Приоткрыть окно — Татьяна Краснова

Приоткрыть окно — Татьяна Краснова

(16 голосов4.8 из 5)

Об авторе

Татьяна Вик­то­ровна Крас­нова – моск­вичка, пре­по­да­ва­тель англий­ского языка на факуль­тете жур­на­ли­стики МГУ им. Ломо­но­сова, соучре­ди­тель фонда помощи рос­сий­ским детям с болез­нями цен­траль­ной нерв­ной системы «Гал­чо­нок», коор­ди­на­тор интер­нет-сооб­ще­ства «Кон­вер­тик для Бога», помо­га­ю­щего детям из стран быв­шего СССР.

Приоткрыть окно

Ино­гда мне снится сон, что ты вырос, а я соста­ри­лась. Это очень хоро­ший сон. В нем обычно при­сут­ствует вок­зал Свя­той Лючии в Вене­ции. Я встре­чаю поезд, кото­рый при­вез тебя, взрос­лого, из Гам­бурга или Брюс­селя. В моем сне ты изу­ча­ешь в тамош­нем уни­вер­си­тете био­ло­гию, фило­со­фию или даже медицину.

Я иду вдоль пер­рона, опи­ра­ясь на трость, вгля­ды­ва­юсь в лица, а ты бежишь мне навстречу, высо­кий и очень кра­си­вый. Плечи у тебя широ­кие, и кудри рыжие, а глаза такие же, как сей­час, — насмеш­ли­вые. И ты обни­ма­ешь меня и гово­ришь: «Не плачь!».

А я еще и не начи­нала пла­кать, я только сей­час начну, гладя тебя, два­дца­ти­пя­ти­лет­него, по плечу…

— Не плачь!

— Не буду. Не буду.

И мы выхо­дим с тобой из вок­зала, и вокруг нас шумит, зве­нит и пере­ли­ва­ется цвет­ная кар­на­валь­ная Вене­ция, кото­рую тысячу лет назад я обе­щала тебе, как обе­щают игрушку, как обе­щают вело­си­пед, как обе­щают: «Вот мы поедем в Африку, и я куплю тебе льва!».

Мы тогда сидели с тобой в малень­кой белой ком­натке, кото­рую назы­вают бок­сом, и тебе было без двух меся­цев четыре года, и возле тебя стоял умный при­бор с раз­но­цвет­ными кноп­ками, и от тебя к при­бору тяну­лась длин­ная тру­бочка. И ты был при­вя­зан за эту тру­бочку к «капель­нице», и из нее в тебя пере­ли­ва­лась «химия». От этой «химии» тебе не хоте­лось есть, пить и играть, но я при­несла тебе малень­кий смеш­ной кораб­лик с насто­я­щим вин­том, и твоя мама налила нам теп­лой воды в таз. И ты вдруг заин­те­ре­со­вался, сел на кро­вати, и мы с мамой, ломая ногти об дурац­кие мел­кие шуруп­чики, нако­нец вста­вили в кораб­лик бата­рейку, и он загу­дел вин­том, взби­вая воду в тазу…

Мама твоя уко­риз­ненно шеп­тала: «Вы его балу­ете!», а я‑то тогда уж точно знала, что балую не тебя, а себя, потому что это такое сча­стье — слы­шать твой смех, что за него не жалко отдать все кораб­лики в мире. Даже те, что швар­ту­ются сей­час у вене­ци­ан­ских при­ча­лов под крик мат­ро­сов: «Ferrovia!».

В моем сне я везу тебя на Сан-Марко, и мы пьем с тобой кофе в безумно доро­гом «Фло­ри­ане», и оркестр играет нам как мини­мум Штра­уса, и голуби садятся на сто­лик, и черт с ними, лишь бы тебе было смешно…

И ты рас­ска­зы­ва­ешь мне про био­ло­гию, фило­со­фию или даже меди­цину, и я задаю тебе какие-то важ­ные вопросы, а потом роюсь в огром­ной ста­ру­ше­чьей сумке и ставлю на стол перед тобой игру­шеч­ную гоноч­ную машинку.

Потому что про­изойти, конечно же, может все что угодно, но пока я жива — при каж­дой нашей встрече я буду дарить тебе машинку.

И ты улы­ба­ешься, и сжи­ма­ешь ее в кулаке, и я про­сы­па­юсь от соб­ствен­ных слез…

* * *

Впер­вые я вижу тебя в пер­вый день месяца марта, в боль­нич­ном коридоре.

Это очень кра­си­вый кори­дор: стены в нем выкра­шены свет­лой крас­кой, на полу — жел­тый лино­леум, на ска­ме­еч­ках — куча игру­шек, а вдоль стены — аква­риум с тро­пи­че­скими рыб­ками. Сна­ружи на двери — таб­личка. На таб­личке длин­ное слово: «Онко­ге­ма­то­ло­гия». Это зна­чит, что здесь лечат рак крови. Боль­ница — дет­ская, и это, по умол­ча­нию, озна­чает страш­ный и неве­ро­ят­ный кош­мар, гро­мад­ный и холод­ный, как Север­ный Ледо­ви­тый океан.

Мы все — и роди­тели, и док­тора, и волон­теры — суе­тимся на берегу этого океана.

У меня мало вре­мени, я при­шла на пол­часа, у меня встреча на дру­гом конце сты­лого ледя­ного города, мне надо бежать, но ты под­хо­дишь ко мне, и я зами­раю. У тебя фан­та­сти­че­ские глаза. Стро­гие и серьез­ные. Потом я узнаю, как ты можешь сме­яться одними гла­зами, но это будет потом…

На тебе спор­тив­ные штаны и тол­стая фла­не­ле­вая рубашка, а на лице — маска. Смеш­ная дет­ская маска с рисун­ками. Я и не вижу-то ничего, кроме твоих глаз. В руках ты мнешь розо­вый пла­сти­лин, и это можно счесть пово­дом для знакомства.

— Как тебя зовут? — спра­ши­ваю я. — И что ты лепишь?

У тебя очень кра­си­вая мама. Измо­тан­ная, как боль­шин­ство здеш­них мамо­чек, но очень кра­си­вая. И не очень уж моло­дая. Постарше боль­шин­ства юных дево­чек, год­ных мне в дочки. Потом я узнаю, что ей за сорок, и ты — позд­ний ребенок.

Мама пыта­ется быть вежливой:

— Скажи тете, как тебя зовут!

— Кошка, — гово­ришь ты.

— Что?

Маска при­глу­шает звуки, и я не понимаю.

— Кошка. Я леплю кошку.

Вот оно что…

— А это у нее лапа? — спра­ши­ваю я.

Ты под­ни­ма­ешь глаза и смот­ришь на меня с жалостью:

— Это спина.

Ну да. Понятно. Чело­век, неспо­соб­ный отли­чить спину от лапы, ничего, кроме жало­сти, не заслуживает.

— Митя, — сооб­ща­ешь ты, — Митя Панин. Три года.

Митя Панин, три года.

Так обычно пишут на двери сте­риль­ных боксов.

Имя, фами­лия, возраст.

Я наты­ка­юсь на взгляд твоей мамы и пыта­юсь не отве­сти глаза.

Ока­зы­ва­ется, я знаю тебя, Митя Панин. Мы гово­рили про тебя с док­то­ром, спо­кой­ным серьез­ным док­то­ром, пару дней тому назад. Док­тор тогда не был ни спо­коен, ни серье­зен, он то сни­мал, то наде­вал очки, и без нужды шеле­стел по столу какими-то бума­гами. Видно было, что на душе у док­тора муторно, и больше всего ему хочется закрыть за собой белую дверь отде­ле­ния дет­ской онко­ге­ма­то­ло­гии и уехать куда-нибудь в отпуск, в лес или на море. Гово­рили мы, соб­ственно, не о тебе, а о том, что док­тор устал, и все его кол­леги устали, и что это боль­ница, а не хос­пис, а ино­гда нужен именно хос­пис, то есть место для тех, кого меди­цина не умеет выле­чить. Для тех, кого надо про­во­дить достойно, а про­во­жать-то док­тор как раз и не умеет, его учили лечить, а не про­во­жать, а это совсем осо­бая наука… А сло­во­со­че­та­ние «дет­ский хос­пис» до сих пор вызы­вает такую панику, как будто пани­кой и правда можно оста­но­вить смерть, и самое глав­ное — запре­тить «дома смерти» для детей, а уж ста­руха с косой сама сбе­жит, напу­гав­шись запрета…

— Вот Панин, — ска­зал док­тор. — Зна­ете Митю Панина?

— Нет.

— Ну и не надо, все равно уж…

— Так плохо? — спро­сила я.

Стр. 1 из 13 Следующая

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

2 комментария

  • Фотиния М., 22.05.2016

    Согласна с Еле­ной, ком­мен­ти­ро­вать невоз­можно. Поклон автору до земли.

    Ответить »
  • Елена, 17.09.2015

    Ком­мен­ти­ро­вать такое — невоз­можно. Но, навер­ное, это сча­стье — быть тем, кто откры­вает окно, ведь это- быть ближе к Богу. Храни Вас Господь!

    Ответить »
Открыть весь текст
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки