<span class=bg_bpub_book_author>Александр Богатырёв</span><br>«Ведро незабудок» и другие рассказы

Александр Богатырёв
«Ведро незабудок» и другие рассказы

(15 голосов3.6 из 5)

Оглавление
След. глава

Алек­сандр Бога­ты­рёв. «Ведро неза­бу­док» и дру­гие рассказы

Куда подевались юродивые

Недавно, под­ни­ма­ясь по лест­нице в редак­цию сайта «Православие.ру», я уви­дел вися­щие на стене фото­гра­фии, сде­лан­ные в Псково-Печер­ском и Пюх­тиц­ком мона­сты­рях в 1980‑е годы. На одной из них были запе­чат­лены мои ста­рые зна­комцы — юро­ди­вые стран­ники Михаил и Нико­лай. Михаил на две головы ниже сво­его соседа. В ширину — такой же, как и в высоту. В жилетке и с цилин­дром на голове. Смот­рит на нас хитро и весело. Под длин­ной под­дев­кой скрыты ноги, ненор­мально корот­кие при нор­маль­ном торсе. Нико­лай — со скло­нен­ной влево голо­вой, длин­ными сва­ляв­ши­мися воло­сами и с взгля­дом зату­ма­нен­ным и печаль­ным. Трид­цать лет назад встре­тив этот взгляд, я сразу понял: чело­век, смот­ря­щий на дру­гого чело­века такими гла­зами, очень далек от мира сего и не надо пытаться его вер­нуть в сует­ную, лука­вую реальность.

В сен­тябре 1980 года мы с женой при­е­хали в Псково-Печер­ский мона­стырь и после литур­гии ока­за­лись в храме, где отец Адриан отчи­ты­вал бес­но­ва­тых. В ту пору каж­дый моло­дой чело­век, осо­бенно город­ского обли­чия и оде­тый не в поно­шен­ное совет­ское оде­я­ние полу­ве­ко­вой дав­но­сти, пере­сту­пая порог храма, при­вле­кал к себе вни­ма­ние не только пожи­лых бого­моль­цев, но и повсюду бдя­щих стро­гих дядей, обе­ре­гав­ших совет­скую моло­дежь от рели­ги­оз­ного дур­мана. Вни­ма­ние к нашим пер­со­нам мы почув­ство­вали еще у мона­стыр­ских ворот: чело­век с хорошо постав­лен­ным гла­зом про­све­тил нас насквозь и все про нас понял. Стро­гие взгляды я посто­янно ловил и во время службы, но при отчитке несколько пар глаз смот­рело на нас уже не про­сто строго, а с нескры­ва­е­мой нена­ви­стью. Были ли это бедо­лаги бес­но­ва­тые или бойцы «неви­ди­мого фронта» — не знаю, да теперь это и неважно. Ско­рее всего, неко­то­рые пред­став­ляли оба «депар­та­мента». Я был воль­ным худож­ни­ком, и мои посе­ще­ния хра­мов могли лишь укре­пить началь­ство в уве­рен­но­сти, что я совсем не при­го­ден к делу постро­е­ния свет­лого буду­щего. А вот жена пре­по­да­вала в инсти­туте и могла лишиться места. Так что мысли мои были далеки от молит­вен­ного настроя.

Мир, в кото­рый мы попали, был, мягко говоря, стран­ным для моло­дых людей, не так давно полу­чив­ших выс­шее обра­зо­ва­ние, сильно заме­шан­ное на ате­изме. На амвоне стоял пожи­лой свя­щен­ник с вскло­ко­чен­ной боро­дой и в ста­рых очках с верев­ками вме­сто дужек. Он моно­тонно, запи­на­ясь и шепе­лявя, читал стран­ные тек­сты. Я не мог разо­брать и сотой доли, но люди, стол­пив­ши­еся у амвона, видимо, пре­красно их пони­мали. Время от вре­мени в раз­ных кон­цах храма начи­нали лаять, кука­ре­кать, рычать, кри­чать дур­ными голо­сами. Неко­то­рые выда­вали целые речевки: «У, Адриан-Адри­а­нище, не жги, не жги так сильно. Все нутро про­жег. Погоди, я до тебя добе­русь!» Зву­чали страш­ные угрозы: убить, разо­рвать, зажа­рить живьем. Я стал рас­смат­ри­вать лица этих людей. Лица как лица. До опре­де­лен­ной поры ничего осо­бен­ного. Один пожи­лой муж­чина изрядно сма­хи­вал на нашего зна­ме­ни­того про­фес­сора — зна­тока семи евро­пей­ских язы­ков. Стоял он со спо­кой­ным лицом, сосре­до­то­ченно вслу­ши­ва­ясь в слова молитвы, и вдруг, услы­хав что-то сакра­мен­таль­ное, начи­нал судо­рожно дер­гаться, мотать голо­вой и хны­кать, как ребе­нок от силь­ной боли. Рядом со мной сто­яла жен­щина в фуфайке, в сером пухо­вом платке, надви­ну­том до бро­вей. Она тоже была спо­койна до опре­де­лен­ного момента. И вдруг, прак­ти­че­ски одно­вре­менно с «про­фес­со­ром», начи­нала мелко тря­стись и изда­вать какие-то стран­ные звуки. Губы ее были плотно сжаты, и буль­ка­ю­щие хрипы шли из глу­бин ее необъ­ят­ного орга­низма — то ли из груди, то ли из чрева. Звуки ста­но­ви­лись все громче и глуше, потом словно какая-то силь­ная пру­жина лопа­лась внутри нее — с минуту что-то меха­ни­че­ски скре­же­тало, а глаза вспы­хи­вали зеле­ным недоб­рым све­том. Мне каза­лось, что я брежу: чело­ве­че­ский орга­низм не может про­из­во­дить ничего подоб­ного. Это ведь не ком­пью­тер­ная гра­фика и я не на сеансе гол­ли­вуд­ского фильма ужасов.

Но через пол­часа пре­бы­ва­ния в этой чуд­ной ком­па­нии мне уже стало казаться, что я окру­жен нашими милыми совет­скими граж­да­нами, сбро­сив­шими маски, пере­став­шими играть в постро­е­ние ком­му­низма и сту­чать друг на друга. Все про­ис­хо­див­шее вокруг меня было неожи­данно открыв­шейся моде­лью нашей жизни с кон­цен­три­ро­ван­ным выра­же­нием болез­нен­ного бреда и бес­но­ва­ния. Так выгля­дит народ, вою­ю­щий со своим Созда­те­лем. Но люди, при­шед­шие в этот храм, кри­чав­шие и кор­чив­ши­еся во время чте­ния Еван­ге­лия и закли­на­тель­ных молитв, отли­ча­лись от тех, кто остался за сте­нами храма, лишь тем, что пере­стали при­тво­ряться, осо­знали свое ока­ян­ство и обра­ти­лись за помо­щью к Богу.

Когда отчитка закон­чи­лась, мне захо­те­лось поско­рее выбраться из мона­стыря, добраться до какой-нибудь сто­ло­вой, поесть и отпра­виться в обрат­ный путь. Но слу­чи­лось иначе. К нам подо­шел Николка. Я запри­ме­тил его еще на службе. Был он одет в тяже­лен­ное дра­по­вое пальто до пят, хотя было не менее 15° тепла.

— Пой­дем, помо­лимся, — тихо про­го­во­рил он, глядя куда-то вбок.

— Так уж помо­ли­лись, — про­бор­мо­тал я, не совсем уве­рен­ный в том, что он обра­щался ко мне.

— Надо еще тебе помо­литься. И жене твоей. Тут часо­венка рядом. Пойдем.

Он гово­рил так жалобно, будто от моего согла­сия или несо­гла­сия зави­села его жизнь. Я посмот­рел на жену. Она тоже устала и еле дер­жа­лась на ногах. Николка посмот­рел ей в глаза и снова тихо промолвил:

— Пой­дем, помолимся.

Уве­рен­ный в том, что мы после­дуем за ним, он повер­нулся и мед­ленно пошел в гору по брус­чатке, казав­шейся отпо­ли­ро­ван­ной после ноч­ного дождя. Почти всю дорогу мы шли молча. Я узнал, что его зовут Нико­лаем. Нам же не при­шлось пред­став­ляться. Он слы­хал, как мы обра­ща­лись друг к другу, и несколько раз назвал нас по имени.

Шли довольно долго. Обо­гнули справа мона­стыр­ские стены, спу­сти­лись в овраг, мино­вали целую улицу неболь­ших доми­ков с пали­сад­ни­ками и ого­ро­дами, зашли в сос­но­вую рощу, где и ока­за­лась часо­венка. Николка достал из кар­мана несколько све­чей, молит­во­слов и ака­фист­ник. Затеп­лив свечи, он стал вты­кать их в неболь­шой выступ в стене. Тихим жалоб­ным голо­сом запел «Царю Небес­ный». Мы сто­яли молча, поскольку кроме «Отче наш», «Бого­ро­дицы» и «Верую» ника­ких молитв не знали. Николка же посто­янно огля­ды­вался и кив­ками головы при­гла­шал нас под­пе­вать. Поняв, что от нас песен­ного толку не добьешься, он про­дол­жил свое жалоб­ное пение, тихонько пока­чи­ва­ясь всем телом из сто­роны в сто­рону. Голова его, каза­лось, при этом кача­лась авто­номно от тела. Он скло­нял ее к пра­вому плечу, замыс­ло­вато поводя под­бо­род­ком влево и вверх. Заме­рев на несколько секунд, он отправ­лял голову в обрат­ном направ­ле­нии. Волосы на этой голове были не про­сто нече­са­ными. Вме­сто них был огром­ный кол­тун, сва­ляв­шийся до состо­я­ния рыжего валенка. (Впо­след­ствии я узнал о том, что у мили­ци­о­не­ров, посто­янно задер­жи­вав­ших Николку за бро­дяж­ни­че­ство, все­гда были боль­шие про­блемы с его при­чес­кой. Его кол­тун даже кро­вель­ные нож­ницы не брали. При­хо­ди­лось его отру­бать с помо­щью топора, а потом кое-как соскре­бать остав­ше­еся и брить наголо.) Раз­гля­ды­вая Никол­кину фигуру, я никак не мог сосре­до­то­читься на сло­вах молитвы. Хоте­лось спать, есть. Ноги затекли. Я злился на себя за то, что согла­сился пойти с ним. Но уж очень не хоте­лось оби­жать бла­жен­ного. И потом, мне каза­лось, что встреча эта не слу­чайна. Я вспо­ми­нал житий­ные исто­рии о том, как Сам Гос­подь являлся под видом убо­гого стра­дальца, чтобы испы­тать веру чело­века и его готов­ность послу­жить ближ­нему. Жена моя пере­ми­на­лась с ноги на ногу, но, насколько я мог понять, ста­ра­лась молиться вме­сте с нашим новым зна­ком­цем. Начал он с Пока­ян­ного канона. Когда стал молиться о своих близ­ких, назвал наши имена и спро­сил, как зовут нашего сына, роди­те­лей и всех, кто нам дорог и о ком мы обычно молимся. Потом он попро­сил мою жену напи­сать все эти имена для его сино­дика. Она напи­сала их на вырван­ном из моего блок­нота листе. Я облег­ченно вздох­нул, пола­гая, что моле­ние закон­чи­лось. Но не тут-то было. Николка взял листок с име­нами наших близ­ких и тихо, про­тяжно затя­нул: «Гос­поду помо­лимся!» Потом после­до­вал ака­фист Иисусу Слад­чай­шему, затем Бого­ро­дице, потом Нико­лаю Угод­нику. После этого он достал из нагруд­ного кар­мана пальто тол­стен­ную книгу с име­нами тех, о ком посто­янно молился. Листок с нашими име­нами он вло­жил в этот фоли­ант, про­чи­тав его в первую оче­редь. Закон­чив моле­ние, он сде­лал три зем­ных поклона, мед­ленно и тор­же­ственно осе­няя себя крест­ным зна­ме­нием. Несколько минут стоял непо­движно, пере­став рас­ка­чи­ваться, что-то тихонько шепча, потом повер­нулся к нам и, глядя поверх наших голов на соби­рав­ши­еся мрач­ные тучи, стал гово­рить. Гово­рил он мед­ленно и как бы стес­ня­ясь сво­его недо­сто­ин­ства, дерз­нув­шего гово­рить о Боге. Но речь его была пра­виль­ной и вполне разум­ной. Суть его про­по­веди сво­ди­лась к тому, чтобы мы поско­рее рас­ста­лись с при­выч­ными радо­стями и заблуж­де­ни­ями, полю­били бы Цер­ковь и поняли, что Цер­ковь — это место, где про­ис­хо­дит насто­я­щая жизнь, где при­сут­ствует живой Бог, с Кото­рым любой совет­ский недо­тепа может общаться непо­сред­ственно и посто­янно. А еще чтобы мы пере­стали думать о день­гах и про­бле­мах. Гос­подь дает все необ­хо­ди­мое для жизни бес­платно. Нужно только про­сить с верой и быть за все бла­го­дар­ными. А чтобы полу­чить исце­ле­ние для боля­щих близ­ких, нужно изрядно потру­диться и нико­гда не остав­лять молитвы.

Закон­чив, он посмот­рел нам прямо в глаза: сна­чала моей жене, а потом мне. Это был уди­ви­тель­ный взгляд, про­ни­зы­ва­ю­щий насквозь. Я понял, что он все видит. В своей корот­кой про­по­веди он помя­нул все наши про­блемы и в рас­суж­де­нии на так назы­ва­е­мые «общие темы» дал нам совер­шенно кон­крет­ные советы — именно те, кото­рые были нам нужны. Взгляд его гово­рил: «Ну что, вра­зу­мил я вас? Все поняли? Похоже, не все».

Больше я нико­гда не встре­чал его пря­мого взгляда. А встре­чал я Николку потом часто: и в Тро­ице-Сер­ги­е­вой лавре, и в Тби­лиси, и в Киеве, и в Москве, и на Новом Афоне, и в питер­ских хра­мах на пре­столь­ных празд­ни­ках. Я все­гда под­хо­дил к нему, здо­ро­вался и давал денежку. Он брал, кивал без слов и нико­гда не смот­рел в глаза. Я не был уве­рен, что он пом­нит меня. Но это не так. Михаил, с кото­рым он посто­янно стран­ство­вал, узна­вал меня и, зави­дев изда­лека, кри­чал, махал голо­вой и руками, при­гла­шая подойти. Он знал, что я рабо­таю в доку­мен­таль­ном кино, но общался со мной, как со своим бра­том-стран­ни­ком. Воз­можно, при­ни­мал меня за бро­дягу-хипаря, загля­ды­ва­ю­щего в храмы. Таких хипа­рей было немало, осо­бенно на юге. Он все­гда радостно спра­ши­вал, куда я направ­ля­юсь, рас­ска­зы­вал о своих пере­ме­ще­ниях по пра­во­слав­ному про­стран­ству, сооб­щал о пре­столь­ных празд­ни­ках в окрест­ных хра­мах, на кото­рых побы­вал и на кото­рые еще только соби­рался. Если мы встре­ча­лись в Сочи или на Новом Афоне, то рас­ска­зы­вал о марш­руте обрат­ного пути на север. Пока мы обме­ни­ва­лись впе­чат­ле­ни­ями и рас­ска­зы­вали о том, что про­изо­шло со дня нашей послед­ней встречи, Николка стоял скло­нив голову набок, глядя куда-то вдаль или, запро­ки­нув голову, устрем­лял взор в небо. Он, в отли­чие от Миха­ила, нико­гда меня ни о чем не спра­ши­вал и в наших бесе­дах не при­ни­мал уча­стия. На мои вопросы отве­чал одно­сложно и, как пра­вило, непо­нятно. Мне каза­лось, что он оби­жен на меня за то, что я плохо испол­няю его заветы, дан­ные им в день нашего зна­ком­ства. Он столько вре­мени уде­лил нам, выбрал нас из толпы, сде­лал соучаст­ни­ками его молит­вен­ного подвига, понял, что нам необ­хо­димо вра­зум­ле­ние, наде­ялся, что мы вра­зу­мимся и нач­нем жить пра­вед­ной жиз­нью, оста­вив свет­скую суету. А тут такая теп­лохлад­ность. И о чем гово­рить с тем, кто не оправ­дал его надежд?! Когда я одна­жды спро­сил его, молится ли он о нас и впи­сал ли нас в свой сино­дик, он про­мя­у­кал что-то в ответ и, запро­ки­нув голову, уста­вился в небо.

Он нико­гда не выка­зы­вал нетер­пе­ния. К Миха­илу все­гда после службы под­бе­гала целая толпа бого­мо­лок и подолгу ата­ко­вала прось­бами помо­литься о них и дать духов­ный совет. Его назы­вали отцом Миха­и­лом, про­сили бла­го­сло­ве­ния, и он бла­го­слов­лял, осе­няя про­сив­ших крест­ным зна­ме­нием, яко подо­бает свя­щен­нику. Пого­ва­ри­вали, что он тай­ный архи­манд­рит, но пове­рить в это было сложно. Ходил он опи­ра­ясь на тол­стую суко­ва­тую палку, кото­рая рас­щеп­ля­лась попо­лам и пре­вра­ща­лась в склад­ной стуль­чик. На этом стуль­чике он сидел во время службы и при­ни­мая народ Божий в ограде хра­мов. Я заме­тил, что свя­щен­ники, глядя на толпу, окру­жав­шую его и Николку, доса­до­вали. Ино­гда их выпро­ва­жи­вали за ограду, но ино­гда при­гла­шали на трапезу.

Во время бесед отца Миха­ила с наро­дом Николке пода­вали мило­стыню. При­ни­мая бумаж­ную денежку, он мед­ленно кивал голо­вой и рав­но­душно рас­ка­чи­вался; полу­чая же копе­ечку, истово кре­стился, запро­ки­нув голову вверх, а потом падал лицом на землю и что-то долго шеп­тал, выпра­ши­вая у Гос­пода сугу­бой мило­сти для ода­рив­шей его «вдо­вицы за ее две лепты».

В Петер­бурге их заби­рала к себе на ноч­лег одна экзаль­ти­ро­ван­ная жен­щина. Она ходила в чер­ном оде­я­нии, но мона­хи­ней не была. Гово­рят, что она сей­час постриг­лась и живет за гра­ни­цей. Мне очень хоте­лось как-нибудь попасть к ней в гости и пооб­щаться с отцом Миха­и­лом и Никол­кой поос­но­ва­тель­нее. Все наши беседы были недол­гими, и ни о чем, кроме палом­ни­че­ских марш­ру­тов и каких-то мало­зна­чи­мых собы­тий, мы не гово­рили. Но напро­ситься к даме, при­ва­ти­зи­ро­вав­шей Миха­ила и Николку, я так и не решился. Она очень бурно отби­вала их от почи­та­тель­ниц, громко объ­яв­ляла, что «ждет машина, и отец Михаил устал». Услы­хав про машину, отец Михаил бодро устрем­лялся, пере­ва­ли­ва­ясь с боку на бок, за своей спа­си­тель­ни­цей, энер­гично помо­гая себе своим склад­ным стуль­чи­ком. Вдо­гонку ему нес­лось со всех сто­рон: «Отец Михаил, помо­ли­тесь обо мне!» — «Ладно, помо­люсь. О всех молюсь. Будьте здо­ровы и мое почте­ние», — отве­чал он, нахло­бу­чи­вая на голову высо­кий цилиндр. Не знаю, где он раз­до­был это кар­тон­ное изде­лие: либо у какого-нибудь теат­раль­ного бута­фора, или же сде­лал сам.

Кар­тина про­хода Миха­ила с Никол­кой под пред­во­ди­тель­ством энер­гич­ной дамы сквозь строй бого­мо­лок была довольно комич­ной. Пред­ставьте: Николка со своим кол­ту­ном, в пальто до пят и кар­лик в жилетке, с цилин­дром на голове, окру­жен­ные морем «белых пла­точ­ков». Бабульки семе­нят, обго­няя друг друга. Вся эта огром­ная масса, колы­ха­ясь и раз­би­ва­ясь на несколько пото­ков, дви­жется на фоне Тро­иц­кого собора, церк­вей и высо­ких лавр­ских стен по мосту через Мона­стырку, оттес­няя и рас­тал­ки­вая опе­шив­ших ино­стран­ных тури­стов. Те, оче­видно, пола­гали, что про­ис­хо­дят съемки фильма-фан­тас­ма­го­рии, в кото­ром герои из XVIII века ока­за­лись в цен­тре совре­мен­ного евро­пей­ского города.

Самая заме­ча­тель­ная встреча с отцом Миха­и­лом про­изо­шла в 1990 году. На Успе­ние я пошел в Николь­ский храм и уви­дел его в левом при­деле. Он сидел на своем неиз­мен­ном стуль­чике. Николки с ним не было.

— Алек­сандр, чего я тебя этим летом нигде не встре­тил? — спро­сил он, глядя на меня снизу вверх хитро и задорно.

— Да я нынче спо­до­бился в Париже побывать.

— В Париже? Да чего ты там забыл? Там что, пра­во­слав­ные церкви есть?

— Есть. И немало. Даже мона­стыри есть. И рус­ские, и греческие.

— Да ну!.. И чего, тебе наших мало?

— Да я не по мона­сты­рям ездил, а взял интер­вью у вели­кого князя.

— Какого такого князя?

— Вла­ди­мира Кирил­ло­вича, сына Кирилла Вла­ди­ми­ро­вича — Рос­сий­ского импе­ра­тора в изгнании.

— Ух ты. Не слы­хал про таких. И чего они там императорствуют?

Я стал объ­яс­нять ему тон­ко­сти закона о пре­сто­ло­на­сле­до­ва­нии и попро­сил его молиться о вос­ста­нов­ле­нии в Рос­сии монар­хии. И вдруг Михаил уда­рил себя по колен­кам обе­ими руками и зака­тился гром­ким сме­хом. Я нико­гда не видел его сме­ю­щимся. Сме­ялся он, что назы­ва­ется, навзрыд, всхли­пы­вая и выти­рая глаза тыль­ной сто­ро­ной ладоней.

Я был сму­щен и даже напуган:

— Что с вами? Что смеш­ного в том, чтобы в Рос­сии был царь?

— Ну, ты даешь. Царь. Ишь ты. Ну, насме­шил. Царь! — про­дол­жал он сме­яться, сокру­шенно качая головой.

— Да что ж в этом смешного?

— Да над кем цар­ство­вать?! У нас же одни бан­диты да осколки бан­ди­тов. И этого убьют.

* * *

Недавно я рас­ска­зал моему при­я­телю о том, что хочу напи­сать о зна­ко­мых юро­ди­вых. Я опи­сал ему Миха­ила и Николку.

— Да я их помню, — ска­зал он. — Они у нас несколько раз были. Ноче­вали при церкви.

Его отец был свя­щен­ни­ком. Сам он ничего тол­ком рас­ска­зать о них не мог, но обе­щал отвезти к сво­ему отцу. К сожа­ле­нию, и отец его не смог вспом­нить какие-нибудь инте­рес­ные детали.

— Да, бывали они в нашем храме. Но тогда много юро­ди­вых было. Сей­час что-то перевелись.

Любовь рус­ских людей к юро­ди­вым понятна. Ко мно­гим сто­ро­нам нашей жизни нельзя отно­ситься без юрод­ства. Вот только юрод­ство Хри­ста ради теперь боль­шая ред­кость. Таких, как Николка и отец Михаил, нынче не встре­тишь. Мно­гое изме­ни­лось в наших хра­мах. Преж­нее боль­шин­ство бедно оде­тых людей стало мень­шин­ством. В сто­лич­ных церк­вях появи­лись сытые дяди в доро­гих костю­мах с супру­гами в собо­льих шубах. Вче­раш­ние насель­ники ком­му­наль­ных квар­тир вме­сте с неко­гда счаст­ли­выми обла­да­те­лями номен­кла­тур­ных спец­пай­ков выхо­дят из церкви, при­вет­ствуют «своих», пере­ки­ды­ва­ются с ними несколь­кими фра­зами и гордо выша­ги­вают к «мер­се­де­сам» послед­них моде­лей, чтобы ука­тить в свои мно­го­этаж­ные заго­род­ные виллы…

Я не зави­дую раз­бо­га­тев­шим людям и желаю им даль­ней­шего про­цве­та­ния и спа­се­ния. Мно­гие из них, веро­ятно, пре­крас­ные люди и доб­рые хри­сти­ане. Вот только когда я стал­ки­ва­юсь на паперти с чьими-то холод­ными стек­лян­ными гла­зами, почему-то вспо­ми­наю Николку с его крот­ким, застен­чи­вым взгля­дом, словно про­ся­щим про­ще­ния за то, что он есть такой на белом свете, и за то, что ему очень за нас всех стыдно.

Где ты, Николка? Жив ли?

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки