«Сила молитвы» и другие рассказы

«Сила молитвы» и другие рассказы

(64 голоса4.3 из 5)

Оглавление
След. глава

Нина Павлова

Скорбное житие инока Иова

Это потом в нашей деревне, при­ле­га­ю­щей к мона­стырю, постро­или мага­зин. А сна­чала два­жды в неделю при­ез­жала авто­лавка и при­во­зила хлеб, мака­роны, пер­ловку и соле­ную кильку в бочках.

Одна­жды в суро­вую снеж­ную зиму авто­лавки две недели не было. Наси­де­лись мы без хле­бушка. И когда, бук­суя в сугро­бах, авто­лавка нако­нец появи­лась в деревне, ее встре­тили обещанием:

— Мы в Москву будем писать, если подоб­ное без­об­ра­зие повторится!

— Да хоть куда угодно пишите! — усмех­нулся шофер авто­лавки Шурик. — Авто­лавки, гуд бай, теперь отме­ня­ются, и при­е­хал я к вам нынче в послед­ний раз.

Авто­лавки в ту зиму дей­стви­тельно лик­ви­ди­ро­вали. Насту­пала эра душе­па­губ­ных нова­ций, име­ну­е­мых борь­бой за про­гресс. Народ в эти нова­ции сна­чала не пове­рил, и всех воз­му­тило в тот день иное: авто­лавка при­е­хала пустой. Ни мака­рон, ни соле­ных киле­чек, а до чего те хороши с горя­чей рас­сып­ча­той кар­тош­кой! При­везли только трид­цать буха­нок хлеба. По одной на всех не хва­тит, тем более что Люба по про­звищу Цыганка уже успела запих­нуть в свой рюк­зак сразу семь буханок.

— Любка, не нагли­чай! — закри­чали в оче­реди. — Больше двух буха­нок в руки не давать!

— По одной буханке в руки! — потре­бо­вала сто­яв­шая послед­ней бабушка Фрося.

— По одной, гово­ришь? — воз­му­ти­лась мно­го­дет­ная моло­духа Ирина. — Ты, баба Фрося, холо­стяч­кой живешь, а у меня пять коро­едов на шее да муж. При­выкли есть и никак не отвыкнут!

Сло­вом, хлеб­ный бунт был в самом раз­гаре, когда возле авто­лавки появился инок Иов из «шата­ло­вой пустыни» и ска­зал, воз­вы­сив голос:

— Вот они, при­знаки при­ше­ствия анти­хри­ста, — даже хле­бушка теперь не купить. А кто вино­ват? Кто с ком­му­ня­ками цар­ство анти­хри­ста строил и за парт­би­лет душу дья­волу продавал?

Мно­го­дет­ная Ирина испу­ганно пере­кре­сти­лась, а бабушка Фрося ска­зала рассудительно:

— Да кто ж нам, мил чело­век, парт­би­лет этот давал? Крас­ные кни­жечки — они у вер­хо­туры, а мы про­стые колхозники.

— Кто делал аборты и уби­вал во чреве детей? — гре­мел обли­чи­тель. — О иро­дово племя и хри­сто­про­давцы, залив­шие кро­вью Свя­тую Русь!

«Хри­сто­про­давцы» сна­чала оше­лом­ленно при­тихли, а потом заго­мо­нили напе­ре­бой: «Сроду ника­ких абор­тов не делала!» — «Да чтобы я, чтобы я? Никогда!»

Сти­хий­ный митинг на этом закон­чился. Хлеб рас­ку­пили, а мороз уже так про­би­рал до костей, что все поспе­шили в тепло, по домам.

— Покай­тесь, ибо при­бли­зи­лось Цар­ствие Небес­ное! — взы­вал им вслед инок Иов, но вни­мала ора­тору только Люба-Цыганка.

— А я, отче, хочу пока­яться, — вздох­нула она. — Душа избо­ле­лась. Кому бы открыть? Вы сей­час, про­стите, куда путь держите?

— Иду из Диве­ева на Валаам, — хрипло закаш­лялся про­сту­жен­ный инок.

— Да у вас, свя­той отец, похоже, брон­хит, — вспо­ло­ши­лась Люба, мед­сестра в про­шлом. — Быстро сади­тесь в машину к Шурику. У меня банька как раз натоп­лена. Про­гре­е­тесь в баньке, отдох­нете с дороги, а потом и поговорим.

— Завяз кого­ток — всей птичке про­пасть, — ска­зала вслед уез­жав­шему иноку бабушка Фрося, уточ­нив, что Любка гуля­щая и горе монаху, уго­див­шему в притон.

А дальше собы­тия раз­ви­ва­лись так: инок Иов дей­стви­тельно надолго задер­жался у Любы. Стран­ная тут при­клю­чи­лась исто­рия и до того непо­нят­ная, что, веро­ятно, стоит начать изда­лека — с рас­сказа о том, как я позна­ко­ми­лась с буду­щим ино­ком Иовом, юно­шей Петей в ту пору.

* * *

Наше зна­ком­ство состо­я­лось во время скан­дала в меж­ду­го­род­нем авто­бусе. Шофер пытался выса­дить из авто­буса без­би­лет­ника Петю, а тот над­менно заяв­лял, что он едет в Оптину пустынь и его обя­заны везти бес­платно — как молит­вен­ника за наш греш­ный род.

— Эй, молит­вен­ник, в бубен дать? — раз­ве­се­ли­лись под­ростки, сосав­шие пиво из банок.

— Бога нет! — заорал под­вы­пив­ший дедок.

— Бог есть! — при­крик­нула на него пожи­лая тол­стуха. — Но не у этих попов с «мер­се­де­сами». Я теперь прин­ци­пи­ально в цер­ковь не хожу!

И пошло-пока­ти­лось то поно­ше­ние всего свя­того… Не выдер­жав, я запла­тила за без­би­лет­ника и сер­дито уса­дила с собою рядом, попро­сив: «Молчи!» Но мол­чать пыл­кий юноша не умел и раз­дра­жал до край­но­сти. Судите сами: на дворе май, снег давно рас­таял, а он в вален­ках, в овчин­ном тулупе до пят и с вели­че­ствен­ным посо­хом стран­ника. Сло­вом, цирк уехал — кло­уны остались.

— Почему ты в мае в вален­ках ходишь? — спра­ши­ваю Петю.

— Да я еще в декабре из дома ушел. Стран­ствую с тех пор.

— А мама знает о твоих странствиях?

— Очень надо ей знать! — огрыз­нулся юнец.

Так, все понятно, — оче­ред­ной бег­лец. В ту пору в мона­стырь при­хо­дили письма от роди­те­лей, разыс­ки­вав­ших своих про­пав­ших детей. Не письма — крик боли! Мама уже обзво­нила все боль­ницы и морги, пла­чет, болеет. А чадо, ока­зы­ва­ется, скры­ва­ется в мона­стыре. Поводы для кон­флик­тов с домаш­ними чаще были пустяч­ные. И все же каково маме Пети, уже пол­года не зна­ю­щей, жив ли сын?

По пору­че­нию батюшки я в таких слу­чаях свя­зы­ва­лась с роди­те­лями. Но когда я попы­та­лась узнать у Пети теле­фон его мамы, он бук­вально сбе­жал от меня.

— Да это же Петька из нашего подъ­езда, — ска­зала вдруг палом­ница Лена, рабо­тав­шая по послу­ша­нию в Опти­ной. — Теле­фон его мамочки я вам, конечно, дам, но с чего вы взяли, что эта Зай­чиха разыс­ки­вает Петьку?

— Почему Зай­чиха? — не поняла я.

— А у нее раз­дво­ен­ная «заячья губа», да еще папа-алко­го­лик в дет­стве так раз­бил ей лицо, что изуро­до­вал на всю жизнь.

И Лена рас­ска­зала ту горест­ную исто­рию, когда изуро­до­ван­ная дере­вен­ская девушка сбе­жала от отца-алко­го­лика в Москву и устро­и­лась здесь лимит­чи­цей на Чугу­но­ли­тей­ный завод имени Вой­кова. Зага­зо­ван­ность в цеху была такая, что в двух шагах ничего не видно. Моск­вичи на эту вред­ную, низ­ко­опла­чи­ва­е­мую работу не шли. Выру­чали лимит­чики — белые рабы города Москвы, кото­рым было обе­щано, что через два­дцать лет работы на вред­ном про­из­вод­стве они полу­чат мос­ков­скую про­писку и жилье. Немно­гие выдер­жи­вали эту уни­зи­тельно дол­гую борьбу за жил­пло­щадь — забо­ле­вали, спи­ва­лись, попа­дали в тюрьму. Самый высо­кий про­цент пре­ступ­ле­ний в сто­лице давали именно лимит­чики, и это была сво­его рода месть бес­прав­ных рабов над­мен­ной барыне-Москве. А изуро­до­ван­ной девушке отсту­пать было некуда. Она все выдер­жала. В сорок лет полу­чила одно­ком­нат­ную квар­тиру в Москве и вышла замуж за моло­дого кра­савца, окру­жив­шего ее неска­зан­ной любовью.

Опья­нен­ная сча­стьем, она даже не поняла, почему муж тут же пере­офор­мил квар­тиру на себя, а потом повел ее к нота­ри­усу, заста­вив под­пи­сать какие-то бумаги. Очну­лась она лишь в тот страш­ный миг, когда, вер­нув­шись из род­дома, обна­ру­жила: ее квар­тира про­дана и чужие люди живут в ней.

Слава Богу, суд дока­зал факт мошен­ни­че­ства. Квар­тиру вер­нули, но какой ценой! На суде мошен­ник орал о сек­су­аль­ных домо­га­тель­ствах воню­чей лимит­чицы, а его так тош­нило от ста­рой уро­дины, что он вправе рас­счи­ты­вать на ком­пен­са­цию. Это был опыт­ный брач­ный афе­рист, а точ­нее — хищ­ник, нажи­вав­шийся за счет оди­но­ких жен­щин, тос­ку­ю­щих о семье и любви.

Мно­гое выдер­жала муже­ствен­ная лимит­чица, но этот суд, похоже, сло­мил ее. И она так невзлю­била сына, рож­ден­ного от мошен­ника, что вос­пи­ты­вался Петя в казен­ных учре­жде­ниях. Сна­чала были круг­ло­су­точ­ные ясли и садик, потом — школа-интер­нат, а после школы — обще­жи­тие сель­хоз­у­чи­лища в Подмосковье.

— Жалко Петьку, — гово­рила Лена. — Пред­став­ля­ете, Пасха, все празд­нуют, а Петя голод­ный дома сидит. Мы его на Пасху все­гда к столу при­гла­шали. И он с дет­ства так полю­бил Пасху, что, может, через это и к Богу пришел.

Позво­нила я маме Пети, а та крик­нула в ответ: «Нена­вижу отро­дье под­лого гада и даже слы­шать о нем не хочу!»

— Я же вас пре­ду­пре­ждала, — ска­зала потом Лена. — Пого­дите, я вам сей­час Зай­чиху в натуре покажу.

И Лена отыс­кала в мобиль­нике фото­гра­фию пер­во­май­ской демон­стра­ции. Впе­реди с крас­ным зна­ме­нем шагает жен­щина с заячьей губой и что-то кри­чит. Что кри­чит, неиз­вестно. Но рот оска­лен в таком над­рыв­ном крике, что Лена ска­зала: «А ведь только от боли так страшно кричат».

* * *

Кто и когда постриг Петра в ино­че­ство, точно не знаю. Но рас­ска­зы­вали сле­ду­ю­щее. Одному мало­мощ­ному мона­стырю отдали земли быв­шего кол­хоза, а рабо­тать на них было некому. И палом­ника Петю, окон­чив­шего сель­хоз­у­чи­лище, при­няли в мона­стыре с рас­про­стер­тыми объ­я­ти­ями. Он и на трак­торе мог пахать, и в ком­бай­нах раз­би­рался. Палом­ника срочно постригли в ино­че­ство. А зря. Потому что уже через месяц ново­ис­пе­чен­ный инок Иов заявил отцу намест­нику, что, к вели­чай­шему стыду, никто из бра­тии, вклю­чая намест­ника, не вла­деет Иису­со­вой молит­вой и не стре­мится к духов­ному совер­шен­ству, но он берется их подтянуть.

— Пшел вон! — вски­пел отец намест­ник и выгнал Иова из монастыря.

С тех пор и стран­ство­вал инок Иов, обли­чая «хри­сто­про­дав­цев», а те, слу­ча­лось, били его. В общем, настра­дался отваж­ный инок и так про­сту­дился, что дву­сто­рон­няя пнев­мо­ния пере­шла в хро­ни­че­ский брон­хит, ослож­нен­ный острой сер­деч­ной недо­ста­точ­но­стью. Вот и застрял он по болезни у Любы, не в силах про­дол­жать свой путь.

* * *

Про­звище Любы-Цыганки объ­яс­ня­лось про­сто: после гибели роди­те­лей в авто­ка­та­строфе сироту увезли в дет­дом, а она сбе­жала оттуда в цыган­ский табор. По мало­лет­ству девочка не годи­лась в гадалки, и ей опре­де­лили про­фес­сию — соби­рать мило­стыню на базаре. Любе даже нра­ви­лось с цыган­ской дер­зо­стью оста­нав­ли­вать про­хо­жих и сулить им за щед­рость кра­си­вую жизнь, а за жад­ность — чер­ную смерть.

— Девочка, тебе не стыдно поби­руш­ни­чать? — оста­но­вил ее одна­жды на базаре началь­ник мест­ной милиции.

Возле мили­ци­о­нера стоял сине­гла­зый маль­чик Вася, сын началь­ника. Девочка и маль­чик взгля­нули друг на друга и влю­би­лись на всю жизнь.

Отец кате­го­ри­че­ски запре­тил Васи­лию встре­чаться с нищен­кой. А Люба ради сине­гла­зого сына началь­ника ушла из табора, вер­ну­лась в дет­дом и, окон­чив школу, посту­пила в медучи­лище. Шли годы. Васи­лий уехал учиться в област­ной центр, и встре­ча­лись они теперь только на кани­ку­лах и тай­ком от отца — в лесу. Было у них здесь свое завет­ное место на горе под сос­нами. Внизу обрыв, а вокруг — даль необъятная.

На этом месте я и встре­тила Любу. При­шла за мас­ля­тами — их здесь все­гда уйма — и ни гри­бочка не нахожу. А навстречу Люба с кор­зи­ной маслят.

— Кто рано встает, тому Бог подает, — засме­я­лась она и вдруг высы­пала все мас­лята в мою кор­зину. — Бери!

— А ты-то как?

— Не ем я грибы. А сюда ради Васи моего прихожу.

Вот тогда и рас­ска­зала Люба ту исто­рию, когда девочка на всю жизнь влю­би­лась в сине­гла­зого маль­чика, а тот обе­щал жениться на ней.

— Мы ведь с ним даже не цело­ва­лись, потому что так обми­рала душа, будто мы не на земле уже, а на небе — высоко-высоко — и куда-то летим.

Пока влюб­лен­ные витали в обла­ках, на земле вер­ши­лись свои собы­тия. Два царька мест­ного раз­лива — началь­ник мили­ции и сек­ре­тарь рай­кома пар­тии — решили пород­ниться, женив Васи­лия на дочке сек­ре­таря Зина­иде. Правда, Зина была копией папы — то же мяси­стое, гру­бое лицо с глаз­ками-бурав­чи­ками. Но с лица воду не пить. Да и что моло­дые пони­мают в жизни, если нет ничего слаще той вла­сти, когда под­дан­ные даже пик­нуть не смеют, а хочешь жить и дышать — плати?

Была уже назна­чена дата сва­дьбы, когда Васи­лий выду­мал и зачем-то ска­зал, что Люба ждет от него ребенка и он обя­зан жениться на ней. Мысль о женитьбе сына на «нищенке» при­вела началь­ника мили­ции в такое неистов­ство, что Любу тут же увезли в СИЗО и били так, что она лежала на полу в луже крови.

— Забили бы насмерть, точно знаю, — рас­ска­зы­вала Люба. — А Вася узнал, что меня уби­вают, и согла­сился мой сине­гла­зый на сва­дьбу, лишь бы я на свете жила. Собой он пожерт­во­вал, как Христос.

Иска­ле­чен­ную восем­на­дца­ти­лет­нюю Любу потом долго лечили в боль­нице. Сло­ман­ные ребра срос­лись, швы заруб­це­ва­лись, но детей, как сооб­щили врачи, она уже не смо­жет иметь.

— Что было потом? — спра­ши­ваю Любу.

— А потом ничего не было.

Много раз­ных собы­тий было впо­след­ствии: заму­же­ство с пожи­лым мос­ков­ским биз­не­сме­ном, оста­вив­шим ей после смерти нема­лое состо­я­ние. Был свой ресто­ран, мага­зин на рынке. Много чего было, но ничего не было, потому что умерло что-то внутри. И Люба жила уже через силу, при­тво­ря­ясь дея­тель­ной и живой.

На мос­ков­ском асфальте Цыганка не при­жи­лась и одна­жды вер­ну­лась в те края, где девоч­кой полю­била сине­гла­зого маль­чика, а он обе­щал жениться на ней. Купила здесь за бес­це­нок уго­дья быв­шей сель­ско­хо­зяй­ствен­ной испы­та­тель­ной стан­ции и постро­ила близ усадьбы весьма при­быль­ный моло­ко­за­вод. Не ради денег — их было с избыт­ком, — ей хоте­лось про­де­мон­стри­ро­вать свое богат­ство и дока­зать своим власт­ным обид­чи­кам, что она не нищенка и не поби­рушка с базара. Она теперь богаче и круче их. Проще ска­зать, ей хоте­лось мстить. А мстить ока­за­лось некому. Сек­ре­тарь рай­кома пар­тии загодя, еще до пере­стройки, купил дом в Кар­ло­вых Варах и пил теперь там чеш­ское пиво. А началь­ника мили­ции новые вла­сти осу­дили за взятки, и после зоны он спился. Одна­жды Люба уви­дела у мага­зина жал­кого пья­ницу-попро­шайку, быв­шего неко­гда началь­ни­ком мили­ции. Насмеш­ливо подала началь­нику мило­стыню, а тот не узнал ее. «Мне отмще­ние, и Аз воз­дам», — гово­рит Гос­подь, сми­ряя нера­зум­ных мстителей.

Тем не менее жила Люба шумно и напо­каз. Устра­и­вала пиры в бан­кет­ном зале при сауне, где, гово­рят, слу­ча­лись без­об­раз­ные пьянки и Цыганка с кем-то дра­лась. Впро­чем, это всего лишь слухи. Но было и дру­гое: Люба пожерт­во­вала нема­лые сред­ства, помо­гая вос­ста­но­вить полу­раз­ру­шен­ный храм. Правда, с батюш­кой они сна­чала раз­ру­га­лись. Любе хоте­лось воз­двиг­нуть храм в честь Васи­лия Вели­кого — в память о сине­гла­зом Васеньке. А свя­щен­ник ска­зал, что как была здесь испо­кон века Николь­ская цер­ковь, так тому и быть, но раба Божи­его Васи­лия будут тут поми­нать в алтаре.

Наде­я­лась ли Любаша на воз­вра­ще­ние Васи­лия? На сло­вах — нет. Даже ска­зала однажды:

— Вася бла­го­род­ный: детей не бро­сит. Да и я пре­зи­раю тех под­лых бабе­нок, что уво­дят отцов из семьи.

Разу­мом все пони­ма­лось ясно. А только жила в ней та нерас­тра­чен­ная сила любви, что, как манок, окли­кала муж­чин. Гово­рят, к Любе сва­тался гене­рал и на коле­нях умо­лял о любви. А в нашей деревне рас­ска­зы­вали такую исто­рию. Неряш­ли­вый и спи­ва­ю­щийся конюх Сте­пан, уже так крепко про­пах­ший наво­зом, что люди сто­ро­ни­лись его, уви­дел одна­жды Любу и обо­млел от восторга.

— Ты бы, Степа, помылся, — ска­зала ему Люба.

Сте­пан тут же опро­ки­нул на себя ведро воды из колодца и, как заво­ро­жен­ный, пошел вслед за Люба­шей. Год он батра­чил у нее в усадьбе, являя чудеса тру­до­лю­бия. Не пил, мылся и щедро поли­вал себя оде­ко­ло­ном. Но когда он, такой бла­го­ухан­ный, пред­ло­жил Любе «слиться навеки в объ­я­тиях сча­стья», то был изгнан прочь под насмеш­ли­вый ком­мен­та­рий Цыганки:

— Нет мужика, и гад не говядина.

Поклон­ники были — люби­мого не было, и все ост­рее чув­ство­ва­лась боль оди­но­че­ства. Даже при­быль с моло­ко­за­вода почему-то не радо­вала, но лишь уси­ли­вала тоску: а зачем все это и для кого? Ни детей, ни семьи. Еда всу­хо­мятку, потому что тягостно и нелепо для себя одной варить борщ и печь пироги. Игра в успеш­ную биз­нес-леди вдруг утра­тила смысл, и обна­жи­лась горь­кая правда: она одна-оди­не­шенька на белом свете и никому не нужна. Отвра­ще­ние к под­дель­ной и чуж­дой ей жизни было так велико, что Люба про­дала свой моло­ко­за­вод мест­ному пред­при­ни­ма­телю, разо­гнала люби­те­лей пиро­вать на бан­ке­тах и отго­ро­ди­лась от людей уже настолько, что даже в цер­ковь пере­стала ходить.

Одна­жды затвор­ницу наве­стил батюшка и обра­тил вни­ма­ние на пусту­ю­щие квар­тиры, в кото­рых жили когда-то сотруд­ники сель­ско­хо­зяй­ствен­ной стан­ции. Для начала батюшка попро­сил Любу при­ютить у себя «ничей­ную» ста­руху, давно забыв­шую, кто она и откуда, и поби­рав­шу­юся по церк­вям. «Ничей­ная» бабушка была явно дере­вен­ской, потому что тут же поса­дила в ого­роде кар­тошку, капу­сту и огурцы. Потом к усадьбе при­би­лась беженка Ира­ида, рас­тив­шая без мужа сла­бо­ум­ного сына Ванечку. А еще шофер-даль­но­бой­щик Игорь попро­сил Любу взять к себе на лето его ста­рень­кую маму Веру Игна­тьевну, потому что он надолго ухо­дит в рейсы, а у мамы бывают гипер­то­ни­че­ские кризы и ей опасно оста­ваться одной.

Нако­нец Люба «усы­но­вила», как она выра­зи­лась, инока Иова, ска­зав потом с досадой:

— Не было у бабы заботы, так купила порося. Он теле­ви­зор запре­щает смот­реть! Совсем боль­ной, еле дышит, а коман­дует, как гене­рал: утрен­нее пра­вило, вечер­нее пра­вило. А еще наду­мал соби­рать нас днем для чте­ния Псал­тири. Тут мы все, кроме Ванечки, ухо­дим в под­по­лье: ого­ро­дами, ого­ро­дами — и в партизаны.

Только Ванечка любил слу­шать Псал­тирь. Сидит при­тих­нув и глаз не сво­дит с инока.

— Даже ребе­нок чув­ствует бла­го­дать! — воз­му­щался Иов. — А вы?

Из-за этой бла­го­дати, как назы­вал ее Иов, он и попал поне­воле в няньки к Ванечке. И когда маль­чик начи­нал куро­ле­сить, со всех сто­рон раздавалось:

— Отец Иов, забе­рите Ванечку, а то сладу с ним нет.

К осени шофер Игорь женился и увез Веру Игна­тьевну домой. Пожила она там недолго и вер­ну­лась, объ­яс­нив при этом:

— Квар­тирка у нас кро­шеч­ная, одно­ком­нат­ная. Что я буду мешать молодым?

— Про­сто невестка вам не понра­ви­лась, — усмех­ну­лась Ира­ида, изгнан­ная в свое время из дома агрес­сив­ной свекровью.

— Нет, хоро­шая девочка, но ей трудно со мной. Харак­тер у меня такой тяже­лый, что до сих пор удив­ля­юсь тер­пе­нию моего покой­ного мужа.

Энер­гич­ная Вера Игна­тьевна мно­гое пере­ме­нила в жизни усадьбы. Она была из той нор­маль­ной жизни, где обе­дают на ска­терти с сал­фет­ками, по празд­ни­кам пекут пироги, а име­нин­ни­ков поздрав­ляют тор­том со свеч­ками. Быв­ший бан­кет­ный зал пре­об­ра­зо­вали в тра­пез­ную, там же отме­тили день рож­де­ния Иова и под пение «Мно­гая лета» вру­чили ему торт со свеч­ками. Инок даже рас­те­рялся, потому что прежде никто не поздрав­лял его с днем рож­де­ния. Торт ел с удо­воль­ствием, но по при­вычке поучал: дескать, свечи надо ста­вить только перед ико­нами — все осталь­ное язы­че­ство. И «вааще» при­лич­ные жен­щины не ходят в пла­тьях с декольте, как блуд­ницы, и укра­шают себя не пле­те­нием волос, но молит­вой. Это он о Любе, явив­шейся на празд­ник в вечер­нем пла­тье и со слож­ной кра­си­вой прической.

— При­лич­ные люди, — ска­зала Вера Игна­тьевна, глядя куда-то в сто­рону, — за обе­дом не тянут голову к ложке, но под­но­сят ложку ко рту. А слова «вааще» в рус­ском языке нет.

Инок Иов сна­чала не понял, что это про него, а потом густо покрас­нел. Иову еще не раз доста­ва­лось от Веры Игна­тьевны, а он отби­вался от нее словами:

— Мнози скорби пра­вед­ным, и от всех изба­вит их Господь.

— Люди доб­рые, посмот­рите на пра­вед­ника! — ахала Вера Игнатьевна.

Конечно, кое-какие недо­статки Иов у себя нахо­дил, но искренне счи­тал, что это от пре­бы­ва­ния в «бабьем болоте», где можно разве что дегра­ди­ро­вать. Он рвался в мона­стырь. Даже ездил по этому поводу на совет к старцу. А ста­рец сказал:

— Живи где живешь. Это Гос­подь при­вя­зал тебе бревна к ногам, чтобы не бро­дяж­ни­чал, а спасался.

Но разве ста­рец указ для Иова? Одна­жды утром он все же отпра­вился в мона­стырь. Дошел до вок­зала и упал от сла­бо­сти. В боль­нице уста­но­вили, что инок в дороге пере­нес инфаркт, отсюда отеч­ность и вода в лег­ких. После боль­ницы Иова выха­жи­вала Люба, и шла череда про­це­дур: уколы, капель­ницы, диу­ре­тики. Вера Игна­тьевна гото­вила для Иова отвары пет­рушки, Ира­ида при­но­сила из леса брус­нику, тоже помо­га­ю­щую при оте­ках. А зна­ко­мая мед­сестра про­дала Любе сек­рет­ную био­до­бавку «для кос­мо­нав­тов», спо­соб­ную вос­кре­шать даже мерт­вых. Цены на «сек­рет­ное» зелье были, есте­ственно, беше­ные, и это так впе­чат­ляло, что Люба забыла, как еще в медучи­лище про­фес­сор рас­ска­зы­вал им о мошен­ни­че­стве в фар­ма­ко­ло­гии и, пре­ду­пре­ждая об опас­но­сти, ска­зал: «Луч­шие из био­до­ба­вок те, что хотя бы не при­но­сят вреда». Как же она кая­лась потом, ведь сек­рет­ное зелье вызвало у инока аллер­ги­че­ский шок. Это был клас­си­че­ский отек Квинке: шея раз­ду­лась, как шар, лицо полы­хало крас­ным пожа­ром, а дыха­ние пре­се­ка­лось. Люба срочно вко­лола иноку супра­стин и вызвала «ско­рую». Было сде­лано все воз­мож­ное. А врач, уез­жая, ска­зал удрученно:

— Вчера от отека Квинке умер ребе­нок. Не смогли мы его спа­сти и здесь, воз­можно, уже опоздали.

Иов уми­рал. И тут Люба, обычно пред­по­чи­тав­шая теле­ви­зор молитве, от всего сердца взмо­ли­лась Гос­поду: «Иисусе, спаси и исцели Иова!» Всю ночь она пла­кала перед ико­нами и уго­ва­ри­вала Гос­пода не заби­рать инока.

На рас­свете Иов очнулся и улыб­нулся Любе такой мла­ден­че­ски ясной улыб­кой, что у нее дрог­нуло сердце.

— Если бы мы с Васень­кой тогда поже­ни­лись, — при­зна­лась она потом, — был бы у меня сын в воз­расте Иова. Пусть даже, как Иов, с тара­ка­нами в голове. А у кого, ска­жите, их нет?

Болел Иов тяжело и долго. Все даже боя­лись: вдруг он умрет? Но пер­вой умерла Люба.

В послед­ний раз я видела Любу за неделю до ее смерти. При­шла на горку за гри­бами, хотя какие грибы при такой засухе?

Люба сидела на своем завет­ном месте и пыта­лась открыть бутылку коньяка.

— Хочу напиться, а не могу, — подо­са­до­вала она, отшвыр­нув бутылку в сторону.

— Что празд­нуем? — спрашиваю.

— Поминки. Васька приходил!

Она зло выру­га­лась по-цыган­ски и сказала:

— Я два­дцать лет ждала этой встречи — хоть уви­деться на миг, хоть пере­мол­виться. А он при­шел пья­ный, похаб­ный, чужой. Зава­лил меня на кро­вать и матю­ка­ется: «Че лома­ешься, гопота дет­до­мов­ская? Батя точно ска­зал — на таких, как ты, не женятся». Ока­зы­ва­ется, я наби­ва­лась к нему в жены и при­ки­ды­ва­лась недо­тро­гой, чтобы его рас­па­лить. Бьет меня и зачем-то хва­ста­ется, что он еще в школе с Зин­кою жил, потом с Кать­кой и с ее мамой… не могу гово­рить. Пойду.

Она пошла по тро­пинке какой-то шат­кой поход­кой и, обер­нув­шись, крик­нула на прощанье:

— Эй, писа­тель­ница, напиши, как одна дура Ваську за Хри­ста при­ни­мала и моли­лась ему: «Ангел мой сине­гла­зый». Ангел с рогами! Гос­поди, как же я все пере­пу­тала! Пере­пу­тала, перепутала.

В тот же день Любу с инсуль­том увезли в реанимацию.

* * *

Перед смер­тью батюшка испо­ве­дал и при­ча­стил рабу Божию Любовь. Гово­рили они долго, но о чем — тайна испо­веди. На погре­бе­нии батюшка всплак­нул украд­кой, а на помин­ках строго сказал:

— Гос­подь что пове­лел? «Не сотвори себе кумира». А у нас куми­ров не счесть: теле­ви­зор нена­гляд­ный с его зави­руш­ками или, ах, обо­жа­е­мый Васька-про­хвост. Вот ты, Ира­ида, о чем думала, когда за пья­ницу замуж пошла? Он ни копейки не дал на сына и боль­ного ребенка смерт­ным боем бил.

— Вся­кий может оши­биться, — под­жала губы Ира­ида. — Вон Люба Ваську-поганца бого­тво­рила, хоть и умнее меня была.

Мне захо­те­лось засту­питься за Любу, и почему-то вспом­ни­лась исто­рия пуш­кин­ской Татьяны… Стран­ная, согла­си­тесь, у нее была любовь. Татьяна фак­ти­че­ски не зна­кома с Оне­ги­ным, видела его лишь мель­ком, да и то оза­бо­чен­ного своим пище­ва­ре­нием: «Боюсь: брус­нич­ная вода мне б не наде­лала вреда». Но она пишет незнакомцу:

Ты в сно­ви­де­ньях мне являлся,
Незри­мый, ты мне был уж мил,
Твой чуд­ный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался.

Татьяна ищет Бога, это Его голос она слы­шит в душе. И каким же жесто­ким было разо­ча­ро­ва­ние, когда она нахо­дит в биб­лио­теке Оне­гина анти­хри­сти­ан­ские книги и одна­жды видит его во сне в окру­же­нии нечи­стой силы и пове­ли­те­лем в мире зла. «Татьяна — это я», — при­зна­вался Пуш­кин, изла­гая в сюжете о Татьяне исто­рию своих духов­ных иска­ний, где было много обо­льще­ний. Но было то чисто­сер­деч­ное стрем­ле­ние к истине, что завер­ши­лось пред­смерт­ной испо­ве­дью с высо­кими сло­вами о Христе.

Вот и Люба искала Бога. Исто­рия ее любви — это исто­рия того пред­чув­ствия юной души, когда она откуда-то знает Незна­е­мого, слы­шит Его зов. Она ищет боже­ство среди людей и томится той высо­кой духов­ной жаж­дой, какую не уто­ляет ничто зем­ное. Нет душе покоя, пока не встре­тит Христа.

* * *

Перед смер­тью Люба вызвала нота­ри­уса и заве­щала иноку Иову свой дом, усадьбу и счет в банке с нака­зом помо­гать горе­мыч­ным. Батюшка во испол­не­ние заве­ща­ния тут же под­се­лил в усадьбу ста­рушку, кото­рую изби­вал внук-нар­ко­ман. Насе­ле­ние при­юта поти­хоньку мно­жи­лось. А Иов хва­тался за голову и вспо­ми­нал удив­ля­ясь: почему у Любы все полу­ча­лось? И горе­мыч­ные, хво­рые, немощ­ные люди как род­ную любили ее. А у Иова что ни день, то напасть. Вчера ночью опять обмо­чи­лась «ничей­ная» ста­рушка, стра­да­ю­щая цисти­том. А сти­раль­ная машина сло­ма­лась, и смены чистого белья нет. Сего­дня слегла с ради­ку­ли­том пова­риха Ира­ида, гото­вить некому. Иов вызвался сам при­го­то­вить обед, и у него не только под­го­рела каша, но и горо­хо­вый суп истлел в угольки. Страш­нее всего была сло­во­охот­ли­вость ста­рух. Им почему-то надо было рас­ска­зать Иову, что ночью было совсем плохо, но к утру, слава Богу, прошло.

— Гово­рильня какая-то, помо­литься неко­гда! — сето­вал инок.

— Выслу­шай их. Там ведь горя вагон! — отве­чал ему батюшка. — В мона­ше­стве глав­ное — самоотречение.

Иов учился само­от­ре­че­нию. Точ­нее, Гос­подь учил его, погру­зив в то море забот, когда уже не до себя и сми­ря­ется в напа­стях гор­де­ли­вое я.

Слава Богу, что помо­гал Игорь, сын Веры Игна­тьевны. Он при­во­зил из города про­дукты, лекар­ства и пам­персы для бабушки с цисти­том. Игорь тут же почи­нил сти­раль­ную машину: «Нет про­блем», — гово­рит. А еще он возил ста­ру­шек по свя­тым местам.

Одна­жды он при­вез их на экс­кур­сию в Оптину пустынь. Ста­рушки гусь­ком потя­ну­лись за экс­кур­со­во­дом, а инок Иов сидел на ска­мейке у храма, грелся на сол­нышке и блаженствовал.

— А я маму к себе пере­вез, — сооб­щил он радостно. — Она память поте­ряла, совсем бес­по­мощ­ная уже. А меня мама пом­нит и зовет преж­ним име­нем: «Петенька милый, хоро­ший мой Петенька».

А еще мама пом­нила, как бабушка водила ее, малень­кую, за ручку в храм. Мама впала в дет­ство, но в пра­во­слав­ное детство.

— Мама меня любит, — ска­зал застен­чиво Иов. При­бе­жал Ванечка, улыб­нулся иноку, а тот обнял его.

— Я долго думал, — ска­зал Иов серьезно, — и понял: в мире еще так много любви, что анти­христ не про­бьется через этот заслон.

На том и закон­чим нашу исто­рию, потому что мама любит сына. Иов любит Ванечку, а жиз­не­ра­дост­ный Игорь любит всех. И пока жива в людях любовь, утвер­ждает Иов, анти­христ не прой­дет. Так-то!

Новый год, Рождество и катамаран

Как хорошо, что мы пра­во­слав­ные и не надо празд­но­вать Новый год! — с наро­чи­той бод­ро­стью заяв­ляет Татьяна и добав­ляет сник­нув: — Только кушать хочется, а?

Татьяну тянет на раз­го­воры… Но мы молча воз­вра­ща­емся домой из Опти­ной пустыни, пере­жи­вая стран­ное чув­ство: сего­дня 31 декабря, а ночь воис­тину ново­год­няя — ярко сияют над голо­вою звезды и искрится под звез­дами снег. Через два часа куранты про­бьют две­на­дцать. И чем ближе к завет­ному часу, тем больше сму­ща­ется бед­ное сердце: как так — не празд­но­вать Новый год?

В мона­стыре такого сму­ще­ния не было. После все­нощ­ной схи­и­гу­мен Илий ска­зал в про­по­веди, что, конечно, наш празд­ник — Рож­де­ство. Но сего­дня у нас в Оте­че­стве отме­чают Новый год, а мы тоже граж­дане нашего Оте­че­ства. И ста­рец пред­ло­жил жела­ю­щим остаться на молебен.

Оста­лись все. В церкви полу­темно, по-ново­год­нему мер­цают раз­но­цвет­ные огоньки лам­пад. Схи­и­гу­мен кла­дет зем­ные поклоны, испра­ши­вая мир и бла­го­ден­ствие бого­хра­ни­мой стране нашей Рос­сии, а сле­дом за ним скло­ня­ется в зем­ном поклоне вся цер­ковь. Воз­глас, поклон, много покло­нов. И сладко было молиться о нашем Оте­че­стве и сооте­че­ствен­ни­ках, ибо сердце таяло от любви.

Хорошо было в мона­стыре. Но чем ближе к дому, тем ощу­ти­мей сти­хия ново­год­него празд­ника. Небо взры­ва­ется зал­пами салюта, бегают дети с бен­галь­скими огнями, а возле дома меня под­жи­дает соседка Клава:

— Нако­нец-то яви­лась! Идем ко мне. Шаш­лы­ков наго­то­вила, а для кого? Моло­дые ушли в свою ком­па­нию, а дед вклю­чил теле­ви­зор и храпит.

Шаш­лыки — это вкусно, а нельзя — пост.

— М‑да, пост, — взды­хает Клава. — Тогда давай песни играть.

И Клава звонко дро­бит каб­лу­ками, выкри­ки­вая частушку:

Я рабо­тала в колхозе,
Зара­бо­тала пятак.
Мине глаз один закроют,
А вто­рой оста­вят так.

Пятак — это про то, что усоп­шим, по мест­ному обы­чаю, закры­вают глаза, поло­жив на веки два пятака. Но много ли зара­бо­та­ешь в кол­хозе? А Клава уже затя­ги­вает новую частушку, вызы­вая меня на пере­пляс. Клаве хочется празд­ника, а празд­ника нет. Вот и соседка зачем-то постится, вме­сто того чтобы петь и плясать.

— Зна­ешь, Нин, чему я зави­дую? — гово­рит она грустно. — Вот вы, бого­молы, все вме­сте и друж­ные. А я сорок лет живу в этой деревне, и ни одной подру­женьки нет.

Не только Клава, но и все дере­вен­ские нас зовут именно так — бого­молы. При­смат­ри­ва­ются и дивятся — ино­пла­не­тяне. Вот и сего­дня бого­молы учу­дили: все празд­нуют Новый год, а у них пост. Впро­чем, чуда­ками нас счи­тают не только дере­вен­ские. Помню, как позво­нила моя одно­курс­ница и посме­и­ва­ясь сообщила:

— Зна­ешь, что Сашка Моро­зов учу­дил? Про­дал свой ресто­ран, отдал деньги бежен­цам и теперь рабо­тает за три копейки пса­лом­щи­ком в церкви. Нет, ты видела таких идиотов?

Видела — в зер­кале и среди дру­зей. Но, вопреки уте­ши­тель­ному для ате­и­стов мифу, будто к Богу при­хо­дят одни убо­гие неудач­ники, среди моих пра­во­слав­ных зна­ко­мых несо­сто­яв­шихся людей прак­ти­че­ски нет. Почти все с выс­шим обра­зо­ва­нием и чего-то достигли в своей про­фес­сии. Иные даже весьма пре­успели в делах. А только помню горь­кие слова моего друга-доцента, ска­зан­ные им после защиты дис­сер­та­ции и назна­че­ния на руко­во­дя­щий пост:

— Вот караб­ка­ешься всю жизнь на высо­кую гору, а достиг­нешь вер­шины, и хочется ткнуться лицом в асфальт, чтобы больше уже не вставать.

На языке пси­хо­ло­гии это назы­ва­ется син­дро­мом успеха: цель достиг­нута, а радо­сти нет. Успех — это смерть той мечты и надежды, когда так вери­лось и меч­та­лось: вот добьешься зем­ного бла­го­по­лу­чия — пре­об­ра­зится вся твоя жизнь. А пре­об­ра­же­ния не состо­я­лось. И как же тос­кует душа без Бога, даже если не знает Его!

Сло­вом, есть эта обо­рот­ная сто­рона успеха — крах иллю­зий и то тяж­кое чув­ство опу­сто­шен­но­сти, когда кто-то пус­кает себе пулю в лоб, как это сде­лал зна­ме­ни­тый писа­тель Хемин­гуэй. А кто-то упо­доб­ля­ется еван­гель­скому купцу, кото­рый, нашедши одну дра­го­цен­ную жем­чу­жину, пошел и про­дал все, что имел, и купил ее.

Ради этой Дра­го­цен­ной Жем­чу­жины, Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, совсем не жаль оста­вить мос­ков­скую квар­тиру, посе­лив­шись в косо­бо­кой избушке у мона­стыря. Труд­но­стей в дере­вен­ской жизни было с избыт­ком — убо­гий сель­маг с пустыми пол­ками, а на улице непро­лаз­ная грязь. Но мы часто гово­рили в те годы:

— Какие же мы счаст­ли­вые, что живем здесь!

Неко­то­рое пред­став­ле­ние об этой жизни, воз­можно, даст такой эпизод.

В 1988 году Оптину пустынь еще только начи­нали вос­ста­нав­ли­вать из руин. Раз­ме­щать палом­ни­ков было негде, и бого­молы, купив­шие дома возле Опти­ной, несли послу­ша­ние стран­но­при­им­ства. Дела­лось это про­сто — в мона­стыре давали адрес и объ­яс­няли, что ключ от дома лежит под ков­ри­ком на крыльце. Заходи и селись. Так вот, одна­жды в доме инже­нера Миха­ила Бой­чука, ныне иеро­мо­наха Марка, посе­ли­лись в его отсут­ствие моло­дые палом­ники. И так им понра­ви­лась наша Оптина, что они решили остаться здесь на все лето, а воз­можно, и на всю жизнь. В общем, хозяй­ни­чают они в доме, достают из погреба и варят кар­тошку, а также при­ве­чают вер­нув­ше­гося из поездки Мишу, при­ни­мая его за одного из гостей:

— Ты чего, брат, такой застен­чи­вый? Давай-ка садись с нами обе­дать. Только учти, брат, у нас послу­ша­ние — после обеда вымо­ешь посуду и под­ме­тешь пол.

Неко­то­рое время Миша жил в послу­ша­нии у своих гостей, а потом, не выдер­жав, спро­сил у меня:

— Вы не зна­ете слу­чайно, что за люди живут у меня?

— Миша, — говорю, — вы же хозяин дома. Разве трудно спросить?

— Спро­сить-то нетрудно, а только совестно.

А чтобы понять, почему совестно, надо прежде понять самое глав­ное — для нас, ново­кре­щен­ных, недав­них языч­ни­ков, пер­вый век хри­сти­ан­ства был род­нее и ближе нынеш­него. Это нам гово­рил Хри­стос: «У кого две одежды, тот дай неиму­щему, и у кого есть пища, делай то же». Дух захва­ты­вало от любви, и хоте­лось жить именно так, как жили пер­вые хри­сти­ане: «Никто ничего из име­ния сво­его не назы­вал своим, но все у них было общее». И еще: «Не было между ними никого нуж­да­ю­ще­гося; ибо все, кото­рые вла­дели зем­лями или домами, про­да­вая их, при­но­сили цену про­дан­ного и пола­гали к ногам апо­сто­лов; и каж­дому дава­лось, в чем кто имел нужду».

Правда, батюшки пре­се­кали попытки про­дать квар­тиру или иное име­ние, назы­вая это состо­я­нием пре­ле­сти. А только мучила совесть: ну какой же ты хри­сти­а­нин, если у тебя стол ломится от снеди, а рядом голо­дает мно­го­дет­ная семья? И как можно вопро­шать с высо­ко­ме­рием соб­ствен­ника: это кто там посе­лился в МОЕМ доме и ест МОЮ кар­тошку? Ведь у пер­вых хри­стиан все было общее. Вот и ста­ра­лись сле­до­вать запо­ве­дям любви, пони­мая, что все иное — ложь пред Богом.

Оптина в ту ново­на­чаль­ную пору была непри­гляд­ной на вид: един­ствен­ный еще не вос­ста­нов­лен­ный пол­но­стью храм, а вокруг — руины и мер­зость запу­сте­ния. Но сердца горели любо­вью к Богу и любовь при­тя­ги­вала к мона­стырю даже неве­ру­ю­щих людей. Помню, как на вос­ста­нов­ле­нии храма рабо­тал пол­ков­ник из спец­наза. Каким вет­ром его занесло сюда, непо­нятно, ибо пол­ков­ник сразу же заявил, что он ком­му­нист и в Боже­ствен­ное не верит. Тем не менее он усердно и бес­платно рабо­тал на стройке, а уез­жая благодарил:

— Хоть с поря­доч­ными людьми пооб­щался. А то ведь не жизнь, а тоска соба­чья: армию уни­жают и уни­что­жают, а Рос­сию гра­бят по-чер­ному. Спа­сибо. Совесть Рос­сии еще жива.

Мона­стырь по своем)’ составу был ско­рее интер­на­ци­о­наль­ным. Но даже на фоне этого интер­на­ци­о­нала выде­лялся моло­дой аме­ри­ка­нец Джон. Он, как и пол­ков­ник, был далек от Пра­во­сла­вия. А при­вела его в мона­стырь вели­кая аме­ри­кан­ская мечта: мол, Аме­рика, обра­зец совер­шен­ства, про­сто обя­зана объ­ять своей забо­той весь мир и помочь отста­лым тузем­цам Африки и Рос­сии. Так в мона­стыре появился меч­та­тель Джон, пред­став перед нами в бело­снеж­ных одеж­дах и бла­го­ухая таким заме­ча­тель­ным аме­ри­кан­ским пар­фю­мом, что про­бе­гав­ший мимо дере­вен­ский пес оста­но­вился и замер от изум­ле­ния. Однако кто к нам с пар­фю­мом при­дет, тот без пар­фюма и оста­нется. В пер­вый же бан­ный день Джон обна­ру­жил, что в обще­жи­тель­ном мона­стыре его шам­пуни и про­чие сред­ства для мытья тут же пошли по рукам. Кстати, Джону понра­ви­лось, что в мона­стыре все общее, ибо и ему пере­па­дало от рос­сий­ских щед­рот. Что же каса­ется бело­снеж­ных одежд меч­та­теля, то они вскоре так пооб­тре­па­лись и загряз­ни­лись на стройке, что даже после стирки напо­ми­нали наряд бомжа. Джон поне­воле пре­об­ра­зился и стал похож на рязан­ского кол­хоз­ника — кур­но­сый, круг­ло­ли­цый, при этом в тело­грейке и кир­зо­вых сапо­гах. Так в ту пору оде­ва­лись все оптинцы. Правда, у архи­манд­рита кроме рабо­чей тело­грейки была еще тело­грейка «парад­ная» — для встречи высо­ких гостей.

Так вот, одна­жды ночью Джон пере­бу­дил весь мона­стырь. Бегал по кельям, сту­чал в двери и кри­чал, захле­бы­ва­ясь от восторга:

— Слу­шайте, слу­шайте, я православный!

Рус­ского языка Джон не пони­мал, а потому пре­ре­ка­лись с ним по-английски:

— Джон, тут все пра­во­слав­ные. Кон­чай орать!

Джон после этого кре­стился и, не пони­мая по-рус­ски, испо­ве­до­вался у батю­шек, вла­де­ю­щих англий­ским. Он навсе­гда остался в Рос­сии и теперь ино­гда при­во­зит в мона­стырь своих уже почти рус­ских детей.

Кстати, людей со зна­нием ино­стран­ного языка в Опти­ной было немало. В ту пору даже шутили, что в мона­стырь наби­рают убор­щиц с обра­зо­ва­нием не ниже иняза. Во вся­ком слу­чае, кар­тина была такая: в храме моют полы тетки самого затра­пез­ного вида, но вот появ­ля­ются ино­странцы, и убор­щицы отве­чают на их вопросы по-гре­че­ски, по-испан­ски, по-англий­ски, по-итальянски.

В мона­стыре о про­шлом не спра­ши­вают. И кто есть кто, узна­ва­лось слу­чайно. Одна­жды заез­жие теле­жур­на­ли­сты рас­ска­зали, что комен­дант мона­стыря Олег Гаджи­ка­си­мов, позже монах Силуан, был у них боль­шим началь­ни­ком на Госте­ле­ра­дио, а также чле­ном Союза писа­те­лей. Я тоже чис­ли­лась в Союзе писа­те­лей и при встрече ска­зала коменданту:

— Олег, ока­зы­ва­ется, мы с вами коллеги.

— Да, я тоже был дурак, — отве­тил он.

А вот еще загадка. При­е­хала в мона­стырь кор­ре­спон­дентка газеты «Ком­мер­сантъ» и сооб­щила, что в Опти­ной пустыни постригся в монахи быв­ший вла­де­лец неф­тя­ной ком­па­нии. Кор­ре­спон­дентке дали зада­ние напи­сать о том, как сло­мался этот силь­ный чело­век и с горя или от несчаст­ной любви ушел в мона­стырь. Выслу­шали мы этот рас­сказ с недоумением.

Во-пер­вых, слом­лен­ный чело­век в мона­стыре не удер­жится — здесь такая нагрузка, что надо обла­дать нема­лым духов­ным муже­ством, чтобы поне­сти этот мона­ше­ский крест. А во-вто­рых, никто не знал, есть среди нас быв­шие вла­дельцы неф­тя­ных ком­па­ний или нет. Да и кому это инте­ресно? Вот так и жили, отме­тая как сор соблазны мира, чтобы при­об­ре­сти Христа.

* * *

Рас­ска­зать о духов­ной жизни тех пер­вых лет почти невоз­можно. Тут тайна бла­го­дати, невы­ра­зи­мая в сло­вах. А потому обо­значу лишь внеш­ние вехи — пер­вый Новый год и пер­вое Рож­де­ство в Оптиной.

Честно говоря, мы не то чтобы соби­ра­лись или не соби­ра­лись отме­чать Новый год, но как-то было не до того. Шел стро­гий пост с дол­гими мона­стыр­скими служ­бами. Пита­лись скудно, вста­вали рано и уже в пятом часу утра шли на полу­нощ­ницу. Земля еще спит, все тонет во мраке. Только веч­ные звезды на небе и «вол­сви со звез­дою путе­ше­ствуют». Ноги шли в мона­стырь, а душа в Виф­леем, где в хлеву, в нищете, в бес­при­ют­но­сти пред­сто­яло родиться Хри­сту. Мла­денца уже ищут, чтобы убить Его. Душа состра­дала скор­бям Божией Матери, и вспо­ми­на­лось из Гумилева:

Пусть плохо мне приходится,
Было хуже Богу моему,
И боль­нее было Богородице.

В голове не укла­ды­ва­лось: как можно устро­ить пирушку на самой стро­гой неделе поста? И Новый год обру­шился на нас, как дефолт. На улице пля­шут, поют и дерутся, а соседи сту­чат в окна, зазы­вая на пироги. Уси­деть дома невоз­можно, и мы по какому-то инстинкту соби­ра­емся всей нашей пра­во­слав­ной общи­ной в доме у Миши. Татьяна пред­ла­гает поужи­нать вме­сте, рас­кла­ды­вая по тарел­кам пер­ло­вую кашу без масла. Глаза бы не гля­дели на эту «перлу»! Нет, до этого ели охотно и совсем не тяго­ти­лись постом. Но сего­дня в деревне празд­ник и так упо­и­тельно пах­нет шаш­лы­ком и пиро­гами, что вот иску­ше­ние — пиро­вать хочется.

— Ничего, на Рож­де­ство вкус­нень­кого поедим, — гово­рит Татьяна.

— Тань, а откуда возь­мется вкус­нень­кое? — фило­соф­ски заме­чает Слон, он же раб Божий Вяче­слав. — Денег нет, есть только кар­тошка. И перед Рож­де­ством Нина Алек­сан­дровна построит нас в две шеренги, заста­вит начи­стить два ведра кар­тошки, и вспом­ним мы нашу род­ную армию и очень род­ного това­рища сержанта.

«Сер­жант» — это я. Я старше этой бес­печ­ной моло­дежи и при­выкла гото­вить для семьи. Но где же наго­то­вить одной на такую ораву? Вот и построю их перед празд­ни­ком как милень­ких, и Слон у меня будет чистить кар­тошку и рас­ка­ты­вать тесто на пироги. А за «сер­жанта» насмеш­ник ответит.

— Сло­ник, — говорю я вкрад­чиво, — рас­ска­зать, как ты печку топил?

Дело было так. Наша община арен­до­вала в деревне дом, посе­лив в нем моло­дых палом­ниц. А палом­ницы пре­хо­ро­шень­кие, Слону любо­пытно. Вот и кра­су­ется он перед ними эта­ким пав­ли­ном, пред­ла­гая про­то­пить печь.

— Ты уме­ешь топить? — спра­ши­ваю его.

— Да, мой генерал.

А потом из рас­пах­ну­тых окон дома пова­лил такой чер­ный густой дым, что в деревне вспо­ло­ши­лись — пожар. Это Слон топил печь с закры­той заслон­кой и при этом запи­хи­вал дрова в под­ду­вало. Горо­жане в деревне — почти ино­пла­не­тяне. Правда, вскоре научи­лись топить. И все-таки Сло­ник — наш общий люби­мец. Он боль­шой и доб­рый, а потому — Слон. Он при­шел в мона­стырь с ком­па­нией хиппи и был похож на индейца — длин­ные чер­ные волосы, пере­тя­ну­тые алой бан­дан­кой, в ухе серьга и мно­же­ство укра­ше­ний в виде фене­чек, брон­зу­ле­ток и бус. По поводу недо­стой­ного внеш­него вида Слону регу­лярно читали мораль. Но кто же в юно­сти внем­лет мора­ли­стам? И кто еще в дет­стве не сде­лал выбор, полю­бив весе­лого Тома Сой­ера, а не при­мер­ного маль­чика Сида, скуч­ного и гнус­ного, как смерт­ный грех? Но одна­жды наш «индеец» попался на глаза моло­дой игу­ме­нье из под­мос­ков­ного мона­стыря Ксе­нии, дей­ство­вав­шей явно по методу Тома Сойера.

— Мах­немся не глядя? — пред­ло­жила она «индейцу».

— Мах­немся! — с вос­тор­гом согла­сился тот.

А игу­ме­нья «цап-цап» — и «сца­пала» (это Слон так рас­ска­зы­вал) всю индей­скую бижу­те­рию Вяче­слава, вру­чив вза­мен четки, молит­во­слов и ску­фью. В этой ску­фейке он зво­нил потом на коло­кольне город­ского храма, рабо­тая там зво­на­рем. И все-таки батюшке при­хо­ди­лось при­смат­ри­вать, чтобы зво­нарь не катался по пери­лам, как школь­ник, и не учил при­хо­жа­нок тан­це­вать стэп.

Слон — это бью­щая через край радость, и ему необ­хо­димо во что-то играть. Вот и сей­час он играет в офи­ци­анта, при­ни­ма­ю­щего заказы к рож­де­ствен­скому столу:

— Тэк‑с, что будем заказывать?

— Мне осет­рину холод­ного коп­че­ния и сыр Дорблю.

— Цып­лята табака, а на десерт торт «Прага».

— А в Вар­шаве мы ели такие пирож­ные, про­сто тают во рту. Пожа­луй­ста, доставьте пирож­ных из Польши.

Моло­дежь весе­лится, пре­да­ва­ясь вир­ту­аль­ным гастро­но­ми­че­ским уте­хам. А у меня пол­жизни про­шло в оче­ре­дях, и ожи­вает в памяти былое. Перед Новым годом в мага­зи­нах все­гда «выбра­сы­вали» дефи­цит и начи­на­лась напря­жен­ная битва за него. В этой битве намнут бока, зато уда­ва­лось добыть ман­да­рины, шпроты и даже шам­пан­ское. С шам­пан­ским мне одна­жды повезло. Зашла в мага­зин, а там объ­яв­ле­ние: «Шам­пан­ского нет». И тут крик с улицы: завезли шам­пан­ское! Толпа при­тис­ки­вает меня к при­лавку, давит, плю­щит, но я пер­вая в этой битве, первая!

А потом мы вол­ну­емся, встре­чая Новый год:

— Ско­рей, ско­рей откры­вайте шам­пан­ское! Сей­час две­на­дцать про­бьет! С Новым годом и с новым счастьем!

Душа обми­рает в этот миг и верует: зав­тра нач­нется новая, свет­лая жизнь и мы будем счаст­ливы, будем. А назав­тра насту­пает серень­кое утро с гряз­ной посу­дой на столе и окур­ками в салате оливье.

— Нина Алек­сан­дровна, — выво­дит меня из нава­жде­ния голос Сло­ника, — а вы что зака­зы­ва­ете на Рождество?

— Шам­пан­ское!

А потом была эта радост­ная, дол­го­ждан­ная рож­де­ствен­ская ночь. Храм пере­пол­нен, и батюшка успе­вает пре­ду­пре­дить на ходу, что палом­ни­ков сего­дня необы­чайно много и надо как-то раз­ме­стить их в наших домах. В общем, воз­вра­ща­емся с ноч­ной литур­гии уже с тол­пой палом­ни­ков, и все поют: «Дева днесь Пре­су­ще­ствен­наго раж­дает, и земля вер­теп Непри­ступ­ному при­но­сит; Ангели с пас­тырьми сла­во­сло­вят…» А душа воис­тину сла­во­сло­вит Бога, и мы идем среди ночи лику­ю­щей толпой.

В доме Миши уже накрыты столы. Глав­ное блюдо, конечно, кар­тошка, но уже со сме­та­ной и с моло­ком. Я разо­гре­ваю на кухне пироги и слышу, как в ком­нате захо­дится от смеха Сло­ник. Ока­зы­ва­ется, палом­ники доста­вили к рож­де­ствен­скому столу все то, что мы зака­зы­вали в ново­год­нюю ночь: балык осет­рины холод­ного коп­че­ния, сыр Дорблю, торт «Прага» и гору цып­лят табака. А еще — поль­ские сту­денты при­везли из Вар­шавы пирож­ные, и они дей­стви­тельно тают во рту.

Вяче­слав, он же Слон, тор­же­ствует, но при этом под­драз­ни­вает меня:

— Нека­че­ственно вы ко мне отно­си­тесь, нека­че­ственно. Смот­рите сами — все заказы выпол­нены. А где шам­пан­ское для сер­жанта? Тю-тю!

Но тут в две­рях появ­ля­ется буду­щая ино­киня Нек­та­рия с двумя бутыл­ками шам­пан­ского в руках:

— Род­ные мои, я не могла не при­е­хать. Я люблю вас. Ура!

«Душа до ста­ро­сти лет в цып­ля­чьем пуху», — гова­ри­вал, бывало, покой­ный писа­тель Вик­тор Аста­фьев. А для Гос­пода мы — малые дети, и, совсем как в дет­стве на елке, Он ода­рил нас подар­ками на Рож­де­ство. А даро­вано было так много, что уже сове­сти­лась душа: Гос­поди, мы же греш­ники, а Ты уте­ша­ешь и милу­ешь нас.

Молиться было страшно и стыдно. Гос­подь был рядом и настолько близко, что слы­шал каж­дый вздох или мысль. Вот едва успела поду­мать: «Гос­поди, дров на зиму нет», — как тут же сту­чится трак­то­рист в окошко:

— Хозяйка, дрова при­вез. Заде­шево отдам. Возьмешь?

Позже такого не было, а тогда моли­лись и изум­ля­лись: чего ни попро­сишь, все дает Гос­подь. Правда, про­сили не луну с неба, а что-то обыч­ное вроде дров. И все-таки чудеса ста­но­ви­лись при­выч­ными, рож­дая гор­де­ли­вое чув­ство: вот как сильна наша молитва, если слы­шит ее Гос­подь. Во вся­ком слу­чае, именно в таком духе настав­лял палом­ниц один недавно постри­жен­ный инок:

— Каж­дое дело надо сна­чала про­мо­лит­вить, и тогда все будет тип-топ.

А через год этот инок ухо­дил из монастыря.

— Ноги моей больше в мона­стыре не будет, — гово­рил он, швы­ряя в чемо­дан вещи. — Как я раньше молился, как я молился! В миру моя молитва до Неба шла, а теперь поте­ряно все.

Мы сокру­ша­лись, уго­ва­ри­вая инока оду­маться, а он лишь рас­ска­зы­вал опять и опять, каким вели­ким молит­вен­ни­ком был прежде. И когда он в оче­ред­ной раз завел рас­сказ о вели­ком молит­вен­нике, я, не выдер­жав, заявила, что мой сын в таком слу­чае — вели­кий море­ход, поскольку стал чем­пи­о­ном в гон­ках на катамаране.

— При чем здесь ката­ма­ран? — уди­вился инок.

А при том, что мой сын не умеет управ­лять ката­ма­ра­ном. Он яхтс­мен, а ката­ма­ран и яхта — две боль­шие раз­ницы, как гово­рят в Одессе. Но перед самым стар­том обна­ру­жи­лось, что в про­грамму регаты вклю­чены гонки на ката­ма­ра­нах. И тре­неру при­гро­зили, что их яхт-клуб сни­мут с сорев­но­ва­ний, если они не выста­вят команду по классу «ката­ма­ран». Тогда тре­нер спешно поса­дил на ката­ма­ран моего сына с това­ри­щем, ска­зав новичкам:

— Глав­ное, не сва­ли­тесь за борт и хоть на чет­ве­рень­ках, а допол­зите до финиша.

Гово­рят, при хоро­шем ветре ката­ма­ран раз­ви­вает ско­рость до ста кило­мет­ров в час. Но на старте было зати­шье, хотя надви­га­лась гроза. А потом задул такой штор­мо­вой ветер, что угро­жа­юще затре­щали креп­ле­ния и хлестко защел­кали паруса. Опыт­ные спортс­мены про­ти­во­сто­яли шторму, меняли паруса, лави­ро­вали, откре­ни­ва­лись. А двое неумех сидели на своем ката­ма­ране, как собаки на заборе, и не знали что делать. Нет, они попы­та­лись управ­лять ката­ма­ра­ном, но по неопыт­но­сти едва не опро­ки­ну­лись. И тогда они сосре­до­то­чи­лись на глав­ной задаче — не сва­литься за борт на опасно кре­ня­щемся судне. И пока дру­гие команды демон­стри­ро­вали мастер­ство, неуправ­ля­е­мый ката­ма­ран на беше­ной ско­ро­сти при­мчался к финишу и сыну вру­чили диплом чем­пи­она и медаль.

Когда я пове­сила этот диплом на стенку, сын снял его и ска­зал: «Мам, какой же я побе­ди­тель? Побе­дил ветер, это ветер нас нес».

Вот так же и нас в ту счаст­ли­вую пору нес ветер Божией бла­го­дати, а мы при­пи­сы­вали эту силу себе. Мы наивно пола­гали, что умеем молиться. А теперь, уже годы спу­стя, я прошу схи­и­гу­мена Илия:

— Батюшка, научите меня молиться.

— Ну, это сразу не бывает, — отве­чает ста­рец. — Пом­нишь, как Гос­подь исце­лил сле­пого? Сна­чала Он вывел его из мира, за пре­делы селе­нья. И сле­пой не сразу про­зрел. Сперва он видел неяс­ные пятна и людей в виде дви­жу­щихся дере­вьев. Душа исце­ля­ется, пойми, посте­пенно. Разве можно сразу духовно прозреть?

Правда, когда я обра­ти­лась с такой же прось­бой к архи­манд­риту Иоанну (Кре­стьян­кину), он отве­тил гораздо резче, ска­зав, что иные, едва лишь взрых­лят грядку, сразу ждут уро­жая, то есть дара молитвы и высо­кого духов­ного бес­стра­стия, почти недо­сти­жи­мого в наши дни.

* * *

Давно уже нет нашей общины, но инте­ресны судьбы людей.

Кто-то стал иеро­мо­на­хом, кто-то иеро­ди­а­ко­ном, а боль­шин­ство — про­стые монахи и иноки. Иные же избрали путь семей­ной жизни и теперь вос­пи­ты­вают в вере своих детей. Оптину пустынь все пом­нят и любят, а при слу­чае бывают здесь. Сло­вом, ино­гда мы снова соби­ра­емся вме­сте и раду­ясь вспо­ми­наем те вре­мена, когда было бедно и трудно, но лико­вала душа о Гос­поде, так щедро ода­ряв­шем нас, наив­ных духов­ных младенцев.

— Бла­го­дать была такая, что жили, как в раю, — взды­хает мно­го­за­бот­ли­вый семей­ный чело­век Вяче­слав, а в про­шлом бес­печ­ный Слон.

— Хочется в рай, да грехи не пус­кают, — вто­рит ему Вадим. — А помните, что отец Васи­лий гово­рил про рай?

Был такой раз­го­вор — про рай. Начал его быв­ший нар­ко­ман, уве­ряв­ший, что во время при­ема нар­ко­ти­ков он спо­до­бился виде­ния рая.

— А уж я каких рай­ских виде­ний спо­доб­лялся, когда пре­бы­вал в состо­я­нии пре­ле­сти! — засме­ялся моло­дой послушник.

А иеро­мо­нах Васи­лий (Рос­ля­ков) сказал:

— В рай ведь можно попасть воров­ски, украд­кой, как под­смат­ри­вают через забор. Душа еще уязв­лена гре­хами и не готова для рая, но под­смот­рит она незем­ное что-то и уже не хочет жить на земле.

Так вот, еще о судь­бах людей. Были в нашей общине и те, кто, пере­жив бла­го­дать в начале пути, ото­шли потом от Церкви или почти ото­шли. В храм они ходят редко и так томятся в нем, что вскоре поки­дают службу, обли­чая «без­бла­го­дат­ную» Цер­ковь. А вот во вре­мена общины была бла­го­дать, и как же окры­лял этот дух любви!

— Почему не стало любви? — напа­дает на меня такая обличительница.

— Потому что любовь — дар Духа Свя­того. А разве мы спо­собны, как свя­тые, под­ви­заться до крови: «Даждь кровь и прими Дух»?

Честно говоря, я плохо пони­маю таких людей, кажется, навсе­гда застряв­ших в том дет­стве. От жизни ждут только радо­стей, а Пра­во­сла­вие при­ем­лют лишь как зону ком­форта, где одна бла­го­дать и нет изну­ри­тель­ной борьбы со стра­стями и скор­бей на пути ко спа­се­нию. Люди, стра­да­ю­щие таким инфан­ти­лиз­мом, как пра­вило, глу­боко несчастны, и батюшка гово­рит, что надо молиться за них. Но молиться по-насто­я­щему я до сих пор не умею, а потому и рас­ска­зы­ваю таким обли­чи­те­лям исто­рию про ката­ма­ран, хотя это мало кого убеждает.

Идеи литовского олигарха

«Дья­вол — обе­зьяна Бога», — писал свя­щен­но­му­че­ник Ири­ней Лион­ский, пояс­няя, что лука­вый в силу твор­че­ского бес­си­лия не спо­со­бен сози­дать свое, а потому иска­жает сотво­рен­ное Богом и ста­ра­ется при­стро­ить возле церкви свою нече­сти­вую «часо­венку».

Вот и на Крас­ной пло­щади в Москве близ вели­че­ствен­ного собора Васи­лия Бла­жен­ного есть такая «часо­венка» — Мав­зо­лей с тру­пом Ленина. В пра­во­слав­ных хра­мах есть мощи свя­тых, и здесь тоже «мощи» — нару­мя­нен­ная мумия «свя­того» вождя рево­лю­ции. Совет­ских школь­ни­ков в обя­за­тель­ном порядке водили в Мав­зо­лей, а после покло­не­ния мумии они должны были напи­сать сочи­не­ние о вели­чии вождя рево­лю­ции и вос­петь его: «Ленин все­гда живой, Ленин все­гда со мной…» Но дети есть дети. И один про­сто­душ­ный ребе­нок напи­сал в сочи­не­нии: «Ленин лежал в гробу, как пласт­мас­со­вый». Сочи­не­ние сочли идео­ло­ги­че­ской дивер­сией, и «дивер­санту» крепко вле­тело сна­чала на пед­со­вете, а потом дома. Сло­вом, нас с дет­ства учили врать.

Ленин был самым вели­ким «свя­тым» Страны Сове­тов. Но кроме него были «свя­тые подвиж­ники» — у каж­дого поко­ле­ния свои, но непре­менно окру­жен­ные тем орео­лом свя­то­сти, когда их неустанно вели­чали в газе­тах и жур­на­лах, шло все­на­род­ное про­слав­ле­ние, а граж­да­нам вме­ня­лось в обя­зан­ность под­ра­жать им. Таким было когда-то дви­же­ние ста­ха­нов­цев, назван­ное так в честь шах­тера Алек­сея Ста­ха­нова, выпол­нив­шего за смену четыр­на­дцать рабо­чих норм. Позже было дви­же­ние гага­нов­цев — это в честь геро­ини тех лет Вален­тины Гага­но­вой, кото­рая доб­ро­вольно пере­шла в отста­ю­щую бри­гаду и вывела ее в пере­до­вые. В народе тогда пели частушку:

Брошу я хорошего,
Выйду за поганого.
Пусть все люди думают,
Будто я Гаганова.

В доб­ро­вольно-при­ну­ди­тель­ном порядке в вага­нов­ском дви­же­нии участ­во­вали все — рабо­чие, кол­хоз­ники и даже школь­ники. В нашем классе на роль гага­новки выдви­нули роб­кую отлич­ницу, обя­зав ее под­тя­нуть и пере­вос­пи­тать злост­ного хули­гана и дво­еч­ника Пого­сова. Пере­вос­пи­та­ние завер­ши­лось тем, что хули­ган научил отлич­ницу курить, а потом они цело­ва­лись в зарос­лях сирени.

Уточню сразу: я с боль­шим ува­же­нием отно­шусь к Алек­сею Ста­ха­нову и Вален­тине Гага­но­вой. Само­от­вер­жен­ные были тру­же­ники. Речь идет лишь о том фено­мене, когда во вре­мена тоталь­ного ате­изма совет­ская власть обле­кала свои начи­на­ния в форму некой рели­гии без Бога, вну­шая людям веру, что именно так можно постро­ить на земле рай, то есть ком­му­низм. Вот и рас­скажу об опыте постро­е­ния ком­му­низма в одном отдельно взя­том литов­ском селе.

Зна­ком­ство с этим опы­том состо­я­лось так. Одна­жды по слу­чаю оче­ред­ного юби­лея деле­га­цию мос­ков­ских писа­те­лей и жур­на­ли­стов отпра­вили в Литву, а там нам пред­ло­жили озна­ко­миться с пере­до­выми дости­же­ни­ями народ­ного хозяй­ства. Короче, при­везли нас в пере­до­вое село. Мои спут­ники, люди быва­лые, сразу же устре­ми­лись к конеч­ной точке марш­рута — в бан­кет­ный зал, где уже были накрыты столы с изыс­кан­ными литов­скими лике­рами. Мне же, как чело­веку непью­щему и ничего не пони­ма­ю­щему в лике­рах, было реко­мен­до­вано озна­ко­миться с достижениями.

Зре­лище, при­зна­юсь, было любо­пыт­ное. Вме­сто при­выч­ной деревни — кот­те­дж­ный посе­лок, где у каж­дой семьи свой двух­этаж­ный особ­няк с город­скими удоб­ствами: ван­ная, туа­лет, газ, теле­фон и цен­тра­ли­зо­ван­ное отоп­ле­ние из общей котель­ной. К сожа­ле­нию, рож­да­е­мость в Литве низ­кая, семьи немно­го­чис­ленны. А потому пред­по­ла­га­лось, что столь бла­го­дат­ные жилищ­ные усло­вия поро­дят и ту бла­го­дать, когда в каж­дом особ­няке будет семеро по лав­кам. Про­гнозы были самые радуж­ные, но рож­да­е­мость еще больше пошла на спад.

Возле особ­ня­ков были лишь узкие полоски земли, на кото­рых росли цветы. И было что-то чуже­род­ное в этой урба­ни­зи­ро­ван­ной деревне, где возле домов нет ого­ро­дов. Нет хлева, где, пере­же­вы­вая сено, шумно взды­хает корова, а в курят­нике кле­ко­чут куры.

— А зачем? — ска­зал сопро­вож­дав­ший меня парт­орг. — У нас как при ком­му­низме: все бесплатно.

Ока­зы­ва­ется, они дей­стви­тельно жили как при ком­му­низме. И зачем ходить за коро­вой и гор­ба­титься в ого­роде, если можно подать заявку и вам бес­платно при­ве­зут на дом все необ­хо­ди­мое: кар­тошку, мор­ковку, молоко или яйца.

— У людей дол­жен быть тосуг, — важно ска­зал парт­орг, выго­ва­ри­вая «д» как «т».

— А что делают, — инте­ре­су­юсь, — люди на досуге?

— Пьют, — засме­ялся он. — Вла­дас зво­нит Пет­расу и гово­рит: «Что ты дела­ешь?» — «Пью». — «И я пью. Давай выпьем вместе».

— Совсем спи­ва­ются мужики, — вме­ша­лась в наш раз­го­вор бабуля, долго жив­шая в Рос­сии и хорошо гово­рив­шая по-рус­ски. — И без коровки стало скучно жить. Раньше при­дешь в хлев рас­стро­ен­ная, а она дышит теп­лом тебе в ухо и слезы сли­зы­вает со щек. Очень лас­ко­вая у меня была коровка, а теперь я без ласки живу.

— Вам давно пора пообе­дать, — насто­я­тельно поре­ко­мен­до­вал парторг.

И вдруг я почув­ство­вала, что ему до смерти надо­ело рас­ска­зы­вать байки про ком­му­ни­сти­че­ский рай. Мы взгля­нули друг на друга, улыб­ну­лись и поняли без слов: по отно­ше­нию к ком­му­низму мы одного поля ягоды. И что поде­ла­ешь, если совет­ская власть устро­ила на литов­ской земле «вит­рину ком­му­низма» для Запада и вбу­хи­вает в эту пока­зуху мил­ли­оны руб­лей? Зна­ко­миться дальше с пока­зу­хой как-то рас­хо­те­лось, и мы решили огра­ни­читься посе­ще­нием музея ста­рого быта.

Это был даже не музей, но усадьба 40‑х годов XX века, сохра­нен­ная в том пер­во­здан­ном виде, что даже каза­лось — хозя­ева все еще живут здесь или вышли отсюда на мину­точку. Солнце золо­тило мас­сив­ные бревна ста­рин­ного дома, постро­ен­ного прочно и на века.

Дом осе­няли зеле­ные кроны дубов, могу­чих, сто­лет­них и таких вели­че­ствен­ных, что вдруг вспом­ни­лись чьи-то слова: «Высо­кие дере­вья, как молитвы». Это была та Литва, в кото­рую я влю­би­лась с пер­вого взгляда. А в доме, каза­лось, про­дол­жа­лась жизнь. На гро­мозд­ком дере­вян­ном ткац­ком станке хозяйка ткала еще совсем недавно это тол­стое серое сукно, колю­чее на ощупь. Возле корыта с бельем — гли­ня­ный гор­шок с золой и мыль­ни­ком (это трава такая). Мыло, ока­зы­ва­ется, было слиш­ком доро­гим, и сти­рали такой вот сме­сью. На каганце лучина для осве­ще­ния дома. Но больше всего меня пора­зили само­дель­ные спички. Да каким же надо обла­дать тер­пе­нием, чтобы выте­сать из дерева эти тон­кие палочки! Уму непо­сти­жимо — на спич­ках экономят!

— Хозяин усадьбы был бед­ным чело­ве­ком? — спра­ши­ваю парторга.

— Это Йонас был бед­ным? — усмех­нулся он. — Богаче Йонаса никого в округе не было. Оли­гарх был по-нынеш­нему. А потом при­шла совет­ская власть и, как это ска­зать по-рус­ски, взяли кота за ворота — и в тюрьму. Долго сидел, но вер­нулся довольным.

— Как довольным?

— А вы сами с ним пого­во­рите. Он рядом живет.

Вот и не знаю, как рас­ска­зать о чело­веке, кото­рый вер­нулся из лаге­рей не то чтобы доволь­ным, но бла­го­дар­ным жизни за ее уроки. Однако по порядку.

Йонас очень обра­до­вался, когда парт­орг пред­ста­вил меня как писа­теля из Москвы, и тут же извлек из сун­дука пол­сотни или больше тол­стых тет­ра­дей, испи­сан­ных таким мел­ким-пре­мел­ким почер­ком, что стало понятно: эко­но­мил бумагу.

— Я тоже пишу, — ска­зал он взвол­но­ванно. — Тут вся моя жизнь.

Парт­орг сразу заску­чал при виде тет­ра­док и зато­ро­пился к гостям.

— Назо­вите любой год и любую дату, — тор­же­ственно объ­явил Йонас, — и я вам зачи­таю, как про­шел этот день.

Я назы­вала наугад годы и даты, а Йонас зачи­ты­вал лето­пись своей жизни: «15 мая. Вос­ход солнца в 4:47». Это была удру­ча­юще одно­об­раз­ная лето­пись, где меня­лись дни и годы, время вос­хода и захода солнца, но неиз­мен­ным оста­ва­лось одно — Йонас спал не больше четы­рех часов в сутки, а осталь­ное время неистово рабо­тал во испол­не­ние люби­мого завета про­те­стан­тов: «Тру­до­лю­би­вые при­об­ре­тают богатство».

— Гово­рят, вы были самым бога­тым чело­ве­ком в округе и неко­то­рые даже зави­до­вали вам? — спра­ши­ваю Йонаса.

— Да, мне мно­гие зави­до­вали, — ска­зал он, при­оса­нясь. — У меня был желез­ный плуг, а не дере­вян­ная мотыга, как у про­чих. Я имел вто­рые штаны — насто­я­щие, из мага­зина, а не эти колю­чие, из само­дель­ного сукна. И в кирху я при­хо­дил в сапо­гах. О, все огля­ды­ва­лись: «Он в сапогах!»

Правда, в кирху, при­знался Йонас, он шел сна­чала боси­ком: берег сапоги. И только непо­да­леку от кирхи, вымыв ноги в ручье, наде­вал свою дра­го­цен­ную обувь.

Миф о бога­той Литве, кото­рую потом разо­рила Москва, рушился на гла­зах. Позже я спе­ци­ально поин­те­ре­со­ва­лась ста­ти­сти­кой: 80% насе­ле­ния дово­ен­ной Литвы были заняты в сель­ском хозяй­стве, из них только 2% имели кожа­ную обувь, а осталь­ные ходили в дере­вян­ных баш­ма­ках. Вот цены тех лет в пере­воде на нату­раль­ные про­дукты: один костюм — 3000 лит­ров молока или 16700 яиц. Одно пла­тье — 15 кур или 10–15 кило­грам­мов сли­воч­ного масла.

— Я так хотел купить вело­си­пед, — вдруг как-то по-дет­ски жалобно ска­зал Йонас, — но за него надо было отдать пять коров! Разве можно себе такое позволить?

На усло­вия жизни в лагере он не жало­вался, при­вык­нув еще на воле вста­вать раньше, чем зэки, спать меньше заклю­чен­ных, а рабо­тать он умел и любил.

Нако­нец, в лагере, как счи­тал Йонас, ему повезло: он рабо­тал на ого­ро­дах при зоне. Когда-то един­ствен­ный во всей округе он выпи­сы­вал сель­ско­хо­зяй­ствен­ный жур­нал, знал в тео­рии новинки сель­хоз­тех­ники и пере­до­вые при­емы агро­тех­ники. Как он меч­тал вопло­тить это на прак­тике! Но уда­лось купить лишь желез­ный плуг. Зато в зоне он раз­вер­нулся и выра­щи­вал такие рекордно высо­кие уро­жаи, что началь­ство удив­ля­лось неисто­вому литовцу, гото­вому рабо­тать даже при луне. Йонаса поощ­ряли, раз­ре­шая ему посе­щать лагер­ную библиотеку.

— Я все­гда хотел учиться, хотел читать! — вос­кли­цал он. — Я читал в лагере. Я читаю сейчас!

Йонас тороп­ливо доста­вал из сун­дука под­шивки каких-то ста­рых жур­на­лов, учеб­ники и среди них учеб­ник «Аст­ро­но­мия».

— Я думал всю жизнь, — про­дол­жал он, — и понял: глав­ное зло — это богат­ство и зависть, самая чер­пая зависть, если у кого-то чуть-чуть больше вещей. Я знаю, как пра­вильно устро­ить жизнь. Запи­шите, пожа­луй­ста. У меня все продумано.

В изло­же­нии Йонаса план пере­устрой­ства мира выгля­дел так. У всех людей должна быть оди­на­ко­вая одежда и оди­на­ко­вая еда. Ничего лиш­него, чтобы не было зави­сти! Тогда наука и уче­ные будут пра­вить миром, а люди ста­нут ходить в биб­лио­теки и читать книги.

— Про­стите, но все это похоже на зону, правда, без колю­чей про­во­локи, — воз­ра­зила я Ионасу.

— А зна­ете, что страш­нее зоны? — горько ска­зал он. — Это когда чело­век эко­но­мит на спич­ках и гро­бит жизнь ради вто­рых шта­нов. Пра­вильно меня поса­дили, пра­вильно. Таких сума­сшед­ших надо сажать!

На том мы и рас­ста­лись. Вер­ну­лась я в бан­кет­ный зал как раз в то время, когда здесь, как во вся­ком при­лич­ном засто­лье, решали судьбы мира.

— У нас в цен­тре Рос­сии сёла без газа, а у вас к любой дере­вушке под­ве­ден газ. На чьи денежки, а? — насе­дал на парт­орга масти­тый писатель.

— Сама даете, как тураки, — отби­вался парт­орг. — Нет, дур­нее рус­ских только мы, литовцы!

Закон­чи­лись пре­ре­ка­ния тем, что двое спор­щи­ков обня­лись и дружно испол­нили рус­скую песню «Катюша».

* * *

С годами мно­гое забы­ва­ется. А недавно я снова вспом­нила Йонаса, про­чи­тав про­ро­че­ство пре­по­доб­ного Сера­фима Выриц­кого: «При­дет время, когда не гоне­ния, а деньги и пре­ле­сти мира сего отвра­тят людей от Бога и погиб­нет куда больше душ, чем во вре­мена откры­того богоборчества».

Правда, мера богат­ства у каж­дого своя. По-насто­я­щему бога­тых людей на пла­нете не так много, и даже зна­ме­ни­тый спи­сок «Форбса» вполне исчер­паем. Основ­ное насе­ле­ние земли — люди сред­него достатка. И одна­жды аме­ри­кан­ские социо­логи про­вели экс­пе­ри­мент среди клер­ков сред­него класса, под­раз­де­ляв­шихся в свою оче­редь на клер­ков стар­ших и млад­ших. У стар­ших были теле­фоны с осо­бой кно­поч­кой-пупоч­кой, вешалки для одежды осо­бен­ной формы и еще какие-то спе­ци­аль­ные мелочи, поз­во­ля­ю­щие им чув­ство­вать себя сво­его рода «май­о­рами» и «гене­ра­лами» среди серого офис­ного планк­тона. И вот при­хо­дят одна­жды стар­шие клерки на работу, а у них обыч­ные теле­фоны и вешалки, как у млад­ших клер­ков. В дело­вом и в мате­ри­аль­ном плане этих людей никак не утес­нили, но с них, если так можно выра­зиться, сорвали погоны офис­ного гене­ра­ли­тета. Кому-то стало дурно, кто-то в панике пил вале­рьянку, а одного клерка в тяже­лом состо­я­нии увезли в реанимацию.

В том-то, веро­ятно, и заклю­ча­ется глав­ная тра­ге­дия бого­бор­че­ства, что здесь ничтож­ное пре­вра­ща­ется в вели­кое и люди веруют в зна­чи­мость пре­стиж­ной тряпки, теле­фона с осо­бой пупоч­кой или такой вешалки, какой нет у «серых» людей.

Р.S. На днях уви­дела по Интер­нету видео, где шоумен читал похаб­ные изде­ва­тель­ские стихи про Ленина, а зал гого­тал. Так вот еще раз о Мав­зо­лее: раньше сюда при­хо­дили вете­раны, по-сво­ему любив­шие Ленина, а теперь при­хо­дят в основ­ном «гого­чу­щие». Можно любить или нена­ви­деть Ленина, но изде­ваться над покой­ным не в чести на Руси. Пора похо­ро­нить покой­ника. Давно пора.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

3 комментария

  • Нина, 23.11.2020

    Душа пора­до­ва­лась! Благодарю!

    Ответить »
  • Алек­сей, 29.04.2020

    Понра­ви­лась. Про­чи­тал несколько раз. Спа­сибо за книгу авто­рам и составителям. 

    Ответить »
  • Павла, 22.05.2018

    Читала взахлеб))спасибо огром­ное тем кто тру­дился над кни­гой. Где то смеялась,а где то плакала .

     

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки