я не думаю, чтоб ей было очень желательно показать карточку мистеру Нортону, точно так же, как нашему клиенту не было бы очень приятно, если бы она попала в руки принцессы. Вопрос в том, где найти карточку.

– Да, где?

– Маловероятно, чтобы она ее всегда носила при себе. Кабинетная фотографическая карточка слишком велика, чтобы ее можно было легко скрыть в дамском платье. Поэтому очевидно, что она ее с собой не носит.

– Где же она? 

– Может быть, у ее банкира или нотариуса, но это предположение маловероятно. К чему ей передавать другому такую важную вещь? На себя-то она может положиться, но ведь она не знает, в силах ли воспротивиться ее деловой человек политическому или косвенному влиянию. Кроме того, она намерена воспользоваться карточкой в ближайшие дни. Поэтому она должна у нее быть всегда под рукой. Поэтому она, наверное, хранится у нее на квартире.

– Но ведь у нее делали два раза обыск.

– Они не умели искать.

– А что ты намерен делать?

– Я совсем не буду искать.

– Как так?

– Она сама мне ее покажет.

– Ну, не думаю.

– Посмотрим. Тс, экипаж подъезжает. Теперь следуй в точности моим предписаниям.

Маленькое, элегантное ландо, фонари которого были зажжены, подъехало к вилле; едва оно успело остановиться, как к нему подбежал один из прогуливающихся людей для того, чтобы открыть дверцу экипажа и получить за это на чай. Другой бросился с тем же намерением и столкнул его в сторону. Между ними произошло спор; вмешались оба солдата и приняли сторону первого, тогда как точильщик заступился за второго. Дело дошло до форменной потасовки, и в одно мгновение вышедшая из экипажа дама стала центром возбужденных, дерущихся людей, пускавших в ход и палки, и кулаки. Гольмс бросился в середину свалки защищать даму. Но он еще не успел добраться до нее, как вскрикнул и упал с окровавленным лицом. Тотчас же все дерущиеся разбежались в разные стороны, и только тогда несколько человек, более прилично одетых, бывших дотоле безучастными зрителями этой сцены, бросились на помощь даме и раненому. Ирэна Адлер вбежала в подъезд; на пороге она остановилась, видимо, не зная, что делать, и великолепная ее фигура резко выделялась на ярко освещенном заднем фоне.

– Он тяжело ранен? – спросила она.

– Он умер! – воскликнуло несколько человек.

– Нет, он еще жив, – проговорил кто-то. – Но он умрет прежде, чем вы его успеют довезти в больницу.

– Славный, отважный человек! – проговорила какая-то женщина. – Не вмешайся он, эти негодяи стащили бы с дамы и цепочку, и часы. Он еще двигается.

– Здесь его нельзя оставить. Позвольте его снести в ваш дом, сударыня?

– Конечно, внесите его в гостиную. Там удобная софа. Пожалуйста, сюда!

Медленно и торжественно внесли его в гостиную; мне все это было видно в окно. Я видел лежащего на софе Гольмса, так как комната была освещена, а шторы не были задернуты. Не явились ли у него в эту минуту укоры совести? Что касается до меня, то я чувствовал себя сильно смущенным тем, что принимаю участие в махинациях против этой прелестной женщины, ухаживающей с такой нежностью и грацией за раненым. И все-таки он теперь уже не мог отступить, и поэтому я постарался отогнать от себя укоры совести и вынул из пальто ракету. Я успокаивал себя тем, что ведь ей не будет нанесено никакого вреда, и что мы только стремимся воспрепятствовать ей нанести вред другим.

Гольмс приподнялся; он сделал движение, как будто задыхается. Горничная бросилась открыть окно. В ту же самую минуту он поднял руку; я бросил в комнату ракету и крикнул во все горло: “Пожар!” В одну минуту у виллы собралась целая толпа народу. Густое облако дыма выбивалось из открытого окна. Передо мною мелькали тени бегущих взад и вперед людей, и я услыхал голос Гольмса, уверявшего, что опасности никакой нет.

Я выбрался из толпы, и не прождал я на углу и десять минут, как явился Гольмс, и мы двинулись в путь с облегченным сердцем.

Несколько минут он быстро и молча шел рядом со мной.

– Ты это сделал очень искусно, доктор, – заметил он. – Теперь все в порядке.

– Ты, значит, достал фотографию?

– Нет, но зато знаю, где она находится.

– Каким образом ты это узнал?

– Она мне, как я тебе предсказывал, сама же и указала.

– Мне это совершенно не понятно.

– Ну, я из этого не буду делать тайны, – проговорил он со смехом. – Вся история проста до чрезвычайности. Ты, конечно, догадался, что на улице все было подстроено. Все участвующие лица были ангажированы на один вечер.

– Я так и думал.

– Когда разыгрался скандал, я держал на ладони своей руки кусок сыроватой красной материи. Перед тем, как упасть на землю, я прижал его к лицу, и поэтому получилось впечатление, что у меня лицо разбито в кровь. Это старый кунштюк.

– Я так и предполагал.

– Меня внесли в ее виллу, и как раз в ту гостиную, на которую я обратил раньше все свое внимание. Она примыкает к спальне, и от меня, следовательно, ничего не могло укрыться. Они меня положили на софу, я начал как бы задыхаться, горничная распахнула окно, и тогда начал действовать ты. 

– Но каким образом я мог тебе оказать содействие?

– Если женщина думает, что горит ее дом, она, несомненно, инстинктивно схватится за предмет, который ей дороже всего. Это вполне естественно, и я этим пользовался не раз для своих целей. Замужняя женщина и мать хватает своего ребенка, незамужняя женщина хватается за свои драгоценности. Я был уверен, что для нашей дамы самой драгоценной вещью является предмет, который я стремлюсь достать. Сцена пожара была проведена великолепно. Дым и крик могли бы потрясти хотя бы и стальные нервы. Поэтому я узнал все. Фотография помещается в нише, в потайном шкафчике, вделанном в стену. При первой тревоге она бросилась туда, и я увидал, что она держала в руках карточку. Когда я крикнул, что опасности никакой нет, она положила карточку обратно, но затем увидала ракету и бросилась из комнаты. После этого я ее уже не видал. Я колебался, не овладеть ли карточкой, но в эту минуту вошел ее кучер, и я решил повременить, так как малейшая оплошность могла испортить все дело. 

– А теперь что? – спросил я.

– Собственно говоря, остается сделать пустяки. Завтра утром я с князем сделаю ей визит. Если ты хочешь, можешь идти с нами. Нас попросят обождать в гостиной, и дело будет сделано. Может быть, его высочеству доставит особенное удовольствие взять эту карточку собственноручно.

– В котором часу вы сделаете визит?

– В восемь часов утра. Дама наша будет еще, конечно, спать, и мы будем хозяевами положения. Конечно, мы должны быть очень аккуратны, так как неизвестно, какие изменения произвел в ее жизни и привычках этот брак. Я тотчас же извещу князя.

Разговаривая, мы дошли до улицы Бэйкер. Гольмс стал искать в кармане ключ от входной двери; вдруг какой-то прохожий крикнул ему:

– Спокойной ночи, мистер Гольмс!

Слова эти были, повидимому, произнесены молодым человеком в широком пальто, быстро пробежавшим мимо нас.

– Я где-то слышал этот голос, – проговорил Гольмс. – Кто бы это мог быть, черт возьми?

III

Я провел эту ночь у Гольмса. На следующее утро мы только что принялись за завтрак, как вбежал князь.

– Вы добились своего? – воскликнул он, хватая Гольмса за плечи и с волнением ожидая его ответа.

– Пока еще нет.

– Но вы имеете надежду?

– Конечно.

– В таком случае, едемте! Я сгораю от нетерпения.

– Я еще должен послать за извозчиком.

– Мой экипаж у вашего подъезда.

– Тем лучше.

Мы сели в экипаж и поехали.

– Ирэна Адлер вышла замуж, – заметил Гольмс.

– Замуж? Когда же?

– Вчера.

– И за кого же?

– За английского адвоката, по имени Нортон.

– Правда? Но любить его она, во всяком случае, не может.

– И все-таки, в интересах вашего высочества было бы желать этого.

– Почему так?

– Потому что это обезопасит ваше величество от дальнейших неприятностей. Если она любит своего мужа, она не любит ваше высочество, а если она не любит ваше высочество, к чему же ей нарушать ваш покой?

– Совершенно верно. И все-таки… Ах, как бы я желал, чтобы она была мне равна по рождению! Какая бы она была княгиня!

Он задумался и молчал до самого дома Адлер.

Двери виллы была открыта настежь, и на пороге ее стояла пожилая женщина, смотревшая с сардонической улыбкой, как мы выходили из экипажа.

– Мистер Шерлок Гольмс? – спросила она.

Мой друг бросил на нее удивленный взгляд.

– Да, я мистер Гольмс.

– Барыня предупредила меня о вашем приезде. Она уехала сегодня с утренним пятичасовым поездом на континент.

– Что?! – Шерлок Гольмс побледнел как полотно. – Вы хотите этим сказать, что она покинула Англию?

– Да. Навсегда.

– А бумаги? – спросил хриплым голосом князь. – Значит, все пропало!

– Мы должны удостовериться, – Гольмс оттолкнул служанку и бросился в комнату.

Князь и я последовали за ним. Мебель в комнате стояла в беспорядке, открытые настежь шкафы указывали на поспешность отъезда. Гольмс бросился к тайнику, открыл его и вытащил фотографическую карточку и письмо. На карточке была изображена Ирэна Адлер в вечернем туалете, а письмо было адресовано мистеру Шерлоку Гольмсу.

Мой друг разорвал конверт, и мы все трое одновременно прочли это письмо. Оно было написано накануне, около двенадцати часов ночи и гласило следующее:

“Мой дорогой мистер Гольмс, Вы действительно бесподобно провели вашу роль, и Вам вполне удалось овладеть моим доверием. До самой суматохи по поводу мнимого пожара я не имела ни малейшего подозрения. Но затем я поняла, что я себя выдала, и задумалась о будущем. Несколько месяцев тому назад меня уже предостерегали и указывали на Вас как на единственного человека, к посредству которого прибегнет князь. Сначала мне было стыдно за недоверие к такому милому старому священнику. Но вы знаете, что я сама была актрисой и поэтому сама не раз прибегала к переодеванию. Поэтому я послала своего кучера Джона наблюдать за Вами, а сама отправилась к себе наверх переодеться. Я успела последовать за Вами до вашего дома и убедилась, что мною интересуется знаменитый мистер Гольмс. Я даже сделала неосторожность – пожелала Вам спокойной ночи, – и поспешила обратно к мужу.

Мы с мужем сочли за самое лучшее спастись от такого опасного врага бегством. Поэтому завтра Вы найдете гнездышко пустым. Пусть ваш клиент успокоится насчет карточки: я люблю и любима человеком, гораздо более благородным, чем князь. Я предоставляю князю полную свободу действий и, несмотря на его тяжелую вину, не буду стоять поперек его дороги. Я оставляю фотографическую карточку, обладание которой может быть желательно князю, и остаюсь навсегда преданная Вам 

Ирэна Нортон, урожденная Адлер”.

– Какая женщина, нет, какая женщина! – воскликнул князь. – Не говорил ли я вам, как она быстро и решительно действует? Какая бы из нее вышла великолепная княгиня! Как жалко, что она не стоит на одной ступени со мной!

– Судя по всему, что мне о ней известно, она смотрит на это с совершенно другой точки зрения, – ответил на это холодно Гольмс. 

– Скажите мне, чем я могу вас вознаградить? Это кольцо…

Он снял со своего пальца кольцо с изумрудом и протянул его Гольмсу.

– Ваше высочество обладает тем, что имеет для меня гораздо большую ценность.

– Что же это?

– Фотографическая карточка.

Князь взглянул на него с удивлением.

– Карточка Ирэн?! В таком случае, возьмите ее, пожалуйста.

– Очень благодарен, ваше высочество. Честь имею кланяться.

Он сделал поклон и удалился, сделав вид, что не замечает протянутой ему князем руки.

Таким образом, был счастливо избегнут угрожающий князю К. скандал, и самые остроумные планы Шерлока Гольмса были разрушены благодаря хитрости женщины. Гольмс всегда насмехался над хитроумием женщин; с того времени я не слышал от него больше ни одного насмешливого слова на этот счет. 

Берилловая корона

Перевод с английского А. Репиной.

Москва. Типография Вильде, Малая Кущовка, соб. дом, 1908.

– Холмс,– проговорил я, стоя однажды утром у окна и смотря на улицу,– вот бежит сумасшедший. Как это родственники пускают его одного!

Мой приятель лениво поднялся с места и, засунув руки в карманы халата, заглянул через мое плечо на улицу. Стояло светлое, морозное февральское утро. Выпавший накануне снег покрывал землю плотным слоем и сверкал при лучах зимняго солнца. По средине улицы он почернел от езды, но ближе к тротуарам был точно только-что выпавший. Тротуар был подметен и вычищен, но было очень скользко, так что прохожих было меньше, чем обыкновенно. Со стороны станции метрополитэна никого не было видно, за исключением господина, привлекшаго мое внимание своим странным видом. 

Это был человек около пятидесяти лет, высокий, плотный, внушительнаго вида с резко очерченными чертами лица. Он был скромно, но хорошо одет, На нем был черный сюртук, блестящий цилиндр, коричненыя гетры и отлично сшитыя серыя брюки. Но поведение его странно противоречило его лицу и всему внешнему виду: он бежал изо всех сил, по временам подскакивая, как человек, не привыкший много ходить. На ходу он размахивал руками, качал головою и делал какия-то необыкновенныя гримасы лицом.

– Что это с ним? – сказал я.– Он смотрит на номера домов,

– Я думаю, он идет сюда,– сказал Холмс, потирая руки.

– Сюда?

– Да. Я думаю, он идет посоветоваться со мной. Мне несколько знакомы эти симптомы. Ага! Что я говорил вам?

Незнакомец, задыхаясь, подбежал к нашему подъезду и дернул колокольчик так сильно, что звон раздался по всему дому.

Через несколько мгновений он стоял уже перед нами, все так же задыхаясь и размахивая руками, но во взгляде его глаз было столько горя и отчаяния, что мы перестали улыбаться и с ужасом и сожалением смотрели на него. Сначала он не мог выговорить ни слова и только раскачивался из стороны в сторону и хватал себя за волосы, как человек, потерявший рассудок; затем внезапно бросился к стенки принялся биться о нее головой с такой силой, что нам, вдвоем, еле удалось оттащить его на средину комнаты. Шерлок Холмс усадил его в кресло и стал говорить с ним свойственным ему ласковым, ободряющим тоном.

– Вы, вероятно, пришли рассказать мне, что с вами случилось, и просить совета, не правда ли? – сказал он.– Вы устали, потому что очень торопились. Пожалуйста, успокойтесь, а потом я буду очень рад выслушать вас.

Незнакомец сидел несколько времени молча, видимо, стараясь овладеть собой. Грудь его тяжело вздымалась. Наконец, он провел платком по лицу, крепко сжал губы и обернулся к нам.

– Вы, конечно, считаете меня сумасшедшим?– спросил он,

– Я вижу, что вы сильно взволнованы, что у вас большое горе,– ответил Холмс.

– Да, горе! Страшное, неожиданное горе, от котораго можно с ума сойти! Я мог бы перенести позор, если бы это касалось моего положения в обществе, хотя я человек незапятнанной репутации. В частной жизни каждаго человека могут быть также огорчения, но то и другое вместе… это потрясло мне всю душу! К тому же пострадаю не я один; если нельзя будет найти выхода из этого ужаснаго дела, пострадают самыя высокопоставленныя личности страны.

– Пожалуйста, успокойтесь, сэр,– сказал Холис,– и скажите мне, кто вы и что случилось с вами.

– Вам, вероятно, приходилось слышать мою фамилию,– ответил наш посетитель. – Я – Александр Гольдер, один из владельцев банкирскаго дома “Гольдер и Стивенсон” в улице Треднидль.

Фамилия эта была, действительно, известна нам. Гольдеру и Стивенсону принадлежало второе по своим размерам частное банковское предприятие в Сити. Что же могло случиться с одним из самых выдающихся граждан Лондона, что довело его до такого печальнаго состояния? Мы с нетерпением ожидали его рассказа. Он сделал над собой усилие и заговорил:

– Я чувствую, что нельзя терять ни минуты,– сказал он,– поэтому-то я и бросился сюда, как только полицейский инспектор посоветовал мне обратиться к вам. Я пріехал в улицу Бэкер подземной дорогой и пошел пешком, так как кэбы ездят по снегу очень медленно. Оттого-то я так запыхался, так как вообще не привык много ходить. Теперь мне лучше, и я расскажу вам все, насколько возможно коротко и ясно.

“Конечно, вам хорошо известно, что успешное ведение банковых операций зависит не только от выгоднаго помещения капиталов, но и от увеличения числа вкладчиков. Одной из самых выгодных операций является выдача ссуд под верное обезпечение. В последние годы эта отрасль нашего дела сильно развилась, и мы давали ссуды многим знатным людям под залог картин, библиотек и серебра.

“Вчера утром, когда я, по обыкновекию, сидел у себя в конторе, клерк подал мне визитную карточку. Я изумился, когда прочитал стоявшее на ней имя. Это был не кто иной как – ну, пожалуй, даже вам не назову его, скажу только что это – личность, известная всему миру, представитель одной из известнейших, благороднейших фамилий Англии. Я был поражен оказанной мне честью и хотел выразить это, когда вошел посетитель, но он сразу приступил к делу с видом человека, желающаго поскорее отделаться от неприятной обязанности.

“– Мистер Гольдер,– сказал он,– мне сказали, что вы выдаете ссуды.

“– Под хорошее обезпечение,– ответил я.

“Мне необходимо немедленно иметь пятъдесят тысяч фунтов,– сказал он.– Конечно, я мог бы занять такую пустяшную сумму у любого из моих друзей, но я предпочитаю устроить дело сам. Вы понимаете, что в моем положении не следует обязываться кому бы то ни было.

“– Позвольте узнать, на какой срок вам нужна эта сумма? – спросил я.

“– В следующий понедельник я должен получить большую сумму денег и тогда, конечно, отдам вам всю ссуду с процентами, которые вы назначите. Но мне необходимо получить эти деньги сейчас.

“– Я был бы счастлив выдать вам, без дальнейших разговоров, эти пятьдесят тысяч фунтов из моих личных денег,– сказал я,– если бы это не было несколько затруднительно для меня. Если же сумма будет выдана от имени фирмы, то, даже по отношению к вам, я должен соблюсти все установленныя у нас правила.

“– Так, пожалуй, и лучше будет,– проговорил он, подымая черный, кожаный футляр со стула, куда он положил его при входе.– Вам, вероятно, приходилось слышать о берилловой короне?

“– Это одно из драгоценнейших сокровищ Англии,– сказал я.

“– Совершенно верно.

“Он открыл футляр. На мягком, розоватом бархате покоилась великолепная корона,

“– Тут тридцать девять громадных бериллов,– продолжал он,– а золотая оправа не имеет цены, По самой дешевой оценке эта вещь стоит вдвое более той суммы, которую я спрашиваю. Я готов оставить вам ее в залог.

“Я взял в руки футляр с драгоценной короной и, в смущении, смотрел то на нее, то на моего знатнаго клиента.

“– Вы сомневаетесь в ея стоимости? – спросил он.

“– Нисколько. Я только сомневаюсь…

“– В том, могу ли я оставить ее вам. Можете успокоиться. Я бы и не подумал сделать это, если бы не был вполне уверен, что могу взять ее обратно через четыре дня. Это простая формальность. Итак, залог достаточен?

“– С избытком.

“– Вы понимаете, мистер Гольдер, что я даю вам серьезное доказательство доверия, так как много слышал о вас. Я надеюсь, что вы не только не станете рассказывать об этом деле, но и возвратите корону в полной сохранности. Мне нечего говорить вам, какой выйдет скандал, если что-нибудь приключится с этой вещью. Всякое повреждение имеет почти то же значение, что пропажа, так как во всем мире нет подобных бериллов и их нельзя будет заменить. Но я спокойно оставляю вам корону и зайду за ней сам в понедельник утром.

“Видя, что мой клиент очень торопится, я позвал кассира и велел ему выдать пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Когда я остался один и взглянул на лежавший передо мной кожаный футляр, меня охватило невольное чувство смущения при мысли о принятой на себя ответственности. Как бы то ни было, это достояние нации, и в случае какого-либо несчастья произойдет страшный скандал. Я сожалел, что согласился принять такой залог. Однако дела нельзя уже было поправить, и потому я запер драгоценный футляр в железный шкаф и принялся за работу.

“Наступил вечер. Я подумал, что неблагоразумно оставлять в конторе такую драгоценную вещь. В банках часто бывают кражи со взломом. А в каком ужасном положении очутился бы я в подобном случае! Поэтому я решил, что буду брать с собой футляр домой и привозить его обратно в течение нескольких дней так, чтобы он всегда был при мне. Я позвал извозчика, поехал к себе в Стритгэм и вздохнул свободно только тогда, когда принес корону к себе наверх и запер ее в бюро.

“Теперь расскажу вам о моих домашних, мистер Холмс, для того, чтобы вы могли составить себе ясное понятие о всех окружающих меня. Грум и лакей спят вне дома, так что о них и говорить нечего. У меня три горничныя, которыя живут в доме много лет; девушки честныя, стоящия выше всяких подозрений. Люси Парр поступила недавно, но у нея отличный аттестат, и я ею доволен. Она очень хороша собой, и у нея много поклонников, которые торчат вокруг дома. За исключением этого недостатка, мы считали ее очень хорошей девушкой.

“Такова моя прислуга. Семья же моя такая маленькая, что описать ее недолго. Я вдовец; у меня единственный сын, Артур. Он страшно огорчает меня, мистер Холмс. Не сомневаюсь, что во всем виноват я сам. Говорят, я избаловал его. Весьма вероятно, что это правда. Когда умерла моя дорогая жена, я перенес всю свою любовь на этого мальчика. Мне хотелось, чтобы улыбка никогда не сходила с его лица. Я исполнял все его желания. Может-быть, для обоих нас было бы лучше, если бы я строже относился к нему, но во всяком случае, я поступал так, желая ему добра.

“Весьма естественно, что мне хотелось, чтоб он унаследовал мое дело, но у него не было ни малейшаго желания заниматься им. Он человек необузданный, упрямый, и, откровенно говоря, я не могу доверять ему больших денег. Он сделался членом аристократическаго клуба. Благодаря своим очаровательным манерам, он скоро близко сошелся с богатыми людьми, привыкшими широко жить. Он стал вести азартную игру, тратить деньги на скачках и часто приходил ко мне просить денег в счет получаемаго им от меня содержания. Он много раз пытался бросить эту опасную компанию, но всякий раз влияние его друга, сэра Джорджа Бёривеля, удерживало его от этого намерения. Я нисколько не удивляюсь тому, что такой человек, как Джордж Бёрнвель, имеет влияние на Артура. Сын часто приводил его к нам и я сам не мог устоять против его обаяния. Он старше Артура, вполне светский человек, много путешествовавший, много видевший, блестящий собеседник и очень красивый мужчина. Когда я разбираю его хладнокровно, не поддаваясь чарам его присутствия, припоминаю его циническия речи и выражение, появляющееся иногда в его глазах, я чувствую, что этому человеку нельзя доверяться. То же самое думает и моя маленькая Мэри, умеющая определять характеры с инстинктом женщины.

“Теперь остается описать только ее. Она – моя племянница, но пять лет тому назад, когда умер мой брат, я удочерил ее. Это – луч солнца в моем доме.– Милая, любящая, прекрасная, чудесная хозяйка, нежная спокойная девушка. Она – моя правая рука. Я не знаю, что бы я делал без нея. Только в одном она идет против моего желания. Артур два раза делал ей предложение, он горячо любит ее, и оба раза она отказала ему. Я думаю, она одна могла бы воротить его на путь истинный. Этот брак совершенно изменил бы его жизнь. Теперь это – увы! – уже слишком поздно!

“Итак, я рассказал вам про всех моих домашних, мистер Холмс, и буду продолжать мою грустную историю.

“Вечером, когда мы пили после обеда кофе, я рассказал Артуру и Мэри о странном случае и драгоценной короне, которую привез домой. Я не назвал только имени моего знатнаго клиента. Я знаю, наверно, что Люси Парр, подав кофе, ушла из комнаты, но не могу поручиться, была ли заперта дверь. Мой рассказ очень заинтересовал Мэри и Артура. Им захотелось взглянуть на знаменитую корону, но я решил лучше не трогать ея.

“– Куда вы ее положили? – спросил Артур.

” – В бюро.

“– Надеюсь, что воры не проберутся ночью в дом,– сказал Артур.

“– Бюро заперто,– ответил я.

“– О, всякий старый ключ подойдет к этому замку. Когда я был маленьким, я открывал бюро ключом от буфета.

“Он часто говорил всякий вздор, и потому я не обратил внимания на его слова. Вечером он вошел ко мне в комнату с очень серьезным лицом.

“– Папа,– проговорил он, опуская глаза,– не можешь ли ты дать мне двести фунтов?

“– Нет, не могу,– резко ответил я.– Я и то передовал тебе слишком много денег.

“– Вы были очень добры ко мне,– сказал он,– но мне необходимы эти деньги. Иначе я не могу показаться в клуб.

“– И отлично! – крикнул я.

“– Да, но не думаю, чтобы вам было приятно, если я выйду оттуда обезчещенным,– сказал он.– Я не вынесу позора. Мне нужно достать эти деньги во что бы то ни стало. Не дадите вы, придется употребить другия среДства.

“Я был страшно сердит: в третий раз в этом месяце он обращался ко мне за деньгами.

“– Не видать тебе от меня ни одного фартинга! – крикнул я. Он поклонился и, молча, вышел из комнаты.

“Когда он ушел, я открыл бюро, убедился, что корона на месте, и снова запер на замок. Потом я обошел весь дом, чтоб убедиться, все ли двери заперты. Обыкновенно это делает Мэри, но в эту ночь я решил исполнить сам эту обязанность. Спускаясь с лестницы, я увидел Мэри у бокового окна передней. Когда я подошел к ней, она закрыла ставни и окно.

“– Скажите, папа,– проговорила она, несколько смущенно,– вы отпустили на сегодня Лгоси?

“– Конечно, нет.

“– Она только-что вернулась домой. Я не сомневалась в том, что она выходила только поболтать с кем-нибудь за воротами, но, во всяком случае, это не годится.

“– Поговори с ней об этом завтра утром, или я сам поговорю, если желаешь. Ну, что, все везде заперто?

“– Да, папа.

“– Спокойной ночи.

“Я поцеловал ее, пошел в спальню и вскоре уснул,

“Я стараюсь рассказать вам все, что имеет отношение к делу. Пожалуйста, м‑р Холмс, предлагайте мне вопросы, если я говорю недостаточно ясно”.

– Напротив, ваше показание отличается замечательною ясностью.

– Я перехожу к той части моего рассказа, которая требует особой точности. Я вообще сплю довольно чутко, а в эту ночь мой сон был тревожнее обыкновеннаго. Около двух часов меня разбудил какой-то шум. Он затих раньше, чем я вполне очнулся, но мне показалось, будто где-то тихо закрылось окно. Я насторожил уши. Вдруг я с ужасом услышал в соседней комнате чьи-то тихие шаги. Я встал с кровати, дрожа от страха, и заглянул в свою уборную.

“– Артур! – вскрикнул я,– негодяй! вор! Как смеешь ты трогать эту корону.

“При свете газоваго рожка я увидел моего несчастнаго мальчика. Он был в рубашке и брюках и держал в руке корону. Он, казалось, сгибал или выпрямлял ее изо всех сил. При моем восклицании он уронил ее и побледнел, как смерть. Я поднял корону и осмотрел ее. Не хватало одного угла с тремя бериллами.

“– Негодяй! – кричал я вне себя от бешенства,– Ты испортил ее! Ты опозорил- меня навеки! где бериллы, которые ты украл?

“– Украл! – вскрикнул он.

“– Да, украл! Вор! – продолжал кричать я, тряся его за плечи.

“– Камни все тут. Не может быть, чтоб не хватало,– возразил Артур.

“– Не хватает трех, и ты знаешь, где они. Вор и к тому же лжец! Разве я не видел, как ты ломал корону.

“– Довольно ругани,– проговорил он,– я не намерен долее терпеть и не скажу ни слова. Утром я покину ваш дом и буду жить самостоятельно.

“– Я отдам тебя в руки полиции,– кричал я, не помня себя от горя и бешенства.– Я потребую, что бы это дело было расследовано.

“– Вы ничего от меня не узнаете,– отвечал он со страстью, которой я не ожидал от него.– Если призовете полицию, пусть ищет!

“Мой крик поднял на ноги всех в дом.е. Первой в комнату вбежала Мэри. При виде лица Артура и короны у меня в руках, она сразу догадалась в чем дело, громко вскрикнула и упала без чувств. Я послал за полицией и объяснил все. Когда инспектора и констэбли вошли в дом, Артур, стоявший с упрямым видом, сложив на груди руки, спросил меня, намерен ли я обвинять его в краже. Я ответил ему, что теперь это уже не частное, а общественное дело, так как испорченная корона – достояние нации, и потому я предоставляю закону вступить в свои права.

“– По крайней мере, не допускайте, чтобы меня арестовали немедленно,– сказал он. – И вам, и мне будет лучше, если бы я мог на пять минут выйти из дома.

“– Чтобы убежать или спрятать украденное,– возразил я.

“Сознание ужаснаго положения, в котором я очутился, охватило меня с новой силой. Я умолял его припомнить, что дело идет не только о моей чести, но и о чести личности, стоящей гораздо выше меня. Подобнаго рода скандал может вызвать взрыв народнаго негодования. Но можно еще предупредить несчастие, если только он сознается, куда девались недостающие три камня.

“– Все равно ты попался на месте преступления,– говорил я.– Признание не ухудшит дела. Если ты скажешь, где находятся бериллы, все будет прощено и забыто.

“– Прощайте тех, которые нуждаются в прощении,– отворачиваясь от меня, насмешливо ответил Артур. Я увидел, что никакия слова не могут повлиять на него. Делать было нечего, я позвал полицейскаго и инспектора и велел арестовать моего сына. Немедленно обыскали и его самого, и его комнату, и все места в доме, куда он мог спрятать бериллы, но нигде не оказалось и следа их, а мой несчастный сын молчал в ответ на все наши уговаривания и угрозы. Сегодня утром его отвезли в тгорьму, а я, выполнив все формальности, бросился к вам, чтобы молить вас помочь раскрытии тайны. В полиции открыто сознаются, что ничего не понимают в этом деле. Не стесняйтесь никакими расходами. Я уже объявил, что даю тысячу фунтов награды. Боже мой, что я буду делать! В одну ночь я потерял честь, бериллы и сына. О, что делать мне?!”

Он схватился обеими руками за голову и начал раскачиваться из стороны в сторону, бормоча что-то, словно ребенок, горе котораго слишком велико для того, чтоб выразить его словами. Шерлок Холмс сидел молча, нахмурив брови и устремив глаза на огонь в камине.

– Бывает у вас много гостей? – спросил он.

– Никого, за исключением моего партнера и его семьи. Иногда заходит кто-нибудь из друзей Артура. В последнее время часто бывал сэр Джордж Бёрнвель.

– А сами вы часто бываете в обществе?

– Артур – да. Мэри и я предпочитаем оставаться дома. Мы с ней не любим выездов.

– Со стороны молодой девушки это удивительно,

– Она очень тихаго нрава и к тому же не очень молода. Ей двадцать четыре года.

– По вашим словам, это событие страшно подействовало на нее?

– Ужасно! Она расстроена даже сильнее меня.

– И никто из вас не сомневается в виновности вашего сына?

– Как можем мы сомневаться, когда я собственными глазами видел корону в его руках.

– Я не считаю это достаточно убедительным доказательством. А вообще корона попорчена?

– Да, она помята.

– А вы не думаете, что он хотел расправить ее?

– Да благословит вас Бог! Вы стараетесь сделать все, что можно, для него и меня. Но это слишком трудная задача. Зачем же корона была у него в руках? Если с невинной целью, то почему он не сказал этого?

– Вот именно. А если он виновен, то почему не выдумал какого-нибудь оправдания? Молчание его носит обоюдоострый характер. Вообще, в этом деле много страннаго. Что говорят в полиции насчет шума, от котораго вы проснулись?

– Там думают, что это Артур хлопнул дверью своей спальни, запирая ее.

– Удивительно правдоподобно! Неужели человек, идущий красть, хлопнет дверью так громко, что разбудит всех в доме? А что же говорят о пропаже камней?

– Продолжают еще обыскивать пол, стены и мебель в надежде найти их.

– А искали вне дома?

– Да. Поиски ведутся с необычайной энергией. Весь сад тщательно обыскан.

– Ну, сэр,– сказал Холмс,– очевидно, что дело-то гораздо серьезнее, чем думаете и вы, и полиция. Вам оно кажется простым, мне же чрезвычайно сложным. Подумайте, что можно вывести из вашей гипотезы. Вы предполагаете, что ваш сын встал с постели, сильно рискуя попасться, вошел в вашу уборную, открыл бюро, вынул корону, отломал небольшую часть ея, пошел куда-то в другое место, где спрятал три берилла из общаго числа тридцати девяти так искусно, что их не могут найти, потом вернулся с остальными в уборную, пренебрегая опасностью быть пойманным. Скажите, пожалуйста, выдерживает ли подобнаго рода гипотеза критику?

– А другая какая? – крикнул банкир с жестом отчаяния.– Если он не виновен, то почему не объяснит нам всего?

– Эта задача выпадает на нашу долго,– ответил Холмс.– М‑р Гольдер, мы с вами отправимся в Стритгэм и займемся часок-другой изучением некоторых подробностей.

Холмс настаивал, чтобы я отправился с ними. Я охотно согласился на его желание. Слышанная мной история возбудила во мне сильное любопытство. Сознаюсь, что виновность сына банкира казалась мне столько же очевидной, как и его несчастному отцу, но я настолько верил в ясность суждений Холмса, что чувствовал, что не вся надежда потеряна, раз он недоволен данным ему объяснением. Он не сказал ни слова, пока мы ехали в южную часть Лондона, и сидел, опустив голову на грудь и надвинув шляпу на глаза, очевидно, весь погруженный в свои мысли. Наш клиент, очевидно, несколько ободрился от мелькнувшаго ему слабаго луча надежды и даже стал болтать со мной о своих делах. После непродолжительной поездки по железной дороге и по шоссе, мы скоро очутились в Форбанке, скромном жилище великаго финансиста.

Форбанк, большой квадратный дом из белаго камня, стоял несколько в стороне от дороги. Со стороны фасада две широких аллеи, покрытых снегом, вели к двум железным воротам. Справа маленькая деревянная калитка вела на узенькую дорожку между двумя хорошенькими изгородями, по которой ходили торговцы. К кухне слева шла тропинка к конюшням, стоявшим на большой, но глухой проезжей дороге. Холмс покинул нас у подъезда, медленно обошел кругом всего дома, по дорожке к кухне, по саду и вышел к конюшням. Мистер Гольдер и я вошли в столовую и сели у камина, ожидая его. Вдруг дверь отворилась, и в комнату безшумно вошла молодая барышня. Она была несколько выше средняго роста, тонкая, с темными волосами и глазами, казавшимися еще темнее от необыкновенной бледности ея лица. Мне, кажется, никогда не приходилось видеть такого смертельно бледнаго женскаго лица. Губы были также совершенно безкровны, а глаза воспалены от слез. На меня она произвела впечатление женщины, сильно удрученной горем, страдающей даже более отца предполагаемаго преступника.

Это было тем удивительнее, что она казалась женщиной сильнаго характера, умеющей замечательно владеть собой. Не обратив на меня ни малейшаго внимания, она прямо подошла к дяде и нежно погладила его по голове.

– Ты ведь распорядился, чтобы Артура выпустили из тюрьмы, не правда ли, папочка? – спросила она.

– Нет, нет, деточка, надо довести дело до конца.

– Но я уверена, что он невинен. Вы знаете, что значит женский инстинкт, Я знаю, что он ничего не сделал. Вы раскаетесь, что поступили так жестоко.

– Зачем же он молчит, если невиновен?

– Как знать? Может-быть, оттого, что ваши подозрения оскорбили его?

– Как же я мог не заподозреть его, когда собственными глазами видел в его руках корону?

– О, он взял ее только для того, чтоб посмотреть на нее. О, поверьте моему слову, поверьте, что он невинен. Замните это дело. Так тяжело думать, что наш милый Артур сидит в тюрьме.

– Я не брошу этого дела, пока не найдутся камни… ни за что, Мэри! Я не только не хочу замять этого дела, но, напротив, пригласил сюда одного господина из Лондона, чтобы он хорошенько занялся им,

– Этого господина? – спросила она, оборачиваясь ко мне,

– Нет, его друга, который попросил нас оставить его одного. В настоящее время он остался у конюшен.

– У конюшен? – она с удивлением подняла свои черныя брови.– Что же он надеется найти там? А! вероятно, это он. Надеюсь, сэр, вам удастся доказать невинность кузена Артура, в которой я глубоко убеждена.

– Вполне разделяю ваше убеждение и надеюсь, что нам удастся достичь нашей цели,– ответил Холмс, отряхивая снег с сапог. – Вероятно, я имею честь говорить с мисс Мэри Гольдер? Могу я предложить вам несколько вопросов?

– Пожалуйста, сэр, если это может помочь разъяснению этого ужаснаго дела.

– Вы ничего не слышали прошлой ночью?

– Ничего. Я сошла вниз только тогда, когда услышала громкий голос дяди.

– Вы запирали в эту ночь окна и ставни. Заперли ли вы все окна?

– Да.

– А утром все окна были закрыты?

– Да.

– У вашей горничной есть возлюбленный? Насколько я помню, вы говорили вашему дяде, что она выходила на свидание с ним,

– Да. Она могла слышать рассказ дяди о короне, когда прислуживала в гостиной.

– Понимаю. Вы хотите сказать, что она могла передать эти сведения своему возлюбленному, и потом, вдвоем, они составили план покражи.

– Ну, к чему все эти смутныя гипотезы,– с нетерпением крикнул банкир,– ведь я же сказал вам, что видел корону в руках Артура!

– Погодите немного, м‑р Гольдер. Мы еще вернемся к этому вопросу. Итак, мисс Гольдер, вы, как я предполагаю, видели ее, когда она возвращалась домой в кухонную дверь?

– Да, когда я пошла посмотреть, заперта ли дверь, я видела, как она проскользнула в нее. В темноте я заметила тоже и мужчину.

– Вы знаете его?

– О, да. Это зеленщик, который носит нам провизию. Его зовут Фрэнсис Проспер.

– Он стоял налево, на дорожке, на таком расстоянии от двери, что не мог войти в дом?– сказал Холмс.

– Да.

– У него одна нога деревянная?

Тень испуга мелькнула в выразительных черных глазах молодой девушки.

– Да вы настоящий волшебник!..– проговорила она.– Как вы это узнали?

Она улыбнулась, но эта улыбка не нашла себе ответа на тонком, умном лице Холмса.

– Мне бы хотелось подняться теперь наверх,– сказал он,– а потом надо будет опять обойти кругом всего дома. Впрочем, сначала я осмотрю окна внизу.

Он быстро переходил от одного окна к другому и остановился только у большого окна, из котораго были видны конюшни. Холмс открыл его и тщательно осмотрел подоконник в увеличительное стекло.

– Теперь пойдем наверх,– наконец, проговорил он.

Уборная банкира была маленькая комната, устланная серым ковром, с большим бюро и длинным зеркалом. Холмс подошел прямо к бюро и пристально оглядел замок.

– Каким ключом оно было отперто? – спросил он.

– Тем, о котором говорил мой сын, ключом от буфета в кладовой.

– Где он?

– Здесь на туалетном столе.

Шерлок Холмс взял ключ и отпер бюро.

– Замок открывается безшумно,– сказал он.– Неудивительно, что вы не проснулись. Корона, вероятно, в этом футляре. Надо взглянуть на нее.

Он открыл футляр, вынул оттуда диадему и положил ее на стол. Это было редкое произведение ювелирнаго искусства, а таких чудных бериллов мне никогда не приходилось видеть. Один угол с тремя камнями был отломан.

– Ну, м‑р Гольдер,– сказал Холмс,– вот с другой стороны совершенно такой же угол, как пропавший. Не попробуете ли сломать его.

Банкир в ужасе отшатнулся.

– Ни за что на свете! – сказал он.

– Тогда а попробую,– сказал Холмс и, пустив в дело всю свою силу, попробовал отломить угол, но безуспешно.

– Чувствую, что он подается немного, но, несмотря на то, что обладаю замечательной силой пальцев, я не в состоянии сломать его; тем менее это может делать человек обыкновенной силы. А как вы думаете, м‑р Годьдер, что бы случилось, если бы мне удалось отломить этот кусок? Нечто в роде выстрела. Могло ли это случиться в нескольких шагах от вашей постели, и вы бы ничего не слышали?

– Не знаю, что и думать. Все так туманно для меня.

– Может-быть, постепенно, и выяснится. А вы как думаете, мисс Гольдер?

– Сознаюсь, что разделяю недоумение дяди.

– У вашего сына, когда вы увидели его, не было на ногах ни сапог ни туфель?

– Кроме брюк и сорочки на нем ничего не было.

– Благодарю вас. В этом деле счастье замечательно благоприятствует нам и мы сами будем виноваты, если дело не выяснится. Если позволите, м‑р Гольдер, я буду продолжать свои наблюдения вне дома.

Он ушел один, объяснив, что все лишние следы затруднят ему дело. Он вернулся через час с кучей снега на ногах. Лицо его носило все то же непроницаемое выражение.

– Кажется, я видел все, что следует, м‑р Гольдер,– сказал Холмс,– и потому отправлюсь домой, где могу быть полезнее для вас.

– А камни, м‑р Холмс? Где они?

– Не могу сказать.

Банкир заломил, в отчаянии, руки.

– Значит, мне не видать их больше! – вскрикнул он. – А сын мой… Вы можете дать мне надежду?

– Мое мнение остается неизменным,

– Так скажите же, ради Бога, что за темное дело разыгралось вчера в моем доме?

– Если вы загляните ко мне завтра утром между девятью и десятью часами, я буду рад выяснить его, насколько могу. Ведь вы даете мне carte blanche, не правда ли? Вы желаете, чтобы я добыл обратно камни во что бы то ни стало и даете мне неограниченный кредит?

– Я готов отдать все свое состояние, чтобы только получить их обратно.

– Отлично. Я займусь этим делом. Прощайте; очень возможно, что я загляну еще сюда до вечера.

Я видел, что мой друг уже составил себе определенное мнение насчет этого происшествия, хотя я даже смутно не мог себе представить, к каким выводам он пришел. Я несколько раз, в то время как мы ехали домой, пробовал выведать у него что-нибудь, но он всякий раз уклонялся от этого разговора, так что я бросил безполезныя попытки и молчал всю остальную дорогу. Еще не было трех часов, когда мы снова очутились в нашей квартире. Холмс поспешно прошел к себе в комнату и вскоре вышел оттуда в одежде самого обыкновеннаго бродяги. В оборванном пальто с поднятым воротником, в красном галстухе, в стоптанных сапогах, он казался типичным представителем этого класса людей,

– Кажется, ничего,– проговорил он, смотрясь в зеркало.– Очень бы мне хотелось, Ватсон, чтобы вы пошли со мною, но боюсь, что не следует этого делать. Может-быть, я и попал на след, а может-быть, все окажется вздором. Во всяком случае я скоро узнаю это и через несколько часов вернусь домой.

Он отрезал кусок мяса, вложил его между двумя ломтиками хлеба и, сунув бутерброд в карман, вышел из комнаты.

Я только что кончил пить чай, как он вернулся, очевидно, в превосходнейшем настроении духа, с каким-то старым сапогом в руках. Он швырнул сапог в угол и налил себе чашку чая.

– Я зашел только мимоходом и сейчас уйду опять,– сказал он.

– Куда?

– О, в сторону Вест-Энда. Пожалуйста, не дожидайтесь меня. Я, может-быть, приду поздно.

– Ну, как идут дела?

– Ничего. Нельзя пожаловаться. Я побывал в Стритгэме с тех пор, что мы не видались с вами, но не заходил в дом. Дело-то выходит славное, я ни за что не согласился бы упустить его. Однако нечего рассиживать тут и болтать; надо поскорее снять эти отвратительныя лохмотья и принять свойственный мне приличный вид.

Я видел по всему, что он довольнее, чем можно было заключить по его словам, Глаза его горели, а на бледных щеках появился легкий румянец. Он быстро поднялся наверх, а через несколько минут я услышал, как входная дверь захлопнулась за ним.

Я ждал его до полуночи и, не дождавшись, ушел к себе в комнату. Случалось, что он пропадал целыми днями и ночами, когда бывал занят каким-нибудь интересным делом, и потому его отсутствие нисколько не встревожило меня. Не знаю, когда он вернулся, но когда на следующее утро я спустился в столовую, он сидел за чашкой чая, с газетой в руках, свежий и опрятный как всегда.

– Извините, что не дождался вас, Вагсон,– сказал он,– но наш клиент должен прийти сюда рано утром.

– А теперь уже позже девяти,– ответил я.- Да вот и звонят. Вероятно, это он.

Действительно, это был наш приятель банкир. Я ужаснулся перемене, которую увидел в нем. Его широкое лицо осунулось и побледнело, волосы поседели. Он вошел с усталым, апатичным видом, производившим еще более печальное впечатление, чем волнение предыдущаго утра, и тяжело опустился в кресло, которое я подставил ему.

– Не знаю, за что судьба преследует меня так жестоко,– проговорил он.– Два дня тому назад я был счастливым, обезпеченным человеком. Теперь меня ожидает одинокая, опозоренная старость. Одна беда приходит за другой. Моя племянница Мэри покинула меня.

– Покинула вас?

– Да. Сегодня утром ея постель оказалась нетронутой; спальня ея была пуста, а на столе в передней лежала записка. Вчера вечером в порыве горя, но не гнева, я сказал ей, что ничего бы этого не было, если бы она вышла замуж за моего мальчика. Может-быть, мне не следовало говорить этого. Она намекает на эти слова в своей записке. Вот она: “Дорогой дядя, я чувствую, что причинила вам горе, и знаю, что если бы я поступила иначе, не произошло бы этого ужаснаго несчастия. Я не могу быть счастлива под вашей кровлей с этой ужасной мыслью и потому решилась навеки покинуть вас. Не тревожьтесь о моей судьбе и, главное, не ищите меня, потому что это будет совершенно безполезно… Вечно вас любящая Мэри”. Что значат эти слова, мистер Холмс? Неужели она решилась на самоубийство?

– О, нет, нет! Быть-может, это наилучшее разрешение вопроса. Я думаю, мистер Гольдер, что ваши испытания близятся к концу.

– Что вы говорите, мистер Холмс. Вы слышали что-нибудь, узнали что-нибудь? Где камни?

– Вы согласны заплатить по тысяче фунтов за каждый камень? Это не покажется вам слишком дорого?

– Я согласен заплатить десять.

– Это уж лишнее. Трех тысяч достаточно. Ну, конечно, вознаграждение. С вами есть чековая книжка? Вот перо. Пишите чек на четыре тысячи фунтов.

Ошеломленный банкир написал чек. Холмс подошел к письменному столу, вынул из ящика треугольный кусок золота с тремя бериллами и бросил его на стол.

Банкир схватил его с криком радостиу

– Вы добыли камни! Я спасен, спасен! – задыхаясь, проговорил он.

Радость его выражалась так же бурно, как и горе. Страстным движением он прижал камни к груди.

– За вами еще один долг, мистер Гольдер,– сказал Холмс несколько строгим голосом.

– Долг! – он схватил перо.– Назовите сумму, и я заплачу ее.

– Нет, это долг не мне и совсем другого рода. Вы должны извиниться перед благородным юношей, вашим сыном. Если бы у меня был такой сын, я гордился бы им.

– Так Артур не брал камней?

– Я говорил вам это вчера и повторяю сегодня.

– Вы уверены в этом? Так поедемте скорей к нему и скажем ему, что истина открыта.

– Он уже знает это. Когда я узнал все, я увиделся с ним. Видя, что он не хочет говорить мне правды, я сам рассказал ему всю историю, так что он должен был признаться, что я прав, и прибавил только несколько подробностей, не вполне ясных для меня. Сегодняшняя новость может развязать ему язык.

– Ради Бога, скажите, что это за тайна?

– Я расскажу вам все и расскажу вам, каким образом я дошел до объяснения тайны. И прежде всего скажу то, что мне труднее всего говорить, а вам слышать. Сэр Джорж Бёрнвель и ваша племянница сговорились бежать и исполнили свое намерение.

– Моя МэриІ Это невозможно!

– К сожалению, это совершенно верно. Ни вы, ни ваш сын не знали человека, котораго ввели в свою семью. Это один из опаснейших людей в Англии – разорившийся игрок, отчаянный негодяй, человек без сердца и совести. Ваша племянница не имела понятия о людях такого сорта. Когда он стал нашептывать ей слова любви, как это он делал сотням женщин, она вообразила, что только она одна заставила биться его сердце. Чорт знает, что он наговорил ей, только она превратилась в игрушку в его руках и имела свидания с ним почти каждый вечер.

– Не верю и никогда не поверю этому! – крикнул банкир. Лицо его было смертельно бледно.

– Ну, так я расскажу, что случилось вчера вечером у вас в доме. Когда вы ушли к себе в комнату, как думала ваша племянница, она сошла вниз и разговаривала со своим возлюбленным у окна, которое выходит к конюшням. Он, должно-быть, долго стоял на, снегу, так как следы его ног ясно отпечатались там. Она рассказала ему про корону. Алчность проснулась в нем, и он подчинил мисс Мэри своей воле. Не сомневаюсь, что она любит вас, но, я думаю, она из тех женщин, в которых любовь к любовнику заглушает все другия чувства. Едва она успела захлопнуть окно, когда увидела, что вы сходите с лестницы, и принялась рассказывать вам о свидании одной из горничных с возлюбленным на деревянной ноге, что действительно верно.

“Ваш сын Артур, после разговора с вами, ушел к себе в спальню, но спал плохо, так как мысль о долгах в клубе тревожила его. В полночь он услышал чьи-то легкие шаги около своей двери. Он встал и, выглянув в коридор, с изумлением увидел свою кузину, которая тихо шла к вашей уборной. Пораженный юноша надел брюки и ждал в темноте, чем окончится это странное дело. Наконец, она вышла из вашей комнаты и при свете лампы, висящей в коридоре, ваш сын увидел у нея в руках берилловую корону. Она спустилась с лестницы. Он, в ужасе, сбежал за нею и спрятался за занавеской у вашей двери, откуда мог видеть, что делается в передней. Он увидел, как мисс Мэри осторожно открыла окно, передала кому-то корону, потом закрыла окно и быстро прошла мимо него к себе в комнату.

“Пока она была тут, Артур не мог ничего сделать из опасения выдать любимую женщину. Но как только она ушла, он сразу сообразил, какое ужасное несчастие грозит вам и как важно предупредить его. Он бросился вниз, как был, босиком, открыл окно, выпрыгнул в снег и побежал по дорожке, где увидел темную фигуру, облитую лунным сиянием. Сэр Джорж Бёрнвель хотел бежать, но Артур нагнал его, и между ними началась борьба. Ваш сын старался вырвать корону из рук Бёривеля, причем ударил его в глаз. Вдруг что-то треснуло, и корона осталась в руках Артура. Он бросился в дом, закрыл окно, поднялся в вашу уборную, заметил, что корона помята в борьбе, и старался выпрямить ее, когда вы вошли в комнату”.

– Неужели все это правда? – задыхаясь, прошептал банкир.

– Вы рассердили его тем, что стали осыпать его бранью как раз в то время, когда он чувствовал, что заслуживает самой горячей благодарности. Он не мог объяснить дела, не выдавая той, которая, конечно, не заслуживала его снисхождения. Он поступил по-рыцарски и сохранил ея тайну.

– Так вот почему она вскрикнула и упала в обморок, когда увидела корону,– сказал мистер Гольдер.– О, Боже мой! Как я был глуп и слеп! А он просил у меня позволения выйти на пять минут! Бедный, дорогой мальчик хотел посмотреть, не найдется ли отломанный кусок на месте борьбы. Как я был жесток и несправедлив к нему!

– Когда я приехал к вам,– продолжал Холмс,– я сразу тщательно осмотрел все вокруг – не найду ли каких-нибудь следов на снегу. Я знал, что с вечера не напало новаго снега, а мороз был достаточно сильный для того, чтоб сохранить отпечатки. Я прошел по дорожке к кухне; она оказалась совершенно истоптанной. Но у входа кухни, очевидно, стояла женщина, разговаривая с мужчиной; круглый след указывал, что одна нога у него деревянная. Я мог даже сказать, что разговору их помешали, потому что женщина быстро побежала к двери, что было видно по глубокому следу каблуков и мелкому носков, а человек с деревянной ногой подождал немного и потом ушел. Я подумал, что это, должно-быть, была та горничная и ея возлюбленный, о которых вы говорили мне, и расспросы подтвердили мое предположение. Я обошел весь сад и не видел ничего, кроме нескольких случайных следов, очевидно, принадлежавших полицейским, но когда пришел на дорожку у конюшен, то прочел на снегу длинную, сложную историю. Тут тянулся двойной ряд следов. Один из них принадлежал человеку в сапогах, другой, к моему восторгу, босому. Судя по вашим словам, я сразу же вывел заключение, что последний – вашего сына. Первый шел к дому и обратно, второй бежал за ним. Я пошел по этим следам и увидел, что они вели к окну передней, причем человек в сапогах истоптал весь снег, очевидно, в ожидании кого-то. Тогда я пошел обратно к другому концу, ярдах в ста от окна. Я увидел место, где человек в сапогах остановился; там снег был разбросан, как-будто происходила борьба. Несколько капель крови, замеченных мною на снегу, доказали мне, что я не ошибся.

“Затем “сапоги” побежали по переулку у конюшни, и новые следы крови показали мне, что ранен именно обладатель их. Когда я вышел по его следам на большую дорогу, то увидел, что мостовая подметена, так что итти дальше было безполезно.

“Если припомните, войдя в дом, я рассматривал в увеличительное стекло раму и подоконник окна. Я сразу убедился, что кто-то влез в него. Я разглядел след мокрой ноги и мог составить себе некоторое понятие о том, что произошло. За окном стоял какой-то человек; кто-то принес ему корону; ваш сын видел это, бросился за вором, боролся с ним; они тянули корону каждый к себе и сломали ее соединенными силами, чего никак бы не мог достигнуть один из них. Ваш сын вернулся с драгоценной короной, но часть ея осталась в руках его противника. До сих пор все было ясно мне. Теперь весь вопрос заключался в том, кто этот человек и кто принес ему корону?

“Я издавна придерживаюсь одного правила: исключите все невозможное, и все, что останется, окажется истиной, несмотря на всю кажущуюся неправдоподобность. Я знал, что это не могли быть вы. Оставалась, значит, ваша племянница и горничныя. Если виновны горничныя, то почему ваш сын позволяет, чтоб его обвиняли вместо них? Очевидно, это предположение не выносило критики. Но Артур любил свою кузину, и это вполне объясняет, почему он не хотел открыть ея тайны, тем более такой позорной. Когда я припомнил, как вы говорили, что видели ее у окна, как рассказывали о том, что она улала в обморок, увидя корону, мои предположения подтвердились.

“Но кто же ея сообщник? Очевидно, любовник. Кого иного она могла любить настолько, чтобы забыть чувство любви и благодарности к вам? Я узнал, что вы мало выезжаете, и круг ваших друзей очень ограничен. Но среди них был сэр Джордж Бёрнвель. Я еще раньше слышал об его дурной репутации по отношению к женщинам. Должно-быть, он и был человек в сапогах, и камни находятся у него. Если он и подозревает, что Артур узнал его, он все же мог считать себя в безопасности, так как молодой человек промолчит, чтобы не скомпрометировать своей семьи.

“Ну, теперь вы сами можете предположить, какия меры я принял. В виде нищаго бродяги я отправился в дом сэра Джоржа, свел знакомство с его лакеем, узнал, что его барин разбил ночью голову и, наконец, купил за шесть шиллингов его старые сапоги, отправился с ними в Стритгэм и увидел, что они приходятся вполне к следам”.

“– Вчера вечером я видел вблизи дома какого-то оборванца,– заметил м‑р Гольдер.

“– Это был я. Я убедился, что нашел виновнаго, и потому вернулся домой и переоделся. Мы предстояла очень трудная роль, так как нужно было избежать скандала, а я знал, что такой ловкий негодяй отлично понимает, что у нас связаны руки, Я отправился к нему. Сначала он, конечно, отрекся от всякаго участия в этом деле. Но когда я рассказал ему все подробности, он стал угрожать мне и снял со стены револьвер Я, однако; предвидел это и, прежде чем он успел оправиться, приставил ему к голове дуло пистолета. Тогда он стал поблагоразумнее., Я сказал ему, что мы заплатим по тысяче фунтов за каждый камень. Тут, в первый раз, я подметил в нем признаки горя. “Ах, чорт возьми! – проговорил он,– а я‑то продал все три за шестьсот фунтов!” Я скоро узнал от него адрес покупателя, успокоив сэра Джоржа, что ему не угрожает преследование. Я отправился к ювелиру, которому он продал камни, долго торговался и, наконец, купил камни по тысяче фунтов за штуку. Тогда я заглянул к вашему сыну, сказал, что все окончилось благополучно, и в два часа ночи лег спать после довольно-таки утомительнаго трудового дня.

– Дня, который избавил Англию от большого публичнаго скандала, – сказал банкир, вставая с места,– и, сэр, не нахожу слов, чтобы поблагодари вас, но вы увидите, что я человек благодарный. Ваше искусство, действительно, превосходит все, что я слышал о нем. А теперь лечу к моему дорогому мальчику, чтоб извиниться перед ним. То, что вы рассказали мне о бедной Мэри, сильно огорчает меня. Даже ваше искусство не может помочь вам сказать мне, где она?

– Я думаю, можно наверно сказать, что она там, где сэр Джорж Бёрнвель,– ответил Холмс.– Верно так же и то, что она скоро будет наказана за все свои прегрешения.

Усадьба "Под буками"

Перевод с английского А. Репиной.

Москва. Типография Вильде, Малая Кущовка, соб. дом, 1908.

– Для человека любящаго искусство ради искусства,– заметил Шерлок Холмс, откладывая в сторону лист объявлений газеты “Daily Telegraph”,– очень часто самое большое удовольствие доставляют именно маловажные случаи. Мне очень приятно заметить, что вы, Ватсон, поняли эту истину и в отчетах о наших делах (должен сказать, иногда несколько приукрашенныхъ) отдали преимущество не “causes célèbres” и не сенсационным процессам, в которых мне доводилось принимать участие, но случаям, быть-может, ничтожным самим по себе, давшим мне возможность воспользоваться моими способностями к выводам и логическому синтезу.

– А все же,– с улыбкой ответил я,– я не могу считать себя вполне свободным от обвинений в сенсационности, в которых укоряют мои воспоминания.

– Вы, может-быть, ошибались,– заметил Холмс, вынимая щипцами горящую головню и зажигая ею длинную черешневую трубку, которой он заменял обычную глиняную, когда бывал более склонен спорить, чем углубляться в размышления,– вы, может-быть, ошибались в том, что хотели придать краски и жизнь вашим рассказам вместо того, чтобы передавать только строгий последовательный ход моих заключений от причины к следствию. А это самое главное.

– Мне кажется, я всегда отдавал вам должное в этом отношении,– заметил я несколько холодно, так как меня отталкивал не раз уже замечаемый мною эгоизм, игравший большую роль в странном характере моего друга.

– Нет, это не эгоизм и не самомнение,– ответил он, как это часто случалось с ним скорее на мою мысль, чем на слова. – Если я требую полной справедливости к моему искусству, то только потому, что считаю его безличным: оно вне меня. Преступление – явление обыкновенное. Логика – редкое. Поэтому-то вам следует обращать более внимания на логику, чем на преступление. Вы низвели лекции на степень простых рассказов.

Было холодное весеннее утро. Мы сидели на квартире в улице Бэкер после завтрака у огня, который весело трещал в камине. Густой туман навис над темными домами и в желтых тяжелых клубах его окна противоположных домов казались черными, безформенными пятнами… Газовый рожок бросал свет на белую скатерть стола, на серебро и посуду, стоявшую на нем. Шерлок Холмс все утро молча просматривал столбцы газетных объявлений. Не найдя в них ничего интереснаго, он пришел в дурное настроение и принялся отчитывать меня за мои литературные промахи.

– А между тем,– проговорил он после долгаго молчания, во время котораго он курил свою длинную трубку и смотрел в огонь,– вас, в сущности, нельзя обвинить в стремлении к сенсационным темам, так как в большинстве случаев дела, которыми вы интересовались, не заключают в себе состава преступления. Дело короля Богемии, странный случай с мисс Мэри Соутерлэнд, тайна человека с изуродованной губой и происшествие с аристократом-холостяком,– все это не имело противозаконнаго характера. Но зато, быть-может, избегая всего сенсационнаго, вы обращали свое внимание на слишком обыденные случаи.

– Может-быть, это и правда,– ответил я,– но зато мои заметки интересны и носят печать новизны.

– О, мой милый, какое дело публике, широкой публике, не умеющей отличить ткача по зубам, а композитора по большему пальцу на левой руке, какое ей дело до тонкостей анализа и дедукции. Впрочем, я и не виню вас, что вы интересуетесь тривиальными делами: время интересных процессов прошло. Люди – или, по крайней мере, преступники – потеряли всякую оригинальность, всякую энергию. Что касается до меня лично, то моя профессия вырождается в искусство отыскивания потерянных карандашей и советов пансионеркам. Кажется, в этом отношении, я дошел до последняго предела. Прочтите-ка письмо, которое я получил сегодня утром!

Он бросил мне смятое письмо. Оно было помечено предыдущим днем и отправлено с площади Монтэгю.

“Дорогой м‑р Холмс! Мне необходимо посоветопаться с вами, принимать ли мне предлагаеемое место гувернантки, или нет. Если позволите, я приду завтра в половине одиннадцатаго.

С почтением Виолетта Гёнтер”.

– Вы знаете эту барышню? – спросил я.

– Нет.

– Теперь как раз половина одиннадцатаго.

– Да. А вот и звонят. Наверно, это она.

– Может-быть, происшествие будет интересное. Помните, история с голубым карбункулом казалась сущим пустяком, а потом дело-то вышло серьезное. А что если и теперь будет так!

– Будем надеяться! Наши сомнения скоро рассеятся. Если не ошибаюсь, это она.

Дверь в комнату отворилась. Вошла молодая девушка. Она была просто, но опрятно одета. Умное, подвижное лицо, все усеянное веснушками, и уверенныя манеры обличали в ней женщину, которой приходилось самой пробивать путь к жизни.

– Извините, что обезпокоила вас,– сказала она Холмсу. – Со мной произошел странный случай и так как у меня нет ни родных, ни друзей то я решилась обратиться к вам, надеясь, что вы будете так добры – посоветуете мне, как поступить.

– Пожалуйста, садитесь, мисс Гентер. Рад служить вам.

Я заметил, что новая клиентка произвела на Холмса благоприятное впечатление. Он оглядел ее своим испытующим взглядом, потом опустил глаза, сложил пальцы и приготовился слушать ея рассказ.

– Пять лет я пробыла гувернанткой в семье, полковника Сисиса Мунро,– начала свой рассказ мисс Гситер.– Два месяца тому назад полковник получил назначение в Галифакс, в Новой Шотландии, и увез детей в Америку. Я осталась без места. Я стала помещать объявления в газетах, ходила по объявлениям – все безуспешно, Наконец, небольшой запас накопленных мною денег стал приходить к концу, и я положительно не знала, что делать.

“В Вест-Энде есть известная контора для приискания мест гувернанткам. Я заходила туда каждую неделю осведомляться, не найдется ли подходящаго места. Основателем этого бюро был м‑р Вэствэй, но ведет дело мисс Стонер. Она сидит у себя в конторе, а желающих получить место впускают поочередно.

“На прошлой неделе, когда я, по обыкновению, вошла в комнату мисс Стонер, она была не одна. Рядом с ней сидел страшно толстый человек с улыбающимся лицом, толстым подбородком, спускавшимся на шею, и с очками на носу. При виде меня он привскочил на стуле и поспешно обернулся к мисс Стонер.

„– Вот это именно то, что нужно,– сказал он. – Лучше и быть не может. Чудесно! чудесно!

“Он, казалось, был в полном восторге и весело потирал руки. На меня он произвел хорошее впечатление.

“– Вы ищете места, мисс? – спросил он.

“– Да, сэр.

“– Гувернантки?

“– Да, сэр.

“– А ваши условия?

“– На моем последнем месте у полковника Спенса Мунро я получала четыре фунта в месяц,

“– О, о! Безобразие, чистое безобразие! – вскрикнул он, всплескивая руками, как бы в порыве горячаго гнева. – Как можно было предложить такую жалкую сумму такой милой барышне, обладающей такими талантами.

“– Может-быть, вы ошибаетесь насчет моей талантливости, сэр,– сказала я.– Я знаю немножко французский и немецкий языки, музыку, рисование…

“– Тс, тс! – крикнул он.– Все это не имеет никакого отношения к делу. Главное в том чтоб вы умели вести себя и держаться, как истая лэци. Не сумеете – не годитесь для воспитания ребенка, которому со временем придется играть большую роль в истории страны. Сумеете – как можно вам предложить менее ста фунтов? Для начала я предлагаю вам сударыня сто фунтов жалованья.

“Вы можете себе представить, м‑р Холмс, как заманчиво было подобнаго рода предложение для меня, у которой нет ни гроша в кармане. Джентльмен, должно-быть, заметил мой недоверчивый взгляд, вынул бумажник и открыл его.

“– У меня в обычае,– проговорил он, улыбаясь так, что глаза его казались двумя блестящими линиями среди его пухлаго лица,– давать вперед молодым барышням половину их жалованья, так чтоб им было на что одеться и уехать.

“Никогда в жизни, казалось мне, я не встречала такого очаровательнаго и внимательнаго человека. Деньги мне были очень нужны, так как я задолжала лавочникам. Но, несмотря на это, предложение показалось мне несколько странным, и я решилась узнать хоть что-нибудь прежде, чем согласиться взять место.

“– Позвольте спросить, где вы живете, сэр? – спросила я.

“– В Гэмпшире. Очаровательное местечко. Называется усадьба “Под буками” и находится в пяти милях от Винчестера. Красивая местность, милая барышня, и прелестный старинный дом.

“– Я желала бы узнать, сэр, в чем будут состоять мои обязанности?

“– Один ребенок… славный, живой, шестилетний ребенок. О, если бы вы видели, как он убивает тараканов туфлей! Хлоп! хлоп! хлоп! Не успеешь оглянуться, как трех уж не бывало!

“Он откинулся на спинку кресла, и глаза его опять исчезли среди морщин.

“Меня несколько удивило подобнаго рода развлечение ребенка, но видя, что отец смеется, я подумала, что он просто шутит.

“– Значит, мне придется заниматься только с одним ребенком? – спросила я.

“– Нет, нет, милая барышня,– сказал он,– вам придется исполнять также приказания моей жены, понятно такия, какия приличны для барышни. Вы ничего не имеете против этого?

“– Буду рада, если могу быть полезной.

“– Отлично. Вот, например, относительно одежды. Мы, знаете, люди со странностями, но с добрым сердцем. Так вот, если мы попросим вас носить то платье, которое дадим вам, вы ничего не будете иметь против этой маленькой причуды? а?

“– Ничего,– ответила я, сильно удивленная его словами.

“– Не будете обижаться, если будем просить вас сидеть тут или там?

“– О, нет!

“– А если мы попросим вас остричь волосы?

“Я еле поверила ушам. Как видите, м‑р Холмс, волосы у меня густые и довольно редкаго оттенка каштановаго цвета. Мне было бы жаль пожертвовать ими.

“– К сожалению, это невозможно,– ответила я. Он пристально взглянул на меня, и я заметила, как тень пробежала по лицу его.

“– А я считаю это необходимым,– сказал он.– Это маленькая причуда моей жены, а как вы знаете, сударыня, с женскими причудами приходится считаться. Итак, вы не соглашаетесь остричься?

“– Нет, сэр,– твердо ответила я.

“– А, отлично… значит, дело кончено. А жаль, потому что в других отношениях вы совершенно подходите к нашим условиям. В таком случае, мне нужно повидать других барышен, мисс Стонер.

“Хозяйка сидела все время молча, перебирая бумаги. При последних словах незнакомца она взглянула на меня таким недовольным взглядом, что я невольно заподозрила, что мой отказ заставляет ее терять хорошия деньги.

“– Вы желаете оставаться в списке? – спросила она.

“– Да, мисс Стонер.

“– Но, право, это кажется вполне безполезным, раз вы отказываетесь от таких превосходных предложений,– резко проговорила она.– Вряд ли вам дождаться другого подобнаго. Прощайте, миссь Гёнтер.

“Когда я вернулась домой, мистер Холмс, и увидела, что в буфете у меня ничего нет, а на столе лежат неуплаченные счета, то невольно спросила себя, не сделала ли я глупости. Ну, если у этих господ какия-то странныя причуды, если они требуют необычайнаго повиновения, то зато они и готовы давать хорошую плату за свои эксцентричности. В Англии гувернантки редко получают сто фунтов в год. Да и к чему мне длинные волосы? Многим очень идут короткие, может-быть, пойдут и мне. Через два дня я была вполне уверена, что я сделала большую глупость и подумывала уже переломить свою гордость, пойти в контору и узнать, не свободно ли еще это место, как вдруг получаю письмо. Оно со мной, и и прочту его вам.

“Под буками”, вблизи Винчестера.

“Дорогая мисс Гёнтер. Мисс Стонер была так добра, что дала мне ваш адрес. Пишу, чтобы спросить вас, не переменили ли вы своего решения. Моей жене хочется, чтобы вы согласились жить у нас, так как вы очень понравились ей по моему описанию. Мы согласны давать вам по тридцати фунтов за три месяца – т.-е. 120 ф. в год, чтобы вознаградить вас за мелкия неприятности, причиняемыя нашими причудами. Да вообще в них нет ничего затруднительнаго. Жена любит особый оттенок синяго цвета – bleu électrique” – и желает, чтобы вы носили платье этого цвета по утрам. Вам не придется тратиться, так как у нас осталось такое платье от нашей дорогой дочери Алисы (которая живет теперь в Филадельфии); оно будет, я думаю, как раз впору вам. Не думаю также, чтобы вам было особенно неприятно сидеть где-либо в указанном месте или заниматься, чем вас попросят. Что же касается волос, то, как ни жаль обрезать такие чудесные волосы, я должен настоять на этом; однако, надеюсь, что увеличение жалованья вознаградит вас за потерю. Ваши обязанности относительно ребенка очеыь легкия, приезжайте же, я буду ждать вас в Винчестере с экипажем. Дайте знать, с каким поездом пріедете.

С почтением Джефро Рюкэстль”.

“Вот, м‑р Холмс, письмо, только-что полученное мной. Я решилась принять это место. Однако, прежде чем сделать решительный шаг, я обращаюсь к вам за советом”.

– Раз вы решились, то нам не о чем и говорить, мисс Гёнтер,– улыбаясь, проговорил Холмс.

– А вы посоветовали бы мне отказаться?

– Признаюсь, я не желал бы видеть свою сестру на таком месте.

– Что это значит, м‑р Холмс?

– Ах, у меня нет никаких данных. Я не могу ничего сказать. Может-быть, вы сами составили себе какое-нибудь мнение?

– По-моему, возможно только одно предположение. М‑р Рюкэстль показался мне очень добрым человеком. Может-быть, жена его сумасшедшая и он желает скрыть это, чтобы ее не засадили в лечебницу; он исполняет все ея капризы, чтобы предотвращать приступы бешенства.

– Конечно, это возможное, даже очень возможное предположение. Но, во всяком случае, это не очень-то приятное место для молодой барышни.

– Но деньги, м‑р Холмс, деньги!

– Да, конечно, жалованье хорошее, даже слишком хорошее. Вот это-то и тревожит меня. Отчего они дают вам 120 ф., когда любая пойдет за 40? Наверно, есть какая-нибудь основательная причина.

– Я думала, что надо вам рассказать все, чтобы вы поняли, если понадобится потом ваша помощь. Я буду чувствовать себя сильнее, зная, что вы стоите за моей спиной.

– Можете быть спокойны в этом отношении. Дело обещает быть одним из самых интересных за последние месяцы. Тут встречаются совершенно новыя черты. Если вы будете в недоумении или опасности…

– Опасности! Какого рода опасности?

Холмс серьезно покачал головой.

– Опасности не будет, если мы сумеем определить, в чем она состоит,– сказал он.– Дайте мне телеграмму, и я пріеду к вам во всякое время дня или ночи.

– Этого достаточно,– проговорила она, вставая. Всякое выражение тревоги исчезло с ея лица.

– Теперь я совершенно спокойно уеду в Гемпшир. Сейчас же напишу м‑ру Рюкэстлю, принесу в жертву мои бедные волосы, а завтра отправлюсь в Винчестер.

Она в кратких словах поблагодарила Холмса, простилась с нами обоими и поспешно вышла из комнаты.

– Ну, эта барышня сумеет постоять за себя,– проговорил я, прислушиваясь к ея быстрым, решительным шагам.

– И отлично, так как, я думаю, ей скоро придется позвать нас,– серьезно сказал Холмс.

Вскоре предсказание моего приятеля оправдалось. В продолжение двух недель я часто думал о мисс Гёнтер. Необыкновенно большое жалованье, странныя условия, легкия обязанности,– все было ненормально, все указывало на нечто особенное. Я не мог решить, что это причуда или преступный замысел, не мог решить, что за человек, пригласивший мисс Гёнтер – филантроп или негодяй. Я заметил, что Холмс часто сидел, нахмурив брови, весь погруженный в раздумье, но когда я заговорил о мисс Гёнтер, он только махал рукой.

– Данных, данных! – кричал он. – Без глины не сделать кирпичей,– и заканчивал словами, что не желал бы своей сестре подобнаго места.

Наконец, поздней ночью, мы получили телеграмму. Я только что собирался уйти спать, а Холмс принялся за свои химические опыты. Я часто оставлял его вечером среди реторт и пробирок и находил его утром в том же положении. Он вскрыл желтый конверт, пробежал телеграмму глазами и бросил ее мне.

– Посмотрите в путеводителе, как идут поезда,– проговорил он, возвращаясь к своим химическим опытам.

Телеграмма была короткая и ясная.

“Пожалуйста, будьте завтра в полдень в гостинице “Черный Лебедь”, в Винчестере. Пріезжайте. Я ничего не понимаю.

Гёнтер”.

– Поедете со мной? – спросил Холмс, подымая глаза.

– Очень бы хотелось.

– Так посмотрите расписание.

– Есть поезд в половине десятаго. В Винчестер приходит в 12 ч. 30 м.,– сказал я, просмотрев расписание.

– Отлично. Пожалуй, лучше отложить анализ ацетонов, так как завтра нужно быть вполне свежим.

На следующий день в одиннадцать часов мы подъехали к древней английской столице. Все время пока мы ехали, Холмс рылся в газетах, но после того как мы въехали в Гэмпшир, он отбросил их и стал восхищаться окружавшим нас видом. Стоял идеальный весенний день, По светло-голубому небу с востока на запад неслись легкия белыя облачка. Солнце ярко светило, но в воздухе чувствовалась живительная свежесть, вливавшая энергию в душу человека, Повсюду среди свежей зеленой листвы мелькали красныя и серыя крыши ферм.

– Ну, разве это не прекрасно?!– вскрикнул я с энтузиазмом человека, только что покинувшаго туманы улицы Бэкер.

Холмс покачал головой с серьезным видом.

– Знаете, Ватсон, на людях, подобных мне, лежит проклятие: на все смотришь с точки зрения своей специальности,– сказал он.– Вот вы смотрите на эти разбросанные домики и восхищаетесь их красотой. Смотрю я – и единственно, что приходит мне ка мысль: как уединенно они стоят и как легко тут совершить преступление.

– Господи! – вскрикнул я. – Ну, кому придет в голову мысль о преступлении, когда смотришь на эти милыя, старыя жилища?

– Они всегда наполняют мою душу ужасом. Я глубоко верю, Ватсон, на основании опыта, что самыя глухия и скверныя улицы Лондона не хранят в себе столько ужасных воспоминаний о грехе, сколько улыбающияся, красивыя деревни

– Вы пугаете меня.

– Но ведь это же вполне ясно. В городе общественное мнение может играть роль закона. В самой жалкой улице крик истязуемаго ребенка или звук побоев, наносимых каким-нибудь пьяницей, вызывает сострадание или негодование соседей, да и все органы правосудия под рукой, так что всегда можно принести жалобу, и наказание следует за преступлением. Но взгляните на эти маленькие уединенные домики, наполненные, в большинстве случаев, бедными невежественными людьми, не имеющими ни малейшаго понятия о законе, Подумайте о дьявольски жестоких, ужасных вещах, которыя могут совершаться здесь из года в год, и никто не будет ничего знать. Если бы барышня, которая обращается к нам за помощью, жила в Винчестере, я нисколько бы не боялся за нее. Опасность в том, что она живет в пяти милях от города. Однако, ясно, что ничто лично ей не грозит.

– Если она приезжает в Винчестер, чтобы повидаться с нами, то, значит, может и вообще уехать оттуда.

– Очевидно. Она свободна.

– Так в чем же дело? Как объясняете вы это?

– Я придумал семь объяснений известных нам фактов. Которое из них верное – узнаем из новых сведений, которые, без сомнения, ожидают нас. Вот и колокольня собора. Скоро мы услышим, что расскажет нам мисс Гёнтер.

“Черный Лебедь” – известная гостиница на Гайстрите, вблизи станции. Мисс Гёнтер ожидала нас там. Завтрак был приготовлен в отдельной комнате.

– Я так рада, что вы приехали,– сказала она серьезным тоном.– Это чрезвычайно мило со стороны обоих вас. Я, право, не знаю, что мне делать. Ваши советы будут иметь громадное значение.

– Расскажите, пожалуйста, что случилось с вами.

– Непременно. Но мне нужно поторопиться, так как я обещала м‑ру Рюкэстлю, что вернусь к трем часам. Я получила от него позволение отправиться в город, хотя он и не подозревает зачем.

– Ну‑с, говорите все по порядку, сказал Холмс, вытягивая к камину свои длинныя ноги и приготовившись слушать.

– Во-первых, не могу, по справедливости, сказать, чтобы м‑р или м‑с Рюкэстль дурно обращались со мной. Но я не понимаю их, и многое тревожит меня.

– Чего вы не понимаете?

– Их поведения. Но я расскажу вам все. Когда я приехала, м‑р Рюкэстль встретил меня на станции и отвез меня в экипаже в “Под буками”. Местность, как он говорил, действительно красивая, но сам дом некрасив. Это – большое, четырехугольное, квадратное здание, выкрашенное в белую краску, на которой видны пятна от сырости и дурной погоды. Вокруг дома разведен сад; с трех сторон он окружен лесами, с четвертой идет поле, которое спускается к Соутгэмптонской большой дороге, извивающейся ярдах в ста от подъезда. Поле принадлежит м‑ру Рюкэстлю, а леса – лорду Соутертону. Группа буков перед домом дала название усадьбе.

“Хозяин, любезный как всегда, привез меня и познакомил с женой и ребенком. Наше предположение насчет м‑с Рюкэстль оказалось неверным, м‑р Холмс. Она вовсе не сумасшедшая, Это – молчаливая, бледная женщина лет тридцати. Она гораздо моложе мужа, которому, по-моему, не менее сорока пяти лет. Из их разговора я узнала, что они женаты около семи лет, что он вдовец, и его единственная дочь от перваго брака уехала в Филадельфию. М‑р Рюкэстль сказал мне по секрету, что причиной ея отъезда было непобедимое отвращение к мачехе. Так как дочери должно быть не менее двадцати лет, то, понятно, ея положение в доме при молодой мачехе могло быть неприятным.

“М‑с Рюкэстль показалась мне такой же безцветной по уму и характеру, как и по наружности. Она не произвела на меня никакого впечатления. Это – полная ничтожность. Очевидно, она страстно любит своего мужа и ребенка. Она все время смотрела то на одного, то на другого своими светло-серыми глазами и предупреждала каждое их желание. Муж также, по-своему, был добр с ней, и, вообще, они казались счастливыми супругами. И все же у этой женщины есть какое-то затаенное горе. По временам она погружается в глубокое раздумье, и тогда на лице ея появляется печальное выражение. Несколько раз я заставала ее в слезах. Иногда я думала, что ее беспокоит характер сына, так как мне никогда не случалось встречать такого избалованнаго и злого мальчика. Он мал для своих лет; голова непропорционально велика. Вся жизнь его, по-видимому, проходит в смене припадков дикаго бешенства промежутками угрюмаго расположения духа. Единственное его развлечение – это причинять боль всякому слабейшему существу. Он выказывает замечательную изобретательность в ловле мышей, птичек и насекомых. Но мне не хочется говорить о нем, м‑р Холмс, и к тому же он имеет мало отношения к моему рассказу”.

– Я рад всякой подробности,– заметил Холис,– какой бы пустячной она ни казалась вам,

– Постараюсь не пропустить ничего важнаго. Единственное, что сразу неприятно подействовало на меня – это вид и поведение прислуги. Слуг только двое – муж и жена. Толлер – так зовут мужа – грубый, неуклюжий человек с седыми во лосами и бакенбардами и постоянным запахом водки. С тех пор, как я живу в доме, он два раза был совершенно пьян, но м‑р Рюкэстль, кажется, не обратил внимания на это. Его жена очень высокая, сильная женщина, с кислым лицом, молчаливая, как м‑с Рюкэстль, но не такая любезная, как она. Это очень неприятная пара, но, к счастью, я провожу большую часть дня в детской и в моей комнате, которыя находятся в одном углу дома.

“В продолжение двух дней по моем пріезде жизнь моя шла совершенно спокойно; на третий м‑с Рюкэстль после завтрака подошла к мужу и шепнула ему что-то.

“– О, да,– проговорил он, оборачиваясь ко мне.

“– Мы чрезвычайно обязаны вам, мисс Гёнтер, что вы согласились исполнить наш каприз и обрезали свои волосы. Уверяю вас, что вы нисколько не подурнели от этого. Теперь посмотрим, как вам пойдет платье цвета “blue éléciricqe”. Оно лежит на постели у вас в комнате. Не будете ли вы так добры надеть его.

“Платье оказалось особеннаго голубого цвета из отличной материи, в роде бежа, но, несомненно, поношенное. Сшито оно было как-будто по моей мерке. При виде меня супруги Рюкэстль пришли в какой-то неестественный восторг. Они дождались меня в гостиной, очень большой комнате с тремя окнами, доходящими до полу. У средняго окна, спиной к нему, стоял стул, на который меня попросили сесть. М‑р Рюкэстль ходил по комнате, рассказывая мне самыя смешныя истории. Вы не можете себе представить, как он был комичен. Я хохотала до слез. М‑с Рюкэстль, очевидно, не понимает юмора; она не улыбнулась ни разу и все время сидела, сложив руки на коленях, с печальным, тревожным выражением на лице. Приблизительно через час м‑р Рюкэстль вдруг заметил, что пора приниматься за дела и что я могу переменить платье и идти в детскую к Эдуарду.

“Через два дня повторилась та же церемония – снова я переменила платье, снова села у окна и ото всей души смеялась над смешными историями, которыя рассказывал мне м‑р Рюкэстль. Репертуар у него был обширный, и рассказывал он неподражаемо. Потом он дал мне роман в желтой обложке, повернул немного мой стул так, чтобы моя тень не падала на книгу, и по просил меня почитать ему. Я читала минут десять, начав со средины главы. Внезапно он прервал меня на половине фразы, сказав, чтобы я переоделась.

“Можете себе представить, м‑р Холмс, как все это возбудило мое любопытство. Я заметила, что они всегда старались посадить меня спиной к окну. Понятно, что меня охватило страстное желание узнать, что делается у меня за спиной. Сначала это казалось невозможным, но скоро счастливая мысль пришла мне в голову. У меня было сломанное ручное зеркальце. На следующий раз я спрятала кусочек стекла в платке, поднесла его во время взрыва смеха к глазам и приноровилась так, чтобы видеть, что делалось сзади меня. Признаюсь, меня ожидало разочарование – там ничего не оказалось.

“По крайней мере, таково было мое первое впечатление. При втором взгляде я заметила, что на Соутгэмптонской дороге стоит маленький бородатый человек в серой одежде и смотрит в мою сторону. Эта большая проезжая дорога, и на ней обыкновенно бывает много народа. Но этот человек стоял, облокотясь на изгородь, и пристально смотрел на дом. Я опустила платок и, взглянув на м‑с Рюкэстль, увидала, что она смотрит на меня проницательным взглядом. Она ничего не сказала, но, я уверена, что она догадалась, что у меня в руке было зеркало, в котором я видела, что происходило за моей спиной. Она поднялась со стула.

“– Джефро,– сказала она,– какой-то нахал смотрит с улицы на мисс Гёнтер.

“– Кто-нибудь из ваших друзей, мисс Гёнтер?

“– Нет; у меня нет здесь знакомых.

“– Что за дерзость? Пожалуйста, обернитесь и махните рукой, чтобы он ушел.

“– Не лучше ли не обращать внимания?

“– Нет, нет, он станет, пожалуй, постоянно шататься тут. Пожалуйста, обернитесь и махните ему рукой вот так.

“Я исполнила его желание, и м‑с Рюкэстль тотчас же спустила штору. Это было неделю тому назад, и с тех пор я не сидъла больше у окна, не надевала голубого платья и не видала этого человека на дороге”.

– Пожалуйста, продолжайте,– сказал Холмс. – ваш рассказ обещает быть чрезвычайно интересным.

– Боюсь, что вы найдете его несколько безсвязным. В первый же день моего пребывания в усадьбе, м‑р Рюкэстль свел меня в маленький амбар у кухни. Подходя к нему, я услышала громкий лязг цепи и какой-то шум, как-будто там двигалось большое животное,

“– Взгляните сюда! – сказал м‑р Рюкэстль, раздвигая доски.– Ну, разве он не красавец?

“Я взглянула в щель и увидела в темноте два горящих глаза и смутное очертание какой-то фигуры.

“– Не бойтесь,– сказал м‑р Рюкэстль, заметив, что я вздрогнула.– Это Карло, моя большая дворовая собака. Я называю ее моей, но в действительности только старый Толлер, мой грум, умеет справляться с ней. Мы кормим ее только раз в день, да и то понемногу, так что она всегда бывает впроголодь. Толлер выпускает ее по ночам, и не поздоровится тому, кто попадется ей на клыки.

“Предостережение было не напрасно: через два дня я случайно выглянула из окна около двух часов ночи. Стояла чудная лунная ночь; на лужайке перед домом было светло почти как днем. Я стояла у окна, очарованная тихой красотой расстилавшегося передо мной вида, как вдруг заметила, что какое-то существо движется в тени буков. Когда оно вышло на свет, то оказалось громадной собакой, величиной почти с теленка. Она была страшно худая, коричнскаго цвета, с черной мордой и опущенным хвостом. Она медленно прошла по лужайке и исчезла в тени на другой стороне. Сердце у меня сжалось от ужаса при виде этого безмолвнаго страшнаго часового. Никакой разбойник не испугал бы меня так.

“А теперь я должна рассказать вам очень странный случай. Как вы уже знаете, я обрезала волосы в Лондоне. Уезжая, положила их на дно чемодана. Однажды вечером, уложив ребенка, я начала разглядывать мебель в своей комнате и убирать мои вещи. Между прочими вещами тут был старый комод, два верхних ящика котораго были открыты и пусты, а нижний заперт. Я наполнила верхние бельем, но у меня осталось еще много вещей, и мне было неприятно, что я не могу воспользоваться третьим ящиком. Мне пришло в голову, что его заперли случайно, и потому я вынула связку ключей и попробовала открыть ящик. Первый же ключ вполне пришелся к замку, и я открыла ящик. Ни за что вам не угадать, что было там! Мои собственные волосы.

“Я вынула их из комода и начала рассматривать. Волосы были того же оттенка, как мои, и так же густы. Но как могли мои волосы очутиться в этом комоде? Дрожащими руками раскрыла я чемодан, вынула из него все вещи и достала волосы. Я положила рядом обе косы и уверяю вас, что их нельзя было отличить одну от другой. Разве это не удивительно? Но как я ни ломала голову, я ничего не могла придумать. Я положила чужие волосы обратно в комод и ничего не сказала Рюкэстлям, так как чувствовала себя неправой в том, что отперла ящик. “Может-быть, вы заметыли, что я довольно наблюдательна по натуре, м‑р Холмс, и потому я скоро хорошо узнала план всего дома. Один флигель казался вполне необитаемым. Дверь из него шла в помещение Толлеров, но она была всегда заперта. Однако, однажды, подымаясь на лестницу, я встретила м‑ра Рюкэстля, выходившаго из этой двери со связкой ключей в руках. Он совсем не походил на того веселаго человека, котораго я привыкла видеть. Щеки у него были красныя, лоб сердито нахмурен, а жилы на висках напряглись от гнева. Он захлопнул дверь и быстро прошел мимо, не взглянув на меня и не сказав ни слова.

“Это возбудило мое любопытство, и когда я пошла гулять со своим воспитанником, то направилась в ту сторону, откуда могла видеть окна флигеля. Три из них были грязны, а четвертое закрыто ставнями. Очевидно, во флигеле никто не жил. Мистер Рюкэстль, веселый и радостный, как всегда, подбежал ко мне.

“– Ах, не сердитесь на меня, милая барышня, что я прошел мимо вас, не сказав ни слова,– проговорил он.

“Я ответила, что нисколько не обиделась.

“– Кстати,– прибавила я,– у вас тут много пустых комнат, а в одной из них закрыты ставни.

“Он взглянул на меня с удивлением и, как мне показалось, с некоторым смущением.

“– Я очень увлекаюсь фотографией,– сказал он,– и устроил тут мастерскую. Однако, милая барышня, как вы наблюдательны! Кто мог бы подумать это!

“Он говорил шутливым тоном, но во взгляде, устремленном на меня, я прочла выражение неудовольствия и подозрения.

“Ну, м‑р Холмс, как только я поняла, что во флигеле есть что-то, чего я не должна знать, мной овладело страстное желание попасть туда. Это было не только пустое любопытство, хотя я и любопытна по природе. Скорее это было чувство долга – предчувствие, что из этого выйдет что-то хорошее. Говорят о женском инстинкте, может быть, он и говорит во мне. Я твердо решилась воспользоваться первым удобным случаем, чтобы пройти в запретную дверь..

“Случай этот представился только вчера. Следует сказать, что в пустом флигеле, кроме мистера Рюкэстля, бывают также Толлер и его жена. Один раз я видела, как он пронес в дверь большой холщовой мешок. Последнее время он сильно пил, а вчера вечером был совершенно пьян. Подымаясь наверх, я заметила, что в двери торчит ключ. Наверно, это забыл его Толлер. Мистер и миссис Рюкэстль были внизу с ребенком. Случай благоприятствовал мне. Я тихо повернула ключ в замке, открыла дверь и вошла.

“Перед мной был небольшой коридор; справа от него шел другой коридор, в который выходили три двери. Первая и третья вели в пустыя комнаты с окнами, покрытыми густым слоем пыли. Средняя дверь была заперта на замок и, кроме того, прикрыта снаружи широким железным прутом, снятым, очевидно, с кровати; один конец шеста был прикреплен к кольцу в стене, а другой привязан веревкой. В замке ключа не было. Забаррикадированная дверь соответствовала как раз запертому окну, но по пробивавшемуся из-под нея свету я заметила, что в комнате не темно. Очевидно, там было окно наверху. Я стояла, смотря на дверь и думая, какая тайна скрывается тут, когда внезапно услышала шаги в комнате и при неясном свете, сквозившем из-под двери, увидела двигавшуюся там тень. Ужасный, безумный страх овладел мною. Натянутые нервы не выдержали – я повернулась и побежала, побежала, словно убегая от чьей-то страшной руки, старавшейся удержать меня. Я вылетела из двери и попала прямо в объятия мистера Рюкэстля.

“– Так это вы,– улыбаясь, проговорил он.– Я так и подумал, когда увидел, что дверь отперта.

“– О, я так испугалась! – задыхаясь, сказала я.

“– Ах, милая барышня, милая барышня! – если бы вы знали, как ласково говорил он. – Чего же вы так испугались, дорогая барышня?

“Но он перехитрил: слишком уже ласково говорил он, а потому я насторожилась.

“– Я имела глупость войти в пустой флигель,– ответила я. – Но там так пусто и темно, что я испугалась и выбежала вон. И какая страшная тишина!

“– И это все? – спросил он, смотря на меня проницательным взглядом.

“– А что такое? – сказала я.

“– Зачем, по вашему, я запираю эту дверь?

“– Право, не знаю.

“– А для того, чтобы туда не ходили те, которым там делать нечего. Понимаете?

“Он продолжал любезно улыбаться.

“– Если бы я знала…

“– Ну, теперь вы знаете. И если вы еще раз переступите этот порог…– в одно мгновение его улыбка перешла в гримасу бешенства, а лицо приняло дьявольское выражение,– я брошу вас Карло.

“Я так испугалась, что, ничего не сознавая, пробежала к себе в комнату. Опомнившись, я увидела, что лежу на кровати. Тогда я подумала о вас, мистер Холмс. Мне было необходимо посоветоваться с кем-нибудь. Я боюсь жить там, боюсь мистера Рюкэстля, его жены, прислуги, даже ребенка. Все они наводят на меня ужас. Если же вы приедете,– думала я,– все будет хорошо. Конечно, я могла бы бежать из их дома, но любопытство боролось во мне с чувством страха. Наконец,– я решила послать вам телеграмму. Я надела шляпу и пальто, пошла на телеграф, за полмили от дома, дала вам телеграмму, и вернулась домой несколько успокоенной. По мере того, как я подходила к дому, мной овладел ужас при мысли, что собака спущена с цепи, но я вспомнила, что Толлер напился до полнаго безчувствия, а только он имеет влияние на свирепаго Карло и решается выпускать его. Я проскользнула к себе в комнату и долго не спала от радости, что увижу вас. Сегодня утром я, без всяких затруднений, получила позволение поехать в Винчестер, но должна вернуться к трем часам, потому что Рюкэстли едут в гости, а я остаюсь с ребенком, Ну, теперь я рассказала вам все свои приключения, м‑р Холмс, и буду очень рада, если вы объясните мне, что все это значит, а главное – посоветуйте, что мне делать”.

Холмс и я с напряженным любопытством слушали эту странную историю. По окончании ея Холмс встал со стула и стал ходить по комнате, заложив руки в карманы. Лицо его было чрезвычайно серьезно.

– Толлер все еще пьян? – спросил он.

– Да. Я слышала, как его жена говорила м‑с Рюкэстль, что ничего не может поделать с ним.

– Это хорошо. А Рюкэстли сегодня в гостях?

– Да.

– Нет ли в доме погреба с крепким замком?

– Есть. Там держат вино.

– Вы все время действовали, как храбрая, разумная женщина, мисс Гёнтер. Можете ли вы совершить еще один подвиг? Я не просил бы сделать это, если бы не считал вас исключительной женщиной.

– Попробую. В чем дело?

– К семи часам я и мой друг приедем в усадьбу “Под буками”. Рюкэстли уедут к этому времени, а Толлер, надеюсь, будет не в состоянии понять что-либо. Остается только миссис Толлер. Если бы вы могли послать ее за чем-нибудь в погреб, а затем запереть ее там на замок, вы значительно бы помогли делу.

– Я сделаю это.

– Превосходно! Тогда мы будем в состоянии основательно исследовать это дело. Конечно, возможно только одно объяснение: вас пригласили затем, чтобы вы изображали ту, которая заключена в известной вам комнате. Это вполне ясно. И если не ошибаюсь, узница не кто иная, как мисс Алиса Рюкэстль, которая, как рассказывают, уехала в Америку. Без сомнения, избрали именно вас, как похожую на нее ростом, фигурой и цветом волос. Ее остригли, вероятно, после какой-нибудь болезни – вот почему и вам пришлось пожертвовать своими волосами. По странной случайности вам попалась ея коса. Человек, котораго вы видели на дороге, несомненно, ея друг, а может-быть, и жених. Видя вас в платье Алисы и так похожей на нее, он, по вашему смеху и жестам, заключил, что мисс Рюкэстль вполне счастлива и не нуждается более в его любви. Собаку выпускают ночью, чтобы помешать ему видеться с девушкой. До сих пор все ясно. Самым серьезным обстоятельством в деле является характер ребенка.

– Какое отношение это может иметь к делу?– вскрикнул я.

– Дорогой мой Ватсон, вы, как врач, постоянно определяете наклонности ребенка, изучая его родителей. Разве не может быть обратно? Я часто распознавал характер родителей, наблюдая их детей. Этот ребенок неестественно жесток; унаследовал ли он эту жестокость от вечно улыбающагося отца (что, по-моему, весьма вероятно) или от матери – во всяком случае плохо бедной девушке, попавшей в их руки.

– Я уверена, что вы правы, мистер Холмс,– сказала наша клиентка.– Теперь мне припоминаются тысячи мелочей, по которым я вижу, что ваши предположения вполне справедливы. О, не будем терять времени и поможем несчастной!

– Надо действовать осторожно, так как мы имеем дело с чрезвычайно хитрым человеком. В семь часов мы будем у вас и, вероятно, скоро выясним дело.

Ровно в семь часов мы подошли к усадьбе, оставив экипаж на постоялом дворе. По группе буков, темные листья которых отливали темным золотом при последних лучах заходящаго солнца, мы узнали бы дом, даже если бы мисс Гёнтер не встретила нас на крыльце.

– Устроили? – спросил Холмс.

Откуда-то снизу доносился громкий стук.

– Это стучит м‑с Толлер в погребе,– сказала мисс Гёнтер,– Муж ея храпит на полу в кухне. Вот его ключи; такие же есть и у мистера Рюкэстля.

– Прекрасно оборудовали дело! – в восторге вскрикнул Холмс. – Теперь ведите нас, и мы скоро покончим с этой темной историей.

Мы отперли дверь, прошли коридор и очутились перед запертой дверью, которую описывала нам мисс Гёнтер. Холмс перерезал веревку и снял засов. Он попробовал несколько ключей, но безуспешно. Изнутри ничего не было слышно, и лицо Холмса омрачилось.

– Надеюсь, мы не опоздали,– проговорил он.– Я думаю, мисс Гёнтер, мы лучше войдем одни, без вас. Ну, идите сюда, Ватсон, посмотрим, не удастся ли нам сломать дверь.

Дверь была старая и сразу подалась. Мы бросились в комнату. Она была пуста. Кроме кровати, столика и корзины белья в ней мичего не было. Окно наверху оказалось открытым, а узница исчезла.

– Тут произошло нечто скверное,– сказал Холмс. – Молодец пронюхал о намерениях мисс Гёнтер и похитил свою жертву.

– Но как?

– Через слуховое окно. Сейчас мы увидим, как он это сделал.

Холмс взлез на крышу.

– Ага! – крикнул он.– Вот тут приставлена лестница. По ней он и спустился.

– Это невозможно,– возразила мисс Гёнтер; – лестницы здесь не было, когда уезжали Рюкэстли.

– Он вернулся домой и приставил ее. Повторяю, он умный и опасный человек. Я не удивляюсь, если он сейчас придет сюда. Смотрите, Ватсон, держите револьвер наготове.

Он только-что успел проговорить эти слова, как в дверях комнаты показался очень толстый мужчина с тяжелой дубиной в руках. При виде его мисс Гёнтер вскрикнула и прижалась к стене, Шерлок Холмс подскочил к нему и закричал:

– Негодяй! Где ваша дочь?

Толстяк оглядел всех нас, потом взглянул на открытое слуховое окно.

– Я должен вас спросить об этом,– громко крикнул он, – негодяи! шпионы, воры! Я поймал вас! Вы в моих руках! Погодите, голубчики.

Он повернулся и быстро побежал вниз.

– Он побежал за собакой! – вскрикнула мисс Гёнтер.

– У меня есть револьвер,– сказал я.

– Закройте лучше входную дверь,– заметил Холмс, и мы все бросились на лестницу; ко едва мы успели добежать до передней, как на дворе послышался сначала лай собаки, а затем ужасный, раздирающий душу крик. Какой-то пожилой человек с красным лицом, шатаясь, вышел из боковой двери.

– Боже мой! – вскрикнул он.– Кто-то отвязал собаку. Ее не кормили два дня. Скорей, скорее! не то будет поздно!

Мы с Холмсом выбежали на двор, Толлер за нами. Громадное, голодное животное вцепилось в горло Рюкэстля, который корчился на земле и кричал от боли. Я подбежал к собаке и выстрелил в упор. Она упала, не разжимая своих острых белых зубов. С большим трудом мы разжали ей челюсти и внесли в дом Рюкэстля, живого, но страшно изуродованнаго. Мы положили его в гостиной на диван и послали отрезвившагося Толлера за мисс Рюкэстль, а я сделал, что мог, чтоб облегчить его страдания. Мы все стояли вокруг раненаго, когда вдруг отворилась дверь и в комнату вошла высокая неуклюжая женщина.

– Миссис Толлер! – вскрикнула мисс Гёнтер.

– Да, мисс. М‑р Рюкэстль выпустил меня, когда вернулся домой. Ах, мисс, жаль, что вы не открыли мне своих планов, Я бы сказала вам, что ваши труды напрасны.

– Ага! – сказал Холмс, пристально смотря на нее.– Очевидно, миссис Толлер знает больше всех остальных.

– Да, сэр, знаю и готова все рассказать.

– Тогда присядьте, пожалуйста; мы послушаем. Сознаюсь, что тут многое еще неясно для меня.

– Сейчас я объясню вам все,– сказала она.– Рассказала бы и раньше, если бы меня выпустили из погреба. Если дело дойдет до суда,– помните, что я ваш друг и была всегда другом мисс Алисы:

“Мисс Алиса не была вообще счастлива с тех пор, как отец ея женился во второй раз. Она не имела никакого голоса в доме, и жилось ей плохо, но стало еще хуже с тех пор, как она познакомилась с мистером Фоулером. Насколько я знаю, у мисс Алисы есть свое отдельное состояние, но она так тиха и терпелива, что предоставляла м‑ру Рюкэстлю распоряжаться всем. Он знал, что все изменится, когда появится жених, который потребует выдачи состояния, принадлежащего невесте. Тогда м‑р Рюкэстль начал уговаривать ее подписать бумагу, что она предоставляет ему пользоваться ея имуществом и в том случае, если выйдет замуж. Он так мучил ее этими уговорами, что у нея сделалось воспаление мозга, и в продолжение шести недель она была при смерти. Наконец, ей сделалось лучше, но от нея осталась лишь тень,– чудные ея волосы были обрезаны. Однако, молодой человек остался верен ей и любил ее по-прежнему”.

– Ага! – сказал Холмс. – Теперь я все понимаю. М‑р Рюкэстль решился прибегнуть к системе одиночнаго заключения?

– Да, сэр.

– И привез мисс Гёнтер из Лондона сюда, чтобы избавиться от неприятнаго постоянства мистера Фоулера?

– Да, сэр.

– Но мистер Фоулер, как настойчивый человек – каким и следует быть истому моряку – повел осаду на дом и, встретившись с вами, убедил вас, с помощью металлических или иных аргументов, что ваши интересы совпадают с его интересами.

– Мистер Фоулер очень милый, щедрый господин,– невозмутимо сказала миссис Толлер.

– И таким образом он устроил, что у вашего мужа было всегда достаточно водки, а лестница была приготовлена, как только хозяин ушел из дома.

– Так точно, сэр.

– Простите нас за причиненное вам безпокойство, м‑с Толлер,– сказал Холмс. – Вы действительно разъяснили нам все, как нельзя лучше. Вот идет врач и м‑с Рюкэстль. Я думаю, Ватсон, нам нужно проводить мисс Гёнтер в Винчестер. Наше присутствие здесь едва ли желательно.

Так была раскрыта тайна усадьбы “Под буками”. М‑р Рюкэстль не умер, но остался навсегда калекой… поддерживаемым заботами его преданной жены. Они все еще живут со своими старыми слугами, которые, вероятно, слишком хорошо знают прежнюю жизнь Рюкэстля. Мистер Фоулер и мисс Рюкэстль повенчались на другой же день после побега. М‑р Фоулер занимает теперь какой-то пост на острове св. Маврикия. Что касается мисс Виолетты Гёнтер, то, к сожалению, мой приятель Холмс перестал интересоваться ею, как только узнал, в чем состояла тайна Рюкэстля. Теперь она – начальник частнаго училища в Уольсалле и, кажется, ведет свое дело очень успешно.

Аристократ-холостяк

Перевод с английскаго А. Репиной.

Москва. Типография Вильде, Малая Кущовка, соб. дом, 1908.

Брак лорда Сен-Симона и странное окончание брачной церемонии давно уже перестали интересовать высшие круги общества, в которых вращается несчастный жених. Новые скандалы затмили это происшествие, а их пикантные подробности отвлекли внимание от драмы, происшедшей четыре года тому назад. Я имею основание предполагать, что не все факты, связанные с этим случаем, известны публике, а так как мой друг Шерлок Холмс принимал деятельное участие в выяснении их, то думаю, что мои воспоминания о нем были бы не полны, если бы я не упомянул об этом интересном эпизоде.

Дело было за несколько недель до моей свадьбы, когда я еще жил у Шерлока Холмса в его квартире, в улице Бэкер. Однажды, днем, вернувшись с прогулки, он нашел у себя на столе письмо. Я просидел целый день дома, так как погода стояла сырая; дул осенний холодный ветер. Пуля, оставшаяся у меня в ноге на память об афганской кампании, напоминала мне о своем присутствии глухой болью. Я уселся в кресло, вытянул ноги на стул и окружил себя газетами. Но чтение надоело мне, я швырнул газеты и продолжал лежать, рассматривая герб и монограмму на конверте и размышляя о том, от какого аристократа может быть это письмо.

– Вам письмо от какого-то знатнаго господина,– заметил я, когда Холмс вошел в комнату.– Если не ошибаюсь, утром вы получили письма от рыбнаго торговца и таможеннаго офицера.

– Да, моя корреспонденция носит прелесть разнообразия,– улыбаясь, ответил Холмс,– и чем ниже по положению корреспонденты, тем интереснее их письма. А вот это имеет вид тех приглашений. Не люблю я бывать в обществе: или скучно, или врать надо.

Он распечатал письмо и пробежал его содержание.

– О, да это нечто интересное!

– Не приглашение?

– Нет, профессиональное дело.

– И клиент – аристократ?

– Член одной из лучших фамилий Англии.

– Поздравляю вас, дорогой друг.

– Говорю вам совершенно искренне, Ватсон, общественное положение клиента играет в моих глазах меньшую роль, чем его дела. А в данном случае дело может оказаться интересным. Вы внимательно читали газеты?

– Как видите,– меланхолически проговорил я, указывая на ворох газет. – Больше мне нечего было делать.

– Вот это отлично: вы можете помочь мне. Сам я читаю только уголовные процессы и объявления об умерших. Последнее чтение весьма поучительно. Ну, если вы внимательно следили за-происшествиями, то, вероятно, читали о лорде Сен-Симоне и его свадьбе?

– О, да, читал с величайшим интересом!

– Отлично. Письмо, которое у меня в руке, от лорда Сен-Симона. Я прочту его вам, а вы за то отыщите в газетах все, что написано про этот случай. Вот что он пишет:

“Дорогой мистер Шерлок Холмс, лорд Бакуотер говорит мне, что я могу вполне положиться на вас, Поэтому я решаюсь зайти к вам, чтоб посоветоваться с вами насчет печальнаго обстоятельства, имеющаго отношение к моей свадьбе. Мистер Лестрэд уже ведет это дело, но он уверяет меня, что он ничего не имеет против вашего сотрудничества и думает даже, что вы можете принести известную пользу. Я зайду к вам в четыре часа; если у вас назначено какое-нибудь другое деловое свидание, очень прошу вас, отложить его, так как мое дело чрезвычайно серьезно.

С почтением Роберт Сен-Симон”.

– Написано в Гросвеноре гусиным пером; благородный лорд имел несчастие выпачкать мизинец на правой руке,– заметил Холмс, складывая письмо.

– Он пишет, что придет в четыре часа. Теперь три. Еще целый час до его прихода.

– Я воспользуюсь этим временем, чтобы, с вашей помощью, ознакомиться с делом. Поищите-ка отчеты в газетах и положите по порядку, а я покуда посмотрю, кто такой наш клиент.

Он снял с полки справочный календарь в красной обложке.

– Вот оно,– сказал он, садясь и раскрывая книгу.– Роберт Вальсингэм де-Вэр, второй сын герцога Бальмораль”. Гм! “Герб – лазоревое поле, и подметныя каракули на черном щите. Родился в 1846 г.” Значит, теперь ему сорок один год. Зрелый возраст для брака. “Был младшим секретарем в министерстве колоний. Герцог, его отец, был одно время министром иностранных дел. Они прямые потомки Плантагенетов, с одной стороны, и в родстве с Тюдорами, с другой”. Гм! Ничего нельзя заключить из этих сведений. Может-быть, ваши будут интереснее, Ватсон.

– Мне не трудно найти желаемыя сведения, так как это событие произошло очень недавно и произвело на меня сильное впечатление. Я не рассказывал вам о нем, потому что у вас было другое дело, и вы не любите мешать одно с другим.

– О, вы говорите об истории с мебельным магазином на Гросвенерской площади. Она совершенно выяснена, да впрочем и сначала было видно, в чем дело. Ну‑с, расскажите, что вы нашли в газетах.

Вот первая заметка в “Morning Post”, написанная, как видите, несколько недель тому назад. “По слухам в скором времени предстоит бракосочетание лорда Роберта Сен-Симона, второго сына герцога Бальмораль, с мисс Гэтти Дорэн, единственною дочерью Алоизия Дорэн, эсквайра из Сан-Франциско, Калифорния, С.-А. С. Ш.”

– Коротко и ясно,– заметил Холмс, протягивая к огню свои длинныя, тощия ноги.

– Более подробная заметка появилась на той же неделе в одной из фешенебельных газет; “Национальное производство на брачном рынке скльно страдает от применения принципа свободной торговли. Необходимо принять охранительныя меры. Аристократические дома Великобритании один за другим переходят в руки наших прекрасных заатлантических родственниц. На прошлой неделе список завоеваний очаровательных похитительниц увеличился ценным приобретением. Лорд Сен-Симон, в продолжение двадцати лет противостоявший стрелам маленькаго божка, объявил о предстоящем своем браке с мисс Гэтти Дорэн, прелестной дочерью калифорнийскаго миллионера. Мисс Дорэн, грациозная фигура и редкая красота которой обращала на себя общее внимание на балах,– единственная дочь. Говорят, что цифра ея приданаго превышает шестизначное число, помимо надежд на будущее. Так как всем известно, что герцогу Бальмораль пришлось за последние годы распродать свои картины, а у лорда Сен-Симона нет своего имущества, за исключением маленькаго Бирзмурскаго поместья, то ясно, что счастие не только на стороне калифорнийской красавицы, которая так легко переходит из гражданок республики в ряды британской титулованной аристократии.”

– Есть еще что-нибудь? – спросил, зевая, Холмс,

– О, да, множество заметок. Вот, напр., в “Morning-Post” говорится, что свадьба будет очень тихая в церкви св. Георгия на Ганноверской площади; приглашено только несколько близких друзей; после бракосочетания все присутствующие отправятся в Ланкастер, где м‑р Алоизий Дорэн устроил помещение для молодых. Два дня позже – т.-е. в прошлую среду – появилась короткая заметка о том, что свадьба состоялась и молодые проведут медовый месяц в имении лорда Бакуотера, вблизи Питерсфильда. Вот все, что появилось в газетах до исчезновения новобрачной.

– До чего? – переспросил Холмс, приподымаясь в кресле.

– До исчезновения новобрачной.

– Когда же она исчезла?

– Во время свадебнаго завтрака.

– Вот как. Дело-то оказывается интереснее, чем я ожидал. Драматическое происшествие.

– Да, и мне оно показалось не совсем обыкновенным.

– Невесты часто исчезают перед свадьбой, новобрачныя сбегают иногда во время медоваго месяца, но подобнаго случая я не запомню. Пожалуйста, расскажите мне все подробности.

– Предупреждаю, что подробностей мало.

– Может-быть, мы можем выяснить многое сами.

– Я прочту вам заметку одной утренней газеты от вчерашняго дня. Вот название ея: “Странное происшествие на великосветской свадьбе”.

“Семья лорда Роберта Сен-Симона неприятно поражена странным происшествием, случившимся после его бракосочетания. Венчание, как было сообщено в газетах, состоялось вчера утром, но только сегодня оказывается возможным подтвердить странные слухи, ходившие в городе. Несмотря на все старания друзей замять дело, о нем говорят так много, что и мы не видим больше повода умалчивать о нем.

“Венчание происходило в церкви св. Георгия, на Ганноверской плсщади. Кроме отца невесты, м‑ра Алоизия Дорэн, присутствовали только герцогиня Бальмораль, лорд Бакуотер, лорд Юстэс и леди Клара Сен-Симон (младший брат и сестра жениха) и леди Алисия Виттингтон. После венчания все общество отправилось в дом м‑ра Алоизия Дорэна, у Ланкастерских ворот, где был приготовлен завтрак. Оказывается, что вслед за новобрачными пыталась проникнуть в дом какая-то неизвестная женщина, предъявлявшая права на лорда Сен-Симона. После продолжительной тяжелой сцены она была выведена дворецким и лакеем. Новобрачная, к счастию вошедшая в домик до этого неприятного случая, села за завтрак, но вдруг почувствовала себя дурно и ушла в свою комнату. Она не возвращалась довольно долго, и отец пошел за ней; горничная сказала ему, что новобрачная зашла в комнату, накинула манто, надела шляпу и побежала по коридору. Один из лакеев показал, что видел, как какая-то дама выходила из дома, но ему и в голову не пришло, что это могла быть его госпожа. Убедившись в исчезновении дочери, м‑р Алоизий Дорэн, вместе с новобрачным, заявил о случившемся полиции. Приняты энергичныя меры и, по всем вероятиям, это странное происшествие будет вскоре выяснено. Однако, вчера вечером не было еще ничего известно о пропавшей леди. Как говорят, полиция арестовала женщину, произведшую скандал, предполагая, что она замешана в исчезновении новобрачной. Предполагается преступление из ревности или какого-нибудь другого мотива”.

– И это все?

– Есть еще одна маленькая, но не лишенная значения заметка в другой утренней газете.

– Какая?

– Арестована мисс Флора Миллар, произведшая скандал. Оказывается, что она была прежде танцовщицей в “Аллегро” и уже несколько лет знает новобрачнаго. Вот и все, что известно об этом деле по газетам.

– Замечательно интересный случай. Ни за что на свете не отказался бы исследовать его. Звонят, Ватсон. Недавно пробило четыре часа, и потому я не сомневаюсь, что это наш высокородный клиент. Не думайте уходить, Ватсон; я предпочитаю иметь свидетеля, хотя бы на случай, если мне изменит память.

– Лорд Сен-Симон,– доложил мальчик, открывая дверь.

Вошел господин с приятным, утонченным лицом, орлиным носом, бледный и с глазами человека, на долю котораго выпала приятная участь повелевать другими. Он вошел бодро, но вообще казался старше своих лет, так как сгибал колени и слегка наклонялся вперед. Волосы у него начинали седеть, а на макушке была лысина. Костюм у него был щегольской: высокий воротник, черный сюртук, белый жилет, желтыя перчатки, лайковые сапоги и светлыя брюки. Воидя в комнату, он оглянулся, играя шнурком от золотого пенснэ.

– Здравствуйте, лорд Сен-Симон.-сказал Холмс, вставая с места и кланяясь.– Пожалуйста, садитесь. Это мой друг и коллега, м‑р Ватсон. Присядьте поближе к огню и потолкуем о деле.

– Дело очень неприятное,– мистер Холмс, как вы сами понимаете. Я слышал, сэр, что вам приходилось заниматься подобнаго рода щекотливыми делами, хотя вряд ли ваши клиенты принадлежали к тому классу общества, как я.

– Ну, в настоящее время я спускаюсь.

– Что вы хотите сказать?

– Мой последний клиент был король.

– О, в самом деле! Я не знал этого. А у него также пропала жена?

– Вы понимаете, что мои другие клиенты в праве так же рассчитывать на мою скромность, как и вы,– вежливо заметил Холмс.

– Конечно! Вы правы, вполне правы! Что касается моего дела, то я готов дать все сведения, которыя потребуются вам.

– Благодарю вас. Я знаю только то, что напечатано в газетах. Например, верно это известие об исчезновении новобрачной?

Лорд Сен-Симон пробежал глазами заметку.

– Да, все это верно.

– Прежде чем я могу составить себе какое-либо мнение об этом случае, мне нужно узнать еще многое. Я думаю, лучше всего будет, если я стану предлагать вам вопросы.

– Пожалуйста.

– Когда вы познакомились с мисс Гэтти Дорэн?

– Год тому назад, в Сан-Франциско.

– Вы путешествовали по Соединенным Штатам?

– Да.

– И тогда же обручились с ней?

– Нет.

– Но вы были в дружеских отношениях с ней?

– Мне нравилось ея общество, и она видела это.

– Ея отец очень богат?

– Он считается самым богатым человеком на всем тихоокеанском побережье.

– А как он нажил деньги?

– На рудниках. Несколько лет тому назад у него ничего не было. Потом он нашел золото и разбогател.

– А теперь скажите мне ваше мнение о вашей жене. Что она за человек?

Лорд стал сильнее раскачивать пенснэ и уставился на огонь в камине.

– Видите, м‑р Холмс, моей жене было уже двадцать лет, когда разбогател ея отец. До этого времени она свободно бегала среди рудокопов, гуляла по лесам и горам, так что воспитала ее скорее природа, чем школа. Она, что называется, сорванец, с большой силой воли, свободная от всяких предрассудков. Она очень порывиста и вспыльчива, настоящий вулкан, решительна и, не задумываясь, приводит в исполнение сзои решения. Но я не дал бы ей имени, которое я имею честь носить (тут он внушительно кашлянул), если бы не считал ея, в сущности, благородной женщиной. Я считаю ее способной на героическое самопожертвование и думаю, что она с отвращением относится ко всему бесчестному.

– У вас есть ея фотографическая карточка?

– Я принес с собой ея портрет.

Он открыл медальон и показал нам портрет очень красивой женщины. Это был миниатюр на слоновой кости, и художник чудесно изобразил блестящие черные волосы, большие темные глаза и очаровательный ротик мисс Дорэн. Холмс долго и внимательно всматривался в изображенное на портрете лицо, потом закрыл медальон и отдал его лорду Сен-Симону.

– Барышня приехала в Лондон, и вы возобновили знакомство с ней?

– Да, отец привез ее сюда. Мы встречались с ней во время сезона, потом я сделал ей предложение и женился на ней.

– Кажется, она принесла вам большое приданое?

– Хорошее, но не больше того, какое приносят обыкновенно жены в нашем роде.

– И оно остается за вами, раз брак состоялся?

– Я, право, не справлялся об этом.

– Вполне естественно. Вы видели мисс Дорэн накануне вашей свадьбы?

– Да.

– Была она в хорошем настроении духа?

– Наилучшем. Она все время говорила о нашей будущей жизни.

– В самом деле? Это очень интересно. А утром в день свадьбы?

– Все время до окончания венчания была весела, как всегда.

– А потом вы заметили в ней какую-нибудь перемену?

– Сказать по правде, я в первый раз заметил, что характер у нея не очень мягкий. Но случай, наведший меня на это размышление, так ничтожен, что я не счел нужным упомянуть о нем, и к тому же он не имеет никакого отношения к нашему делу.

– Все-таки расскажите нам этот случай.

– О, сущий пустяк! Она уронила букет, когда мы шли в ризницу. Он упал на одну из скамей. Какой-то джентльмен, сидевший на скамье, подал ей букет после минутного замедления. Когда я заговорил с ней об этом случае, она ответила мне резко и все время, пока мы ехали домой, сильно волновалась из-за такого пустяка.

– Вот как. Вы говорите, что какой-то господин сидел на скамье. Значите, в церкви была посторонняя публика?

– О, да. Этого невозможно избегнуть, когда отперта церковь.

– Он не из числа друзей вашей жены?

– Нет, нет, я назвал его джентльмэном только из вежливости, но, на самом деле, он простой человек. Я не обратил особаго внимания на него. Но право, мне кажется, мы уклоняемся в сторону.

– Итак, лэди Сен-Симон вернулась из церкви в менее веселом расположении духа, чем была раньше. Что она сделала, когда вошла в дом отца?

– Я видел, что она разговаривала со своей горничной.

– А кто такая ея горничная?

– Ее зовут Алиса. Она американка и приехала из Калифорнии вместе с своей барышней.

– Пользуется ея доверием?

– Даже слишком. Мне казалось, что мисс Дорэн позволяет ей слишком много. Но, конечно, в Америке смотрят на это совершенно иначе.

– Долго она разговаривала с Алисой?

– О, только несколько минут. Я думал о другом.

– Вы не слышали, что оне говорили?

– Лэди Сен-Симон сказала что-то на американском жаргоне, который употребляет очень часто. Я не понял ея слов.

– Американский жаргон бывает иногда очень выразителен. А что сделала ваша жена, окончив разговор с горничной?

– Она вошла в столовую.

– Под руку с вами?

– Нет, одна. Она очень независима в подобнаго рода мелочах. Посидев минут десять, она вдруг встала, пробормотала несколько слов извинения, вышла из комнаты и не возвращалась более.

– Но, насколько я знаю, горничная Алиса показала, что лэди Сен-Симон вошла в свою комнату, накинула манто на подвенечное платье, надела шляпу и ушла.

– Совершенно верно. Потом ее видели в Гайд-парке с Флорой Миллар, арестованной в настоящее время, пытавшейся утром устроить скандал в доме м‑ра Дорэна.

– Ах, да. Я бы желал знать некоторыя подробности об этой молодой леди и ваших отношениях к ней.

Лорд Сен-Симон пожал плечами и поднял брови.

– Мы были с ней несколько лет в близких, очень близких отношениях. Она служила в “Аллегро”. Я не обидел ея, и у нея нет повода жаловаться на меня, но вы знаете женщин, м‑р Холмс. Флора очень милое создание, но чрезвычайно вспыльчива и очень любит меня. Она писала мне ужасныя письма, когда узнала, что я женюсь. Правду сказать, я потому хотел венчаться скромно, что боялся скандала в церкви.

Она подбежала к подъезду дома мистера Дорзна, когда мы вернулись из церкви, и хотела ворваться в переднюю, осыпая мою жену страшною бранью и угрозами, но я предвидел возможность этого случая и отдал приказания прислуге, которая вывела ее вон. Она успокоилась, когда увидела, что поднятый ею шум ни к чему не повел.

– А ваша жена слышала все это?

– К счастью, нет,

– А потом ее видели в обществе этой самой женщины?

– Да. Мистер Лестрэд отнесся к этому факту очень серьезно. Предполагают, что Флора вызвала мою жену и устроила ей какую-нибудь ужасную западню.

– Что же, это весьма возможно.

– Вы того же мнения?

– Я не утверждаю этого. А вы сами считаете это правдоподобным?

– Флора не обидит и мухи.

– Но ревность может совершенно изменить характер человека. Пожалуйста, скажите, что вы сами думаете об этом?

– Видите ли, я пришел спросить ваше мнение, потому что сам ничего не могу понять. Я рассказал вам все факты. Но если вы все-таки желаете знать мое мнение, то мне представляется возможным, что возбуждение, сознание достигнутаго ею высокаго положения подействовало на нервную систему моей жены.

– Одним словом – внезапное помешательство.

– Видите, когда я думаю, что она отвернулась не скажу лично от меня, но ото всего, чего безуспешно добиваются другия,– то мне невольно приходит в голову это предположение.

– Что же, это также возможная гипотеза,– улыбаясь, сказал Холмс. – Ну, лорд Сен-Симон, теперь, кажется, все данныя у меня в руках. Скажите пожалуйста, когда вы сидели за столом, во время завтрака, вы могли видеть, что делается на улице?

– Из окна видна противоположная сторона улицы и парк.

– Так мне нечего задерживать вас. Я сообщу вам, что узнаю.

– В том случае, если вам удастся разрешить эту задачу… – сказал наш клиент, вставая со стула.

– Я уже разрешил ее.

– Э? Что такое?

– Я говорю, что уже разрешил эту задачу.

– Так где же моя жена?

– Это – подробность, которую я скоро узнаю.

Лорд Сен-Симон покачал головой.

– Боюсь, что это разрешение не под силу нашим головам,– заметил он, сделал величественный, старомодный поклон и вышел из комнаты.

– Очень мило со стороны лорда Сен-Симона удостоить сравнить мою голову со своею,– со смехом сказал Шерлок Холмс.– Я думаю, после этого допроса можно выпить виски с содой и выкурить сигару. Я сделал выводы, прежде чем лорд вошел в комнату.

– О, Холмс!

– У меня записаны подобнаго рода случаи, хотя, как я уже говорил вам исчезновение не происходило так скоро после венчания. Допрос только подтвердил мои предположения. И пустыя по виду показания играют иногда очень важную роль.

– Но ведь я слышал все тоже, что слышали вы.

– Да, но вы не знакомы с предыдущими случаями; а они-то и помогли мне решить эту задачу. То же самое произошло несколько лет тому назад в Абердине и нечто подобное в Мюнхене через год после франко-прусской войны. Ах вот Лестрэд! Здравствуйте, Лестрэд! Вот там лишний стакан, а сигары в ящике.

На сыщике был пиджак гороховаго цвета и галстук, что придавало ему вид моряка. В руках у него был черный холщовый мешок. Он поздоровался, сел и закурил предложенную ему сигару.

– Что случилось? – спросил Холмс, подмигивая мне.– Вы чем-то недовольны?

– Действительно, недоволен. Это проклятое дело Сен-Симона. Ничего понять не могу.

– В самом деле? Вы удивляете меня.

– Что за запутанная история! Работал целый день, и в результате – ничего.

– А и промокли же вы,– сказал Холмс, ощупывая рукав пиджака Лестрэда.

– Да, я исследовал дно Серпантина.

– Господи, Боже мой? Для чего же?

– Искал тело леди Сен-Симон.

Шерлок Холмс откинулся на спинку кресла и громко расхохотался.

– А вы не пробовали исследовать дно фонтана на Трафальгарской площади?– спросил он.

– Зачем? Что вы хотите этим сказать?

– Столько же шансов найти ее в этом месте, как в другом.

Лестрэд бросил на моего приятеля сердитый взгляд.

– А вам, вероятно, уже все известно,– проговорил он насмешливым тоном.

– Я только что узнал факты, но уже составил себе определенное мнение.

– В самом деле? Так вы думаете, что Серпантин не играет никакой роли в этом происшествии?

– Считаю это вполне вероятным.

– Так не потрудитесь ли вы объяснить, что значит эта находка?

Он развязал мешок и выбросил на нас шелковое подвенечное платье, белыя атласныя туфли, венок и фату – все подмоченное водой.

– Вот еще,– сказал он, кладя на эту кучу новое обручальное кольцо. – Раскусите-ка этот орешек, мистер Холмс.

– Вот как. И все это вы достали со дна Серпантина? – спросил мой приятель, пуская кольца голубого дыма.

– Нет. Их нашел сторож парка плавающими по воде. Вещи признаны принадлежащими ей, ну, я и подумал, что и тело ея недалеко от них.

– По блестящему выводу, что тело человека должно быть всегда близко к его гардеробу. Скажите, пожалуйста, чего вы хотели добиться?

– Какого-нибудь доказательства виновности Флоры Миллар.

– Боюсь, что трудно будет его найти…

– В самом деле? – с горечью вскрикнул Лестрэд,– Боюсь, Холмс, что все ваши выводы и умозаключения ни к чему не годны на практике. В две минуты вы сделали две ошибки. В этом платье есть улика против мисс Флоры Миллар.

– Какая?

– В платье есть карман. В кармане – футляр для визитных карточек, а в нем записка. Вот она. Слушайте: “Увидите меня, когда все будет готово. Идите сейчас. Ф. Г. М.”. Ну с, я и полагаю, что Флора Миллар заманила леди Сен-Симон и упрятала ее куда-нибудь с помощью сообщников. Эта записка подписана ея инициалами. Вероятно, она сунула ее ей в руки у подъезда.

– Отлично, Лестрэд,– со смехом сказал Холмс. – Вы хитро повели дело. Дайте-ка мне взглянуть.

Он небрежно взял бумажку, но вдруг внимательно взглянул на нее и сказал с довольным видом:

– Да, действительно, это очень важно.

– Ага, вы находите?

– Чрезвычайно важно. Поздравляю вас.

Лестрэд поднялся с места, весь сияя торжеством, и наклонился, чтобы взглянуть на записку.

– Да вы смотрите не с той стороны! – вскрикнул он.

– Напротив, именно с той, с которой следует.

– С которой следует? Вы с ума сошли. Там написано карандашом несколько слов.

– А здесь клочок счета гостиницы, который чрезвычайно интересует меня.

– Тут ничего нет. Я уже смотрел,– сказал Лестрэд.

– “Окт. 4, за комнату.– 8 шилл., завтрак – 2 шилл. 6 пенсов, дичь – 1 шилл., закуска – 2 шилл. 6 пенсов, стакан хереса – 8 пенсов”. Ничего тут не вижу.

– Весьма вероятно. А между тем это очень важно. Что же касается записки, она, или, по крайней мере, подпись на ней, также имеет важное значение, и потому еще раз поздравляю вас.

– Я уж потерял достаточно много времени,– сказал, вставая, Лестрэд. – Я считаго, что следует действовать, а не разводить разныя теории, сидя у камина. Прощайте, м‑р Холмс; увидим! кто первый разрешит загадку.

Он собрал все вещи, сунул их в мешок и вышел.

– Я скажу вам только несколько слов относительно этого дела, Лестрэд,– протяжно проговорил Холмс вслед своему сопернику.– Леди Сен-Симон – миф. Нет ея и никогда не было.

Лестрэд с грустью посмотрел ка моего друга. Потом повернулся ко мне, хлопнул себя три раза по лбу, многозначительно покачал головой и поспешно вышел из комнаты.

Он еле успел закрыть дверь, как Холмс встал и надел пальто.

– Он прав относительно того, что следует действовать,– заметил он,– а потому я должен вас покинуть на некоторое время, Ватсон.

Шерлок Холмс ушел в шестом часу, а час спустя явился приказчик из гастрономическаго магазина с большим ящиком. С помощью пришедшаго с ним мальчика он открыл ящик и, к великому моему удивлению, стал выкладывать роскошный холодный ужин на мой простой деревянный стол. Тут были куропатки, фазан, страсбургский пирог и несколько бутылок стараго вина. Выложив все это, мои гости исчезли, как духи в сказках, объяснив, что деньги они получили и принесли все вещи по указанному адресу.

Около девяти часов Шерлок Холмс быстро вошел в комнату. Выражение лица его было серьезно, но в глазах светился огонек. Я заключил, что предположения его оправдались.

– Ага! ужин готов,– сказал он, потирая руки.

– Вы ждете гостей? Накрыто на пять персон.

– Да, я думаю, к нам соберется кое-кто,– сказал он. – Удивляюсь, что нет еще лорда Сен-Симона. Ага! Кажется, это его шаги на лестнице.

Вошел наш утренний гость. Смущение выражалось на его аристократическом лице. Усиленнее чем когда-либо он теребил шнурок своего пенсне.

– Мой посыльный застал вас? – спросил Холмс.

– Да… Сознаюсь, что содержание вашего письма поразило меня. Уверены ли вы в том, что говорите?

– Безусловно.

Лорд Сен-Симон упал в кресло и провел рукой по лбу.

– Что скажет герцог, когда узнает, что один из членов его семьи подвергся такому унижению? – прошептал он.

– Это чистая случайность. Нет никакого унижения.

– Ах! Вы смотрите на эти вещи с другой точки зрения.

– Тут некого винить. Она не могла поступить иначе. Жаль, конечно, что это вышло несколько резко, но ведь у нея нет матери, которая могла бы дать совет в таком случае.

– Это оскорбление, сэр, публичное оскорбление,– сказал лорд Сен-Симон, постукивая пальцами по столу.

– Вы должны отнестись снисходительно к бедной девушке, очутившейся в таком неслыханном положении.

– Никакого снисхождения! Я страшно зол, со мной поступили отвратительно!

– Кажется, позвонили,– сказал Холмс.– Да, на лестнице слышны шаги. Если я не в состоянии убедить вас, лорд Сен-Симон, то я пригласил адвоката, который, может-быть, окажется счастливее меня.

Он отворил дверь и ввел в комнату какого-то господина с дамой.

– Лорд Сен-Симон,– сказал он,– позвольте мне представить вас г. и г‑же Фрэнсис Гай Моультон. С г‑жей Моультон вы, кажется, встречались.

При виде вошедших наш клиент вскочил с места и выпрямился, опустив глаза и заложив руку за борт сюртука с видом оскорбленнаго достоинства. Дама быстро подошла к нему и протянула руку. Он не поднял глаз. И, пожалуй, хорошо сделал, так как трудно было бы устоять перед умоляющим выражением ея прелестнаго личика.

– Вы сердитесь, Роберт,– сказала она. – И имеете полное право сердиться.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, не извиняйтесь,– с горечью ответил лорд Сен-Симон.

– О, я знаю, что отвратительно поступила с вами и должна была сказать вам все раньше. Но я была словно безумная с тех пор, как увидала Франка, и не знала, что делала и говорила. Удивляюсь, как я не упала в обморок у алтаря.

– Сударыня, вы, может-быть, желаете, чтобы мой друг и я ушли из комнаты, пока вы будете объясняться?

– Если мне можно выразить мое мнение,– заметил незнакомец,– то, по-моему, в этом деле и так было слишком много тайны. Что касается меня, я ничего не имею против того, чтоб и Европа и Америка узнали всю правду.

Мистер Моультон был живой, маленький, сухой человек с резкими чертами загорелаго лица.

– Ну, так я расскажу всю нашу историю,– сказала миссис Моультон.– Мы с Франком познакомились в 1881 году, в лагере Мак-Квира, вблизи Скалистых гор, где папа искал золото. Мы обручились, но папа вдруг напал на золотоносную жилу, а у Франка дело прогорело. Папа становился все богаче и богаче, а Франк все беднее и беднее. Папа и слушать не хотел о том, чтоб мы поженились, и увез меня в Сан-Франциско. Франк не хотел отказаться от меня и поехал за нами. Мы виделись без ведома папы. Он взбесился бы, если бы узнал это. Поэтому мы сами порешили дело. Франк сказал, что он вернется на россыпи и возвратится только тогда, когда будет так же богат, как папа. Тогда я обещалась ему ждать его и не выходить замуж, пока он жив. “Отчего бы нам не пожениться теперь?” – сказал Франк. – “Я буду спокойнее. Я никому не скажу, что ты моя жена, пока не вернусь”. Ну, мы переговорили, и он устроил все так отлично, что мы сейчас же и повенчались, После этого Франк отправился искать счастья, а я вернулась к папе.

“Я слышала, что Франк был в Монтане, а затем переехал в Аризону и, наконец, в Новую Мексику. Потом в газетах появилось известие о нападении индейцев на лагерь золотоискателей. В числе убитых стояло имя моего Франка.

“Я упала в обморок и была больна несколько месяцев. Папа думал, что у меня чахотка, и возил меня чуть ли не ко всем докторам в Сан-Франциско. Более года ничего не было слышно о Франке, так что я не сомневалась уже в его смерти. Потом лорд Сен-Симон приехал в Сан-Франциско, затем мы отправились в Лондон, где он сделал мне предложение. Папа был очень доволен, но я все время чувствовала, что ни один человек в мире не заменит мне моего беднаго Франка.

“Но все же, если бы я вышла за лорда СенъСимона, я исполняла бы свой долг по отношению к нему. Любовью нельзя управлять, но своими поступками можно. Я пошла с ним к алтарю с намерением быть ему хорошей женой. Но можете себе представить, что я почувствовала, когда, оглянувшись, увидала Франка. В первую минуту я подумала, что это его призрак, но, оглянувшись во второй раз, заметила, что он стоит на том же месте и вопросительно смотрит на меня, как будто желая узнать, рада я или не рада его видеть. Удивляюсь, как я не упала в обморок. Голова у меня кружилась, слова священника звучали в ушах, словно жужжание пчелы. Я не знала, что делать, Остановить венчание и сделать сцену в церкви? Я опять взглянула на Франка. Он, должно-быть, понял мои мысли, потому что приложил палец к губам в знак молчания. Потом я увидела, что он пишет что-то на клочке бумаги – очевидно мне. Проходя мимо него, я уронила букет. Он поднял его и, вместе с цветами, сунул мне в руку записку. Он просил меня сойти к нему, когда он подаст мне знак. Понятно, я ни минуты не сомневалась в том, что мой долг обязывает меня следовать его указаниям.

“Вернувшись из церкви, я рассказала все моей горничной, которая знала Франка в Калифорнии и очень любила его. Я велела ей молчать, упаковать несколько вещей и приготовить манто. Я знаю, что нужно было объясниться с лордом Сен-Симоном, но это было ужасно страшно в присутствии его матери и всех этих важных господ. Я решилась убежать и потом уже объяснить все. Мы сидели за столом не более десяти минут, как вдруг я увидела Франка, стоявшаго на противоположной стороне улицы. Он сделал мне знак и пошел по направлению к парку. Я вышла из комнаты, оделась и пошла вслед за ним. Ко мне подошла какая-то женщина, говорила что-то о лорде Сен-Симоне – оказывается, что и у него было что-то до брака,– но мне удалось отделаться от нея и я догнала Франка. Мы сели в кэб и поехали в квартиру, нанятую им на Гордонской площади. Таким образом, после многих лет ожидания, я соединилась, наконец, с Франком.

Франк был взят в плен индейцами, бежал от них в Сан-Франциско, узнал, что я считала его умершим, отправился в Англию и отыскал меня здесь как раз в день венчания”.

– Я прочел в газетах,– объяснил американец.– Там была упомянута фамилия невесты и церковь, где ее будут венчать, но не сказано, где она живет.

– Мы стали толковать о том, что нам следует делать. Франк стоял за откровенное объяснение, но мне было так стыдно, что хотелось исчезнуть и никогда больше никого не видеть. Я решила только написать папе, что я жива. Мне страшно было подумать, что все эти лорды и леди сидят за столом в ожидании меня. Франк взял мое подвенечное платье и все вещи, связал их в узел и бросил его куда-то, чтобы меня не могли проследить. По всей вероятности, мы завтра же уехали бы в Париж, если бы к нам не пришел вот этот любезный господин – мистер Холмс. (Хотя я не понимаю, как он нас нашелъ). Он очень добро и ясно доказал мне, что я неправа, а Франк прав и, что если мы будем скрываться, то все обвинят нас. Потом он предложил нам поговорить с лордом Сен-Симоном наедине, и мы сейчас же приехали к нему. Ну, Роберт, теперь вы все знаете. Мне очень жаль, что я причинила вам огорчение. Надеюсь, что вы не очень дурно думаете обо мне.

Во время ея продолжительнаго рассказа лорд стоял в прежней позе, с нахмуренными бровями и крепко сжатыми губами.

– Извините,– проговорил он,– я не привык обсуждать публично мои интимныя дела.

– Так вы не прощаете меня? Не хотите пожать мне руку на прощанье?

– О, отчего же нет, если это может доставить вам удовольствие.

Он холодно пожал протянутую ему руку.

– Я надеялся, что вы запросто поужинаете с нами,– сказал Холмс.

– Это уж слишком,– ответил лорд.– Я вынужден покориться обстоятельствам, но не вижу причины радоваться. Позвольте пожелать вам всем добро.и ночи.

Он сделал общий поклон и величественно вышел из комнаты.

– Надеюсь, что, по крайней мере, вы не откажетесь сделать мне честь поужинать с нами,– сказал Шерлок Холмс.– Я всегда рад видеть американца, мистер Моультон, потому что я из тех людей, которые думают, что ошибки правительства в былые годы не помешают нашим детям стать со временем гражданами огромнаго государства под соединенным флагом Великобритании и Соединенных Штатов.

– А дело-то вышло очень интересное,– заметил Холмс по уходе наших гостей. – Оно показало, как просто объясняется иногда дело, кажущееся необъяснимым. На что уж казался загадочным данный случай. А между тем нет ничего более естественнаго того хода событий, о котором рассказала нам миссис Моультон. А с другой стороны, какой странный результат, если взглянуть на дело с точки зрения мистера Лестрэда.

– Так, значит, вы не ошиблись?

– С первой же минуты мне стало ясно, что невеста охотно согласилась на брак, а затем раскаялась в своем согласии за несколько минут до возвращения домой. Очевидно, утром произошло что-то, вызвавшее в ней перемену настроения. Что бы это могло быть? Она не могла говорить с кем-нибудь наедине, потому что все время была с женихом. Не видела ли она кого-нибудь? Если видела, то несомненно американца, так как она в Англии недавно и вряд ли кто-нибудь мог приобрести над ней такое влияние, чтобы при виде его она могла изменить все свои планы. Как видите, с помощью метода исключения, мы пришли к выводу, что она видела американца. Кто же этот американец и почему он имеет на нее такое влияние? Это или любовник, или муж. Я знал, что она провела юность в грубой обстановке и в странных условиях. Я дошел до этих выводов еще раньше посещения лорда Сен-Симона. Когда же он рассказал нам про господина, который сидел на скамье, про внезапную перемену в настроении невесты, про то, как она уронила букет (самый обыкновенный способ передачи записки), про разговор с горничной, знавшей все ея дела, на жаргоне,– все стало вполне ясным для меня. Она бежала с мужчиной – любовником или мужем, вероятнее с мужем.

– А как вы их нашли?

– Это было бы трудно, но в руках у нашего друга Лестрэда было драгоценное сведение, значение котораго он не понял. Конечно, инициалы играли важную роль, но еще важнее было узнать, что он прожил неделю в одной из лучших английских гостиниц.

– Как вы это узнали?

– По ценам. Восемь шиллингов за постель и восемь пенсов за стакан хереса – такия цены бывают только в самых шикарных гостиницах, каких не много в Лондоне. Во второй из тех, в которыя я заходил, находящейся в Нортумберланд-авеню, я узнал в бюро, что Фрэнцис Г. Моультон, американец, выехал накануне. Я попросил взглянуть в приходную книгу и увидел те же цифры, что и на счете. Письма он велел адресовать на площадь Гордона, 226. Я отправился туда и, к счастью, застал влюбленную парочку дома. Я взял на себя дать им отеческий совет, доказал, что им лучше выяснить свое положение перед светом вообще и перед лордом Сен-Симоном в частности, и пригласил их сюда, чтоб поговорить с ним. Как видите, он явился.

– Да, но результат свидания нельзя назвать удачным. Нельзя сказать, чтоб лорд был очень любезен,

– Ах, Ватсон! – с улыбкой сказал Холмс,– может-быть, и вы не были бы любезны, если бы после всех ухаживаний и свадьбы вам пришлось бы внезапно отказаться и от жены и от денег. Я думаю, нам следует отнестись к лорду Сен-Симону снисходительно и возблагодарить небо за то, что мы никогда не очутимся в подобном положении. Придвиньте-ка свой стул и дайте мне скрипку. Единственная задача, которую нам предстоит разрешить теперь – это как убить эти мрачные осенние дни.

История голубого алмаза.

The Adventure of the Blue Carbuncle, 1892.

Перевод Ф. Н. Латернера.

Источник: Конан-Дойль А. Приключения Шерлока Гольмса: Т. 2. – СПб.: Книгоиздательство “Поучение” (Г. Кнохъ), 1905

На второй день Рождества я зашел поздравить моего друга Шерлока Гольмса. Он лежал в ярко-красном халате на софе, курил трубку, весь закрытый целой кучей утренних газет. Рядом с софой стоял деревянный стул, на спинке которого была повешена грязная, оборванная шляпа. Увеличительное стекло и щипчики на стуле указывали на то, что Шерлок Гольмс рассматривал шляпу.

– Ты занят? – сказал я. – Я, может быть, тебе помешаю?

– Вовсе нет, напротив, мне очень приятно поговорить со своим добрым знакомым о результатах моего исследования. Это совершенно обыденный предмет, – при этом он указал на старую шляпу, – но дальнейшие обстоятельства, связанные с ним, небезынтересны, даже, некоторым образом, поучительны. 

Я сел к камину и начал себе греть руки, так как на дворе было очень холодно и окна были покрыты толстой ледяной корой.

– Наверное, с этой вещью связана какая-нибудь преступная история и она является для тебя исходной точкой для раскрытия преступления и наказания преступников?

– Нет, нет, о преступлении тут нет и речи, – ответил со смехом Гольмс. – Мы имеем дело с незначительным происшествием, скрывающим за собой, вероятно, что-нибудь очень интересное. Ты знаешь комиссионера Петерсона? 

– Да.

– Этот трофей принадлежит ему. 

– Это его шляпа?

– Нет, он ее нашел. Собственник ее неизвестен. Я теперь попрошу тебя видеть в этой вещи не старую выцветшую шляпу, а пробный камень для нашей дальновидности. Слушай, каким образом все это произошло. В первый день Рождества, около четырех часов утра Петерсон, – ты знаешь, он очень приличный человек, – возвращался из гостей домой, причем шел по улице Тоттенгам. Впереди него шел, как он рассмотрел при свете газовых фонарей, пошатываясь, высокий человек, несший на плече белого гуся. На углу улицы Гудж он вступил в ссору с двумя уличными мальчишками. Один из них сбил с него шляпу, после чего он поднял свою палку для защиты и при этом разбил магазинное окно. Петерсон поспешил к нему на помощь, но он, вероятно испугавшись бежавшего к нему комиссионера, форма которого похожа на полицейскую форму, бросил гуся и пустился бежать. Мальчишки последовали его примеру, так что на поле сражения остался один Петерсон, причем ему в добычу достался рождественский гусь и помятая старая шляпа.

– Которую он, конечно, вернул собственнику?

– Мой дорогой, вот в этом-то и загадка. Правда, к левой ноге гуся была прикреплена карточка, на которой было написано “Для м‑ра Генри Бэйкера”, и на подкладке шляпы стояли инициалы Г. Б., но так как в Лондоне несколько тысяч Бэйкеров, и несколько сотен Генри Бэйкеров, то нелегко найти собственника этих вещей. 

– Что же сделал Петерсон?

– Он передал мне шляпу и гуся, так как он знает, что я интересуюсь самыми незначительными загадочными случаями. Гуся я сохранил до сегодняшнего утра, но заметил, что, несмотря на холод, он скоро начнет портиться. Поэтому я отдал его Петерсону, а шляпу оставил у себя. 

– Собственник ее не заявлял о себе?

– Нет.

– Каким путем можешь ты вывести заключение о его личности?

– Вот моя лупа, посмотри-ка сам, что тебе скажет шляпа о личности человека, обладавшего ею.

Я взял в руки старую измятую шляпу и начал ее рассматривать. Это была обыкновенная черная круглая шляпа на красной шелковой подкладке, теперь уже выцветшей. Фамилии фабриканта на ней не было, и, как совершенно верно заметил Гольмс, на ней нацарапаны были инициалы “Г. Б.”. На борту было отверстие для резинового шнура, самый шнурок отсутствовал. Шляпа была покрыта пылью и запачкана в нескольких местах. При ближайшем рассмотрении оказывалось, что пятна старались скрыть, и что они были замазаны чернилами.

– Я ничего не замечаю, – сказал я, возвращая шляпу моему другу.

– Напротив, Ватсон, ты замечаешь, но не можешь вывести заключение. 

– В таком случае, скажи пожалуйста, что ты можешь заключить по этой шляпе?

Он взял ее в руки и стал рассматривать. 

– Можно установить вполне определенно два факта и предположить с большей или меньшей вероятностью два другие факта. Сразу видно, что обладатель этой шляпы очень умный человек, и что он в течение трех последних лет находился в благоприятных материальных обстоятельствах, хотя за последнее время они ухудшились. Раньше он обращал большое внимание на свою наружность, теперь же с некоторого времени он морально расстроен и ввиду этого предается пьянству, а может быть также ввиду того, что жена его больше к нему любви не чувствует. 

– Но, дорогой Гольмс…

– Тем не менее, он еще сохранил долю уважения к самому себе. Он ведет сидячий образ жизни, редко выходит на улицу, не привык к движению. Он средних лет, у него волосы с проседью, он недавно их стриг и мажет их помадой. Вот факты, которые можно вывести вполне определенно. 

– Ты, конечно, шутишь, Гольмс? 

– Нисколько. Неужели ты не можешь понять, каким путем я дошел до этих предположений? 

– Я, без сомнения, очень глуп, так как я положительно ничего не понимаю. Например, из чего ты заключил, что обладатель этой шляпы очень умный человек?

Вместо ответа Гольмс одел шляпу, которая покрыла чуть ли не всю его голову.

– У кого такая большая голова, тот, несомненно, умен.

– Ну, а его материальные обстоятельства?

– Этой шляпе три года – это видно по фасону. Шляпа эта первого сорта, взгляни только на шелковую ленту и подкладку. Если этот человек три года тому назад был в состоянии покупать такую дорогую шляпу, и с того времени не приобретал себе новой, значит, материальные обстоятельства его пошатнулись. 

– Ну ладно, это достаточно ясно. Но из чего ты заключил, что он раньше обращал внимание на свою наружность, а теперь опустился?

Гольмс засмеялся.

– Он приделал к шляпе резиновый шнурок, так как шляпы продают без шнурка, но затем, когда он оборвался, он не дал себе труда пришить новый. С другой стороны, он старался замазать пятна чернилами, что указывает на то, что он не потерял к себе всякое уважение. 

– Против этого ничего нельзя возразить.

– Остальные пункты, а именно то, что он средних лет, что волосы у него с проседью, что он их недавно стриг, что он их мажет их помадой, можно установить при рассмотрении подкладки. В лупу видно массу остриженных волосков, пахнущих помадой. Пыль, покрывающая шляпу, не уличная, а комнатная пыль, что доказывает, что шляпа большей частью висит дома, а следы пота указывают с достоверностью на то, что этот человек не привык много ходить. 

– Но его жена? Ты ведь говорил, что она его больше не любит.

– Шляпу эту уже давно не чистили, значит, о нем не заботятся. 

– Но он, может быть, холостяк

– Нет, он нес гуся домой, значит, дома была жена и…

Гольмс хотел продолжать, как вдруг дверь распахнулась, и вбежал весь раскрасневшийся Петерсон, видимо, сильно взволнованный.

– Гусь, мистер Гольмс, гусь! – пролепетал он.

– Ну? Что с ним? Он ожил и вылетел в окно? – Гольмс повернулся на софе, чтобы лучше рассмотреть его лицо.

– Посмотрите, вот что нашла моя жена в его в зобу!

При этом он протянул ладонь, на которой лежал чудный, блестящий голубой камень такой чистой воды, что он сиял как бы электрическим светом. Гольмс вскочил.

– Вы нашли целое сокровище, Петерсон! Я полагаю, вы знаете, что вы нашли?

– Брильянт! Драгоценный камень!

– Не драгоценный, а самый драгоценный камень…

– Неужели это голубой алмаз графини Моркар? – воскликнул я.

– Конечно, это он! Я отлично знаю, как он выглядит, так как каждый день о нем пишут в “Таймс”. Ценность его колоссальна. Тысяча фунтов стерлингов вознаграждения, предназначенных возвратившему этот брильянт его владелице, не представляет и двадцатой части его ценности.

– Тысяча фунтов! Всемогущий Боже!

Петерсон опустился на стул и уставился на нас.

– Если я не ошибаюсь, кража эта была совершена в “Космополитен отеле”, – заметил я.

– Совершенно верно, двадцать второго декабря, пять дней тому назад. Да вот подробности.

Он отыскал номер газеты и громко прочел:

“КРАЖА В “КОСМОПОЛИТЕН ОТЕЛЕ”

Жестянщик Джон Горнер, 26 лет, обвиняется в том, что 22 украл из шкатулки графини Моркар драгоценный камень, известный под названием “Голубой алмаз”. Джэмс Ридер, главный лакей гостиницы, заявил, что он вместе с Горнером 22-го числа был в туалетном кабинете графини, где нужно было поправить каминную решетку. Через некоторое время его вызвали по делу, а когда же он вернулся в кабинет, то Горнера там уже не было, письменный стол оказался взломанным, и находившийся в нем ящичек, в котором находились драгоценности графини, оказался пустым. Ридер тотчас же поднял тревогу, и Горнера арестовали в тот же вечер, но у него не нашли камня. Полицейский инспектор Брадстрит, арестовавший Горнера, заявил, что он отчаянно защищался и уверял в своей невинности. Так как Горнер уже раз был осужден за кражу, то следователь направил его дело в суд, где оно будет разбираться присяжными заседателями. Горнер, выказывавший сильное волнение во время следствия, при объявлении резолюции следователя упал в обморок, так что его вынесли из залы”.

– Теперь наша задача состоит в том, чтоб найти нить, ведущую от взломанной шкатулки к гусиному зобу. Поэтому мы должны теперь определить роль, которую играл Генри Бэйкер в этой таинственной истории. Попробуем самое простое средство и дадим объявление в газеты. Например, такое: “Найдены на углу Гуджстрит гусь и черная мягкая шляпа. Мистер Генри Бэйкер может получить эти вещи сегодня вечером в половине седьмого в доме номер 221 по улице Бэйкер”. Это коротко и ясно.

– Но попадется ли ему на глаза это объявление?

– Он, наверное, внимательно будет читать газеты, так как это для него немаловажная потеря. Сбегайте-ка, Петерсон, в газетную контору и сдайте это объявление во все вечерние газеты. Затем на обратном пути купите гуся. Мы должны его отдать вместо того гуся, который жарится теперь у вас на кухне.

Когда Петерсон ушел, Гольмс взял камень и поднес его к огню.

– Прелестная вещь! Хотя этому камню всего двадцать лет, за ним есть очень печальные истории, два убийства, одно самоубийство и несколько краж. Я его запрячу и напишу графине, что алмаз у нас.

– Считаешь Горнера невинным?

– Не могу этого сказать.

– Всего вероятнее, что тут совершенно не при чем Генри Бэйкер, который не знал ценности гуся. Я это установлю только тогда, когда мы получим ответ на наше объявление.

Я распрощался с ним, и мы условились, что зайду к шести часам вечера после обхода моих пациентов. Я немного запоздал, и была половина седьмого, когда я подходил к дому Гольмса. У дома стоял какой-то высокого роста человек в шотландской шапке. Когда отворили входную дверь, мы оба одновременно вошли в комнату Гольмса.

– Вы, вероятно, мистер Генри Бэйкер? – проговорил Шерлок с необычайной любезностью. – Садитесь, пожалуйста, к камину, мистер Бэйкер. Сегодня холодный день, и мне кажется, что вы жару переносите легче холода… А, Ватсон, ты как раз пришел вовремя… Это ваша шляпа, мистер Бэйкер?

– Да, несомненно, это моя шляпа. 

Бэйкер был высокого роста, широкоплечий мужчина. Легкая краснота носа и щек и дрожание рук доказывали справедливость предположения относительно его пристрастия к вину. Его сальный черный сюртук был застегнут доверху, и воротник его был приподнят. Манжет на нем не было, и не было видно следов рубашки. Он говорил медленно, видимо, обдумывая слова, и производил впечатление образованного, но впавшего в бедность человека.

– Мы несколько дней держали у себя вещи, – проговорил Гольмс. – Так как думали, что вы заявите о себе. 

Посетитель смущенно рассмеялся.

– Я был уверен, что мальчишки стащили и гуся, и шляпу, и не хотел… и признаться откровенно, не мог рисковать деньгами на объявление.

– Я вас понимаю. Что касается гуся, то мы его съели.

– Съели? – при этом он в волнении приподнялся.

– Да, ведь он скоро испортился бы. Но я думаю, что вот этот гусь, такой же свежий и жирный, вполне вас удовлетворит.

– О да, конечно! – ответил со вздохом облегчения мистер Бэйкер.

– Конечно, мы сохранили перья, ноги, голову вашего гуся, и если вы желаете…

Бэйкер расхохотался.

– Что я буду с ними делать? Нет, с вашего позволения я обращу все свое внимание на этот превосходный экземпляр. 

Гольмс бросил на меня взгляд и при этом едва заметно пожал плечами. 

– Вот ваша шляпа и гусь. Не можете ли вы мне сказать, где вы достали этого гуся? Мне никогда не приходилось видеть такой чудной птицы. 

– Видите ли, – ответил Бэйкер, поднявшись и взяв под мышку гуся. – Я обычный клиент трактира “Альфа”, у музея. В этом году наш славный хозяин Виндигер ввел такое нововведение, что при уплате нескольких пенсов в неделю каждый из постоянных гостей получает к Рождеству гуся. Я аккуратно производил свои взносы, а остальное вы сами знаете. Я очень рад, что нашел свою шляпу, ибо шотландская шапка моим годам совсем не подходит.

С комической важностью нахлобучил он свою шляпу, сделал нам торжественный поклон и удалился.

– Это, значит, мистер Генри Бэйкер, – проговорил Гольмс, притворив за ним дверь.

– Ясно, что он тут не причем.

– Ты голоден, Ватсон?

– Не очень.

– В таком случае, я тебе предлагаю отложить ужин. А теперь направимся по свежим следам.

– Ладно.

Вечер был очень холодный. Через четверть часа мы были в трактирчике “Альфа”. Гольмс заказал две кружки пива и обратился к краснощекому хозяину.

– Если ваше пиво так же вкусно, как и ваши гуси, то оно должно быть превосходно.

– Мои гуси? – хозяин был, видимо, удивлен.

– Да. Полчаса тому назад я говорил с мистером Генри Бэйкером, который принадлежит к вашему “гусиному клубу”.

– Ах, да, теперь я понимаю. Но это были не мои гуси.

– А чьи же?

– Я купил две дюжины у Брекенриджа, в Ковент-Гарден.

– А, вот как! За ваше здоровье, хозяин, и за процветание вашего дома! До свидания.

– А теперь к Брекенриджу, – проговорил он, выходя на улицу и застегивая пальто.

Когда мы подошли к магазину Брекенриджа, то застали хозяина, как раз закрывавшего ставни с помощью приказчика.

– Добрый вечер! Холодная погодка, – проговорил Гольмс.

Торговец кивнул головой и бросил вопросительный взгляд на моего спутника.

– Как я вижу, вы продали всех ваших гусей? – продолжал Гольмс, указывая на пустые мраморные столы.

– Можете получить завтра утром пятьсот штук.

– Мне нужно сейчас.

– Зайдите в лавку напротив, там еще найдете несколько штук.

– Совершенно верно. Но мне вас рекомендовали.

– Кто же?

– Хозяин “Альфа”.

– Ах, да! Я ему продал две дюжины.

– Это были чудные гуси! Где вы их купили?

К моему удивлению, вопрос этот привел в ярость торговца.

– К чему вы клоните? – крикнул он, уставясь руками в бока. – Говорите прямо, без обиняков.

– Да я и то прямо говорю. Я бы хотел знать, кто вам продал гусей, поставленных вами в “Альфа”.

– Ну, а я вам это не скажу. Вот и все!

– Я не понимаю, почему вы кипятитесь из-за такого пустяка?

– Кипячусь? Вы бы сами кипятились на моем месте! Я заплатил деньги за товар, и кончено дело. А то: “где гуси?”, “кому вы продали гусей?”, “что вы хотите за гусей?” Можно подумать, что других гусей не существует!

– Я не имею ничего общего с теми людьми, которые расспрашивали вас о гусях! – заметил как бы мимоходом Гольмс. – Видите ли, если вы не хотите отвечать, то мое пари не состоится. Я знаток в живности и держал пари на пять шиллингов, что гусь доставлен из деревни.

– Но, в таком случае, вы проиграли пять шиллингов, – ответил торговец. – Гусь был городской!

– Ах, не может быть.

– А вам я говорю, что это так.

– А я этому не верю! Я слишком большой знаток.

– Хотите держать пари?

– Ведь я знаю, что вы проиграете, так как я прав. Все равно, я ставлю соверен, только чтоб проучить вас.

Торговец злобно ухмыльнулся.

– Принеси мне книги, Билл, – крикнул он.

Мальчишка принес маленькую тетрадку и толстую книгу, переплет которой был весь в жирных пятнах.

– Вот смотрите, упрямец, в этой тетради имена моих поставщиков. Вот, прочтите это имя. 

– “Мистрис Окшотт, 117-тая улица, Брикстон, 249”, – прочел Гольмс.

– Так. А теперь откройте 249‑ю страницу. Вы видите?

“Мистрис Окшотт, поставщица яиц и живности”. 

– Какая последняя поставка?

– “Двадцать четвертого декабря. Двадцать четыре гуся по семь с половиной шиллингов”.

– Так. А что написано под этим?

– “Продано мистеру Виндигеру, хозяину “Альфа”, по двенадцать шиллингов”.

– Ну, что вы теперь скажете?

Гольмс выглядел совершенно смущенным. Он вынул соверен, бросил его на стол и вышел с недовольным видом. Отойдя некоторое расстояние от магазина, он от души расхохотался.

– Ну, Ватсон, теперь загадка должна скоро разрешиться. Вопрос в том, пойдем ли мы сейчас к мистрис Окшотт или отложим это до завтрашнего дня. Из слов этого грубияна ясно видно, что кроме меня, гусями интересовались и другие. И я бы…

Вдруг громкий крик донеся из только что оставленного нами магазина. Мы вернулись и увидали у магазина какого-то маленького человека, ругавшегося с хозяином, потрясавшим кулаками.

– Убирайтесь вы к черту с вашими гусями! Если ты еще раз вернешься, я натравлю на тебя собак. Пускай придет сама мистрис Окшотт, я ей дам ответ. А тебя это не касается! 

– Ведь один гусь был мой, – пищал человек.

– Обратись к мистрис Окшотт!

– Она послала меня к вам.

– Обращайся к кому хочешь, мне до этого дела нет! Вон отсюда! – Он сделал угрожающее движение, и человечек удалился.

– Вероятно, нам не придется быть у этой торговки, – шепнул Гольмс. – Пойдем-ка. Может быть, этот человек будет нам полезен.

Он быстро догнал человека и хлопнул его по плечу. Тот быстро обернулся, и я увидал при свете фонаря, что краска сошла с его лица.

– Кто вы такой? Что вам нужно? – спросил он нетвердым голосом.

– Извините, – ответил вежливо Гольмс, – но я случайно был свидетелем вашего разговора с торговцем и, пожалуй, могу вам оказать пользу.

– Вы? Кто вы такой? Как вы можете знать об этом?

– Меня зовут Шерлок Гольмс. Моя специальность – знать то, чего не знают другие.

– Но об этом вы ничего не можете знать.

– Прошу извинения, но я знаю все. Вы бы хотели найти пару гусей, проданных мистрис Окшотт с улицы Брикстон торговцу Брекенриджу, а этим последним хозяину трактира “Альфа” Виндигеру, а Виндигером – нескольким клиентам, к числу которых принадлежит мистер Генри Бэйкер.

– О, мистер, вы не можете представить, какое значение имеет для меня все это! – воскликнул маленький человек.

Гольмс позвал проезжавшего извозчика.

– В таком случае, самое лучше будет, если мы это обсудим в уютной комнате, а не на улице, – сказал он. – Но прежде всего скажите мне, пожалуйста, с кем я имею удовольствие говорить?

Человек замялся.

– Меня зовут Джон Робинсон, – ответил он затем, бросив взгляд в сторону.

– Нет, нет, ваше настоящее имя, – проговорил вежливо Гольмс.

Краска залила бледное лицо незнакомца.

– Хорошо, мое настоящее имя Джэмс Ридер.

– Ага, главный лакей в гостинице “Космополитен”. Садитесь, пожалуйста, я вам дам все необходимые справки.

Маленький человек остановился, бросая на нас полуиспуганные, полунедоумевающие взгляды. Затем он сел на извозчика, и через полчаса мы очутились в квартире моего друга.

В дороге мы не обменялись ни одним словом; только порывистое дыхание моего спутника и нервное подергивание его рук выдавали его волнение.

– Вот и приехали! – проговорил весело Гольмс, входя в комнату. – В камине горит огонь. Вы замерзли, мистер Ридер. Садитесь, пожалуйста, к камину. Позвольте мне только надеть туфли. Вот так! Значит, вы хотели бы знать, какая участь постигла гусей?

– Вот именно.

– Или, вернее, одного гуся? Ведь вы интересуетесь одним гусем – белым, с черными полосами.

Ридер задрожал от волнения.

– Ах! – воскликнул он. – Можете вы мне сказать, куда он попал?

– Он попал сюда.

– Сюда?

– Да, это был чудный гусь. То есть, вернее, гусыня. Я нисколько не удивляюсь, что вы так интересуетесь. После того, как ее зарезали, она снесла голубое яйцо. Чудное яичко, вот оно.

Наш гость приподнялся и схватился правой рукой за край камина. Гольмс открыл свою шкатулку и вынул голубой алмаз, сверкавший чудным огнем.

– Игра кончена, Ридер, – проговорил спокойно Гольмс. – Помоги ему сесть, Ватсон. У него недостаточно нервов, чтоб быть мазуриком. Дай ему глоток коньяку. Вот так! У меня все козыри в руках, так что вам скрывать нечего. Вы слышали об этом голубом алмазе графини Моркар, Ридер?

– Да, горничная графини рассказывала мне о нем, – ответил он хриплым голосом.

– Ага, искушение стать сразу богатым человеком было слишком велико, и вы несколько не постеснялись в выборе средств. Вы знали, что этот Горнер уже раз попался в подобной проделке и что поэтому подозрение падает на него. Что же вы сделали? Вы устроили с вашей сообщницей – горничной графини – так, что для исправления каминной решетки был позван Горнер. После его ухода вы взломали шкатулку, подняли шум и указали на Горнера, которого арестовали. Затем…

Ридер бросился перед моим другом на колени.

– Ради самого Создателя, сжальтесь! – воскликнул он. – Подумайте о моем отце, о моей матери. Ведь они умрут с горя. Я еще никогда не совершал преступления! И клянусь вам, я всегда буду честным! Клянусь вам всем, что для меня свято! О, только ради Создателя, не предавайте меня суду!

– Садитесь, – ответил строго Гольмс. – Расскажите мне, как было дальше дело. Каким образом в гусе оказался камень, и как этот гусь попал на рынок? Говорите нам одну только правду, в этом все ваше спасение.

Ридер повел языком по своим засохшим губам.

– Я вам расскажу, как все произошло, – начал он. – Когда Горнера арестовали, я решил, что надо немедленно спрятать камень, так как полиции может прийти мысль обыскать меня и мою комнату. Поэтому я отправился к своей сестре. Она замужем за Окшоттом, и торгует живностью. Я был в страшном волнении. По дороге каждого встречного я принимал за полицейского, и холодный пот выступал на моем лбу. Сестра спросила меня, что случилось, и почему я так бледен. Я ей сказал, что у нас в гостинице случилась кража. Затем я вышел на двор и начал за трубкой размышлять о том, что мне теперь делать. 

У меня был раньше друг по имени Моцли, свихнувшийся с пути и только что теперь вышедший из тюрьмы. Он мне не раз рассказывал об уловках воров, прячущих украденные вещи. Я знал, что он меня не выдаст, так как я кое-что знал о нем, и поэтому я решил довериться ему. Он, наверное, укажет мне средство превратить камень в деньги. Но каким образом попасть к нему? На улице меня могли каждую минуту арестовать, обыскать, и тогда я пропал. Я прислонился к стене, передо мной плескались гуси; вдруг мне пришла в голову блестящая мысль. Сестра обещала мне подарить к Рождеству самого жирного гуся. Я решил взять его теперь и скрыть камень в его зобу. Я поймал одного гуся, раскрыл ему клюв и протолкнул ему в горло драгоценный камень. Но он начал так гоготать, что моя сестра вышла и спросила, что случилось. Только что я ей собирался ответить, как гусь вырвался из моих рук и смешался с другими.

“Что ты делаешь, Джэмс?” – спросила она.

“Ведь ты же обещала подарить мне на Рождество гуся. Вот я и смотрел, какой из них жирнее”.

“Для тебя мы уже отложили гусыню, вон ту большую, белую. У нас их двадцать шесть штук – одна для тебя, другая для нас, и двадцать четыре для продажи”.

“Благодарю тебя, Маджи, – сказал я. – Но я предпочитаю взять ту, которая только что была у меня в руках”.

“Как хочешь. Какую же ты выбрал?”

“Вот ту белую, с черными полосами”.

“Отлично, возьми ее.”

Я взял гуся и отправился к Моцли. Я рассказал ему свою выдумку, и он чуть не лопнул от хохота. Когда же мы разрезали гуся, камня в нем не оказалось. Очевидно, произошла страшная ошибка. Я тотчас же бросился к сестре, но на птичьем дворе гусей больше не оказалось. Они были проданы Брекенриджу, в Ковент-Гарден. Я сейчас же бросился к нему, но он уже продал всю партию и ни за что не хотел мне сказать, кому именно. Вы его сегодня сами слышали. Сестра говорит, что я схожу с ума. Иногда мне это самому кажется. Теперь я обесчещен на всю жизнь! Господи, спаси меня! 

Он закрыл лицо руками и разразился рыданиями.

Наступило молчание, прерываемое только тяжелым дыханием несчастного и стуком пальцев Шерлока Гольмса по столу. Наконец Гольмс встал и открыл дверь.

– Уходите! – проговорил он.

– Что? О, Господь вас за это вознаградит!

– Ни слова! Ступайте!

Ридер не заставил себя просить, и через несколько секунд донесся звук захлопываемой двери.

– В сущности, Ватсон, – проговорил Гольмс, принимаясь за трубку, – я вовсе не обязан помогать полиции. Может быть, я должен был бы донести на Ридера, но я думаю, что молчанием спасаю от гибели человеческую душу. Он больше преступления не совершит. Горнер, конечно же, завтра же будет освобожден.

Пестрая лента

Источник текста: Литературное приложение “Нивы” (СПб.) . — 1896. — No 5 (май), стб.159–184.

Просматривая свои заметки о тех семидесяти с чем-то случаях, по которым я в эти восемь лет изучал способ расследований друга моего – Шерлока Холмса, я нахожу между ними много трагических, несколько комических, большое количество просто странных, но ни одного заурядного или ничтожного дела. Из всех этих разнообразных дел, я не помню ни одного, которое носило бы такой мрачный характер, как дело, связанное с хорошо известной в провинции Сёррей семьей Ройлот из замка Сток-Моран. События этого дела относятся еще к первому времени моей дружбы с Холмсом, до моей женитьбы, когда мы оба жили еще вместе в нашей квартире в Бэкер-Стрите.

Вот как было дело.

В начале апреля 1883 года я, проснувшись как-то утром, увидел у своей кровати Шерлока Холмса, совершенно одетого. Он вставал обыкновенно поздно, на часах же, на камине, было всего только четверть восьмого, и потому я взглянул на него с удивлением и некоторой досадой за нарушение моих привычек.

– Очень мне жаль будить вас, Уатсон – сказал он, – но в это утро всем нам пришлось рано встать. Сперва разбудили мистрис Худзон, она пришла ко мне, а я к вам. Какая-то барышня, говорят, приехала сюда в большом волнении и требует меня. Она сидит и ждет в гостиной. Когда молодые барышни разъезжают по столице в этот час утра и будят людей, то следует предполагать, что им надо сообщить что-нибудь очень важное. Если же случай этот окажется интересным, вы, вероятно, пожелаете проследить его с самого начала. Потому-то я на всякий случай и пришел разбудить вас.

– Вы правы, друг мой, я ни за что не упущу его.

Я не знал большого удовольствия, как сопровождать Холмса в его расследованиях, а потому поспешно оделся и через несколько минут был готов идти с ним в гостиную. У окна сидела дама, вся в черном, с густым вуалем на лице; она встала, когда мы вошли.

– Здравствуйте, – весело сказал Холмс. – Я – Шерлок Холмс, а это близкий друг мой и товарищ, доктор Уатсон, в присутствии которого вы можете говорить так же свободно, как и наедине со мной. А хорошо, что мистрис Худзон догадалась затопить камин. Пожалуйста, подвиньтесь поближе к нему, сейчас я велю подать вам чашку горячего кофе: я вижу, что вы дрожите от холода.

– Я дрожу не от холода, – тихим голосом отвечала дама, пересаживаясь ближе к камину.

– Отчего же?

– От страха, м‑р Холмс, от ужасного страха.

С этими словами она подняла вуаль, и мы увидели, что она действительно находилась в самом жалком состоянии душевного волнения; ей нельзя было дать более тридцати лет, но волосы ее местами преждевременно поседели, а выражение лица было утомленное и страдальческое. Шерлок Холмс окинул ее всю своим быстрым, внимательным взглядом.

– Не бойтесь, – сказал он ей, успокоивая ее, нагнувшись к ней и гладя ее по руке. – Мы скоро разберем, в чем дело, и без сомнения уладим все. Вы, я вижу, приехали сегодня утром по железной дороге.

– Разве вы знаете меня?

– Нет, но я вижу оставшуюся половинку возвратного билета в вашей перчатке. Вы, вероятно, выехали рано из дому, и вам пришлось долго ехать в кабриолете по тяжелой, грязной дороге до станции.

Дама сильно вздрогнула и с недоумением уставилась на него.

– В этом нет ничего удивительного, – сказал он, улыбаясь. – Левый рукав вашей кофточки забрызган грязью по крайней мере в семи местах. Грязь эта еще совсем свежа. Я не знаю другого экипажа, который так брызгал бы грязью, как кабриолет, к тому же в нем приходится сидеть по левую сторону от кучера.

– Каким бы путем вы это ни узнали, во всяком случае это верно, – сказала она. – Я уехала из дома до шести часов, была на станции Летерхед в двадцать минут седьмого и приехала сюда с первым поездом. Я пришла сказать вам, что не могу дольше так жить, что непременно сойду с ума, если это будет продолжаться. Мне не к кому обратиться, – никого у меня нет, кроме одного человека, который любит меня всей душой, но в этом случае ничего сделать не может. Я слыхала о вас, м‑р Холмс, от мистрис Фэринтом, которой вы так помогли в тяжелую минуту ее жизни. Она дала мне ваш адрес. О, прошу вас, не можете ли вы помочь мне, хотя бы только тем, что вы постараетесь осветить тот густой мрак неизвестности и тайны, который окружает меня? В настоящую минуту я не могу ничем наградить вас за ваши услуги, но через месяц или два я буду замужем и буду сама располагать доходами своего состояния, и тогда вы увидите, что я сумею быть благодарной.

Холмс подошел к письменному столу, вынул из ящика маленькую записную книжку и внимательно стал перелистывать ее.

– Фэринтом. – сказал он. – Ах да, я помню! Это было дело с опаловой диадемой. Это, кажется, было еще до вас, Уатсон. Я могу только сказать, что буду очень рад посвятить себя вам с тем же вниманием, с каким я действовал в деле вашей приятельницы. Что касается награды, то я нахожу ее в своем призвании, но если вам угодно будет понести те расходы, которые мне, может быть, придется сделать по вашему делу, то вы можете уплатить мне их в какое время вам будет удобно. Теперь же я попрошу вас сообщить нам все, что может дать нам понятие о вашем деле.

– К сожалению, – отвечала наша посетительница, – весь ужас моего положения именно и заключается в том, что страх мой так неопределен и что подозрение мое возбуждают такие мелочи, что посторонний легко может считать их совершенно ничтожными. Даже тот, к кому я прежде всех имею право обратиться за советом и помощью, смотрит на все, что я ему говорю, как на фантазии и представления нервной женщины. Он не говорит этого, но я вижу это по его взгляду, избегающему меня, и по ответам, которыми он старается успокоить меня. Я слыхала однако, м‑р Холмс, что вы глубоко вникли и изучили разнообразные виды зла в человеческом сердце. Может быть, вы дадите мне совет, как мне избегнуть той опасности, которая окружает меня.

– Я весь к вашим услугам.

– Меня зовут Элен Стонер, и живу я с своим отчимом, последним потомком одного из древнейших саксонских родов Англии, Ройлот из замка Сток-Моран на западной границе провинции Сёррей.

Холмс кивнул головой.

– Фамилия эта известна мне, – сказал он.

– Семья эта в свое время была одной из самых богатых в Англии, и владения ее простирались за границы Сёррей в Бёркшир на север и в Хэмпшир на запад. В прошлом столетии однако четыре владельца их один за другим оказались очень расточительными и беспорядочными людьми, и разорение семьи, начатое ими, довершено было еще игроком, владевшим имениями во времена регентства. Ничего не осталось от этого обширного владения, кроме нескольких акров земли и двухсотлетнего дома, который уже тоже заложен на тяжких условиях.

Последний владелец имения прожил там свой век в грустном положении нищего дворянина. Единственный сын его, мой отчим, сознавая необходимость искать других средств к существованию, и получив взаймы некоторую сумму денег от родственника, посвятил себя медицине и, окончив курс, отправился в Калькутту. Там, благодаря научным знаниям его и силе воли, он приобрел обширную практику. Раз как-то, в припадке гнева, вызванного воровством, совершенным в его доме, он до смерти избил своего буфетчика-туземца и с трудом избежал смертного приговора. Ему пришлось долго просидеть в заключении, после чего он вернулся в Англию мрачным и разочарованным человеком.

Во время своего пребывания в Индии доктор Ройлот женился на моей матери, мистрис Стонер, молодой вдове генерал-майора Стонера, служившего в бенгальской артиллерии. Сестра моя Джулия и я были двойни, и нам было всего два года, когда мать наша вступила во второй брак. У нее было порядочное состояние, с которого она получала не менее тысячи фунтов годового дохода. По духовному завещанию она передала все в руки доктора Ройлота до тех пор, пока мы будем жить вместе с ним, с условием, чтобы он выплачивал нам известную сумму в год, если мы выйдем замуж. Вскоре после нашего возвращения в Англию, мать наша погибла во время железнодорожного крушения недалеко от Кру. Доктор Ройлот после этого отказался от всех попыток приобрести практику в Лондоне и уехал с нами жить в свой родовой дом Сток-Моран. Доход с капитала, оставленного нам матерью, удовлетворял все наши потребности, и, казалось, не было причины нам не жить в счастии и довольстве.

Около этого времени, однако, совершилась страшная перемена в характере нашего отчима. Вместо того, чтобы познакомиться и войти в сношения с нашими соседями, которые от души обрадовались тому, что последний потомок семьи Ройлот из Сток-Морана поселился в своем имении, он заперся в своем доме и если изредка и выходил из него, то только для какой-нибудь свирепой ссоры с первым встречным, попадавшимся ему на глаза. Необузданно гневный нрав, доходящий почти до помешательства, был наследственен в мужском поколении этой семьи, а у отчима моего он, я думаю, развился еще сильнее вследствие продолжительного пребывания в тропическом климате. Целый ряд самых унизительных ссор последовал за этим, из которых две кончились в полицейском участке. Теперь он сделался страшилищем всей деревни; люди бегут от него при его появлении, тем более, что он обладает большой физической силой и совершенно теряет всякую власть над собой, когда рассердится. На прошлой неделе он перебросил деревенского кузнеца через перила моста в реку, и только тем, что я отдала все деньги, какие могла собрать, мне удалось охранить его от нового публичного скандала. У него совсем нет друзей, кроме кочующих цыган, им он то и дело позволяет располагаться табором на необработанных, поросших терновником полях своего имения. Сам он ходит к ним в шалаши, проводит с ними целые дни, а иногда даже уходит с табором кочевать по целым неделям. Кроме того, он еще большой любитель разных индийских животных, которых иногда присылает ему один его корреспондент из Индии. Так, например, в настоящую минуту у нас по полям и саду бегают на свободе чита[1] и павиан и наводят страх на жителей деревни почти наравне со своим господином.

По тому, что я рассказала вам, вы можете представить себе, что нам с бедной сестрой моей жилось не очень-то весело. Никакая прислуга не хотела оставаться у нас в доме, и нам подолгу приходилось справлять самим всю домашнюю работу. Сестре моей было не более тридцати лет, когда она умерла; а волосы ее уже начали седеть, так же, как теперь мои.

– Разве сестра ваша скончалась?

– Она умерла ровно два года тому назад. О смерти ее мне именно и хочется поговорить с вами. Вы легко можете понять, что, живя такою жизнью, нам мало приходилось видеть людей нашего возраста и положения. У нас есть однако тетя, незамужняя сестра моей матери, мисс Гонория Вестфэль, которая живет в Хэрро; нам изредка бывало позволено навещать ее на несколько времени. Джулия ездила туда на Рождество два года тому назад, познакомилась там с одним морским офицером и сделалась его невестой. Отчим мой узнал об этой помолвке, когда сестра вернулась домой, и не отказал ей в своем согласии. Только, за две недели до дня, назначенного для ее свадьбы, случилось именно то страшное событие, которое лишило меня единственного близкого мне человека.

Шерлок Холмс все время сидел, прислонившись к спинке стула, закрыв глаза и оперев голову на подушку, теперь он слегка раскрыл веки и взглянул на свою посетительницу.

– Пожалуйста, будьте точны в подробностях. – сказал он.

– Это будет мне не трудно, потому что все мельчайшие обстоятельства этих страшных минут врезались у меня в памяти. Дом, как я уже говорила вам, очень стар, и только в одном флигеле его можно еще жить. Все спальни находятся в первом этаже этого флигеля, а гостиные в средней части здания. Из этих спален первая – комната доктора Ройлота, вторая – комната моей сестры, а крайняя – моя. Между ними нет сообщения, но все они выходят в один коридор. Достаточно ясно я говорю?

– Вполне.

– Окна всех трех комнат выходят на луг перед домом. В тот же роковой вечер доктор Ройлот рано ушел к себе в спальню, но не ложился спать; это сестра моя знала по сильному запаху его крепких индийских сигар, дым которых проникал в ее комнату и беспокоил ее. Она ушла из своей спальни и пришла ко мне посидеть и поболтать о предстоящей свадьбе. В одиннадцать часов она встала и хотела уйти, но остановилась у двери и оглянулась на меня.

“– Скажи мне, Элен, – сказала она, – ты никогда не слышишь ночью какого-то особенного свиста?

“– Никогда, – отвечала я.

“– Ведь не может быть, чтобы ты сама свистала во сне?

“– Конечно, нет. А что?

“– Вот что, в последние две, три ночи я всегда около трех часов слышу негромкий, но ясный свист. У меня легкий сон, и это будит меня. Я не могу сказать, откуда этот свист, из другой ли комнаты или с луга перед домом.

“– Нет, ничего не слыхала. Это, вероятно, глупые эти цыгане свистят в поле.

“– Должно быть. Но если это на дворе, удивительно, что ты ничего не слыхала.

“– Да, но я сплю крепче тебя.

“– Во всяком случае это не имеет большого значения, – сказала она, улыбаясь. Выходя, она затворила дверь моей комнаты и через несколько минут я услышала, как она повернула ключ в замке своей двери”.

– Вот как, – спросил Холмс. – Разве вы привыкли на ночь запираться на ключ?

– Всегда.

– А почему?

– Ведь я, кажется, говорила вам, что у доктора бегают на свободе чита и павиан. Мы не могли быть покойны, не заперев двери на ключ.

– Хорошо. Пожалуйста, продолжайте.

– Я не могла заснуть в эту ночь. Неопределенное предчувствие грозящего несчастия давило меня. Если помните, мы с сестрой были двойни, а вы знаете, как неуловима и тесна связь между двумя душами, так близко сродными между собой. Ночь была бурная. Ветер гудел на дворе, а дождь хлестал и бил в окна. Вдруг среди шума бури раздался дикий крик испуганной женщины. Я узнала голос сестры. Вскочив с постели, я накинула платок и бросилась в коридор. В ту минуту, как я отворила свою дверь, мне показалось, что я услышала негромкий свист, тот самый, о котором говорила мне сестра, и с минуту после этого раздался звенящий звук как бы упавшего металлического предмета. Выбежав в коридор, я услыхала, как отперлась дверь комнаты моей сестры, и увидела, что она медленно отворяется. Я в ужасе смотрела на дверь, не зная, что покажется за ней. При свете лампы в коридоре я увидела сестру, стоявшую в открытой двери. Она протянула вперед руки, как будто ища опоры, и вся шаталась, как пьяная. Я подбежала к ней и охватила ее обеими руками, но в ту же минуту ноги ее подкосились, и она упала на пол. На полу она стала биться, как от страшной боли, и члены ее судорожно скорчились. Сперва я подумала, что она не узнала меня, но когда я нагнулась к ней, она вдруг вскрикнула таким голосом, какого я никогда не слыхала: “О, Боже мой, Элен. Это лента! Пестрая лента!” Она хотела еще что-то сказать и указала пальцем в направлении комнаты доктора, но судорога опять наступила и захватила ей дыхание. Я побежала по коридору и громко позвала отчима. Он выбежал в халате из своей спальни. Когда он подошел к моей сестре, она была уже без сознания; он влил ей в горло водки и послал за деревенским врачом, но все усилия оказались. тщетными: она умерла, не вернувшись к сознанию. Такова была страшная кончина моей дорогой сестры.

– Позвольте спросить, – прервал ее Холмс, – вполне ли вы уверены, что слышали свист и металлический звук. Можете вы присягнуть на этом?

– Это было первое, что спросил меня судебный следователь! У меня в памяти осталось очень ясное впечатление этих звуков, но среди гула и рева бури я могла, конечно, и ошибиться.

– Сестра ваша была одета?

– Нет, она была в ночном белье. В правой руке ее нашли обгорелый кончик спички, а в левой коробочку со спичками.

– Это доказывает, что она успела засветить огонь и оглядеться кругом после своего испуга. Это очень важно. К каким заключениям привело следствие?

– Судебный следователь очень тщательно вник во все подробности, так как поведение доктора Ройлота без того уже возбуждало всеобщее внимание, но не мог найти ничего, что могло бы объяснить смерть моей сестры. Из моего показания узнали, что дверь ее комнаты была заперта изнутри, а окно закрыто старинными ставнями, загороженными толстыми железными перекладинами, которые накрепко запираются каждый вечер. Стены были тщательно обысканы и оказались совершенно крепкими во всех местах. То же было сделано и с полом, и с тем же результатом. Камин, правда, очень просторен, но загорожен четырьмя крепкими железными прутами. Нет сомнения в том, что сестра моя была совершенно одна, когда ее настигла смерть. К тому же на теле ее не было ни малейшего следа насилия.

– А что вы скажете о яде?

– Доктора, осмотрев тело, не нашли никаких признаков отравы.

– От чего же, вы думаете, умерла эта бедная девушка?

– По-моему, она умерла просто от страха и нервного сотрясения, но что могло так испугать ее, я решительно не могу представить себе.

– Были в то время цыгане в имении?

– Да, они почти всегда живут там.

– А как вы объясняете себе эти слова ее об ленте, – о пестрой ленте?

– Иногда мне кажется, что это был просто бред, а иногда я думаю, что они, может быть, относились к пестрому головному убору, который носят женщины в этом самом цыганском таборе.

Холмс покачал головой, как будто неудовлетворенный этим объяснением.

– Это очень темное дело, – сказал он. – Пожалуйста, продолжайте ваш рассказ.

– С тех пор прошло два года. Жизнь моя стала еще более одинока, чем прежде. Однако, месяц тому назад, один близкий мне друг, которого я давно уже знала, сделал мне честь просить моей руки. Его фамилия Армитэдж, – Пёрси Армитэдж, – второй сын м‑ра Армитэджа из Крён-Уатера, недалеко от Ридинга. Отчим мой дал свое согласие на этот брак, и свадьба наша будет скоро, в течение весны. Дня два тому назад начали делать какие-то починки в стене западного флигеля нашего дома и проломали стену моей спальни, так что мне пришлось перейти в ту комнату, где умерла моя сестра, и спать в той кровати, в которой она спала. Вообразите себе мой ужас, когда я в прошлую ночь, лежа в постели и думая о страшной кончине ее, вдруг услышала в тишине ночи тот же самый тихий свист, который был предвестником ее смерти. Я вскочила с постели и зажгла лампу, но в комнате ничего не было видно. Я была слишком испугана, чтобы лечь опять, и потому оделась и, как только рассвело, вышла из дома, наняла кабриолет в гостинице “Корона” против нас, и поехала в Летерхед, на станцию, откуда и приехала сюда, с намерением повидать вас и попросить вашего совета.

– И хорошо сделали, – сказал мой друг. – Все ли вы рассказали мне?

– Да, все.

– Мисс Ройлот, это неправда. Вы бережете своего отчима.

– То есть как. Что вы хотите сказать?

Вместо ответа Холмс приподнял черное кружево рукава, которое отчасти закрывало руку, лежавшую на колене его посетительницы. Пять маленьких синеватых пятнышек, следы пальцев, ясно виднелись на белой кисти руки.

– Он мучает вас, – сказал Холмс. Дама сильно покраснела и поспешно прикрыла руку.

– Он вспыльчивый человек. – заметила она, – и вероятно, сам не знает меру своей силе.

Наступило долгое молчание; Холмс опустил подбородок на руки и уставился глазами в огонь камина.

– Дело это очень темно, – сказал он наконец. – Тут еще тысяча подробностей, которые мне непременно надо узнать прежде, чем решить, как нам действовать. Но, вместе с тем, нам нельзя терять времени. Если бы, например, мы приехали сегодня в Сток-Моран. можно было бы нам осмотреть эти ваши комнаты без ведома вашего отчима?

– По особенной случайности, он говорил мне, что ему именно сегодня надо быть в городе по какому-то важному делу. Вероятно он до вечера не вернется домой; в таком случае вам ничто не помешает. У нас теперь экономка в доме, но она стара и глупа, я легко могу удалить ее на время.

– Отлично. Вы согласны на эту поездку, Уатсон?

– Согласен.

– Так, значит, мы оба приедем. А что вы сами намерены делать?

– Мне надо справить еще кое-какие покупки в городе; но я вернусь домой уже с двенадцатичасовым поездом, чтобы быть там, когда вы приедете.

– Вы можете ждать нас вскоре после вашего возвращения. У меня у самого еще есть дело до тех пор. Не хотите ли позавтракать?

– Нет, мне некогда. У меня уже теперь легче стало на сердце после того, как я сообщила вам свои опасения; я с нетерпением буду ждать вас.

Она опустила густой черный вуаль на лицо и вышла из комнаты.

– А что вы думаете обо всем этом, Уатсон? – спросил Шерлок Холмс, откидываясь назад на спинку своего кресла.

– Дело это кажется мне очень темным и страшным.

– Да, оно и темно, и страшно.

– Однако, если дама эта не ошибается, говоря, что пол и стены комнаты совершенно крепки и невредимы, и что ни в дверь, ни в окно, ни в камин нельзя было проникнуть, то сестра ее непременно должна была быть одна, когда ее постигла ее таинственная участь.

– Чем же тогда объяснить ночной свист и странные слова умирающей девушки?

– Не знаю.

– Если сопоставить все эти указания: повторявшийся ночью свист, присутствие табора цыган, находившихся в близкой дружбе со старым доктором, принять во внимание, что для доктора очень выгодно было помешать браку падчерицы, потом предсмертные слова девушки, относившиеся к каким-то лентам, и наконец металлический звук, который слышала мисс Элен Стонер и который вероятно произошел от одной из железных перекладин, загораживающих ставни, все это наводит на мысль, что по этим указаниям можно было бы разъяснить эту тайну.

– Но что же могли сделать с ней эти цыгане?

– Не могу себе представить!

– В этой теории я нахожу много противоречий.

– И я тоже. Для того-то именно мы и едем в Сток-Моран сегодня. Я хочу проверить эти противоречия и посмотреть, нельзя ли объяснить их как-нибудь. Но, чорт возьми, что это такое?

Это восклицание моего друга было вызвано тем, что дверь наша вдруг с шумом распахнулась, и в отверстии ее показался человек громадного роста. Костюм его представлял странное смешение костюма ученого с деревенским. На нем была высокая шляпа, длинный черный сюртук и пара высоких штиблет, а в руке он держал охотничью плеть. Он был так высок ростом, что верх его шляпы задевал за верхнюю перекладину двери, а ширина его плеч, казалось, наполняла все отверстие ее. Большое лицо, испещренное мелкими морщинами, загорелое, темно-желтое, изрытое следами злых страстей, оборачивалось то к одному, то к другому из нас, между тем как глубоко впалые глаза с желчными белками и высокий, изогнутый, тонкий нос придавали ему сходство со старой, свирепой хищной птицей.

– Который из вас Холмс? – спросил появившийся господин.

– Это моя фамилия, но вы имеете преимущество надо мной, – спокойно отвечал мой друг.

– Я доктор Граймсби Ройлот из Сток-Морана.

– Очень рад, доктор, – хладнокровно сказал Холмс. – Пожалуйста, присядьте.

– Нисколько и не намереваюсь. Падчерица моя была здесь, – я проследил ее. О чем она говорила с вами?

– Сегодня холодно на дворе, неправда ли? – проговорил Холмс.

– О чем она говорила с вами? – сердито закричал старик.

– Однако я слыхал, что крокусы уже начинают расцветать, – продолжал Холмс все в том же тоне.

– Ага! Вы не хотите отвечать? – воскликнул наш новый посетитель, делая шаг вперед и взмахивая плетью. – Я знаю вас, вы – негодяй! Я давно слыхал про вас, вы – Холмс, сыщик.

Друг мой улыбнулся.

– Суете нос повсюду!

Улыбка Холмса еще расширилась.

– Вы – Холмс, доносчик Скотлэнд-Ярда[2].

Холмс от души захохотал.

– Разговор ваш необыкновенно забавен, – проговорил он. – Пожалуйста, затворите дверь, уходя, из нее пренеприятно дует.

– Я уйду только тогда, когда выскажу все, что мне надо. Не смейте вы мешаться в мои дела. Я знаю, что мисс Стонер была здесь: я проследил ее. Меня опасно раздражать. Вот, смотрите!

Он поспешно подошел к камину, взял из него стальную кочергу и согнул ее в дугу своими большими смуглыми руками.

– Смотрите, не попадитесь мне в руки! – проворчал он и, бросив согнутую кочергу в камин, вышел из комнаты.

– Очень любезный господин, – проговорил Холмс, смеясь. – Я не так велик, как он, но если бы он подождал минутку еще, я показал бы ему, что и я не многим слабее его.

Говоря это, он поднял кочергу и быстрым усилием выпрямил ее.

– Какая дерзость смешивать меня с полицейскими сыщиками! Это свидание, однако, придает только еще больше интереса нашему делу, надеюсь только, что наша маленькая барышня не поплатится за свою неосторожность, дав этой скотине возможность проследить ее. А теперь, Уатсон, мы велим подать завтрак, а потом я пойду в главную контору духовных завещаний, где надеюсь найти несколько указаний для этого дела.

Было около часу, когда Шерлок Холмс вернулся домой. В руке он держал лист синей бумаги, весь исписанный заметками и цифрами.

– Я видел завещание умершей жены, – сказал он. – Чтобы вполне определить настоящее значение его, я должен был сделать расчет сумм в настоящую минуту, составляющих цену бумаг, которые представляют собой все ее состояние. Общая сумма дохода, когда она умерла, была приблизительно 1,100 фунтов, теперь же, вследствие упадка цен на сельскохозяйственные продукты, она составляет не более 750 фунтов в год. Каждая из дочерей, вступив в брак, имеет право на 250 фунтов годового дохода. Очевидно, что если бы обе девушки вышли замуж, то на долю этого прелестного господина пришлась бы самая пустяшная сумма; даже одна из них, выйдя замуж, нанесла бы ему значительный убыток. Как видите, расчеты эти не были простой тратой времени: они убедили меня в том, что он имеет самое положительное основание помешать браку падчерицы. Ну, а теперь, Уатсон, нам нечего мешкать, дело слишком серьёзно, тем более, что старик знает, что мы интересуемся его делами. Если вы готовы, мы позовем извозчика и поедем на железную дорогу. Кстати, засуньте-ка револьвер к себе в карман. “No 2 Элея” очень веский довод в глазах человека, который завязывает узлы стальными кочергами. Это и зубная щетка, – вот все, что нам нужно.

На вокзале Ватерлоо нам удалось попасть на поезд. Приехав в Летерхед, мы на маленьком постоялом дворе у станции наняли тележку и поехали по дороге среди зеленых лугов Сёррей. Спутник мой сидел рядом со мной, глубоко задумавшись, скрестив руки, надвинув шляпу на глаза и опустив голову на грудь. Вдруг он поднял голову и дотронулся до моего плеча, указывая вдаль.

– Посмотрите! – сказал он.

За лугами по отлогому холму подымался густой, заросший парк, сгущаясь кверху и образуя нечто в роде рощи на верхушке его. Между деревьями виднелись серые углы и верх остроконечной крыши очень старинного дома.

– Это Сток-Моран? – спросил он.

– Да, сударь, это дом доктора Граймсби Ройлота, – заметил крестьянин, правивший лошадью.

– Там делают перестройку, – сказал Холмс, – мы туда едем.

– Вон там деревня, – продолжал наш кучер, указывая налево на маленькую кучу крыш, в некотором расстоянии от нас, – но если вам надо в усадьбу, вам короче будет пройти пешком вон через забор и по тропинке, вон туда, где барышня гуляет.

– А эта барышня, вероятно, мисс Стонер, – заметил Холмс, заслоняя глаза от солнца. – Да, я думаю нам лучше дойти пешком.

Мы вылезли, заплатили крестьянину, и тележка поехала назад в Летерхед.

– Я на всякий случай, – проговорил Холмс, пока мы перелезали забор, – сказал этому человеку, что мы приехали сюда для перестройки, пусть он думает, что мы архитекторы, или что-нибудь подобное. Это помешает ему сплетничать. – Здравствуйте, мисс Стонер. Вы видите, что мы сдержали обещание.

Дама, посетившая нас утром, с радостным лицом поспешила навстречу к нам.

– Я с таким нетерпением ждала вас, – воскликнула она, горячо пожимая нам руки. – Все устроилось отлично: доктор Ройлот уехал в город и, вероятно, не вернется до вечера.

– Мы имели удовольствие познакомиться с доктором, – сказал Холмс, и в нескольких словах передал ей все, что случилось.

Мисс Стонер побледнела так, что губы ее побелели.

– Боже мой! – воскликнула она. – Значит, он гнался за мной.

– Должно быть.

– Он так хитер, что я никогда не знаю, что он может сделать. Что он теперь скажет, когда вернется!

– Ему следует быть осторожным, а то он может попасться в руки людям хитрее его самого. Вам надо будет запереться от него в свою комнату на весь вечер. Если он будет груб с вами, мы отвезем вас к вашей тете в Хэрро. Теперь же не надо терять времени, пожалуйста, будьте так добры отвести нас в те комнаты, которые нам надо осмотреть.

Здание было серое, каменное, поросшее мхом. Оно состояло из высокой средней части и двух флигелей, выстроенных с обеих сторон полукругом, как клещи крабба. В одном из этих флигелей окна были разбиты и заколочены досками, а крыша частью ввалилась и придавала всему зданию вид полного разорения. Средняя часть была в немного лучшем состоянии, а правый флигель был относительно новый, и занавески у окон и дым, подымавшийся из труб, показывали, что это была жилая часть дома. У крайнего угла виднелись леса и стена дома была местами проломлена, но рабочих не было видно во все время нашего осмотра. Холмс стал медленно прохаживаться по плохо содержимому лугу перед домом и с большим вниманием осматривал снаружи окна дома.

– Это, должно быть, окно комнаты, где вы спали прежде, посередине окно вашей сестры, а это, ближе всех к средней части дома, вероятно, окно комнаты доктора Ройлота?

– Да, совершенно верно. Но я теперь сплю в средней комнате.

– По случаю перестройки, да. Впрочем, кажется, не было особенной надобности чинить эту стену?

– Ни малейшей! Я думаю, что это было только предлогом выселить меня из моей комнаты.

– А, вот как… Это очень важно! На другой стороне в этом узком флигеле, – коридор, в который выходят все три комнаты. В нем конечно тоже есть окна?

– Да, но очень узенькие. В них никто пролезть не может.

– Если вы обе запирали ваши двери на ключ, то не было конечно и никакой возможности проникнуть к вам с той стороны. Теперь будьте так добры войти в вашу комнату, запереть ставни изнутри и укрепить их железной перекладиной.

Мисс Стонер исполнила его желание, и Холмс, тщательно осмотрев ставни в открытое окно, попробовал всевозможными способами взломать их, но это ему не удалось.

Не было ни малейшей щели, в которую можно было бы просунуть нож. С помощью увеличительного стекла он внимательно осмотрел их петли, они были сделаны из крепкого железа и глубоко вбиты в толстую массивную стену.

– Гм, – проговорил он в некотором недоумении, потирая подбородок. – Теория моя, как я вижу, представляет некоторые затруднения; в эти ставни, когда они загорожены перекладиной, никто пролезть не может. Увидим, что покажут нам комнаты внутри.

Маленькая боковая дверь вела в выбеленный коридор, куда выходили двери из всех трех спален. Холмс не счел нужным осматривать крайнюю комнату, и мы прямо вошли во вторую спальню, в которой теперь жила мисс Стонер, и где сестру ее постигла ее страшная участь. Это была уютная, старинная комнатка с низким потолком и большим камином. Комод из темного дерева стоял в одном углу, узкая кровать, покрытая стеганым одеялом, в другом, а туалетный стол на левой стороне окна. Эти предметы, вместе с двумя плетеными стульями, составляли всю меблировку этой комнаты, – середину пола покрывал четырехугольный простой ковер. Пол и деревянные панели на стенах были из темного поеденного червями дуба и так стары, что, казалось, сделаны были при самой первоначальной постройке дома. Холмс подвинул себе один из стульев в угол и, сев на него, молча стал осматриваться, водя глазами кругом по стенам, потолку и полу, замечая все малейшие подробности.

– Куда ведет этот звонок? – спросил он наконец, указывая на толстый шнурок звонка, висевший около самой кровати так, что кисть его лежала на подушке.

– В комнату экономки.

– Шнурок этот, как будто, новее остальных вещей в комнате?

– Да, этот звонок недавно устроен здесь, года два или три тому назад.

– Вероятно, сестра ваша просила об этом?

– Нет. Я никогда не слыхала, чтобы она пользовалась им. Мы привыкли все сами делать.

– Да, правда, казалось бы даже жалко вешать сюда такой красивый шнурок. Извините меня на минутку, мне надо осмотреть пол.

Он бросился на пол и с увеличительным стеклом в руке поспешно стал ползать взад и вперед, тщательно осматривая щели между половицами. Приподнявшись, он так же внимательно осмотрел деревянную панель на стенах. Наконец он подошел к кровати и, став около нее, начал оглядывать стену сверху вниз. Взяв в руку шнурок звонка, он крепко дернул его.

– Да ведь это немой звонок, – сказал он.

– Разве он не звонит?

– Нет, к нему даже не приделано проволоки. Как интересно! Видите, шнурок висит просто на крючке под маленьким отверстием вентилятора у потолка.

– Как глупо! Я никогда не замечала этого.

– Очень странно! – пробормотал Холмс, дергая шнурок. – В этой комнате есть две-три несообразности. Так, например, к чему дурак-архитектор проделал вентилятор в другую комнату, когда ему так же легко было сделать его в наружной стене?

– Это тоже недавно сделано.

– Должно быть, в одно время со звонком, – заметил Холмс.

– Да, в то время было сделано несколько изменений в доме.

– И, кажется, очень интересные изменения, – немые звонки и вентиляторы, которые не пропускают свежего воздуха. Теперь, с вашего позволения, мисс Стонер, мы перейдем в соседнюю комнату.

Спальня доктора Граймсби Ройлота была больше комнаты его падчерицы, но так же просто меблирована. Походная кровать, небольшая деревянная полка с книгами, большею частью научного содержания, кресло у кровати, простой деревянный стул у стены, круглый стол и большой железный шкап были главные предметы в этой комнате. Холмс медленно прошелся по ней, с особенным вниманием осматривая каждую вещь.

– Что в этом шкапу? – спросил он, стукая пальцем в железную дверцу.

– Деловые бумаги моего отчима.

– Вы, значит, заглянули в него?

– Только раз несколько лет тому назад, и помню, что он был полон бумаг.

– Нет ли в нем, например, кошки?

– Нет. Какая странная мысль!

– Да посмотрите сюда!

Он снял со шкапа блюдечко с молоком, стоявшее на нем.

– Нет, у нас нет кошки; но здесь есть чита и павиан.

– Да, конечно. Но ведь чита это нечто в роде большой кошки; хотя блюдечко с молоком вряд ли удовлетворило бы ее аппетит. Тут есть еще одно обстоятельство, которое мне хотелось бы уяснить себе.

Он присел на корточки перед стулом и стал рассматривать его сидение.

– Благодарю вас. Это ясно, – сказал он, подымаясь и кладя увеличительное стекло в карман. – А это что? Вот интересная вещь!

Предмет, бросившийся ему в глаза, была маленькая собачья плетка, висевшая на углу кровати. Плетка эта была свернута и завязана в петлю.

– Что вы думаете об этом, Уатсон?

– Совершенно обыкновенная плеть. Не знаю только, зачем она завязана?

– Это не так-то обыкновенно, неправда ли? Ах да! Мы живем в злое время, и когда умный человек задумает преступление, оно оказывается хуже всех. Теперь я, кажется, все видел, мисс Стонер, и с вашего позволения мы выйдем на луг.

Я никогда еще не видел лица моего друга таким серьёзным и мрачным, как в эту минуту, когда мы покинули осмотренные им комнаты. Мы несколько раз прошлись по лугу взад и вперед, но ни мисс Стонер, ни я не прерывали его раздумья.

Наконец он сам заговорил.

– Теперь главное, мисс Стонер, чтобы вы с самой строгой точностью следовали моему совету.

– Непременно.

– Это слишком серьёзное дело. Жизнь ваша может зависеть от этого.

– Уверяю вас, что я вся в ваших руках.

– Во-первых, мы с товарищем моим должны провести ночь в вашей комнате.

Мисс Стонер и я – оба с удивлением посмотрели на него.

– Да, это необходимо. Позвольте мне объяснить вам. Ведь то, что виднеется там, постоялый двор, не так ли?

– Да, это гостиница “Корона”.

– Хорошо. Ведь оттуда видны ваши окна?

– Конечно.

– Когда отчим ваш вернется домой, вы запретесь в свою комнату под предлогом головной боли. Как только вы услышите, что он пришел к себе спать, вы отворите ставни и отодвинете задвижку у вашего окна, поставите лампу на подоконник в виде сигнала нам и, взяв с собой все, что может понадобиться вам на ночь, уйдете в соседнюю комнату, которую занимали прежде. Я думаю, что, несмотря на начатую там перестройку, вы все-таки можете провести в ней одну ночь?

– О, да, легко могу.

– Остальное будет уже в наших руках.

– Что же вы намерены делать?

– Мы проведем ночь в вашей комнате и постараемся узнать причину того шума, который так беспокоил вас.

– Мне кажется, м‑р Холмс, что вы уже составили себе ясное представление об этом деле, – сказала мисс Стонер, положив руку на рукав моего друга.

– Может быть.

– Прошу вас, сжальтесь надо мной и скажите мне, что было причиной смерти моей сестры?

– Мне хотелось бы иметь более определенные указания, прежде чем сообщить вам это.

– Скажите мне по крайней мере, верно ли мое предположение, что она умерла просто от испуга?

– Нет, я не думаю. Тут вероятно были более существенные причины. Теперь же, мисс Стонер, мы должны покинуть вас. Если доктор Ройлот вернется домой и застанет нас, – поездка наша сюда окажется совершенно бесполезной. Прощайте, и не бойтесь; если вы сделаете все, о чем я просил вас, – вы можете быть уверены, что мы скоро устраним всякую опасность, грозящую вам.

Мы с Шерлоком Холмсом без затруднения наняли себе комнату в деревенской гостинице “Корона”. Она находилась в верхнем этаже, и нам из окна видны были ворота и обитаемый флигель дома Сток-Моран. Когда начало смеркаться, мы видели, как доктор Граймсби Ройлот проехал мимо нас. Громадная фигура его казалась еще больше в сравнении с мальчиком, сидевшим рядом с ним и правившим лошадью. Мальчик замешкался, отворяя тяжелые железные ворота, и мы слышали сердитый голос доктора, бранившего его, и видели, как он гневно грозил ему кулаком. Тележка поехала дальше, и несколько минут спустя блеснул свет между деревьями, когда зажгли лампу в одной из гостиных дома.

– Знаете что, Уатсон, – сказал мне Холмс, сидя со мной в густевших сумерках комнаты. – Мне немножко совестно брать вас туда с собой. Тут есть положительная опасность.

– Могу я быть полезен вам.

– Ваше присутствие может быть мне большой помощью.

– В таком случае я, разумеется, пойду с вами.

– Я очень благодарен вам.

– Вы говорите об опасности; значит, в этих комнатах вы видели что-нибудь такое, чего я не видел.

– Нет, но мне кажется, что я сделал несколько выводов из того, что и вы видели вместе со мной.

– Я ничего особенного не видел, кроме звоночного шнурка, и должен признаться, что не понимаю, к чему он повешен там.

– Вы видели позже и вентилятор.

– Да, но я не вижу ничего необыкновенного в том, что сделано маленькое отверстие между двумя комнатами. Оно так мало, что даже и крыса не пролезет в него.

– Еще до приезда моего в Сток-Моран, я уже знал, что мы найдем вентилятор в этой комнате.

– Что вы, Холмс?

– Да, знал. Помните, как она рассказывала нам, что сестру ее беспокоил дым сигар доктора Ройлота? Это очевидно указывало на то, что было какое-то сообщение между обеими комнатами. Отверстие могло быть только очень небольшое, а то его непременно заметили бы при обыске комнаты; из этого я заключил, что это вентилятор.

– Но что же в этом особенного?

– Согласитесь однако, что тут несколько странное сочетание обстоятельств. Делают вентилятор, навешивают шнурок, – и девушка, спящая в кровати, внезапно умирает. Разве это не поражает вас?

– Я никакой связи в этом не вижу.

– Вы ничего не заметили особенного в этой кровати?

– Нет.

– Она приделана к полу. Вы прежде когда-нибудь видели, чтобы кровати накрепко прибивали к полу?

– Не помню.

– Кровать эту нельзя было сдвинуть с места; она всегда должна была оставаться в том же положении относительно вентилятора и веревки, – мы можем назвать ее так, потому что она по-видимому никогда и не предназначалась для звонка.

– Холмс, – вскрикнул я. – Теперь я начинаю смутно понимать, на что вы намекаете. Мы только что успеем предупредить самое хитрое и страшное преступление.

– Да, и хитрое, и страшное. Когда доктор – злодей, он всегда бывает самым ужасным преступником. У него есть и смелость, и знание. Пальмер и Притчард[3] были первоклассными учеными; а этот, кажется, еще замечательнее их. Нам с вами, Уатсон, надеюсь, однако, удастся перехитрить его. Кто знает, какие ужасы предстоят нам в эту ночь! Выкурим пока еще трубочку в покое и поговорим о чем-нибудь другом, – повеселее этого!

Около девяти часов свет между деревьями исчез, и старинный дом погрузился в полный мрак. Медленно прошли еще два часа; ровно в одиннадцать вдруг засветился яркий огонек в одном окне флигеля.

– Вот наш сигнал, – вскрикнул Холмс, вскакивая со стула. – Он горит в среднем окне.

Выходя, он сказал несколько слов хозяину гостиницы, объяснив ему, что мы отправляемся к знакомому и, может быть, проведем ночь у него. Минуту спустя мы были на железной дороге, где холодный ветер дул нам в лицо, и спешили по направлению желтоватого света, горевшего в ночном мраке и указывавшего нам путь к месту темного дела.

Нам не трудно было войти в сад. В каменной ограде старого парка было много не починенных проломов. Пробираясь между деревьями, мы дошли до луга, перешли его и собирались уже влезть в открытое окно, как вдруг из группы лавровых кустов выскочило что-то, похожее на отвратительного кривляющегося ребенка. Существо это бросилось на траву, кувыркаясь и выворачивая члены, и торопливым шагом скрылось в темноте.

– Боже мой! – прошептал я.

– Вы видели?

Холмс на мгновение тоже испугался. Пальцы его, как щипцы, стиснули мою руку. Потом он тихонько засмеялся.

– Вот приятное общество! – пробормотал он. – Это павиан.

Я совсем было забыл про своеобразных любимцев доктора. Здесь водилась и чита; она каждую минуту могла прыгнуть нам на плечи. Я, признаться, почувствовал некоторое облегчение, когда, по примеру Холмса, сняв башмаки, очутился в комнате. Спутник мой бесшумно закрыл ставни, переставил лампу на стол и огляделся в комнате. Все было совершенно в том же положении, как и днем. Подкравшись ко мне и согнув руку трубой, он шепнул мне в ухо так тихо, что я едва мог расслышать слова:

– Малейший звук расстроит все.

Я кивнул головой в знак того, что понял.

– Нам надо потушить лампу; а то он увидит свет в вентилятор.

Я опять кивнул.

– Не засыпайте, жизнь ваша зависит от этого. Приготовьте на всякий случай пистолет, может быть, он понадобится. Я сяду на кровать, а вы на этот стул.

Я вынул револьвер и положил его на угол стола.

Холмс захватил с собой длинную тонкую трость, которую он положил около себя на постель. Рядом с ней он поставил коробочку спичек и маленький огарок свечки. Потом он потушил лампу, и мы очутились в полной темноте.

Забуду ли я когда-нибудь эти страшные часы бдения во мраке! В отдалении слышался густой звон церковных часов, бивших каждую четверть часа. Какими невыносимо долгими казались мне эти четверти часа! Пробило двенадцать, потом час, два и три; а мы все сидели и ждали, что будет.

Вдруг, в направлении вентилятора, блеснул свет и сейчас же исчез, но вслед за ним стал распространяться запах горевшего керосина и разогретого металла. Кто-то в соседней комнате, очевидно, зажег глухой фонарь. Я услышал тихий звук движения, и потом все опять затихло, только запах все усиливался. С полчаса я просидел, напрягая слух. Тут вдруг мне послышался новый звук. очень тихое шипение как бы тонкой струйки пара, равномерно выходившей из маленького котелка. В то самое мгновение, как раздался этот звук, Холмс вскочил с постели, поспешно зажег спичку и бросился изо всех сил бить тростью по висевшему на стене звоночному шнурку.

– Видите, Уатсон, – кричал он, – видите?

Но я ничего не видел. В ту минуту, как Холмс зажег огонь, я ясно услышал негромкий свист, но внезапный свет ослепил мои усталые глаза и отнял у меня всякую возможность разглядеть то, на что друг мой набросился с такой яростью. Я видел только, что лицо его было смертельно бледно и выражало ужас и отвращение.

Он перестал колотить веревку и смотрел теперь вверх на вентилятор. Тут вдруг в ночной тишине поднялся самый страшный крик, который я когда-либо слышал. Он становился все громче и громче; в этом хриплом звуке слышались боль, ужас, гнев, соединенные вместе в один отчаянный человеческий вопль. Говорят, что в деревне и даже еще дальше, в доме пастора, крик этот разбудил спавших жителей. Мы как будто окаменели от ужаса, я смотрел на Холмса, а он на меня, пока последнее эхо этого звука опять не замолкло в ночной тишине.

– Что это может быть? – спросил я, задыхаясь.

– Это значит, что все кончено, – отвечал Холмс. – Может быть, и к лучшему. Возьмите ваш пистолет, мы войдем в комнату доктора Ройлота.

Он зажег лампу и со строгим выражением лица повел меня по коридору. Постучавшись в дверь два раза и не получив ответа, он повернул ручку и вошел, я следовал за ним, держа в руке пистолет со взведенным курком.

Нам представилось странное зрелище. На столе стоял полуоткрытый глухой фонарь, и яркий свет падал из него на железный шкап, дверца которого была отворена. У стола, на деревянном стуле, сидел доктор Ройлот, одетый в длинный серый халат, из-под которого виднелись его босые ноги, всунутые в турецкие туфли без каблуков. На коленях его лежала та самая короткая плетка, которую мы видели в его комнате днем. Подбородок его был поднят кверху, и неподвижный, ужасный взгляд широко раскрытых глаз устремлен в угол потолка. Вокруг его головы была обернута какая-то странная желтая лента, покрытая темными пятнами, и, казалось, плотно облегала ее. Когда мы вошли, он не обернулся и не двинулся.

– Вот она лента! Пестрая лента! – прошептал Холмс.

Я сделал шаг вперед. В ту же минуту странный головной убор его зашевелился, и из-за волос его поднялась плоская, угловатая головка и надутая шее ядовитой змеи.

– Это болотная ехидна! – воскликнул Холмс, – самая опасная змея Индии. 

Он умер через десять секунд после укуса. Вот как зло наказывает злодея, и как он попадает в яму, вырытую им для другого! Бросим это отвратительное существо опять в его жилище, а потом отвезем мисс Стонер в более надежное место и уведомим местную полицию о том, что случилось.

Говоря это, он быстрым движением схватил плетку с колен мертвого, накинув петлю на голову змеи, стащил ее с ее ужасного места, и, держа руку далеко от себя, кинул ее в железный шкап, который тотчас же запер за ней.

Вот достоверные факты, касающиеся смерти доктора Граймсби Ройлота из Сток-Морана. Нет надобности еще удлинять этот без того уже длинный рассказ подробным описанием того, как мы сообщили грустное известие испуганной девушке, как отправили ее с утренним поездом к ее тетке в Хэрро, и как полиция, после долгого и сложного следствия, пришла к тому заключению, что доктора постигла смерть во время опасной игры с прирученной змеей. Все, что мне хотелось еще узнать об этом деле, Шерлок Холмс объяснил мне на следующий день, когда мы ехали домой.

– Сперва, – говорил он, – я составил себе совершенно ошибочное понятие об этом деле, что доказывает, мой милый Уатсон, как опасно выводить заключения из недостаточных указаний. Присутствие цыган и слово “лента”, которым бедная умершая девушка хотела вероятно объяснить то, что поразило ее глаза, когда она зажгла спичку, навели меня на совершенно ложный след. В свое извинение я могу только сказать, что немедленно отказался от своего предположения, когда мне стало ясно, что никакая опасность не могла постичь жильца этой комнаты ни в дверь, ни в окно. Внимание мое, как я уже говорил вам, прежде всего привлек вентилятор и звоночный шнурок, висевший у постели. Открытие, что это немой звонок и что кровать прикреплена к полу, сейчас же внушило мне подозрение, что веревка служила проводником для чего-то, что могло пролезть в вентилятор и достать до постели. Тут я подумал о змее, и, приняв в соображение, что доктору присылали разных животных из Индии, я понял, что попал на настоящий след. Мысль употребить такой яд, который нельзя было бы открыть никаким химическим опытом, именно могла прийти в голову умному, злому человеку, знающему восточные уловки. Быстрота, с которой действует такой яд, была с его точки зрения тоже большим преимуществом. Судебному следователю надо было бы иметь очень зоркие глаза, чтобы рассмотреть на теле умершей две темные точки, следы ядовитых зубов. Тут я вспомнил и свист. Ему необходимо надо было как-нибудь вернуть назад змею, прежде чем утренний свет обнаружит ее глазам жертвы. Он приучил ее, вероятно, с помощью молока, которое мы видели, возвращаться на его свист. Он, очевидно, всовывал ее в вентилятор в тот час ночи, который казался ему самым удобным, уверенный, что она сползет вниз по веревке в постель. Конечно, она могла ужалить или не ужалить девушку, предположим даже, что в продолжение целой недели мисс Стонер избегнула бы укуса, однако рано или поздно она непременно должна была сделаться жертвой его. Я пришел к этим заключениям еще прежде, чем вошел в его комнату. Осмотрев его стул, я увидел, что он имел привычку становиться на него ногами, что, разумеется, было нужно ему, чтобы достать до вентилятора. Вид железного шкапа, блюдечка с молоком, петли в плетке окончательно рассеяли все сомнения. Металлический звук, который слышала мисс Стонер, очевидно, был причинен поспешно захлопнутой дверцей шкапа за ужасной жилицей его. Решив все это про себя, вы знаете, что я сделал, чтобы проверить свои предположения. Услышав шипение змеи, что без сомнения и вы слышали, я сейчас же засветил огонь и напал на нее.

– И этим заставили ее вернуться назад в вентилятор.

– Да, и кроме того причинил ее нападение на ее господина в другой комнате. Несколько ударов моей трости попали в нее, раздражили ее змеиный гнев, и она напала на первого человека, которого увидала. Я, конечно, косвенно виноват в смерти доктора Граймсби Ройлота, но не могу сказать, что это сознание очень тяготит мою совесть.

Приключение в усадьбе Шоском

The Adventure of the Shoscombe Old Place (1927).

Источник текста: Вокруг света” (Л.). — 1927. – No 5 за 15 апр.

Шерлок Холмс долго сидел, склонившись над микроскопом, и когда он, наконец, выпрямился, я прочел в его глазах ликование.

– Это – клей, Ватсон! – сказал он. – Не может быть никакого сомнения, это клей. Только взгляните на эти точки, разбросанные в поле зрения микроскопа.

Я наклонился и вгляделся в объектив.

– Вот эти волоски – не что иное, как нити от пиджака. Вот эта бесформенная серая масса – пыль. Налево вы видите крохотные чешуйки с кожи человеческого тела. А эти коричневые пузырьки в середине, без всякого сомнения, клей.

– Но что же из этого? – сказал я и расхохотался. – Я готов поверить вам на слово, но не понимаю, к чему все это ведет.

– Как бы то ни было, это весьма и весьма поучительно! – ответил Холмс. – С тех пор, как я изобличил того фальшивомонетчика, если помните, благодаря опилкам цинка и меди, обнаруженным в шве его рукава, Скотланд Ярд [Уголовный розыск Лондона] стал понимать, наконец, как велико значение микроскопа. Сегодня должен был быть у меня новый клиент, – добавил он, нетерпеливо поглядывая на часы, – но он опоздал. Кстати, скажите, Ватсон, вы в бегах что-нибудь понимаете?

– Еще бы мне не понимать! Бега стоят мне половину пенсии, которую я получаю за свои раны.

– В таком случае, вы будете моим учителем в этой области. А скажите, такое имя, как Роберт Норбертон, что-нибудь говорит вашему уму или сердцу?

– Ну, конечно! – отозвался я. – Он живет в усадьбе Шоском. Я превосходно знаю это место, так как прожил как-то целое лето неподалеку оттуда. Норбертон, кстати, чуть было не очутился однажды в сфере вашей деятельности.

– Каким же это образом? – спросил Холмс, пристально взглянув на меня.

– Это было тогда, когда он так отделал хлыстом знаменитого ростовщика Сэма Брюэра, что чуть не отправил его на тот свет.

– Вот как! Это звучит очень интересно. Часто Норбертон такими делами занимается?

– Этого я не могу вам сказать, но, во всяком случае, у него репутация весьма опасного человека.

Между прочим, он один из самых отважных и бесстрашных наездников Англии. Он также играет на тотализаторе, занимается боксом, атлетикой, большой любитель красивых женщин и, судя по тому, что о нем говорят, он так запутался в долгах, что едва ли ему когда-нибудь вывернуться.

– Замечательное, Ватсон! Краткое, но исчерпывающее описание. Сдается мне, что я знаю этого человека. Не будете ли вы любезны сказать мне что-нибудь про эту самую усадьбу Шоском.

– Я знаю только, что она расположена в середине парка того же названия, и что там находится также знаменитое поле для тренировки беговых лошадей.

– И главного тренировщика зовут Джон Мейсон? – закончил за меня Холмс. – Напрасно вы так изумляетесь моим сведениям, Ватсон, потому что письмо, которое вы видите у меня в руках, я получил именно от этого человека. Давайте вернемся опять к усадьбе Шоском. Кажется, мы набрели на весьма богатую жилу.

– Я слыхал также о знаменитых болонках, которые разводятся в Шоскоме, – продолжал я. – Про них упоминается на каждой собачьей выставке. Это одна из самых лучших пород в Англии, и хозяйка Шоскома чрезвычайно гордится этим.

– Я полагаю, что вы говорите о жене сэра Норбертона?

– Сэр Норбертон никогда не был женат. Он живет у своей сестры – вдовы, лэди Беатрис Фолдер.

– Вы хотите сказать, что она живет у него? – поправил меня Холмс.

– Нет, нет! Усадьба принадлежала ее покойному мужу, Джемсу Фолдеру, и Норбертон не имеет на нее никаких прав. Вдова пользуется доходом с усадьбы лишь пожизненно, а после ее смерти все имущество переходит к брату ее покойного мужа.

– И надо полагать, что ее братец тратит все доходы на себя?

– Приблизительно так оно и есть. Он – сущее исчадье ада, но, тем не менее, мне передавали, что его сестра чрезвычайно предана ему. Однако, я все еще не знаю, почему вас так интересует усадьба Шоском. Что-нибудь неладное там?

– Вот это я и хочу сам выяснить. И мне кажется, что сюда направляется человек, который может нас просветить по этому делу.

Дверь отворилась, и слуга пропустил в комнату высокого, чисто выбритого джентльмена. При одном взгляде на его лицо можно было сразу сказать, что этот человек имеет дело либо с тренировкой лошадей, либо с воспитанием мальчиков. Он поклонился с сознанием своего достоинства и опустился на стул, на который указал ему Холмс.

– Вы получили мое письмо, мистер Холмс?

– Да. Но оно мне ничего не говорит.

– Видите ли, дело слишком щекотливое, чтобы излагать все детали на бумаге. И к тому же, слишком сложное. Во-первых, мистер Холмс, я полагаю, что мой хозяин, сэр Норбертон, с ума сошел. Когда человек совершает один странный поступок или даже два, это можно еще простить. Но когда все его поведение становится странным, тогда поневоле начинаешь задумываться. Я так думаю, что он свихнулся в связи с предстоящим дерби [Общеанглийские рысистые бега, на которых выдаются крупные призы] и “Принцем”.

– Я предполагаю, что вы говорите об одной из ваших лошадей, не так ли?

– Совершенно верно, мистер Холмс и, добавлю, об одной из лучших в Англии. Поверьте, я знаю толк в таких вещах. Позвольте мне быть откровенным с вами. Я знаю, что вы джентльмен и человек своего слова и то, что я скажу, вам, не выйдет за пределы этой комнаты. Сэр Норбертон должен выиграть это дерби. Он по уши в долгу, и это – его последняя ставка. Он поставил на эту лошадь все, что мог собрать или занять.

– Но чем это объяснить? Неужели лошадь так хороша?

– Публика и не догадывается, до чего эта лошадь хороша. Сэр Норбертон достаточно умен, чтобы до поры до времени не открывать своих карт. На тренировках вы можете видеть только полукровного брата “Принца”. Этих двух коней не отличить друг от друга, но к финишу “Принц” всегда приходит на две головы раньше. И сэр Норбертон ни о чем другом, кроме этой лошади, не думает. До дерби ему еще удастся как-нибудь удержать осаждающих его ростовщиков, но если “Принц” не оправдает себя, сэру Норбертону крышка!

– Однако, довольно отчаянная игра! – заметил Холмс. – Но все-таки, я еще не вижу, из чего вы выводите заключение, что он с ума сошел?

– Видите ли, достаточно уже взглянуть на него. Мое мнение таково, что он не спит по ночам. Вы можете застать его в конюшне во всякое время дня и ночи. Глаза у него стали какие-то одичалые. Очевидно, его нервы не выдержали напряжения. А потом, надо еще принять во внимание его поведение по отношению к лэди Беатрис.

– В чем же дело?

– А в том, что они раньше всегда были лучшими друзьями. У них были одни и те же вкусы, и сестра так же любит лошадей, как и ее брат. Каждый день она в точно назначенное время отправлялась навестить лошадок и больше всего она любила “Принца”. Последний только, бывало, заслышит скрип ее экипажа по песку, и тотчас же начнет прясть ушами, а потом пустится галопом ей навстречу, чтобы получить свою порцию сахара. Но теперь всему этому наступил конец.

– Почему?

– Очевидно, лэди Беатрис вдруг потеряла всякий интерес к лошадям. Вот уже целую неделю, как она проезжает мимо конюшен и даже “доброе утро” не скажет.

– Вы предполагаете, что между братом и сестрой произошла ссора?

– И ссора, надо полагать, бешеная, мистер Холмс! В противном случае, почему бы он стал дарить ее любимую болонку, которой она дорожила так, словно это было ее родное дитя. А сэр Норбертон несколько дней тому назад подарил собачку старому Барнесу, владельцу харчевни “Зеленый Дракон”, что в трех милях от Грендаля.

– Это действительно странно! – согласился Холмс.

– У старой лэди слабое сердце, да еще водянка, и сэр Норбертон каждый вечер проводил часа два с нею. Ничего удивительного в этом. Он имел все основания быть внимательным к ней, так как она была ему всегда на редкость хорошим другом. А теперь он никогда и не подходит к ней, а ей это, конечно, больно. Она стала такая хмурая, всегда задумчивая и, что хуже всего, она начала пить, мистер Холмс. Как рыба пьет!

– А раньше случалось, что она пила?

– Как вам сказать, – иногда она брала стаканчик. Но теперь, как мне рассказывал Стивенс, ее слуга, она иногда целую бутылку за один вечер выпивает. Нет, мистер Холмс, все у нас пошло шиворот-навыворот, и что-то такое тут неладное. А потом, позвольте вас спросить: что делает сэр Норбертон по ночам в склепе, который находится под старой часовней? И что это за человек, с которым он там встречается?

Холмс довольно потер руки.

– Продолжайте, мистер Мейсон. Ваш рассказ с каждой минутой становится интереснее.

– Мне рассказывал об этом его слуга, который все видел собственными глазами. Это было в двенадцать часов ночи и, между прочим, дождь лил, как из ведра. А на следующую ночь я долго не ложился спать, и опять хозяин куда-то вышел. Мы со Стивенсом пошли за ним, но, конечно, украдкой, так как плохо пришлось бы нам, попадись мы ему на глаза. Сэр Норбертон не такой человек, чтобы кого-нибудь уважать, а когда он еще разойдется, то дает полную волю своим кулакам. Итак, как я уже говорил, мы старались не подходить слишком близко. Но тем не менее мы заметили, что он спустился в склеп, в котором, как рассказывают, водятся духи, и там его дожидался какой-то человек.

– А что представляет собою этот склеп, в котором водятся духи? – поинтересовался Холмс.

– Видите ли, сэр, в середине парка стоит старая разрушенная часовня. Такая старая, что никому не установить, когда она была построена. И вот под ней находится склеп, который пользуется дурной славой среди нас. И вот, позвольте вас спросить, что мой хозяин делает там по ночам?

– Обождите! Вы говорите, что там он встречается с другим человеком. Но, может быть, это один из ваших же грумов или кто-нибудь из слуг? Ведь вам, казалось бы, стоило только проследить этого человека и порасспросить его.

– Нет, мистер Холмс, я никогда до этого его не видел.

– Как вы можете быть уверены в этом?

– Потому что я видел его после этого, мистер Холмс! Это случилось во вторую ночь, когда мы со Стивенсом решили проследить хозяина. Сэр Норбертон прошел мимо нас (мы лежали в кустах и дрожали, как два зайца, так как луна светила довольно ярко), но когда мы услышали, что сзади идет тот, другой, которого нам нечего было бояться, мы дали хозяину пройти, а потом выпрямились и, как ни в чем не бывало, пошли за незнакомцем. Самым невинным тоном я обращаюсь к нему: “Здорово, дружище! Кто вы такой и откуда бредете?” Надо полагать, что он не расслышал наших шагов. Когда он посмотрел на нас, то поверьте мне, рожа у него была словно у дьявола, только что выскочившего из преисподней! И как завизжит, да как пустится бежать – только его и видали! Так он и скрылся во мраке, и мы не узнали, кто он такой и откуда он взялся.

– Но вы ясно видели его при свете луны?

– Совершенно ясно, мистер Холмс. Я мог бы поклясться в этом прямо ему в лицо, прямо в его омерзительную псиную харю, я бы сказал. И что могло быть у него общего с сэром Норбертоном?

Холмс долгое время сидел, погруженный в глубокое раздумье.

– У лэди Беатрис Фолдер есть компаньонка? – спросил он, наконец.

– У нее есть только горничная, Кэрри Иванс. Она уже пять лет служит у нас.

– И она, несомненно, предана своей хозяйке?

Мистер Мейсон слегка замялся.

– Предана-то она предана, но только я не скажу – кому.

– А! – многозначительно произнес Холмс.

– Я не могу сор из избы выносить, – добавил мистер Мейсон.

– Мне все понятно! – успокоил его Холмс. – Судя по описаниям доктора Ватсона, ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности в присутствии сэра Норбертона. Уже не думаете ли вы, что эта горничная явилась причиною ссоры между братом и сестрой?

– Право, не могу сказать, мистер Холмс, но эта скандальная история уже давно у всех на языках.

– Но возможно, что лэди Беатрис не замечала этой связи раньше. Предположим, что она совершенно неожиданно обнаружила это. И вот она принимает решение сейчас же избавиться от своей горничной, а ее брат не позволяет этого. Лэди Беатрис, как человек со слабым сердцем, не будучи в состоянии свободно передвигаться, не имеет возможности добиться своего. Ненавистная горничная все еще находится при ней. Лэди Беатрис ни с кем не разговаривает, все время проводит у себя и, наконец, начинает пить. Сэр Норбертон, разгневавшись на нее, забирает у нее ее любимую болонку. Как вам кажется, вяжется все это вместе?

– Да, пожалуй! – не совсем уверенным тоном согласился мистер Мейсон. – Постольку-поскольку, – добавил он.

– Вы правы. Постольку-поскольку. Все это хорошо, но только при чем тут эти ночные визиты в склеп? Вот чего я никак не могу понять.

– Вот именно, сэр, вот именно! И потом есть еще кое-что, чего я никак не пойму: зачем сэру Норбертону понадобилось откапывать покойника?

Холмс выпрямился на стуле, едва услышал последние слова.

– Да, да! – продолжал тот. – Мы только вчера обнаружили это, и я сейчас же написал вам. Вчера, когда сэр Норбертон поехал в Лондон, мы со Стивенсом отправились в склеп. Там все было в порядке, сэр, если не считать того, что в одном углу лежала часть человеческого тела.

– Я полагаю, что вы немедленно известили полицию?

Наш гость улыбнулся бескровной усмешкой.

– Видите ли, сэр, едва ли это могло бы интересовать полицию. Наша находка заключалась всего лишь в человеческом черепе и в нескольких костях, которым, возможно, уже сотни лет. Но я знаю, что их не было на том месте раньше. Мы со Стивенсом оба готовы поклясться в этом. Эти кости были положены в дальний угол и прикрыты несколькими дощечками, но раньше в этом углу ничего не было.

– Что же вы сделали с этими костями?

– Ничего. Мы оставили их там, где нашли.

– Очень благоразумно с вашей стороны! Вы говорите, сэр Норбертон вчера уехал, – он уже вернулся?

– Нет, мы ждем его сегодня.

– А когда ваш хозяин отдал любимую болонку своей сестры?

– Ровно неделю тому назад, сэр! Бедное животное целый день выло на дворе, и сэр Норбертон поймал его, и я уже подумал, что он задушит несчастную собачонку, Но он отдал ее одному из наших жокеев и велел отнести старому Барнесу, владельцу “Зеленого Дракона”.

Холмс некоторое время сидел в глубоком раздумьи и сосал трубку.

– Мне все-таки непонятно, мистер Мейсон, – сказал он, наконец, – чем я вам могу быть полезен? Не можете ли вы более определенно изложить ваше дело?

– Возможно, что это покажет вам, что я хочу от вас, мистер Холмс! – сказал наш гость и, достав из кармана какой-то пакетик, развернул его и показал обугленный кусочек кости.

– Где вы это взяли? – спросил Холмс, с интересом изучая необычайную находку.

– Видите ли, сэр, усадьба Шоском имеет центральное отопление и топка находится как раз под комнатами лэди Беатрис. Мы уже некоторое время не топили, но на днях сэр Норбертон стал жаловаться на холод, и тогда один из моих ребят, по имени Гарвей, снова развел огонь. А сегодня утром он явился ко мне и показал мне, что он нашел, когда прочищал зольник. Уж больно эта штука ему не понравилась.

– Не могу сказать, чтобы это и мне нравилось, – сказал Холмс. – Что вы на это скажете, Ватсон?

Несмотря на то, что косточка была совершенно обуглена, не могло быть никакого сомнения относительно ее происхождения.

– Это верхняя частица бедренной кости! – тотчас же определил я.

– Совершенно верно! – согласился Холмс, и лицо его слегка нахмурилось. – А когда ваш Гарвей прочищал топку?

– Он каждый вечер прочищает ее, засыпает в нее угля и оставляет до утра.

– Значит, ночью кто угодно может пройти туда?

– Совершенно верно.

– А как туда можно войти. Изнутри?

– Есть дверь снаружи и есть дверца со стороны лестницы, которая ведет в комнаты лэди Беатрис.

– Гм! – пробормотал Холмс. – Темное дело, мистер Мейсон. Темное и весьма подозрительное. Вы говорите, что вчера ночью вашего хозяина не было дома?

– Не было, сэр.

– В таком случае, кто же сжигал эти кости, если не он?

– Вот этого я не могу сказать, сэр.

– А как называется харчевня, о которой вы говорите?

– “Зеленый Дракон”.

– А рыба в ваших местах водится хорошая?

Тренировщик беговых лошадей посмотрел на Холмса с таким видом, словно он хотел сказать, что судьба послала еще одного безумца на его пути.

– Говорят, сэр, что в реке нашей водится много плотвы, а в озере – изрядные караси.

– Этого вполне достаточно для нас. Мы с Ватсоном такие заядлые рыболовы, не правда ли, Ватсон? Отныне наш адрес – “Зеленый Дракон”, мы сегодня же вечером будем там. И едва ли я должен говорить вам, мистер Мейсон, что мы временно не хотим вас видеть. Но если вам нужно будет, Вы можете написать, и точно также я найду вас, если буду нуждаться в вас. Когда мы немного разберемся в этом деле, я сам поделюсь с вами добытыми сведениями.

* * *

Вот как случилось, что однажды вечером, в начале мая, мы очутились в старинной харчевне близ Шоскома, где гостеприимный хозяин, старый Джосиа Барнес, с большим сочувствием и интересом отнесся к нашему плану – истребить всю местную рыбу.

– А как насчет озера близ усадьбы? – спросил Холмс, как бы между прочим, во время разговора. – Там, наверное, жирные караси водятся?

Лицо старого Барнеса затуманилось.

– Нет, сэр, из этого ничего не выйдет. Вы можете сами очутиться в озере, раньше чем поймаете хоть одну рыбу.

– Почему же это? – удивился Холмс.

– А потому, что озеро принадлежит сэру Норбертону, а он человек тяжелый. Тем более, что вы оба люди для него чужие, а если он заметит вас близ своего бегового поля, то вам не сдобровать. Сэр Норбертон не такой человек, чтобы рисковать своими лошадьми.

– Что-то мы слыхали, будто одна из его лошадей участвует на предстоящем дерби?

– Совершенно верно, сэр! И превосходный жеребец к тому же. На него поставлено все, что только сэр Норбертон мог собрать. Кстати, – добавил он, задумчиво глядя на нас, – вы сами-то не интересуетесь ли бегами?

– Нет, нет, уверяю вас! Мы всего лишь два лондонца, чрезвычайно утомленные, и очень нуждаемся в чудесном Беркшайрском воздухе.

– В таком случае, вы лучше места не могли выбрать! Этого добра здесь сколько угодно! Но запомните то, что я вам говорил про сэра Норбертона. Это человек, который сперва ударит, а потом уже будет рассуждать. Держитесь подальше от усадьбы.

– Конечно, мистер Барнес, конечно! Мы воспользуемся вашим советом. Между прочим, я заметил у вас во дворе прелестную болонку.

– Ну, еще бы! Это самая чистокровная порода. Лучших болонок во всей Англии не найти!

– Видите ли, я потому спрашиваю, что я большой любитель собак и хотел бы задать вам вопрос: сколько может стоить такая собачка?

– Могу вам только сказать, сэр, что значительно больше, чем я мог бы заплатить за нее. Эту собачку подарил мне сам сэр Норбертон. Потому-то я и держу ее на привязи, не то она моментально удрала бы назад в усадьбу.

* * *

– Мы уже имеем кой-какие козыри в руках, Ватсон! – сказал Холмс, когда владелец харчевни оставил нас. – Но игра такая, что не знаешь, с какой карты ходить. Тем не менее, я надеюсь, что денька через два мы кое к чему придем. А раз сэр Норбертон все еще в Лондоне, то мы могли бы воспользоваться случаем и войти ночью в священную обитель сего достойного джентльмена, не опасаясь нападения с его стороны. Я хотел бы кое-что выяснить, раньше чем выводить окончательное заключение.

– А вы уже нарисовали себе какую-нибудь картину, Холмс? – спросил я.

– Я знаю только одно, Ватсон: приблизительно с неделю тому назад в Шоскоме случилось нечто такое, что сильно отразилось на жизни всей усадьбы. Остается только выяснить, что именно случилось. Давайте разберемся последовательно. Брат перестает навещать свою любимую больную сестру. Он дарит кому-то ее любимую болонку. Ее болонку, Ватсон. Это ничего еще не говорит вам?

– Ничего, разве только то, что брат хотел как-нибудь конкретно выразить свою злобу.

– Допустим, что так, хотя возможен и другой вывод. Итак, в результате крупной размолвки, старая лэди не покидает своей комнаты, совершенно меняет свои привычки и ее никто больше не видит, разве только, когда она ездит кататься со своей горничной. Но она уже не останавливается у конюшен, чтобы поласкать свою любимую лошадь и, по-видимому, начинает прибегать к крепким напиткам. И этим вся тайна исчерпывается.

– За исключением этой загадочной истории со склепом, – напомнил я.

– Вы правы, но это относится уже к другой линии размышлений. Не смешивайте двух совершенно отдельных линий. Первая имеет дело с лэди Беатрис, и от нее отдает чем-то жутким. Вторая имеет отношение к сэру Норбертону; все его помыслы сосредоточились на предстоящем дерби, которое он во что бы то ни стало должен выиграть. Он по уши в долгу и целиком в руках ростовщиков, которые могут в любой момент продать его беговые конюшни и все остальное. Но сэр Норбертон человек смелый и даже, я бы сказал, отчаянный. Все свои доходы он извлекает из усадьбы сестры и заметьте, что горничная его сестры – послушное орудие в его руках.

– Ну, а склеп? – снова напомнил я.

– Ах, да, склеп! Предположим, Ватсон, – только предположим на одну минуту, – что сэр Норбертон постарался отделаться от своей сестры.

– Но это совершенно немыслимое предложение, Холмс!

– Пожалуй, что вы правы, Ватсон. Сэр Норбертон, правда, способен на многое, но все-таки он происходит из честного рода. Тем не менее, как вам известно, можно иногда найти среди орлов также и воронов. Остановимся все-таки на моем предположении. Покончив со своей сестрой, сэр Норбертон не имеет возможности бежать из Англии, пока он не закончил свои дела, то есть пока он не привел до конца своего плана с “Принцем”, который тайком от всех, – до поры до времени, – должен участвовать в дерби. А чтобы оставаться в Шоскоме, ему необходимо как-нибудь освободиться от тела своей жертвы, а потому, опять таки нужно найти кого-нибудь, кто мог бы временно играть роль его сестры. В этом нет ничего особенно трудного, пока горничная играет роль сообщницы. Тело покойницы можно снести в склеп, куда редко кто ходит, и его можно ночью уничтожить в топке.

– Все это так, – сказал я, – если допустить только возможность вашего чудовищного предположения.

– Знаете, Ватсон, мы с вами проделаем завтра маленький опыт, чтобы пролить хоть какой-нибудь свет на это дело. А пока что, будем играть свои роли и позовем хозяина, чтобы он за стаканом собственного вина рассказал нам подробнее про местных угрей и карасей, которые, очевидно, ведут прямиком к тайникам его души. Мы можем во время беседы выведать у него много интересного.

* * *

На следующее утро Холмс вдруг обнаружил, что не запасся крючками, и пришлось отложить рыбную ловлю на один день. Часов в одиннадцать мы отправились на прогулку, при чем владелец “Зеленого Дракона” разрешил нам взять с собою черную болонку.

– Вот мы уже подходим к усадьбе Шоском! – сказал Холмс, когда вдали показались высокие ворота, над которыми высились два огромных резных гриффона. – Мистер Барнес, кажется, говорил, что ровно в двенадцать старая лэди Беатрис предпринимает прогулку в экипаже. Пока открываются ворота, лошади, естественно, должны замедлить бег. И вот, слушайте, Ватсон! Когда экипаж проедет через ворота и кучер еще не успеет припустить лошадей, вы задержите его каким-нибудь вопросом. На меня не обращайте внимания. Я буду находиться за этими кустами.

Нам не пришлось долго дожидаться. Приблизительно четверть часа спустя, мы увидели, как из парка выехал старинный экипаж, запряженный двумя превосходными рысаками, и направился к воротам. Холмс приник к земле позади кустов, держа болонку на привязи. Я стоял на дороге в нескольких шагах от ворот, делая вид, что любуюсь местностью.

Привратник выбежал из будки и кинулся открывать ворота. Лошади медленной рысью проехали мимо меня, и я успел хорошо разглядеть сидевших в экипаже. Слева сидела довольно молодая еще женщина, страшно нарумяненная, с волосами цвета спелой пшеницы и с бесстыжими глазами. Справа от нее сидело какое-то дряхлое существо, закутанное теплыми платками и с густой вуалью на лице. Когда лошади подъехали к тому месту, где я находился, я поднял руку повелительным жестом, и кучер задержал коней. Тогда я спросил его, дома ли сэр Норбертон. В ту же минуту Холмс вышел из за кустов и спустил болонку с привязи. Издав радостный визг, собачка кинулась к экипажу и вскочила на подножку. Но в следующее мгновение ее радостный визг сменился яростным лаем, и она стала рвать черную юбку женщины, сидевшей справа.

– Поезжай живей! – услышали мы вдруг хриплый голос. Кучер хлестнул коней вожжами, а мы с Холмсом остались одни на дороге.

– Дело сделано, Ватсон! – сказал Холмс, надевая привязь на болонку, которая все еще не могла успокоиться. – Бедная собачка думала, что имеет дело со своей хозяйкой, но вдруг обнаружила, что перед нею совсем чужой человек. Вы должны знать, Ватсон, что собаки никогда не ошибаются.

– А вы обратили внимание, что этот голос принадлежал мужчине? – воскликнул я.

– Совершенно верно, Ватсон. У нас прибавился еще один козырь, но тем не менее мы должны играть здесь осторожно.

После ужина я заметил, что Холмс готовится в путь. Вскоре мы снова очутились на той же дороге, что и утром, а когда подошли к воротам усадьбы, там уже дожидался нас мистер Мейсон, главный тренировщик лошадей.

– Добрый вечер, джентльмены! – приветствовал он нас. – Я получил ваше письмо, мистер Холмс. Сэр Норбертон еще не вернулся, но я слышал, что он сегодня вечером будет обратно.

– Далеко отсюда до склепа? – спросил Холмс.

– Приблизительно с четверть мили.

– В таком случае, мы можем временно забыть про мистера Норбертона, не так ли?

– Нет, мистер Холмс, я не могу себе этого позволить. Как только хозяин вернется, он пожелает увидеть меня, чтобы узнать последние новости относительно “Принца”.

– Ах, так! В таком случае, мистер Мейсон, вы только проведите нас к склепу, а потом можете итти назад.

Густой мрак уже окутал нас, когда мы миновали огромный луг и приближались к какой-то темной массе, которая оказалась старой заброшенной часовней. Мы прошли через огромное отверстие в стене, где когда-то находилось крыльцо, и наш проводник, спотыкаясь о кирпичи и камни, провел нас в дальний угол часовни, где крутая лестница вела вниз, в склеп.

Мистер Мейсон чиркнул спичкой, и мы увидели, что находимся в совершенно темном, жутком погребе, стены которого были выложены огромными тесаными камнями, а воздух в нем отвратительный. В этом не было ничего удивительного, так как по обеим сторонам склепа стояли без числа гробы: свинцовые и каменные, чуть не до самого потолка. Холмс засветил фонарь и при тусклом желтом свете мы могли различить металлические дощечки, прибитые к каждому гробу.

– Вы говорили о каких-то костях, мистер Мейсон? – спросил Холмс.

– Вот они где! – сказал тренировщик и провел нас в дальний угол. Но вдруг он повернулся к нам и на лице его было написано несказанное изумление.

– Их уже нет, сэр! – заметил он.

– Я так и думал! – сказал Холмс и чуть слышно засмеялся. – Надо полагать, что пепел от этих костей можно и сейчас еще найти в топке усадьбы Шоском.

– Но кому же понадобилось сжигать кости, которые сотни лет пролежали в склепе? – изумился мистер Мейсон.

– Вот это мы и постараемся выяснить! – ответил ему Холмс. – Возможно, что на это уйдет много времени, и мы не станем вас задерживать. Я тем не менее надеюсь, что до рассвета нам удастся раскрыть тайну.

* * *

Лишь только Мейсон оставил нас, Холмс принялся тщательно изучать гробы и, приблизительно, час спустя он остановился на свинцовом гробу, стоявшем неподалеку от входа в склеп. Достаточно было мне взглянуть на его лицо, чтобы понять, что он набрел на что-то интересное.

Достав из кармана лупу, Холмс принялся изучать края тяжелой металлической крышки, а затем он вынул из кармана небольшое долото, засунул его в щелку между крышкой и гробом и налег на него обеими руками изо всех сил. Раздался хрустящий, неприятный звук, крышка стала подыматься, но еще раньше, чем мы могли увидеть содержимое гроба, наша работа была неожиданно прервана.

Над нашей головой послышались чьи-то быстрые шаги. Твердые, решительные шаги человека, хорошо знакомого с местом, по которому ступали его ноги, и явившегося, очевидно, с определенной целью.

Несколько минут спустя на лестнице, которая вела вниз, показался свет от фонаря, и вскоре неподалеку от нас стоял крупный сильный мужчина, с длинными усами, а глаза его с затаенным бешенством были устремлены на нас.

– Кто вы такие, чорт вас возьми, и что вы тут делаете? – загремел он.

Холмс ничего не ответил и тогда сэр Норбертон, – ибо это был он, – сделал несколько шагов вперед и приподнял палку с тяжелым набалдашником, которая была у него в руках.

– Вы слышите, что я говорю? – снова крикнул он. – Кто вы такие? Что вы тут делаете?

Его слова, очевидно, произвели ничтожное впечатление на Холмса, он не только не испугался палки, которой тот потрясал в воздухе, но даже двинулся ему навстречу.

– Разрешите мне, сэр Норбертон, задать вам один вопрос! – суровым тоном. – Что это такое? И коим образом это оказалось здесь.

С этими словами Холмс быстро сорвал крышку с гроба. При свете двух фонарей, я увидел человеческое тело, обмотанное саваном с ног до головы, и только страшное лицо, на котором резко выступали острый подбородок и заостренный нос, было открыто.

Сэр Норбертон не смог сдержать возгласа удивления и, шатаясь, сделал шаг назад и оперся одной рукой о каменный гроб, находившийся поблизости.

– Как вы узнали об этом? – воскликнул он, но почти тотчас же пришел в себя и слегка угрожающим тоном добавил: – И какое вам дело до этого?

– Меня зовут Шерлок Холмс! – ответил ему мол спутник. – Это имя, возможно, знакомо вам. Но как бы то ни было, я считаю своим долгом спросить вас, что все это означает?

Безудержное бешенство выразилось было на лице Норбертона, но спокойный голос Холмса и его уверенные манеры возымели свое действие.

– Уверяю вас, что ничего тут такого нет, мистер Холмс! – ответил он. – Я признаю, что обстоятельства говорят против меня, но я не мог поступить иначе.

– Очень рад слышать это, тем не менее, я полагаю, что полиции будет небезынтересно услышать ваше объяснение.

Сэр Норбертон только пожал плечами.

– Ну что ж, если это необходимо, ничего не поделаешь. Но пока что, прошу вас пройти со мной в дом и судите сами, правильно ли я поступил.

* * *

Четверть часа спустя мы сидели в комнате, в которой сэр Норбертон хранил свое оружие. Оставив нас на несколько минут, он вернулся и привел с собою еще двух человек. Во-первых, ту молодую нарумяненную женщину, которую мы видели утром в экипаже, и вместе с нею какого-то мужчину невысокого роста с лицом, как у хорька, который произвел на нас весьма неприятное впечатление.

И женщина, и мужчина, оба обнаруживали непритворный страх. Видно было, что сэр Норбертон не успел еще предупредить их или объяснить им, что дело приняло плохой оборот.

– Вот это, – начал он, – мистер и миссис Норлет. Миссис Норлет, девичья фамилия которой Иванс, в течение нескольких лет состояла горничной при моей сестре. А это – ее муж. Я привел их сюда, так как полагаю, что лучше всего открыть вам всю правду, а они подтвердят вам все, что я скажу.

– Неужели это необходимо, сэр Норбертон? – воскликнула женщина. – Вы подумали, что вы делаете?

– Что касается меня, то я слагаю с себя всякую ответственность! – заявил ее достойный супруг.

Сэр Норбертон кинул ему презрительный взгляд.

– Я готов взять всю ответственность на себя, – сказал он. – А теперь, мистер Холмс, не откажите выслушать следующее.

Вы сумели довольно далеко заглянуть в мои личные дела, в противном случае, надо полагать, я не нашел бы вас сегодня в склепе. По всей вероятности, вы также знаете, что на предстоящем дерби участвует один из моих жеребцов и от него зависит вся моя жизнь. Если я выиграю, я спасен. Если я проиграю… Я даже не осмеливаюсь задуматься, что тогда со мной будет.

– Я вас понимаю, – продолжал Холмс. – Продолжайте.

– Я во всем зависел от моей сестры, лэди Беатрис. Всем известно, что она владеет усадьбой Шоском лишь пожизненно. Что же касается меня, то я целиком в руках ростовщиков. Я нисколько не сомневаюсь и никогда не сомневался, что случись моей сестре умереть, мои кредиторы нагрянут на меня, как стая коршунов. Они захватят все, что у меня есть и, конечно, первым делом беговые конюшни. И вот, мистер Холмс, ровно неделю тому назад моя сестра, действительно, умерла.

– И вы никому не говорили?

– Что же мне было делать? Поймите, что мне грозило полное разорение. А между тем, если бы только оттянуть еще недельки на две, то я мог быть спасен. Муж миссис Норлет актер, и мне пришло в голову, что он мог бы взять на себя на некоторое время роль лэди Беатрис. Только и нужно было ежедневно выезжать в экипаже, чтобы показаться слугам, а в комнаты моей покойной сестры никто, кроме горничной, не входил. Лэди Беатрис умерла от водянки, которой она давно уже страдала.

– Это уже врачи установят! – заметил мистер Холмс.

– Врач, пользовавший мою сестру, мог бы вам сказать, что покойница в течение последних месяцев чувствовала себя прескверно, и надо было ожидать близкого конца.

– Что же вы сделали, сэр Норбертон?

– Раньше всего надо было подумать о теле покойницы. Нельзя же было оставлять его здесь. Вместе с Норлетом мы сперва вынесли тело в сарай, которым никто теперь не пользуется, но болонка лэди Беатрис не отставала от нас ни на шаг и все время лаяла и завывала. Тогда я подумал, что нужно убрать тело в более надежное место. Я велел отнести болонку в харчевню, а тело мы спрятали в склепе. В этом не было фактически ничего оскорбительного для памяти моей покойной сестры, и я не думаю, мистер Холмс, чтобы я совершил этим самым какое-либо преступление.

– Тем не менее, ваше поведение едва ли заслуживает похвалы, сэр Норбертон! – укоризненным тоном заметил Холмс.

– Легко вам говорить! – ответил Норбертон, скорбно качая головой. – Будь вы в моей шкуре, вы, пожалуй, сказали бы совсем иное. Вообразите себя на месте человека, который видит, что все его планы разлетаются прахом и вы поймете тогда, почему я сделал все, что было в моих силах, чтобы спасти себя. К тому же, нет ничего, повторяю, оскорбительного для памяти моей покойной сестры в том, что ее тело лежит в одном из гробов, в котором раньше покоился прах одного из предков ее мужа.

Я с помощью Норлета открыл гроб, вынул оттуда кости и положил туда тело покойницы. Кости мы временно оставили в углу склепа, а потом я и Норлет поочередно стали ходить туда и понемногу сжигать их. Вот и вся моя повесть, мистер Холмс.

В течение некоторого времени Холмс сидел, глубоко задумавшись и не произнося ни слова.

– В вашем рассказе, сэр Норбертон, все же мне кое-что непонятно, – сказал он, наконец. – Ваша игра на бегах, на которой зиждутся все ваши надежды, едва ли могла бы пострадать от смерти вашей сестры.

– Но вы забываете, что “Принц” тоже входит в имущество лэди Беатрис! Какое дело моим кредиторам до моей игры на бегах? Мой главный кредитор – мой заклятый враг, ростовщик Брюэр, которого я однажды хорошенько отделал хлыстом. Неужели вы думаете, что он сделал бы малейшую попытку спасти мое состояние?

– Как бы то ни было, – сказал Холмс, вставая, – это дело следует довести до сведения полиции. Что касается вашего поведения, то пусть коронный судья разбирается в этом. Мой долг был – пролить свет на темное дело. А теперь уже около полуночи, Ватсон, нам пора отправляться на покой.

* * *

Известно, что этот страшный эпизод закончился для сэра Робертса благополучнее, чем он того заслуживал.

“Принц” выиграл дерби, его владелец заработал на этом деле 80 тысяч фунтов, а кредиторы отложили свои взыскания до конца бегов, когда им все было уплачено сполна.

Известно, что победителей не судят, а потому сэр Норбертон благополучно отделался и от суда.

Примечания

[1] Чита – большая дикая кошка, похожая на леопарда.

[2] Скотлэнд-Ярд – сыскная полиция в Лондоне.

[3] Пальмер и Притчард – два известных английских преступника.

Комментировать